Двое

Глава 1

Монета

Эта комната видела и смех, и слезы, кровь, божбу и предательство.

Здесь бушевали самые настоящие, "мексиканские" страсти, сыпались клятвы и проклятья.

Обычная, бетонная комната, с серыми стенами, полом и потолком.

Раз в год ее подновляют, пытаясь привести в "качественно новый", вид.

Раз в два года – меняют прикрученные к полу стол и стул, тяжелые и металлические, основательные.

И только зеркало на стене, протирают намного чаще.

Зеркало, в котором отражаются сидящие в комнате люди.

Непрозрачное снаружи, изнутри оно верно охраняет маленькую комнатку, с одним-единственным столом и стулом.

Прямоугольное, пуленепробиваемое, толстое, "втертое" в стену, покоящееся на металлических обрезках швеллера – оно просто было, как памятник долговечности, как гимн былых времен, ушедших в черную даль безграничного пространства.

Изредка, в маленькой комнатке появлялся штатный оператор, снимая на камеру очные ставки и самые важные свидетельские показания, ролики для местного телеканала – героев люди должны знать в лицо.

Приходящая уборщица протирает мокрой тряпкой пыльный стол, сметает в сторону табачный пепел и, украдкой оглядываясь по сторонам, сдвигает в сторону неприметную, в цвет стены, панельку, втыкая в USB вход обычную, по внешнему виду, флешку.

Пара минут и служба внутренней безопасности получит в свои цепкие лапки события двухнедельной давности, записанные камерами и микрофонами, паутина проводов от которых ловко прячется среди путаницы электропроводки, локальных сетей и телефонных проводов.

Теплое место…

Или просто – звездная пыль – на сапогах?

А, может быть, солнечный день, в ослепительных снах?

В допросной целых три камеры, старых, монструозного вида, помнящих еще землю, с ее голубым небом и красным солнышком. Их красят в белый цвет, подправляют ведущие к ним провода и оставляют в покое – старая техника, она такая – не надо делать лучше…

Микрофоны на столе – тоже дань времени, и ровно точно такая же обманка, как и камеры, в открытую висящие на стенах – все уже давно миниатюризировано, спрятано и, пройди ты даже в сантиметре, все едино – ничего не увидишь, не заметишь, не почувствуешь…

И зеркало, для того, чтобы видеть себя со стороны.

*

Я рассматривал человека напротив меня:

Серый костюм, скрывающий не только возможную кобуру подмышкой, но и спортивную фигуру, способную мгновенно перейти от спокойного течения безыскусной беседы, в отточенную до автоматизма, вереницу боевых приемов.

Серо-зеленые глаза, первые нитки седины на висках, короткая прическа.

Мы похожи.

Мы помним другой мир, в котором бушевала наша кровь, требуя выхода.

Мы ревели "Требуем перемен" и печатали шаг под звездой, по имени Солнце.

Теперь мне ближе "Город золотой", а тебе?

Наверное, "Осень"?

Я рассматривал того, на чьих руках кровь не десятков – сотен.

Кто учил тебя вести себя так с людьми?

Кто настолько изломал твою психику, что сейчас ты сидишь напротив меня, улыбаясь. И, от улыбки твоей, вздернется от зависти Джоконда. И вытрет, внезапно вспотевшие руки, старый опер.

Что ты прошел, там, в том мире, что здесь сидишь с улыбкой, глядя мне в глаза и отвечая лишь глазами, на любой вопрос, что еще только смутно зарождается в моей голове!

Отчего, я так легко понимаю тебя, с взмаха длинных ресниц, поворота головы, тени улыбки.

Ты сидишь в серой комнате и молчишь, а на деле…

Что происходит на самом деле?

Ты не хочешь мне ничего сказать?

Тогда, прости, скажу я…

Я взял тебя. Догнал. Я вижу тебя насквозь! Я знаю о тебе все, Убийца!

*

… Что ты можешь обо мне знать, Мент?

Как мы росли рядом, в одном детдоме? Делили хлеб и мерзли, когда забывали включить отопление, под тонкими шерстяными одеялами, на соседних кроватях?

Как отращивали хайры, таскали майки с Че?

Слушали "Арию" и "Кино", стояли плечом к плечу, защищая неведомую нам, новую жизнь, о которой только и знали, что она – лучшая.

Мы искренне верили. И до побелевших костяшек сжимались кулаки, видя, что мир несправедлив.

Мы шли одним путем.

И вот, пришли…

Я хотел остаться собой, просто остаться собой.

Никто из нас не остался собой.

Пока ты гонялся за быками очередной ОПГ, отстреливая их, сперва, из табельного "пусть мучается", потом из из "АКСУ", а чуть позже и гоняясь за боевиками в горах и ползая по зеленке, вжимаясь в такую твердую землю – я был рядом.

Пока ты метался по канализации, очищая ее крыс всех форм и размеров, возносил в быстро меняющие свой цвет, небеса, проклятья и молитвы – я стоял у тебя за спиной.

Я провожал тебя взглядом через прорезь прицельной рамки и отводил от твоей головы точку лазерного прицела. Крестик снайперского монокуляра скользил между твоих лопаток и звучал выстрел, отводя в сторону, ствол наведенного на тебя автомата, острие ножа, зажатого в чьей-то грязной, но чаще – стерильно чистой – руке.

Это после меня ты маялся желудком, слоняясь по госпиталю и проклиная "шутника", отравившего тебя не до смерти, загибаясь и прислушиваясь к внутренним ощущениям, зверея от разводящих руками, врачей.

Есть чем платить, но мне не нужна такая плата!

Ты вернулся с той войны.

На новую…

*

…Убийца… Я гонялся за тобой… Как ты себя назвал? Рев? Что это означает, "Рев"? Почему я так хорошо тебя понимаю? Отчего твой смех так мне хорошо знаком? Что такого осталось там, в той параллели?

Я видел тебя, но…

Ты уходил, просто поднимая руки, ускользал из ловушек и теперь, смотришь на меня своими глазищами, в которых нет ни капли раскаяния.

Я видел тех, по чьим судьбам ты прокатился с грацией танка, расплющивая и вкатывая в грязь кладбищенской земли.

Я знал тех, кто требовал тебя найти, тех, кто искал от тебя защиты.

Я всегда хотел задать вопрос, простой в своей сути: "За что?"

И, очень боюсь получить ответ – ведь эти серо-зеленые глаза не хотят мне врать.

Но и от правды, до наброшенного в мягкое кресло, клетчатого пледа, бесконечность усталости и тысяч небесных дорог, что вынесли нас сюда.

После какого танкового выстрела, отпечатки наших ног превратились в слабую дымку, за горизонтом?

Зеленые небеса, голубое солнце – наши новые координаты.

И чужие созвездия – над головой.