Двое в баре и наблюдатель

Вместо предисловия

{тыгыбыдыщщщщщ}

[...] Что там в начале (времен?) было написано, нынешний автор не в курсе. Осталось от кого-то из предшественников, въелось и удавле... удалению поддастся разве что вместе с остальным текстом. Автор не сильно реален, ибо пребывает где-то между пятницей и понедельником, и просит его за это простить. Ибо текст даже не об этом. [...]

<дальше, собственно, тот самый остальной текст>

День первый

Бар... Ну, бар как бар, если вы видели подобные халупы на тропических курортах. Как их когда-то в голых или больных... или и больных... а, Голливудах? Болливудах? В общем, в каких-то лесах изображали. Не там, откуда я сам, конечно же. У меня на родине бар обычно имеет стены в два метра бетона толщиной с воздушными пузырями для удержания тепла, фильтры противоатомной защиты и прочие аксессуары кукурузной эпохи. Воздушный шлюз на входе. И серый снег снаружи. И много чего еще большую часть года. Трудно, сказать по правде, жевать обрывками чужого сознания...

А тут именно что бар на курорте. То есть из средств защиты только капитальный навес, правда, способный выдержать даже кумулятивный град или плевок Алиёнушки, если забежит на пожрать. Зато выбор алкоголя, он же главное средство защиты от галлюцинаций, богатейший. Причем пару сортов пива варят сами. А вот кофей им явно поставляет журнал "Бурда моден". И эти журналисты определенно занимаются не своим делом. Впрочем, не они одни такие. Вот я череп могу раскроить, но никак не пальто, тем более белое. Короче, я в этом баре, когда не бухаю, беру чай с сушеной татуинской облепихой. Сушеной, потому что свежесорванная она тебя облепит так, что из кружки только через неделю вылезешь, и то если неделя без дождей выпадет.

И вот захожу я сегодня в этот бар... Забыл сказать, называется он "У Шрёдингера"... Знавал я, к слову, одного такого Шрёдингера в Рейхе, клевый был чувак, как ему от тебя чего-то нужно – хрен спрячешься, а вот если тебе от него – хрен найдешь... Но нет, это не в его честь. Так, о чем это я? Ах, да...

Так вот, захожу я к этому немцу, который не тот Шрёдингер, а его самого не видно, шебуршится где-то вне поля зрения, слышен только, а у стойки сидят эти двое. Деваха, которой я в отцы гожусь, в модных кожаных лохмотьях, джинсе, дредах и татухах, и... Натуральная гиена. Только размером поболее этой девахи, которая совсем не мелкая, точно выше моего левого плеча, и при этом лыба довольная на смазливой мордашке. Ладно, просто симпатичная девочка, не отягощенная отсутствием интеллекта на этой самой мордашке. Но я сейчас вроде как про гиену.

Конечно, никакая это не гиена из тех, что в Африке водились, пока у них зима не наступила, та, что в Вестерос должна была прийти, но где-то не туда свернула.

А зверюги такие здесь не редкость, негуманоидов сюда заносит часто. Планетка-то на перекрестке многих галактических маршрутов, сюда даже мормон-кальмары заглядывают, благо, моря здешние им по кислотности и солености подходят. Извините, опять отвлекся.

Так вот, гиена была не сама по себе и не в банальном ошейнике, а в кожаных ремнях, но не как лошадь в сбруе, а как человек. Не то гей, не то комиссар, не то атлет из цирка. Но кожа качественная, не Южный Цзяньнах и не Северное Лесото, уж я-то знаю. Насмотрелся на то, из чего там ремни делают. Тьфу, а не сырье.

Так вот, сидит эта гиена в ремнях, здоровая как конь, не то лыбится, не то просто жарко ей. А глаза умные. И молчит. Я даже подумать успел – славатебегосподи, зверюга не разговаривает.

Вернемся к девахе. Совершеннолетняя, причем с запасом, чтоб никто ничего не подумал. Вроде бы даже натуральная блондинка. Правда, почему-то в этих косичках, как у Боба из марли. Но Боб-то ладно, он-то не просыхал никогда, так засухи боялся, а эта, смотрю, только курит, причем что-то совершенно легальное. И сок какой-то потягивает.

И я расслабился. Ну что тут может случиться?

Ору, так чтоб не в сторону этих посетителей, раз уж других не вижу:

– Эрвин!!!

Так-то он еще и Рудольф, Йозеф и Александр, но мне и первого имени всегда хватало, тем более Эрвин на острове он был один, чего не скажешь о прочих его именах. Что-то бумкнуло и зашуршало, но в зале появился не Эрвин, а Кэт, которую мне почему-то всегда хотелось назвать радисткой. Или родисткой? Не знаю, что она теперь понимала в шифрах, но у них с Эрвином было уже четверо детей, Кэт явно ждала пятого, и ни на какую из родин они определенно не собирались возвращаться.

Ага, вы правильно догадались, эти двое тоже были из тех краев, где бары совсем не такие. Ну, вы поняли.

И вот смотрю я на эту парочку, и морда гиены почему-то кажется мне знакомой. И как-то мне не радостно от этого узнавания. Смех, да. Но... какой-то истерический, смех этот.

Может, и осознал бы, к чему это всё, и кого мне гиена напоминает, но тут Кэт, мило улыбаясь, спросила:

– Чего тебе, Макс? Как обычно?

Она всегда мило улыбается. Даже когда лупит Эрвина мотоциклетной цепью, если мы с ним переберем лишнего. Бывало уже такое, и не раз. Особенно на 23 февраля, хотя мы так и не выяснили, где оно затерялось в здешнем календаре. И где Кэт взяла цепь, мы тоже не выяснили, потому что на весь сектор, не то что на планету, не завозили никогда ни одного мотоцикла. Ну нет их здесь, даже как понятия. Поэтому я молча киваю в ответ. Не хочу ее сердить. Мне пока цепью не перепадало, но все однажды бывает в первый раз... Пока я предаюсь философии, Кэт приносит пиво, холодное, как тот бетон из воспоминаний, но куда более вкусное, забирает монету – да, здесь ходят не только кредитные чипы – и уходит. Других клиентов все равно нет. Вливаю в себя половину кружки, и вдруг понимаю, что блондинка в дредах смотрит на меня. Вроде доброжелательно.

Ну, и в чем дело? Я ей точно не отец, на меня она не похожа. А я в шортах и выжженной местным солнцем футболке с логотипом неведомого тут "хаф-лайфа" не настолько привлекателен для женщин, чтобы полагать, что она уже мечтает заснуть сегодня со мной в одной постели. И гиена у нее есть, которая явно не просто бойцовый пес. И мне это не нужно. Однако блондинка внезапно встает с табурета, переглянувшись с гиеной, и идет ко мне. Но едва я начинаю напрягаться, как она делает едва заметный поворот, вписываясь между столиками, и просто проходит мимо. Идет к хижинам. Конечно, туристка, причем не из бюджетников, если там поселилась – в хижинах удобств минимум, но спрос на них, как на гамбургеры в первый день работы "МакДака" в Мос-Эйсли. Экзотика и аутентика ибо. Так что показалось. Эх. Сам виноват. Давняя привычка садиться поближе к выходу, чтобы успеть свалить прежде чем крыша окажется на уровне пола.

Гиена продолжает смотреть на меня, не мигая. Я пожимаю плечами, удерживая на лице вежливую улыбку. Потом допиваю пиво, встаю и поворачиваю к выходу. Типа вслед за блондинкой, ага. Хотя живу я, конечно, в другой стороне. Уже год. После того цунами предпочитаю потратить час на прогулку до бара, а не месяц на восстановление своей хибары.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – вдруг слышу я за спиной совершенно незнакомый голос с очень знакомыми интонациями. Замираю на пороге. Оборачиваюсь.

Нет, по-прежнему у стойки сидит все та же гиена в ремнях. Но взгляд уже ни с чьим другим не спутать.

– Герр группенфюрер? – не менее смело спрашиваю я.

– Да бросьте эти формальности, Штирлиц, – гиена внезапно зевает и, не глядя, подхватывает со стойки жестянку карельянского пива "Матахари". – Лучше скажите, что вы здесь делаете? Не спорю, местечко теплое, уютное, полное самообеспечение, к тому же. Даже если местная червоточина в гиперпространстве завтра схлопнется, аборигены этого не заметят еще лет сто. Но при всей вашей склонности к сибаритству вы никогда не любили бездумного времяпровождения, насколько я помню. Итак?

– Что хочу, то и делаю, – фыркаю я. – А чего не хочу, того не делаю. Война – все равно которая – закончилась. Ни Рейха, ни России больше нет. Ни Амерая с Китаикой. Ни Британники, которую зацифровали, а кристалл через неделю потеряли. Одна свободная от всего и всех Палистиндия, от может до не может... тьфу, от моря до моря. То есть...

Гиена хихикнула:

– Что, по-прежнему не дается польский акцент?

– Потому вы и не взяли меня тогда с собой в Гляйвице? – гиена кивает, пожимаю плечами. Дело давнее, один Эрвин на всей планете в курсе, что с той вечеринки на местной радиостанции началась Вторая Мировая. Но Эрвин любит историю, а я вот с некоторых пор предпочитаю в нее не вляпываться. Да и какое мне дело до поляков, если они свалили из Галактики, затерявшись среди южан Ванги где-то между Четвертой и Пятой, а после окончания Седьмой, когда Китайско-Израильский альянс надолго выбил из суфиев Ватиканской империи всякое желание собираться больше чем по трое в поле зрения орбитальных боевых платформ, я перестал следить за происходящим выше местной атмосферы. Наблюдать за туристами было интереснее. И безопаснее, хотя бы для нервной системы.

– Так что вы здесь делаете, штандартенфюрер? – жестче, но заметно тише проговорила гиена. Я проследил за ее взглядом и увидел блондинку в дредах. Она возвращалась, не дойдя даже до крайней хижины. Забыла что-то?

– Я давно не штандартенфюрер.

– Как и я не генерал-лейтенант полиции Рейха. Не говоря уже о том, что не группенфюрер СС. И даже не истинный ариец, как видите. И вообще не при делах, пусть в Нюрнберге меня и внесли в книгу рекордов. И все же что вы тут делаете, Штирлиц?

– Наблюдаю.

– За чем? Здесь же ничего не происходит? – искренне изумился собеседник, уронив челюсть и вытянув морду в мою сторону.

– За этим и наблюдаю, – хмыкнул я, но улыбка вряд ли вышла искренней – я вдруг понял, что стремительно трезвею. Чего никак не должно быть – пиво у Эрвина выходит крепкое, а температура воздуха в это время даже в тени не опускается ниже тридцати градусов. Обычно двух таких кружек хватало, чтобы приходил в себя я уже дома. Эк меня проняло от этой встречи. Блондинка тем временем вошла в бар и плюхнулась на все тот же табурет, уронив рядом небольшой, но явно увесистый рюкзачок, на который я сначала не обратил внимания.

– Что случилось? – спросила гиена.

– А ключи от номера у кого?

– А... Ну да, – виновато ответил Мюллер и выудил непонятно откуда какую-то пластинку в цветастых разводах. Видимо, это и был ключ.

– Он к вам пристает? – спросила она, что-то уловив то ли в моем лице, то ли в морде гиены. – Генрих, я же просила! Мы здесь всего второй день, а ты уже...

– Все в порядке, фройляйн... – встреваю я. Не хватало еще, чтобы они тут из-за меня поссорились.

– О... Простите, я не представилась. Обычно это не требуется, но в этой глуши... Еще раз простите...

– Ничего страшного, – успокоил я ее, – я не патриот этой планеты. Хотя она мне нравится. Именно тем, что здесь настолько глухо.

– Лида! Лида Баарова. Только не говорите, что вы обо мне никогда не слышали.

– Ну что вы, конечно же, слышал, я же не из здешних аборигенов, такой же приезжий, как и вы, просто приехал раньше... намного раньше. Даже прижиться успел. Махсун Чакробортич, можно просто Макс.

– Все в порядке, милая, – встряла гиена. – Мы с ним знакомы.

– Да? А почему мы с ним не знакомы? Мне казалось, я знаю всех твоих земляков в этой Галактике, – хмыкнула она. Сарказмом в ее голосе можно было чистить нагар со сковородок. Я с сожалением посмотрел на пиво. Похоже, оно успеет нагреться, пока я его допью. Жаль, холодное оно гораздо вкуснее.

– Мы с Генрихом, – встрял теперь уже я, – действительно очень давно знакомы. Но настолько же давно не виделись.

– Так и я его давно знаю. Но о вас никогда не слышала. А я бы такую фамилию не забыла.

– Ничего удивительного, – пожал плечами я. – Мы и в те времена нечасто пересекались, и в гости друг к другу не ходили, и даже просто в одни и те же бары, – добавлять про одних и тех же баб не стал, могло получиться очень не смешно. – Так что общие знакомые у нас были только по службе.

Я вспомнил ее имя сразу. Потому и позволил себе слегка пооткровенничать. Правда, на ту кинозвезду в чешках она походила не больше, чем нынешний Мюллер даже на комиссара Рекса, и ни одного ее фильма я не помнил, но меня и вовсе не должно быть в их канонной реальности. Ну, или звали меня иначе. И умер я там, скорее всего, безвозвратно. Кажется, фамилия моя тогда была другая, да и звание тоже, и шагнул я из вагона поезда на полном ходу. И не на перрон. Однако же с Мюллером мы почему-то опять столкнулись в этой жизни. А Лида и здесь была актрисой, довольно известной, в том числе и в такой глуши, а не только на шумных планетах ближе к центру Галактики.

Все-таки, как эта гиена меня узнала? По нынешнему паспорту я Махсун Чакробортич, и "Макс" теперь всего лишь прозвище, и внешность у меня никак не от актера Тихонова, та очень уж напрягала контрабандистов по всей галактике сходством с каким-то гранд-адмиралом, хотя цвет кожи не совпадал даже в монохромной голограмме. Пришлось перепластать физиономию, потратив изрядное количество кредитов, чтобы не походить на борца с преступностью преступными же методами. Адмирала уже лет десять как отмодерировали какие-то обиженные мохнатики, но не все об этом слышали, тем более вдали от Карусели... тьфу, Круассанта. А кто слышал – не все поверили.

– На самом деле ты знаешь его фамилию, – проворчала гиена.

– А что вы здесь делаете, Макс? – поинтересовалась теперь уже дредоносительница слегка подслащенным голосом, пропустив замечание Мюллера мимо ушей.

– Полагаю, что примерно то же, что и вы. Отдыхаю, – и зачем-то добавил: – И наблюдаю.

– За чем вы тут наблюдаете? – точь-в-точь как гиена пару минут назад удивилась она. – Тут же ничего не происходит?

Кажется, я начинаю понимать, почему эти двое сейчас вместе. Реально, на одной волне. Максимум, легкая реверберация. Интересно, а как же тогда любвемобильный Пауль-Йозеф? И где он, кстати? С его замашками он должен был где-нибудь засветиться. Однако пропаганда в Голонете даже в лучшие времена выглядела так, словно сюда просочились разве что те три колобка. Или сколько их там было? Ай, ладно. Думать в жару вредно, сосуды разбухают.

– А и не надо, чтобы что-то происходило, – подпустив ленцы в голос, отвечаю я. – В этом-то вся и прелесть здешней жизни.

– А когда не наблюдаете, – хихикнула блондинка, – то чем занимаетесь?

Любопытно. Вопрос вполне естественный, чего гиена-то напряглась? Ладно, сочтем за подсказку.

– Сплю. Просто сплю, не с кем-то.

– И всё?

– В основном. Еще ем. И вы зря улыбаетесь. И то, и другое требует немалых усилий.

Гиена ощерилась. Со стороны могло показаться, что зверюга просто мучается от жары, но я не сомневался, что группенфюрер смеется. Расслабляется, сволочь.

И вдруг я ловлю в горячем воздухе ощущение, что пора сваливать. Пока что из бара. Не зря, значит, протрезвел.

– Кэт!

– Что, Макс?

– Как там мое пиво с собой? Охладилось?

– Конечно, Макс, что за вопрос, – отвечает Кэт, выуживая из холодильника квадратные фляжки. Держать их неудобно, зато в сумку становятся как влитые.

– Вы уже закончили наблюдения на сегодня? – улыбается Лида, глядя, как я загружаю свое холодное сокровище.

– Думаю, да. Сегодня слишком жарко. И я довольно далеко живу.

– Очень далеко?

– Пока дойду – стемнеет. И да, топать по жаре – невелико удовольствие, но в темноте – еще меньшее.

На самом деле по местным меркам тут довольно прохладно, но если они действительно приехали только вчера, то вряд ли это осознают.

– А мы можем напроситься к вам в гости? Все-таки не каждый день встречаем земляков, – говорит она, мило улыбаясь. Гиена злорадно щерится.

– Не сегодня, – возвращаю ей вполне соразмерную улыбку, – здесь не стоит спешить. Никогда и ни в чем.

– А если вдруг мы завтра улетим? – интересуется Лида.

– Значит, не судьба.

Я раскланиваюсь и, подхватив заботливо упакованную Кэт емкость, запихиваю в сумку и выруливаю из-под навеса. Черт. Нет, все-таки жарко. Не соврал, надо же.

Несомненно, эти двое будут сверлить меня взглядами, пока я не пропаду из поля зрения. Ладно, побалую их светорецепторы, сверну где-нибудь подальше. Все равно мой дом в противоположной стороне. Главное, в следующий раз не прийти к Эрвину прямой дорогой. И чтобы сейчас они не двинули вслед за мной. Вряд ли у них есть люди или техника для этого. Если они соблюдают легенду, конечно же.

Ни Эрвин, ни Кэт меня не выдадут. Не потому что героические герои, а просто мой нынешний адрес им неизвестен. В гости я их не приглашал, за пивом всегда прихожу сам. Прежний адрес Эрвин знал, но после прошлогоднего цунами, которое превратило все дома на той улице в наборы некондиционных стройматериалов, там все изменилось. Улицу отстроили заново, правда, на триста метров дальше от берега, и под номером моего прежнего дома сейчас ни больше ни меньше, а бюро похоронных услуг. Символично, по-своему. Этакий намек тем, кто будет меня искать. Однако эти вот не просто ищут, а уже нашли. Даже если не искали.

Но что им может быть нужно от меня, если эта встреча не случайна? Я всего лишь аналитик из шестого управления, иначе говоря – из внешней разведки несуществующей страны на планете, которая тоже где-то вовне. Не рядовой, конечно, но и не уникальный. А если встреча все-таки случайна, то что мне делать? Старательно не показываться в этом поселке пару недель? Или наоборот, трепаться с ними в баре каждый вечер, пока не улетят? И даже если я им не нужен, что они здесь делают? И кого могут притащить за собой? И не окажется ли этот ищущий их искатель заинтересованным найти еще и меня? Или меня даже больше? Когда они тут лишь в качестве живца?

Все-таки до баров этого мира я успел попрактиковаться не только в аналитике. И паранойя у меня была в отпуске, а не в отставке. И она только что вернулась на службу.

Едва я отодвинулся от "Шрёдингера" на сотню шагов, как меня вогнало в ступор по самую макушку, и мне немалого труда стоило продолжить двигаться вперед так, словно ничего не случилось.

Потому что мне навстречу шел человек, которого я еще меньше рассчитывал встретить здесь, чем Генриха Мюллера в обличье гиены, способной к человеческой речи. Профессор Плейшнер. Или я ошибся?

Седой старик, высокий и худой, в широкополой шляпе, просторной рубахе в подсолнухи и клетчатых шортах, плетеных сандалиях, с полупустой матерчатой сумкой на плече. С виду – обычный, но опытный отдыхающий с какой-то из богатых, но скучных планет.

Старик проходит мимо с легкой улыбкой, мы раскланиваемся, шутливо прикладывая пальцы к краю шляпы. Ни дать ни взять, двое давно знакомых, наверняка университетских преподавателей. Вот только это лицо мне не встречалось. Я его раньше точно не видел. Узнавание держалось на выражении лица и манере двигаться. Узнал ли он меня?

А кожа у старика белая, как... как у Лиды в ее нынешнем обличье. То есть он тоже здесь недавно?

Я одет примерно так же, но я шире в плечах и с виду много моложе. И шорты у меня оранжевые. Правда, выгоревшие. Здесь это быстро. То есть, они довольно новые, даже не протерлись еще нигде. И шлепанцы кожаные. И сумка у меня побольше и потяжелее. Два литра пива имеют вес, как ни крути.

Лицо не знакомо, но вот взгляд, которым он по мне скользнул... Старик неспешно проходит дальше, уверенно держа курс к бару и не оглядываясь. Ни разу не оглянулся. Или он меня не узнал, или стал настолько профи, что...

Что мне пора снова собирать чемоданы. Если успею, конечно.

Я снова оглядываюсь. Изображать, что я выпил и перегрелся, не трудно. Я чувствую себя ненамного лучше, чем нужно показать.

Старик останавливается на пороге бара и наконец оборачивается.

А вот теперь, когда он слегка ссутулился и пригнулся, заходя под навес, я не просто ощущал узнавание, я был уверен в том, что вижу именно его. Нет, я не ошибся.

Профессор Вернер Плейшнер собственной персоной. Вот уж кому свезло найти себе новую оболочку, настолько похожую на исходную. Как будто видишь, актера, которому доверили сыграть известного человека. Я бы даже допустил, что он старую кожу хорошо подлатал и перепластал, но способ, которым он тогда ушел от гестапо, исключал этот вариант начисто. Да и пониже он был... кажется.

Ладно, профессор, там тенечек и кондиционер, не вспотеете. Если гиена-Мюллер вспомнит ваше фото в той папке, разговаривать он с вами не станет, скорее всего. Пристрелит сразу же. Или придушит. Ремнями. Или когтями по горлу.

Или не вспомнит. Или ему будет пофиг.

Но смотреть на них долго нельзя, хоть и любопытно. Так что я возвращаю голову в исходное положение и неторопливо тащусь дальше, искренне надеясь никого, кроме местных, не встретить.

Дома после прохладного душа включаю местный новостной канал. Но в их пестрой трепотне нет ничего такого, из-за чего стоило бы волноваться. Я задумался. А, может, все-таки пора переезжать? Видать, засиделся я на этом пляже. Пора поискать другой берег другого моря на другой планете.

Тело тоже хорошо бы завести новое. Это, конечно, еще послужит, но ресурс ведь не бесконечен. Лет через тридцать я могу просто потеряться при перезаписи личности даже на кристаллы, так что лучше не откладывать.

Нынешняя оболочка профессора здорово напрягает – это или запредельная удача (носителей которой лучше обходить за километр, ибо удачливы они обычно за счет окружающих), или невообразимые для моих карманов ресурсы. Да и в богов никаких я давно не верю.

Интересно, а эти двое в баре – как они сменили тела? Я-то не менял еще, моя нынешняя внешность – дело рук пластических хирургов и кое-какие процедуры по омоложению, пройденные не скажу где и почем. Лет десять откатил на процедурах, еще столько же срезали с лица. А вот у Лиды в исходнике были не только другой цвет волос и возраст. Я видел пару ее фильмов, еще в Рейхе, сюжетов не помню, но вот ее там – да. Внешнего сходства ноль, узнал лишь манеру держаться и интонации. Похоже, она в этом теле достаточно давно, уже адаптировалась. А уж Мюллер... Как так вышло, что он не гуманоид? Другого тела не нашлось или это подошло больше других в плане ментальной совместимости? Кстати, он-то чего шифруется под какого-то извращенца? Спецы его уровня востребованы у любой власти. Хотя тут-то какая власть... Так, курортная администрация. Планету охраняет какая-то не слишком известная ЧВК, кажется, "Сальери и Савонарола". С пиратами или хаттами Мюллеру не по дороге, он государственник и ксенофоб, значит, только какой-нибудь из осколков Империи (если, конечно, снова заимеет человеческое тело), или просто планетка с режимом пототалитарнее и климатом посуровее. Хотя на Кесселе ему было бы скучно. Там все просто. А он все-таки охотник, а не капо.

И нет, права на отдых они у меня не отнимут, пусть оно и не записано в здешней конституции.

Выключаю все ненужные в мое отсутствие системы и устройства, опускаю жалюзи на окнах, проверяю, чтобы кроме холодильника и сигнализации ничего счетчики не напрягало. Запираю дом. Сегодня я здесь ночевать не буду. И, возможно, не только сегодня.

На самом деле, конечно, вычислить этот адрес несложно. Для таких случаев у меня есть еще один домик. Попроще, конечно, но все необходимое для жизни там есть. Раз в неделю или две я там появляюсь, обновляю запасы и навожу порядок. Недалеко, полчаса пешком, но район совершенно другой, и тамошние жители со здешними никак не пересекаются. Даже пляжи предпочитают на другой стороне острова. Лепота. А главное, записан он не на меня, а на отставного чиновника с Нигреды, который... который тоже я, но этого никто не знает. На этой планете, во всяком случае.

Когда окончательно темнеет, я подхожу к своему временному убежищу.

Опускаю шторы, включаю электричество. Шторы плотные, даже соседи не догадаются, что я дома. Завариваю кофей – не бразильский, увы, но сойдет – и включаю новости. Обычный треп... Я уже тянусь к пульту, чтобы переключить или вовсе выключить, но из потока ненужной информации выныривает криминальная сводка за день.

Так, кого-то обокрали, в Терибарке случилась драка – обычное дело для того района, в Лонговезе угнали спорткар у богатенького мормон-кальмара, уже нашли – уж не знаю, кому мог приглянуться этот аквариум на колесах, в Пепелсберке... стоп, это же рядом с баром Эрвина... турист выпал с балкона седьмого этажа отеля "Шварум-Плаза". Таак, гость планеты был записан как Ренвер Шнейплер, коммерсант с Палландвиццы, но с фото на меня смотрел тот самый старикан, которого я встретил, выходя из бара. Надо же... от судьбы не уйдешь, да, профессор? Едва не пропускаю мимо ушей скороговорку диктора, что на планету господин Шнейплер прибыл, видимо, под другим именем, которое пока не установлено.

Все-таки непонятно, связана ли его смерть хоть как-то со мной и кто отправил профессора в последний полет в этот раз. Ведь алиби у меня нет. Если меня кто и видел вдали от того отеля в то время, то я не видел этих свидетелей. Ладно, Макс, не спеши паниковать, говорю я себе. Пока никто не видел тебя и в отеле.

Так, что делать? Не знаю. Значит, ничего. Сейчас – допить пиво и спать. Даже если утро окажется мудрёнее вечера, будет лучше, если я буду соображать чуть быстрее, чем станут множиться проблемы.

День второй, часть первая

План был прост. Ближе к полудню, в свое обычное время, я объявлюсь в баре и займу свое обычное место. Ну, или какое будет свободно. Выпью облепихового чаю, не пива, пиво я пью ближе к вечеру и по четным дням. Ну, и понаблюдаю за окружающей средой. Хотя в местной девятисуточной неделе это будет, скорее, пятница... Точно, пятница. Впрочем, неважно. Никаких ритуалов у меня на этот день нет. Так, сумка. Всякие нужные мелочи. Оружие... Нет, никакого оружия. Я мочить никого не собираюсь, а если за мной припрется полиция, то бластер, тем более нож погоды не сделают. Скорее, ее испортят, для меня лично прежде всего. Я Махсун Чакробортич, получивший дядюшкино наследство и отошедший от дел бизнес-аналитик с Круассанта, никогда не получавший лицензии на владение оружием. А не киллер, хоть это и приличная профессия, по здешним понятиям.

Собственно, так следующий день и начался.

И, чтоб им раз надцать икнулось, эта парочка сидела на тех же местах, что и вчера, и в тех же позах и нарядах. Я бы предположил, что у сурка праздник, но местный аналог февраля давно прошел и Эрвин маячил за стойкой лично, и был мрачен. Интересно, почему? Я надеялся, что ему снова перепало за что-то от Кэт, но он меня огорчил.

– Слышал? Турист в "Шваруме" с балкона спрыгнул. Кто? Коммерсант какой-то.

– Выжил? – я решил сделать вид, что не смотрел новости.

– Да где там! Он же человек, а не тойдарианец. Седьмой этаж... А внизу только бетон. Качественный, причем.

– Ого...

– Ага, – кивнул он. – Что будешь?

– Как всегда. Пока чай и булочки, а там посмотрим... Ты чего мрачный такой?

– Да полиция приходила... Он ведь был здесь вчера, прыгун этот. Но с ним Кэт разговаривала, я занят был, даже не видел его.

– А он чего-то хотел? Или просто заказал что-то?

– Кэт говорит, искал он тут кого-то... Ну и, видимо, нашел, – я кивнул, соглашаясь и косясь на гиену с блондинкой. Те двое что-то обсуждали, потягивая напитки из высоких стаканов. Занятно. Сегодня и Мюллер пьет сок. Интересно, давно пришли?

– И что он говорил? Если, конечно, полиция не запретила...

– Да плевать я на них хотел... Короче, портрет показывал какого-то мужика, но Кэт его не признала, хотя мне потом сказала, что лицо показалось знакомым. И имя называл. Вроде Больсен. Будто бы инженер. Типа работали они раньше вместе. Типа тот отсюда родом, а он долг хотел вернуть. Большой долг, наверное, раз уж сюда добрался...

Ну вот, а что я говорил...

Больсеном, точнее, Бользеном я представлялся своим агентам в те славные времена, когда они у меня были. Агенты, в смысле. И да, профессор, тогда еще не коммерсант, знал меня именно как инженера Бользена. Значит, он меня вчера не узнал. Да и портрет показывал товарища Тихонова, наверняка. Но зачем он меня искал? Встревоженным в момент нашей случайной встречи он не выглядел. И умирать явно не собирался.

Так что тогда его смерть? Случайность? Или кто-то хотел его убить? Просто так, за что-то или именно потому, что он искал меня?

Все-таки надо паковать чемоданы.

Гиена и блондинка отсалютовали мне своими стаканами, но продолжили какой-то свой разговор. Я приподнял свою пивную кружку в ответ, и вернулся к разговору с Эрвином.

– И долго он тут был?

– Да нет, Кэт сказала ему, что никакого Больсена не знает, и вообще ни одного инженера сюда не заносило за все время, что мы держим этот бар, – хмыкнул Эрвин. – Он расстроился, но все же заказал пожрать и вина, приличный такой чек вышел даже для коммерсанта, просидел примерно час, изрядно окосел, даже сам с собой разговаривать начал на какой-то тарабарщине, потом заткнулся, расплатился и ушел.

Эрвин извинился – "работать надо" – и скрылся за стойкой. Я задумался. Чего все-таки хотел профессор?

В этот момент в баре материализовался дурос, которого я прежде здесь не видел. И, кстати, я не понял, с какой стороны он пришел. Правый глаз его основательно заплыл, причем явно не сегодня. Несмотря на жару, этот товарищ был в черной рубашке и серых шортах. Что довольно странно сочеталось с цветом его кожи. Впрочем, в карманах кроме кошелька и какого-то средства связи ничего не просматривалось. Хотя это как раз и пугало. Но организм мой не пытался реактивно протрезветь, за что я ему был благодарен, ибо это весьма болезненно и... Значит, не все так плохо, как вчера. Дурос подошел к гиене, что-то прошептал. Тот так же тихо ответил, довольно злобно (если бы был человеком) ощерившись, гость кивнул, развернулся и направился к выходу, мазнув по мне безразличным взглядом. Не встречались, значит. Хотя знакомое в нем что-то было.

Дурос успел сделать первый шаг под местное солнце, когда гиена вдруг что-то вспомнила и рявнула ему вслед:

– Айсман!

Дурос замер. Медленно обернулся. Все страньше и страньше. Знавал я прежде одного Айсмана, любителя драк на на дискотеках и купаний в фонтанах. Неужто он?

Я скользнул взглядом за спину дуроса и замер. Вчерашний старик неспешно шел к бару. Одет, правда, был по-другому, но это точно был он.

Но кто тогда прыгал с балкона вчера?

– Кээт...

– Макс?

– Налей-ка мне сразу пива с собой... Но пока поставь в холодильник, я еще не ухожу.

– Сделаю, – кивнула она и... замерла соляным столбом – тоже увидела профессора. Но Кэт умела держать себя в руках. Она отвисла меньше чем через минуту и даже руки у нее не дрожали.

Забавно. У нас вроде не планировался вечер встречи одноклассников. Но все же... Кого еще принесет?

Айсман, очередного обмена репликами которого с гиеной я опять не услышал, заказал пиво и уселся за столик по другую сторону от прохода. Грамотно. Блокирует выход.

Накаркал.

Со стороны отеля шли семеро в штатском, в которых, впрочем, трудно было не узнать полицейских, пусть и не все были гуманоидами. Чуть дальше и чуть медленнее двигались еще пятеро, но там людьми были все. Четверо мужчин и женщина, смахивающая на британскую королеву, если бы она когда-нибудь могла здесь оказаться.

Свалить, пока не поздно, что ли? Я ведь могу и через служебный выход уйти.

А, нет, не могу.

Профессор, безразлично-доброжелательно скользнувший по мне взглядом, сделал заказ и ушуршал в дальний угол, куда-то за спину Айсмана. И этот тоже сок взял и какие-то сладости. Что за фишка?

– Комиссар Монро, – сказал самый представительный из силовиков, несомненный мормон-кальмар, обращаясь ко мне и предъявляя поблескивающий серебром жетон. Ну конечно, я же первый попался ему на глаза. Хотя почему я, а не Айсман? Они же вроде дуросов не любят больше, чем людей?

– Чем могу помочь, господин комиссар?

– Как вас зовут?

– Махсун Чакробортич, – честно ответил я. – Можно Макс, если вам трудно выговаривать мое имя.

Тот кивнул, принимая это к сведению.

– Вы были здесь вчера, господин... Чак-ро-бор-тич?

– Конечно, – глупо было отрицать очевидное. У Эрвина в баре есть камеры. Рабочие. И отказать в доступе к записям он полиции не сможет.

– Вы видели вчера господина Шнейплера?

– Кого?

Комиссар неосторожно крутанул головой и вдруг увидел профессора. Остолбенел.

– Господин комиссар? – осторожно поинтересовался я.

– Эээ... Извините, господин...

– Чакробортич, – крайне доброжелательно подсказал я.

– Да, – легко согласился тот, – к вам у меня больше нет вопросов. Пока.

– Замечательно, – слегка натянуто улыбнулся я (вот сука!). Комиссар тоже изобразил улыбку и направился к профессору, портить его и так не выдающийся аппетит. Двое подчиненных комиссара замерли у входа, остальные четверо разбрелись по углам, изображая дополнительные опоры для крыши.

"Пока" – значит, уйти я не могу. Ладно. Я не спешу. Подождем.

Тем временем те пятеро продолжали приближаться к бару, не смотря на хорошо различимый странный движ внутри.

Наблюдаемое становилось все интересней. Понятное дело, "угадать мелодию" шансов немного. Хотя вот тот, в центре, улыбчивый до несварения желудка, смахивает на Вальтера Шелленберга. И если это мой бывший шеф, то бояться мне нечего. С ним мы замечательно ладили. Идущих по левую руку от него я пока не узнавал, но явные бойцы, а вот идущие по правую мужчина и женщина вызывали у меня странные чувства. А когда мой взгляд пересекся со взглядом пожилой фрау, я почувствовал, что начинаю трезветь.

Кто она, черт возьми, такая? А ее спутник?

Я с максимально расслабленным видом поднимаюсь и иду к стойке, где замерла Кэт. Очень вовремя у меня кончилось пиво. Делаю заказ и вполголоса спрашиваю:

– Ничего, если я схожу отлить?

– Иди, – так же тихо отвечает она, – там не занято... – и вдруг добавляет:

– А они нас точно не убьют?

– Ты, главное, из-за стойки не выходи. Мы с Эрвином в нее после той перестрелки кусок универсальной брони вделали, бластер точно не возьмет.

– Да, он говорил, – говорит она, натягивая на лицо отдающую пластиком улыбку.

Оглядываюсь. Айсман по-прежнему сидит у прохода, игнорируя полицейских и сосредоточившись на разглядывании бутылок за спиной у Кэт. Понимаю его, коллекция у Эрвина приличная.

Кстати, а чего я все-таки тут сижу? Профессор вроде как жив, и я тут максимум свидетель чего-то, а никак не подозреваемый. Шелленберг и компания замерли в десятке шагов от входа. Типа и выпить хочется в теньке, и как-то многолюдно под навесом.

Комиссар уселся за столик Плейшнера-или-кто-он-там-сейчас, спиной к нам, жаль, не слышно, что он говорит, зато хорошо видна физиономия профессора, переливающаяся всеми доступными человеческой коже оттенками. Я перевожу взгляд на гиену и блондинку. Но эти двое невозмутимо потягивают свои соки через трубочку. Не чувствуют никакой угрозы для себя? Хотя Мюллер по-моему напрягся. Айсман, глядя на него, тоже. Но гиена качнула головой, словно предостерегая: не рыпайся, мол.

Старая фрау опять скривилась и пошла вперед. Жарко ей, конечно. Тем более, в таком наряде. Ее полноватый спутник – чернявый такой симпатяга с бородкой, не то ресторатор, не то интеллектуал на вольном выпасе, засеменил за ней, успев сделать якобы незаметный жест тем бойцам с Шелленбергом во главе. Те двинулись следом. Так, гиена и блондинка переключились на новых посетителей. И я, подмигнув Кэт, скрылся за дверью с табличкой "служебное помещение".

Что-то не хочется мне наблюдать за тем, что тут может произойти.

Вроде никто моего исчезновения не заметил. Кроме Айсмана, может быть. Хотя нет, "условно одноглазый" все еще разглядывал полки... и Кэт.

Я благополучно посетил "кабинет естественных отправлений", как это витиевато называлось на местном наречии, покинул бар через служебный выход и в итоге обосновался в аналогичном заведении, находившемся в поле прямой видимости "Шрёдингера", метрах так в трехстах. Взял себе минералки – пиво у них так себе, проверено, да и незачем мне сейчас сдвигать градуировку шкалы. Видно было не очень, тень. Снаружи не осталось никого. Там у Кэт должно быть тесновато. Хотя, в принципе, бар Эрвина мог выдержать и впятеро больше народу... но вечером, а не в полдень.

Так, если присмотреться... Фрау и бородач заняли мой столик. Вот же ж...

Комиссар, похоже, ничего не добился от профессора и, едва не снеся Айсмана, свалил из бара. Потопал он при этом вместе со всей своей свитой не в сторону отеля, а дальше по пляжу. Впрочем, да, помнится, местный полицейский участок затерялся где-то в той стороне среди баров, кантин и прочих забегаловок.

А вот профессор, рассчитавшись, двинулся все-таки в сторону отеля. Вид у него был не то пришибленный, не то крайне озадаченный. Но я его понимал. Не каждый день тебе говорят, что вчера ты очень убедительно сиганул с балкона седьмого этажа и вроде как не выжил. Жаль, нельзя поинтересоваться у комиссара, что за паззл в таком случае собирал полицейский патологоанатом, и что у него в итоге получилось. Если, конечно, тело из морга не испарилось.

Через несколько минут из бара вывалился Айсман. Вид у него был потрепанный, но решительный. Айсман... направился куда-то в сторону отеля, но вдруг возжелал завернуть в бар, в котором обосновался я. Сделал вид, что меня не заметил, и уселся с пивом опять по другую сторону от входа, и тоже так, чтобы видеть заведение Эрвина. Я мысленно пожал плечами. Клиентов тут было куда меньше, пусть сидит. Тем более что здесь прохладнее. Давно говорил Эрвину, что стоит заменить кондиционер.

Следом за ним из "Шрёдингера" отчалили Шелленберг с крайне окислившимся выражением лица и его головорезы с просто каменными мордами. Эти двинули как бы за профессором. В сторону отелей, во всяком случае. Возможно, у них просто совпал маршрут – догнать старика эта троица не пыталась. Но и в наш с Айсманом бар они не заглянули.

Через четверть часа Айсман допил пиво и вышел в полуденную жару, даже не оглянувшись на меня. Но пошел следом за Шелленбергом.

Время шло, однако фрау и бородач не спешили покинуть заведение Эрвина. Мюллер с Лидой все еще составляли им компанию.

И вот что мне делать?

Ни к Империи, ни к Рейху, ни к Союзу, ни к Альянсу, ни к еще какой многоголовой фигне с одной извилиной на всех я больше не хочу иметь отношения. Но и уходить без пива – тоже.

Подожду еще полчаса, решил я, когда стало ясно, что у Эрвина явно будет людно до самых сумерек, ну а там и прочие статисты-туристы подтянутся. Моя совесть должна быть чиста. Примерно как белки глаз слепой прорицательницы.

И вдруг из бара Эрвина буквально вылетел тот бородач. Хрюкнул, приземлившись. Покатился, поднялся, отряхнулся. Явно выматерился, хотя я ни слова не разобрал. И припустил по песку, придерживая штаны, превращенные в лохмотья, похожие на юбку из ленточек. Вслед за ним выбежала старая фрау, и, семеня вслед за этим странным мужиком, она, потрясая кулачками, кричала что-то вроде "вы пожалеете" и обещала вырезать, что-то или кого-то, и даже откуда-то. И еще что-то склеить. Но вроде не ласты. Орала при этом то на общем, то по-русски, то по-немецки, то еще на каком-то странном наречии.

Дождавшись, когда эти фрики скроются среди хижин, я допил минералку и двинулся.

Когда я вошел в бар, мне предстала не менее занимательная картина, чем та, свидетелем которой пришлось стать совсем недавно. Эрвин при явной поддержке Кэт что-то выговаривал гиене и блондинке. Правда, едва я стал им виден, как в баре наступила тишина. Все четверо уставились на меня, потом синхронно издали вздох облегчения, после чего Эрвин с мрачным видом исчез в подсобке, Кэт заняла место за стойкой, а эти двое вернулись на облюбованные места.

Я привычно сделал вид, что просто мимо шел, и направился к Кэт.

– Я думала, ты уже сегодня не придешь, – немного нервно хмыкнула она.

– Ага, как это я без вашего пива проживу.

Я повернулся к тем двоим.

– Смотрю, Генрих, вы тут не скучали, пока меня не было.

Гиена ощерилась.

– Ну а что я с ним должен был сделать? Зализать все места, где волос нет?

– А кто это вообще был? – осторожно поинтересовался я, подходя ближе и усаживаясь рядом с ними.

Гиена снова ощерилась, на этот раз излучая хорошо ощутимый сарказм.

– Вы не узнали даже своего бывшего шефа?

– Его-то я узнал... Интересно, конечно, каким ветром его сюда занесло, но... Я про того чудака, который вылетел отсюда мячиком. И про ту фрау с ним.

– Скорее, он с ней, – фыркнул Мюллер. – Просто пришлось ему, как это говорят, популярно объяснить, что внутри этой сюжетной линии он нихера не демиург, да и она тоже, но женщину я бить не стал. Тем более старую.

– Хотя стоило, – скривилась Лида, содрогаясь всем телом.

– Так чего ты сидела? – хмыкнула гиена. – Или если тебя только упомянули, то ты можешь ее пожалеть? Или тебе твои ноготки жалко?

Блондинка скривилась снова, но промолчала. Видимо, нечем было крыть.

– Так кто это был?

– Вы серьезно, Штирлиц?

– Абсолютно.

– Надо же... Они оба русские.

– И? В этой галактике с некоторых пор стало много не только немцев.

– Погодите, вы же сказали, что ваша фамилия Чак-ро-бор-тич? – зависла Лида. Почему Генрих назвал вас Штирлицем?

– Ну, я им был, когда мы были знакомы в прошлой жизни, – хмыкнул я и повернулся к гиене. – Так при чем тут... русские?

– Зайду издалека, – после приличной паузы неожиданно серьезно заговорил Мюллер. – У вас никогда не возникало чувства, что мы с вами вообще не должны были пересекаться в любой из наших жизней?

Упс. Я-то думал, что я в этом уникален... Ладно. Повторим... И?

– Возникало, если честно...

– Вот! – снова ощерился он. – И если бы не эти двое, так бы и было!

– Что?

– Именно так. В смысле не пересеклись бы, – кивнула гиена. Лида тоже качнула головой, но промолчала.

– А здесь мы встретились благодаря кому? – неожиданно даже для себя спросил я.

– А благодаря вам, Штирлиц, – опустила голову гиена. – Вы каким-то образом ключевой элемент сюжетной линии этой безумной истории. Не я, ни Лида, ни Айсман... вы же узнали Айсмана, даже в этой шкуре, верно?... Хотя она ему очень идет... Ни этот странный старик, ни Вальтер... ни эти двое, – зверюга кивнула в сторону батареи винных бутылок. – Вы.

Какой, нафиг, ключ? Я же наблюдатель. Сторонний. Лишь фиксирую, причем лишь для собственного удовольствия. Ничего не определяю. Или...

– Печально, – искренне сказал я. – Я ведь понимаю еще меньше вас. Пока что.

– Я вам верю, как ни странно, – кивнул Мюллер, – а вот они вряд ли готовы это принять. Они, по-моему, убеждены, что вы сразу возьмете под козырек и спросите лишь, как долго махать лопатой и как далеко кидать указанное ими дерьмо.

– Вальтер с ними?

– Похоже, да. Но это объяснимо. Они его практически реабилитировали еще там, подарили любовь народных масс, а сами заслужили благодарность его родственников при жизни, так что он им обязан.

– Те двое бойцов с ним... Они с ним?

– Не совсем... Фриц и Ганс, фамилий не помню, уж извините. По виду и повадкам обычные быки из ИСБ. Немного странно, что они с Вальтером. Хотя не жалко, если что. Но вроде бы тоже с родины. Но, возможно, Вальтеру они на самом деле не подчиняются. Не телохранители, а конвоиры.

– Я понял. И что мы будем делать?

– Пить пиво и травить анекдоты.

– Ну, это мы можем, – я поднял кружку.

– Вас пока никто не опознал, кроме меня, – голос Мюллера зазвучал тише и гораздо серьезнее. – Да и я, если честно, не был уверен, просто кроме вас, никто бы так на меня не отреагировал. Так что вы еще можете свалить. Но...

– Но...?

– Но лучше будет как-то разрулить эту дурацкую ситуацию. И быстро. Иначе скоро на этой планетке будет не протолкнуться от наших прежних знакомых, причем преимущественно недружественно к нам настроенных... Даллес, например, объявится. Или Флеминг, который Ян... Или этот, как его, Судоплатофф... Или тот художник с ледорубом... Кстати, кто этот старикан, за которым приходила полиция?

Подумав, я решил, что от Плейшнера не убудет, если я его засвечу. Он все равно уже больше чем раз умер. А возможно, были и другие случаи.

– Мой бывший агент. Точнее, брат моего агента, после его смерти взялся выполнить одно мое поручение. В Рейхе был профессором литературы. И пацифистом. Из-за чего и имел проблемы с вашей конторой.

– Как его звали?

– Вернер Плейшнер.

– Погодите... – вдруг завис Мюллер. – Я вспомнил его... Выходит... Он умер дважды?

– Именно. Я сам в изумлении. Мне чтобы челюсть уронить, хватило вчера его увидеть. А он и здесь решил полетать.

– И что ему нужно?

– Понятия не имею. Но... Мюллер, вы верите в бессмертие души?

– Это вы сейчас к чему?

– Он умер в первый раз, не выполнив мое задание. А теперь говорил, что хочет вернуть какой-то долг. Может, мне поговорить с ним?

– Думаете, поможет? А вдруг он грохнуть вас хочет? Вы же по сути послали его на смерть. Хотя, наверное, не специально... И какое отношение это будет иметь ко мне?

– К вам, возможно, никакого. Хотя в первый раз он сиганул в окно, уходя от ваших людей.

– Мда, пожалуй. Этого я не учел.

– А поможет ли – не знаю. Но мне вполне хватит, если он оставит меня в покое.

– Он искал какого-то Бользена, – с неуверенной улыбкой сказала Лида. Я кивнул:

– Это одно из моих прежних имен.

– Профессор не кажется мне большой проблемой, – проговорил Мюллер после минутной паузы. – Пусть хоть каждый день прыгает, если ему скучно, лишь бы с собой не звал. Что делать с этими русскими?

День второй, часть вторая

– А чего они хотят?

– Они хотят продолжение истории.

– Я так понимаю, их сценарий вам не понравился, – я невольно улыбнулся, но вышло кривовато – Лида аж вздрогнула.

– Так вы вспомнили, кто они? – уточнила гиена.

– Нет, это был простой логический вывод.

– Мне они предложили стать танцовщицей в стриптиз-клубе для ксеносов на отдаленной планете – хотя куда уж дальше, а Генриху вообще стать зомби! – вдруг выдала блондинка.

– И это самый приемлемый вариант, – фыркнул Мюллер. Я в изумлении округлил глаза:

– Что они пили? Ну, или курили. Или чем кололись...

Он мотнул головой:

– В их понимании как человек я должен умереть. Еще там. Вариант с использованием моей нынешней внешности они не предусмотрели. А сценарий переписывать им влом. Или дорого, или время прижало. Максимум, что они могут предложить – мгновенная смерть без мучений.

– Вы же исчезли, когда советские танки подошли к рейхсканцелярии? Съемок с дронов ведь не было?

– Увы. Ага, и наш бородач даже придумал, что я вас раскрыл как иностранного шпиона, но расколоть не успел.

– Что?!

– Да. Я вот тоже такого не помню... Другой бородач, не этот, придумал, что я перебрался в Амерай и прожил там еще лет двадцать. Кто-то утверждал, что меня видели в Альтес-Москау на третий год после войны. Кто-то находил меня на родине Лиды. Хотя я нашел Лиду совсем в другом месте, и на ее счастье раньше, чем ее начали искать товарищи из КНБ. Много версий было, в общем. Я их даже пытался собрать, на случай, если захочется написать мемуары, забавное чтиво получилось. Но... Какой-то историк нашел потом в берлинских архивах вроде как подлинные документы, будто бы подтверждающие мою смерть именно в тот день и место захоронения тела. Конечно, никто не пытался искать мои кости в братской могиле на еврейском кладбище. Предпочли поверить бумажкам. Само собой, я этого момента тоже не помню.

– Логично, – выдавил я. Мюллер кивнул. Выпили. Помолчали.

– Ладно, Штирлиц. Раз вы не помните этих двоих, то я вам скажу, ибо в моей памяти тоже хватает пробелов... Они в какой-то мере ваши родители. Не биологические, – поспешил уточнить группенфюрер, видя, как вытягивается мое лицо.

– Поясните.

– Помните нашу общую мысль, что мы не должны были с вами пересечься даже в прошлой жизни?

– Да.

– Так вот, этот бородач вас... придумал. А старая фрау сумела вас воплотить. Судя по всему, у них это хорошо получилось. Кстати, возможно, профессор потому и бессмертен, что придуман, как и вы. Айсман тоже подозрительно живуч. Хотя утверждать не возьмусь. Их бессмертия моя версия не объясняет.

– Как думаете, они вернутся?

– Во всяком случае, будут вас искать, – покачала головой гиена. – Ведь как-то они вышли на ваш след. В отличие от меня. Можете мне не верить, но я пытался уйти от них, а не найти вас... Но это я отвлекся. К сути. Они почему-то думают, что смогут с вами договориться. Вы вроде как с ними на одной стороне... Да, Штирлиц, я в курсе, что вы были не только штандартенфюрером СД, но и полковником советской разведки.

Это даже не упс...

– И?

– Что "и"? Нет, я не знал, лишь подозревал, что вы с другой стороны. Правда, думал, что вы работали на американцев. Или англичан. А эти двое меня просветили, хоть их об этом никто не просил. Но... Вы мне все равно симпатичны. Я даже в восхищении – работать на обе стороны с такой эффективностью, и при этом поиметь обе стороны, надо уметь. Как это вы еще на Пал Палыча не успели подписаться... Или успели? Впрочем, не важно, это ваша личная проблема. И полагаю, что на самом деле вы сегодня на одной стороне со мной. То есть мы оба хотим, чтобы нас оставили в покое и дали разобраться со своими делами самостоятельно... К тому же, всего через полвека после наших первых смертей всяческие либертанги не улавливали разницы между вашими и нашими, а мы что, хуже? Но я сейчас о другом. Не думаю, что они хотят предложить вам власть над миром. Скорее, это они возьмут себе, а вам предложат сдохнуть в финале. Но красиво и героически, а не позорно, как мне.

С этим я не мог не согласиться, потому молча кивнул.

– И что вы предлагаете, Генрих?

– Убивать мы их не будем, – гиена подняла лапу в упреждающем жесте. – Хотя хочется в шахту на Кесселе сбросить, например, и полтонны барадия сверху, после того как пауки их употребят, но... Это чревато, во многих смыслах. Более того, есть подозрение, что ваша и профессора жизни как-то завязаны на них. Умрут они – умрете и вы. Профессора мне не жалко, уж извините. Айсмана, по правде говоря, тоже. Ибо всего лишь исполнительный дурак. К тому же идейный. А вот по вам я буду скучать. Честно.

– Хорошо... Тогда как мы поступим?

– Вам, Штирлиц, придется с ними поговорить. Со мной после сегодняшнего они говорить будут разве что под дулом пистолета. И все равно не сдержат обещание. Им я и сейчас враг, а врага можно обманывать.

Я задумался. Вспомнить этих двоих никак не получалось. Но Мюллеру врать незачем. Кроме того, я мог быть уверен, что если Мюллер прав, то Эрвин и его семейство тоже в опасности, пусть даже они никому не интересны.

Я оглянулся на Кэт. Та старалась не смотреть в нашу сторону, но вид у нее был встревоженный. Вот же черт. Не спрыгнуть мне с этого поезда.

– И как вы себе это представляете, Генрих?

– Честно говоря, не знаю.

- Где они остановились?

– В "Шваруме", скорее всего. Не думаю, что "Джабба-Инн" им по карману, да и лишнее внимание им тоже ни к чему, – высказала блондинка вполне очевидные выводы. – А "Шварум-Плаза" вполне достойный отель, если не соришь деньгами, но и не экономишь на всем. А они не выглядят ни нищебродами, ни элитой. На богему с прибабахами тоже не похожи.

– Логично, – киваю в ответ.

А еще "Шварум-Плаза" меньше чем в километре отсюда.

– У вас уже есть какие-нибудь идеи, Штирлиц?

– Полагаю, что сегодня мы просто продолжим наблюдение, – говорю, пожав плечами. Если они не придут сегодня, продолжим завтра. Если не придут завтра, пойдем их искать сами. Тут вроде недалеко, не устанем.

– А если они завтра улетят? – прищурилась гиена.

Я хмыкнул.

– Разве нас это не устроит? Но даже если... Нет. На людей, у которых есть собственный корабль, они вроде не похожи. А для обычных туристов... Не сезон. Прилетели они точно рейсовым лайнером. Например, тем, что улетел три дня назад.

– Вы хотите сказать, что они могли прилететь вместе с нами? Но мы их там не видели, – проговорила Лида. Мюллер хмыкнул:

– Зато они нас вполне могли видеть.

– Если не вообще следили за вами... Что касается улететь отсюда. Со случайными контрабандистами они не станут связываться, не дураки так рисковать, если только им очень приспичит, а меня пока не нашли. Военные их не возьмут на борт, если и подвернется такой вариант, потому что тоже не дураки. А ближайший рейсовый лайнер – через два дня, по-моему. Причем не уверен, что именно этот их устроит, потому что он довезет их всего лишь в соседний сектор. А в сторону Круассанта раньше чем через шесть дней ничего не полетит. Так что время есть. Если, конечно, я ничего не упустил. Например, у них где-то поблизости болтается собственный корабль, который они по каким-то причинам не хотят светить. Хотя это как-то не по-русски.

– Мне бы вашу уверенность, Штирлиц...

– Однако вам с Лидой придется на какое-то время сменить бар. Не хотелось бы, чтобы если они вернутся, они сбежали, даже не зайдя сюда. Или чтобы вы опять сорвались и повыкидывали их отсюда.

Мюллер вздохнул. Похоже, он уже и сам был не рад, что его диалог с "русскими" закончился так.

– Не переживайте, герр группенфюрер, враг уже бит, победа должна быть за нами, – попытался я его утешить.

– Посоветуйте нам какой-нибудь приличный бар поблизости, если уж сюда лучше не приходить, – вдруг попросила блондинка.

– Ну, я имел в виду сегодня-завтра всего лишь... Ладно, примерно в километре дальше по дороге есть бар "Ушастый бык". Этот бар держит один забавный гунган с Набухаты, звать его Джа-Джа Бздынь-Же. Очень говорливый, способен засорить до полной непроходимости или жажды жестокого убийства даже самые легированные уши, дурак при этом редкостный и любопытен беспредельно, но напитки и кухня у него весьма приличные, особенно рыбные блюда и то, что к ним прилагается обычно. И там довольно уютно, если вынести его самого из уравнения. Думаю, пару дней вы сможете выносить его словоохотливость и любопытство. Если же вы, Генрих, не выдержите и выбросите его из собственного бара, рекомендую переместиться после этого в кантину "У погибшего аквалангиста", это еще метров триста по той же дороге сразу за полицейским участком, где обретается комиссар, которого удивил наш профессор, и в ту же сторону. Тамошний хозяин, он мормон-кальмар, как комиссар Монро, даже напоит вас до изумления, причем бесплатно, если вы научите гунгана летать, хлопая ушами.

Гиена хрюкнула, но потом все же выразила благодарность.

– И что теперь?

– Теперь?... – я задумался. – Наверное, я посижу еще часок и пойду домой. Для меня на сегодня наблюдений хватит, их еще надо осмыслить. Вам могу посоветовать то же самое. Ну, или вы может отловить кого-нибудь из быков Вальтера и передать через них, что тот, кого ищут, будет в этом баре завтра в полдень. Чтобы наверняка. Хотя я бы этого не делал. Если я им нужен, они должны вернуться сами. И вам незачем светиться сверх уже достигнутого.

– Хороший план, – одобрил Мюллер. – Не будем тянуть. Лида, мы уходим. Посмотрим на этого... "Ушастого быка".

И они действительно ушли.

– Ты уверен, что выйдет по-твоему? – спросила Кэт, когда эти двое скрылись из виду.

– Конечно, нет, – хмыкнул я. – Но скажи – те мужчина и женщина говорили с тобой и Эрвином?

– Эрвина они не видели, а со мной говорили. Но очень недолго. Если точнее, больше двух фраз сказал только мужчина. Когда делал заказ. Женщина назвала его Юлиан... А он ее Татьяна Михайловна. Твой звероподобный знакомый совершенно прав, считая их русскими. Имена точно из той жизни... Да и повадки, и говорили они между собой на русском, правда, Юлиан периодически переходил на немецкий... Кстати, женщина потом спросила, с какой планеты я родом.

– И что ты ей ответила?

– Ну, что я родилась здесь, и всю жизнь тут живу, а родители прежде жили на Круассанте, хотя предки отца с Альтесбайды, а матери – с Кесселя. Как ты советовал отвечать всем чрезмерно любопытным. Да, и говорила на общем, и не показывала, что понимаю русский с немецким.

– Молодец, – кивнул я, всем видом выражая одобрение. – И что она?

– Как-то сразу потеряла интерес к продолжению разговора. Хотя я не уверена, что она мне поверила. Но от фамилии, по-моему, она прифигела. Как думаешь, почему?

Я пожал плечами (хоть и знал на самом деле, просто не хотелось вводить ее в ступор, а информацию о "моем звероподобном знакомом" вообще не стоило озвучивать беременной женщине) и задумался.

Я уже хотел предложить, чтобы Эрвин вообще не отсвечивал перед этими "русскими", пусть с ними взаимодействует Кэт, ее они все равно видели... Но что-то внутри прямо разоралось, что Кэт обязательно нужно вывести за скобки этого уравнения.

– Милая, а Эрвин может завтра оставить тебя дома? Будет здорово, если выйдет тот парень, что иногда его подменяет. А лучше, чтоб и его напарник. Эрвину тоже не стоит попадаться им на глаза.

– Что? Почему?

– Ты слышала, о чем мы тут договаривались.

– И что? Встретиться и поговорить. Ты думаешь...

– То, что когда они придут говорить со мной, будет лучше, чтобы они тебя не видели.

– Но...

– Я страхуюсь, милая. Если я с ними не договорюсь, они могут зачистить всех, кто был рядом и мог бы знать, что они здесь делали. Человеколюбие – это не про них.

– Хорошо, я поговорю с Эрвином, – надо сказать, Кэт отлично чувствовала, когда я не шучу.

Дальше день протекал как обычно. Вскоре явились Грисс и Тембер – те самые помощники Эрвина, сам он вместе с Кэт ушел домой. Периодически забредали туристы, пили что-то прохладительное, перекусывали и шли дальше, кто к морю, кто к отелям.

Когда местное светило сползло к горизонту, появились те, кого я подсознательно надеялся увидеть больше всего. Вальтер и быки. Шелленберг выглядел привычно кисло, Фриц и Ганс и вовсе ничего лицами не выражали. Не положено им. Бар очень кстати был пуст – я оставался единственным посетителем.

Интересно, Мюллер им встретился или те двое направили? Хотя что гадать, сейчас узнаем.

Быки взяли по пиву и уселись почти на те места, которые прежде занимали гиена с блондинкой. А вот Вальтер заказал коньяк и... направился ко мне.

– Простите, можно я к вам присоединюсь? Понимаю, в баре полно свободных мест, но мне почему-то не хочется сидеть одному.

– А ваши сопровождающие?

Он поморщился.

– Они хорошие ребята, но как раз нам нужно отдыхать друг от друга. Пусть спокойно попьют пива и поговорят о том, о чем при мне не решаются.

– Понимаю, – кивнул я. – Присаживайтесь, конечно же.

– Вальтер, – представился он. – Бизнесмен. С Куата-Лумпура.

– Митхун, но друзья зовут меня Макс, – автоматически ответил я. Шелленберг даже бровью не повел. Не узнает?

– Что вы здесь делаете, Вальтер? На отдыхающего не похожи, если честно. Бизнес... или ищете кого?

– Верно, я не на отдыхе, – кивнул он. – И, да – второе. Ищу.

– Кого же?

– Одного друга.

– Далеко же вы забрались в своих поисках. Далеко от Куата-Лумпура, я имею в виду.

– Не буду спорить, – снова кивнул он. – Далеко. Очень. Но мы давно не виделись, а он часто переезжал и на письма не отвечал, хотя мы и не поссорились, просто дороги разошлись. Возможно, его даже нет в живых.

– Но вы этом не уверены?

– Да, не уверен.

– Но зачем же вы его ищете? Может быть, прошлые дела стоит оставить в прошлом?

– Дело в том, что мы с ним вместе занимались одним... проектом. То есть мы были еще и коллегами. Простите, не могу посвятить вас в подробности.

– Понимаю, – улыбнулся я. Я действительно уже кое-что понимал, благодаря Мюллеру. Но Шелленбергу знать об этом было рано.

– А наши работодатели решили проект возродить. И мой друг... очень важен для этого. Кроме того, я просто рад был бы его увидеть, не только из-за проекта.

– И как его звали?

– Думаете, могли его встречать? – ответил он вопросом на вопрос.

– Галактика велика, но мир тесен, – проговорил я, стараясь не улыбнуться. – Кто знает?

Шелленберг внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Его звали Штирлиц, Макс-Отто фон Штирлиц.

Он помолчал и добавил:

– А вчера именно в этом баре я встретил одного общего с ним знакомого. Которого тоже давно не видел и тоже совершенно не надеялся найти, и даже не искал. И хотя он не сказал ничего конкретного, мы вообще ни до чего не договорились, он почему-то очень не рад был меня видеть, и оба были рады, что расстались, но мне кажется, что мой друг вполне может быть жив и даже находиться на этой планете.

– Пожелать вам удачи в поисках?

– Да, это было бы здорово. Надоело мотаться с планеты на планету без намека на результат.

– И давно мотаетесь?

– Нууу... Давно. Уже лет семь. А, нет. Больше.

– Но надежды не теряете?

– А ее и не было, – хмыкнул он, – приложившись к коньяку, – но платят хорошо.

– А что будет, когда вы его найдете?

Он пожал плечами:

– Когда все закончится, куплю домик, может, даже на этой планете – мне здесь нравится... И буду сочинять воспоминания. Может быть. А может быть просто буду наслаждаться жизнью.

– А сейчас что вы делаете?

– А сейчас я ею не наслаждаюсь, – внезапно мрачнеет он, делает еще один глоток, а потом лезет в карман.

– Вот. Это его я ищу, – передо мной на стол ложится довольно четкий фотоснимок. Почему-то черно-белый.

Забавно.

На снимке – я в далеком прошлом, то есть "артист Тихонов" в черном мундире... Фото при этом обрезано, так что понять, что это за униформа, невозможно. Наивные чукотские парни. Я это лицо не видел в зеркале с тех пор как... Впрочем, неважно. Давно не видел, остановимся на этом. Сейчас я выгляжу моложе, с лица смахиваю на индуса, а лохматой гривой на хипаря. Разглядеть во мне офицера внешней разведки, пусть и бывшего, сможет не каждый знающий, а уж не знающий...

Особая прелесть ситуации в том, что в моем голове никакого Тихонова никогда не было. То есть, я знаю, кому обязан той своей внешностью, и даже кое-что о нем знаю. Но и только.

Однако Мюллер прав. Бегать от них бесконечно не получится, велик риск умереть уставшим. Даже если в их стае нет одаренных. Или хотя бы толкового снайпера.

– А помните, Вальтер, как мы наводили мосты... в Берне? – внезапно говорю я. Шелленберг вздрагивает, едва не выпустив стакан. Но успевает поставить его на стол.

– Штир-лиц? – наконец шепчет он, неверяще вглядываясь в мое нынешнее лицо. Все-таки надо будет обновить контакты с той клиникой, вдруг их услуги опять понадобятся.

– Да, бригадефюрер, это я.

– Невероятно, – наконец бормочет он. – Но... лучше зовите меня по имени, Штирлиц... Не надо этим званием, мы же не в Рейхе... Если бы сами не сказали, я бы вас не узнал.

– Как я понимаю, – вы искали меня. И хотя рады меня видеть, все же делали это не для себя. Верно?

– Верно, – кивает он без тени улыбки.

– Пусть они приходят сюда завтра в полдень. Без вас. Без тех парней, что везде ходят с вами. И тогда мы поговорим. Не обещаю, что договоримся, но все может быть.

Он снова кивает. Но добавляет очевидное:

– Они страшные люди, Штирлиц...

– Я знаю. Сейчас я уйду, Вальтер. Посидите еще полчаса. Ни с кем не общайтесь. Пожалуйста. Потом можете уходить и выходить на связь хоть с Ватиканом, если у вас остался номер. Очень надеюсь на ваше благоразумие.

– Хозяин бара – ваш человек? – внезапно спрашивает он.

– Нет, – уверенно лгу я – вдруг сработает? – я просто люблю этот бар. А меня ценят как постоянного клиента. У хозяина своя пивоварня и он варит лучшее пиво на всем побережье. По крайней мере, я лучшего пива на этой планете не знаю.

– А почему бар так называется? – любопытствует явно расслабившийся Шелленберг. С чего это его отпустило?

– По фамилии хозяина, – улыбаюсь я. – А вы что подумали?

– А он случаем не...

– Нет. Не тот. И даже не родственник. Чистое совпадение. Когда-то Шрёдингеров было много.

– Надо же...

– Вальтер, а вы не встречали Бормана? Вдруг он тоже еще жив?

Шелленберг лишь пожал плечами. Понятно. Рейхсляйтер покинул Берлин, но так никуда и не прибыл официально... то есть, вполне мог встретиться мне здесь. Спросил бы про пастора, но не стоит множить вероятности.

Я встаю, иду к выходу, у порога оборачиваюсь и снова проговариваю, словно программируя его:

– Ждите полчаса, соблюдайте тишину, потом можете идти куда угодно и звонить тоже кому угодно. А их я жду здесь завтра в полдень. И... уточню только для вас, Вальтер: постарайтесь не составить им компанию.

Он кивает и снова прикладывается к стакану. Потом машет Гриссу. Явно собирается повторить. Похоже, завтра Вальтера ждет тяжкое похмелье, здешний коньяк куда убойнее французского в плане последствий, но это уже не моя проблема. Быки тоже провожают меня взглядами, даже напрягаются на подорваться с табуретов, но наткнувшись на тяжелый взгляд Шелленберга, отрицательно качнувшего головой, остаются на своих местах.

Хвоста за собой я так и не обнаружил. Похоже, я слишком неожиданно нашелся. И они к этому оказались не готовы. Или их ресурсы все же ограничены.

А Вальтер не пустил быков за мной. Интересно, почему? Впрочем, все равно спасибо ему за это. Даже если просто по приколу.

Попытаюсь удержать это сомнительное преимущество.

И, прежде чем уснуть, отправляю несколько сообщений – абонентам, не имеющим формально никакого отношения к базовому варианту моего прошлого – и даже на все успеваю получить ответы. Все положительные. Отлично, думаю я... и засыпаю с мыслью о том, что мое пиво так и осталось в холодильнике у Эрвина. Ладно, целее будет.

А абоненты... Нет, о них я даже в воспоминаниях не упомяну, если по примеру Вальтера возьмусь писать. Просто разумные существа, с которыми меня сводили зигзаги жизненного пути и маршруты в гиперпространстве. В конце концов, я не всегда был аналитиком... и наблюдателем.

День третий

Утро начинается неожиданно легко. Я вспоминаю, что вчера не перебрал даже с кофеем, не то что с пивом, так что в мозгах сегодня чище, чем обычно. Выспался к тому же.

И вот я подхожу к бару. Вижу лишь Грисса и Тембера. Значит, Эрвин и Кэт прислушались к моему предупреждению и выключили подсветку. То есть не отсвечивают. В самом худшем случае хотя бы останутся живы сами, да и дети тоже. А имущество и деньги... Помогу, если сам уцелею. Кроме того, немалая часть моих ресурсов и так отходит им – по завещанию. Это если я с оценкой ситуации ошибся в корне и всё кончится в лучшем случае очень плохо.

Но прежде чем я собрался впасть в ультракороткую депрессию, пришли сигналы подтверждения. Абсолютно ничего не означающие не только для комиссара Монро, но и для личностей куда умнее его, и сигналы эти самое позднее после заката никто не отследит, даже я, если забуду или физически не смогу подтвердить закрытие договоренностей.

Захожу, заказываю воду и наиболее легкое из на пожевать – незачем тормозить мозги и тело – и усаживаюсь так, чтобы увидеть своих потенциальных собеседников с как можно большей дистанции. Грисс подтверждает, что Эрвина и Кэт сегодня не будет.

Ближе к полудню не остается ни воды, ни еды, и я повторяю заказ.

За пять минут до назначенного времени в поле зрения появляются Юлиан и фрау Татьяна в сопровождении тех самых Ганса и Фрица. Но Шелленберга с ними нет. Интересно, где Вальтер? Уже умер или лучше бы умер?

В отдалении замечаю двух мужчин, одетых как обычные туристы, но больно уж манера смотреть по сторонам у обоих не туристическая. Один старше меня лет на семь, другой примерно на столько же моложе. Меня же. Забавно. А рожи-то знакомые. Но имена как-то не вспоминаются. Давно не виделись, если виделись вообще. Ладно, удовольствуемся тем, что они без оружия. А так же тем, что эти джентльмены внезапно заруливают в то заведение, откуда я наблюдал феерический полет Юлиана, а не доползают до "Шрёдингера". Впрочем, бар Эрвина оттуда просматривается хорошо.

Тем временем те, кого я не то что бы заждался, но все же ожидал, наконец-то входят в бар.

Полагаю, они догадаются, за какой столик подсесть – других посетителей в баре нет. Парней Эрвина я все же предупредил, что после того как эта компания сделает заказ и расплатится, им тоже лучше слинять из возможной зоны поражения.

Странно, сегодня угрозы от этих двоих не ощущаю. Неужели настолько уверены, что смогут меня уговорить? Кстати, интересно, на что уговорить?

Юлиан и Татьяна Михайловна, сегодня еще больше похожая на Елизавету Вторую (при условии, что та предпочла бы гольфу укладывание шпал), делают заказ, немного нервно оглядываются, и пока бородач расплачивается – Грисс уже исчез в подсобке, молодец – старая фрау перемещается именно к моему столу, примерно с теми же словами, что Шелленберг накануне.

Едва Юлиан поворачивается в нашу сторону, подхватывая поднос, Тембер тоже исчезает из поля зрения. Фриц или Ганс замирает у входа, Ганс или Фриц присаживается у стойки. Упс, а ведь это другие бойцы, хотя очень похожи. Клоны, что ли? Но на поэта Фета не похожи ни те, ни эти. Психануть, что ли, раз они притащили охранников? Ладно, поговорим, раз уж все собрались. Второй раз вряд ли получится.

– Да, это я, вы не ошиблись, – говорю я, когда старая леди замирает, прежде чем спросить, не я ли я их жду.

Она зависает секунд на пять, потом отодвигает стул и усаживается напротив меня.

Юлиан, тоже притормаживая – не спецназ ГРУ, определенно, – приземляет поднос на стол между нами, разгружает его, мы обмениваемся вежливыми приветственными кивками, пустой поднос перемещается на соседний стол. Грисс почти незаметно его забирает.

– Как я понимаю, – говорит старая фрау... черт, я совершенно не вижу в ней женщину, а вот смертельно опасного врага – наблюдаю точно, – это вы назначили нам встречу.

– Что делать, – пожимаю плечами, – я не могу отказать даме в том, чтобы хотя бы поговорить.

Она отвечает холодной вежливой улыбкой.

– Извините за Николая и Федора, – движением головы Татьяна обозначает, что речь идет о клонах Ганса и Фрица. – Привыкла даже на курорте ходить с охраной. Очень успокаивает.

– Итак, с кем я все-таки имею честь разговаривать? – говорит она, когда пауза становится слишком долгой. Даа, это не Мюллер, ни разу. Посмотрел бы, как он раскалывал бы их во времена благословенного Веймара...

– Вы можете называть меня Макс... Макс-Отто фон Штирлиц, – отвечаю я на мало кому известном здесь немецком. Называться им Чакробортичем не имело ни малейшего смысла. В крайнем случае, у меня в тайнике еще три паспорта, в которых я ни немец и не русский.

Ее глаза расширяются на секунду, потом лицо переходит в состояние условной задумчивости.

– Я могу обращаться к вам Максим Максимович? – вдруг говорит бородач. На русском, но с каким-то трудноуловимым акцентом. Тут уже зависаю я. Он точно русский? Или родом с Альтесбайды?

– Можете, – отвечаю на том же языке, – но вы же лучше прочих знаете, что я никогда не был Исаевым по рождению.

Теперь зависает он. Но мне лень тратить на этих двоих даже весь этот вечер.

– Что вам нужно от меня, господа хорошие?

– Мы хотим довести историю до конца, – медленно говорит старая фрау. На немецком. Однако... – Ее незавершенность не дает нам жить спокойно, а мы просто устали бродить по минному полю. В том смысле, что все время земля пытается уйти из-под ног, даже если под ногами десять метров качественного бетона.

Вот тут уже зависаю я. Секунд десять осмысливаю услышанное. Они всего лишь хотят поставить точку? Да ну? И для этого нужно выдернуть меня из моей нирваны?

– Я не услышал ответа на свой вопрос.

– Какой?

– Что вам нужно от меня?

– Для вас ведь тоже та история не завершилась в мае 1945-го, верно?

На пару секунд я зависаю. Они настолько помешаны на этой фигне про повторение, которое вовсе не мать учения? Ну, допустим, вы можете. А нафига? Ладно, детали потом.

– Не совсем, – блин, как часы в шахматах... то я, то они.

– Та история для меня завершилась, пусть и немного позже выбранной вами даты. Я прожил после того довольно длинную жизнь, странную, но местами очень интересную. Во всяком случае, мало похожую на то, что было прежде. О чем не сожалею. И возвращаться к той истории не хочу. Повторюсь, для меня она закончена.

Говорить, на что именно была похожа моя жизнь после тех пресловутых мгновений, я не рискую. Слишком очевидно, что они услышат только то, что им хочется. Максимум, вспомнят песню в исполнении Кобзона. Хорошая песня была, к слову. Пал Палыч оценил бы, но он русским не владеет.

– И кстати, господин Семенофф, – я внезапно вспомнил фамилию Юлиана, – лыжи пастор Шлак мне так и не вернул... Он поэтому не с вами? Постеснялся прийти?

Повисла пауза – они явно не ожидали такой мелочности и опешили. Хотя почему мелочность? А регулярные сборы и подписки на дни рождения, свадьбы и похороны вождей и лучших разведчиков, а также на разные всенародные и профессиональные праздники?

Потом они отыскивают на пыльном полу оброненный от внезапности моего вопроса дар речи и говорят довольно долго, цветисто и витиевато, но... с совершенно противоположным задуманному эффектом – с каждой их фразой я все больше верю Мюллеру, в плане того, что мы с ним теперь на одной стороне баррикад. И да, насчет шахты и барадия мне уже хочется с ним согласиться, хотя когда они начинали меня окучивать, я еще колебался, какой путь выбрать.

Нет. Уже однозначно нет. Эти двое мне не интересны. Их так называемые проблемы тоже. А все их завлекалочки только все больше настораживают. Не ту страну они назвали Гондурасом, ох, не ту...

Так, стоп, что-то не так... Они явно чего-то ждут. Осознав, что я не бросаюсь на их предложения, как голодная собака на кость, не обостряют наше недопонимание.

Вашу ж мать... Они точно не снимали мелодрамы для скучающих домохозяек, которые забеременели в первый раз еще до того, как окончили школу?

Между хижинами возникают светловолосая женщина примерно моих лет и молодой мужчина. Очень похожие друг на друга.

Женщину я узнаю, пусть и видел это лицо последний раз в конце войны в этом, как его, Васизападе... тьфу, Владивостоке. Мужчину я тоже встречал, но в конце другой войны в Кракозии. Или где-то севернее. Мы даже работали вместе. Это как бы мои жена и сын.

Точнее, они должны так выглядеть, по тем воспоминаниям, клочья которых еще не выветрились из моей головы. И оба давно должны быть мертвы. Хотя если они, как и я, плод фантазии этого бородача, то все может быть. Он их породил, он их убил, он же мог и воскресить. И, наверное, где-то уже это делал. Потому что глядя на "жену", я почему-то вспоминал совсем другое лицо. Причем даже не одно. Хотя женат был лишь раз и по факту недолго. В той моей работе перевод на новое место службы был равносилен разводу, как очень точно выразился один писатель, имя которого я не удосужился запомнить.

Вот только Юлиан не бог и даже не некромант, а я ничего по отношению к ним не чувствую сейчас. Даже то, что я помню – больше похоже на часть хорошо заученной легенды.

Но это меня не напрягает. Похоже, живущих в первый раз здесь нет, не считая парней, уже не маячащих за стойкой, хотя на их счет я могу ошибаться.

Нет, серьезно, Юлиан и мадам надеются, что я расклеюсь, пущу слезу и подпишусь на все, что они предложат, не читая? А вот зря. Разве что тех двоих возле хижин мне почему-то жалко. Но, будем надеяться, они в зону поражения войти не успеют.

В моем левом ухе оживает наушник.

"Дятел – Редактору. На позиции. Можем работать, как только вы отойдете от целей хотя бы на пару метров."

Связь односторонняя, но они меня видят, а под столом на крайний случай приклеен микрофон. Я киваю – понял. До стойки пять метров. С парнями, которые сидят за дверью, отделяющей служебную часть бара от публичной, договоренность простая: если я зову Тембера, они линяют, если Грисса – тот выходит, словно ничего не случилось.

Слышу другой голос:

"Птенец – Редактору. Подтверждаю – они пришли впятером. В радиусе двух километров никаких подозрительных лиц и никакой активности чужих электронных систем мощнее гражданских интеркомов. Никого, кроме тех троих, что пришли с ними. Фоновый инфообмен в пределах нормы. Шифрованных сообщений не фиксирую. Триада-один в отеле. Мы их наблюдаем."

Вклинивается третий участник:

"Читатель – Редактору – срочно. Юлиан два часа назад отправил сообщение капитану транспортного корабля "Экспансия IV", расшифровать не удалось, но капитан только что запросил у диспетчера площадку, корабль должен сесть в местном порту до заката."

Ага, они подготовились более основательно, чем я надеялся... Корабль, надо же. То есть не были они так уверены, как думал Мюллер. Однако группу захвата с собой не прихватили. Значит, скорее уверены, чем нет.

Но и я тоже не флаинг шит, тьфу ты, не лыком.

Нет, я не стану искать с ними компромисса. Тем более, что им он не нужен, этот компромисс. Это прямо чувствуется.

Но я отвлекся на сообщения и прослушал несколько финальных пассажей из упражнений Юлиана в прикладной демагогии, отметив лишь, что пафос в его голосе можно было черпать очень большой совковой лопатой. Мозг, спохватившись, подсвечивает последнюю фразу Юлиана. Тот озадаченно смотрит на меня. Видимо, осознал, что я его толком не слушал. Но мне и этой фразы хватило.

– Иначе говоря, "уходя, гасите всех"?

У старой фрау отвисает челюсть. Она, кажется, в том цикле прожила дольше, и фраза ей явно понятна. Юлиан же озадаченно смотрит то на меня, то на нее. Явно раньше ушел на карусель сансары, и с нужной частью хронологии его следующий сеанс не совпал, клочья памяти не врут.

Я, натянув на лицо виноватую улыбку, встаю из-за стола.

– Извините. Мне надо в туалет. Слишком много пива.

Юлиан кивает с понимающим видом, хотя на самом деле не понимает ничего, происходящее явно выходит за пределы его способности встраиваться в контекст, а вот выражение лица фрау Татьяны становится все тревожнее. Умная женщина, несомненно. Я еще не скрылся за дверью, а она уже поднимается и тоном, не терпящим возражений, цедит:

– Мы уходим.

– Но...

– Мы уходим!

Я вижу, как они идут к выходу, а идущие им навстречу "жена и сын" останавливаются в тревожном недоумении.

Между двумя парами еще метров сорок. Юлиан пытается оглядываться, старуха едва не тащит его за собой. Двойники Ганса и Фрица выскакивают из бара следом за ними и расходятся в стороны, выхватывая бластеры, забыв об осторожности и приличиях. Я же опускаюсь на пол, приоткрыв дверь.

"Дятел – Редактору. Цель уходит. Вы вне зоны поражения. Готов работать", – слышу я.

Мне даже не надо кричать, вокруг микрофона нет шумов, способных исказить смысл моих слов.

"Редактор – Дятлу. Долбите", – негромко, но четко проговариваю в ответ.

В следующие две секунды ничего не происходит – и вдруг двое из прошлого, уже поверившие, что могут уйти, исчезают в ослепительном облаке, как и почти догнавшие их охранники.

Вот только я успеваю заметить, что на тысячную долю секунды возникает ощущение, что с них сползают ошметки человеческих оболочек и я вижу тех самых ксеносов, среди которых затерялись когда-то те, что "не згинели". Но мозг еще формировал картинку, а они уже стали частью пламени. Если таковы южане Ванги, то каковы же северяне? Хотя, скорее всего, они мертвы... Как и те, с кем, как я думал, я разговаривал. Ничего себе киношечка...

А когда облако превращается в дым и рассеивается, я вижу, как замершие истуканами "жена и сын" рассыпаются, как высохшие статуи из песка. Хотя, казалось бы, орбитальный удар их не задел. Вот так, значит... Однако я не рассыпался. Мюллер, похоже, ошибся.

Интересно, как там он сам с Лидой? А Шелленберг? И Эрвин с Кэт, в конце концов?

Я отковыриваю с нижней стороны стола микрофон. Незачем оставлять его полиции. Прежде чем уронить его в карман, проговариваю:

"Редактор – всем. Первая фаза завершена. Дятел – отдыхать. Птенец – дежурный режим. Читатель – отслеживайте корабль. Второй транш в течении суток. Всем спасибо. Конец связи."

Абоненты подтверждают получение инструкций и отключаются.

Все-таки Дятел сработал ювелирно – бар Эрвина практически не пострадал. Ну разве что песок надо будет вымести да осколки разбившейся посуды, и опрокинутые столы и стулья на место поставить. Удивительное дело – ни одна бутылка с полок не упала. Приклеены они тут, что ли? Не важно. Дятлу однозначно причитается премия сверх обещанного.

Грисса отправляю за Эрвином, Тембер начинает наводить порядок.

Те двое со смутно знакомыми лицами выходят из соседнего заведения, какое-то время разглядывают едва переставший дымиться песок, потом идут в мою сторону. Этим-то что надо?

А ведь точно. Надо. Они берут пиво и подходят ко мне.

Старший сразу берет быка за рога:

– Можно с вами поговорить?

– Я ничего не видел, – честно вру я. Младший недоуменно поднимает брови, старший понимающе усмехается:

– Конечно.

– Тогда о чем говорить?

– Действительно, – соглашается он, – но если вы вдруг передумаете, – он не перестает улыбаться, – я буду в отеле "Шварум-Плаза", меня зовут Аллен Даллес, я предупрежу на ресепшене. Или спросите моего друга, его зовут Йен Флеминг. Запомните?

– Уже запомнил.

Говорить больше не о чем, пожалуй. Но когда они встают, я, повинуясь внезапно выскочившему воспоминанию, спрашиваю:

– Скажите, Флеминг, а что стало с Джеймсом Бондом?

Тот опешил, но все же сумел взять себя в руки:

– Думаю, вы сможете спросить у него сами. Если не покинете эту милую планету сразу, как мы уйдем.

– О, мне некуда спешить, – усмехнулся я. – Но подозреваю, мы оба будем разочарованы знакомством. Впрочем, все равно любопытно. Пусть приходит. Но без оружия. Что касается вас, мистер Даллес, – тот замер, собираясь задвинуть стул, – то мой ответ "нет".

– Но я же ничего еще не спросил...

– Вы знаете, кто я. Я знаю, кто вы. Вы видели, что мне по силам. То, что у меня сменились приоритеты, не означает, что мы можем сотрудничать. Тем более, быть друзьями. Могу лишь сказать, что в данный момент у меня нет к вам личных претензий. Надеюсь, у вас ко мне тоже.

Даллес задумался. Потом энергично кивнул.

– Согласен. Жаль, что мы не можем быть друзьями, но как враг вы мне точно не нужны. Как насчет взаимного нейтралитета?

– Ничего не имею против. Надеюсь, вы умеете держать свое слово за яйца.

Флеминг усмехнулся, Даллес тоже, и эти двое откланялись. Минут сорок я наслаждался тишиной и отсутствием даже случайных прохожих.

Потом на пороге бара появился слегка покачивающийся и немного опухший Шелленберг. Выглядел он не то растерянно, не то пришибленно. И он был один. Но что с ним на самом деле было не так, я понял лишь тогда, когда он переступил порог – он... неуловимо изменился. Стал больше похож на Вальтера, которого я помнил по тому Берлину, который еще не бомбили. И меньше на Олега Табакова.

Шелленберг прошел в бар и плюхнулся на стул рядом со мной.

– Что случилось, Штирлиц? Сначала я увидел за окном вспышку, причем без звука или ударной волны... а потом Фриц и Ганс... – он замолчал, – они... просто рассыпались, представляете? Рассыпались! Словно были из песка! Ну, то есть, стали кучками не то песка, не то пепла.

– Грисс! – позвал я парня, – коньяк моему другу... и мне тоже.

Парень кивнул, оценивающе окинул взглядом нас и окружающий пейзаж, и метнулся за стойку.

Стаканы были полны почти доверху – парень правильно оценил наше состояние. Первый глоток ушел неожиданно хорошо. Следующие пару минут в баре были слышны только стук и шорохи – Грисс, сметя мусор, расставлял опрокинутую мебель.

– И что теперь, Штирлиц?

– В каком смысле? Вы свободны, Вальтер. Абсолютно свободны. Юлиан и фрау Татьяна вас больше не побеспокоят. Их просто больше нет. И я ручаюсь, что они не вернутся – тем, чем по ним шарахнуло, выжигают не только атомы. Если и вернутся, то не в этой реальности. Или очень нескоро.

Он беспомощно, по-детски, пожимает плечами.

– Ну, я не знаю... Я здесь как-то не прижился за столько лет. Не знаю, заслужили ли они... Они ведь умерли, верно? Мир их праху... Но с ними в моей жизни была хоть какая-то определенность. А теперь?

– А что теперь? Не хотите возвращаться на Куата-Лумпур? Деньги у вас есть? Если нет – одолжу. Можете пожить тут годик-другой, привести нервы в порядок. Воспоминания напишете... Вы же сами говорили, планета вам нравится. У меня есть знакомый риэлтер, найдем хороший дом за нормальные деньги. Потом выберете себе дело по душе, если станет скучно просто наблюдать за течением жизни.

Шелленберг улыбнулся и мы снова выпили.

Хлопнула дверь.

В зале нарисовались Эрвин и Кэт. И замерли, словно налетев на стену, когда увидели Шелленберга. Эрвин наверняка знал, как выглядит шеф шестого управления РСХА, да и как Олег Табаков – тоже. Не зря же он любил историю. Я улыбнулся и изобразил пальцами понятную ему комбинацию – мол, вам нечего бояться, но лучше не отсвечивать. Эрвин понял меня правильно и они с Кэт так же стремительно испарились. Вряд ли ушли далеко – с минуты на минуту следовало ждать полицию – но их не было ни видно, ни слышно.

– Вальтер, – сказал, – мы могли сейчас очень душевно посидеть, вспоминая в некотором роде славное прошлое, но, думаю, вам сейчас лучше вернуться в отель и завалиться спать. Суток так на трое, никому не открывая. Если вы не хотите общаться с полицией в таком жизнерадостном состоянии.

– А потом?

– А потом приходите сюда, я буду вас заново учить получать удовольствие от жизни.

Шелленберг кивнул, осторожно поднялся и довольно уверенным шагом двинулся по известному многим туристам маршруту.

– Эрвин! – теперь следовало проинструктировать Шрёдингеров, которым предстояло-таки присутствовать и общаться с полицией. – Вам лучше сейчас закрыть бар. По каким-нибудь техническим причинам. А парням объясни, что они типа ничего не видели, потому что когда началась какая-то фигня, они сразу спрятались, и знакомых им клиентов в баре не было. Да, мой тебе совет – пожертвуй кристаллом, на который камеры писали сегодняшние события. То есть, его ты сохрани для истории на самом деле, а вместо него спали какую некондицию. И уже ее предъяви полиции. Мол, техника вышла из строя. Электромагнитный импульс, все дела.

Эрвин мотнул головой в знак согласия, пробормотав что-то вроде "да, валялся тут один сдохший, как раз для такого случая", и я встал – мне тоже не стоило тут оставаться.

– Я буду завтра, думаю, в свое обычное время... или чуть позже. Если вдруг – чем черт не шутит – придет этот коммерсант, что искал Бользена, задержите его до моего прихода. Но без насилия.

– А если придут... те двое?

– Тоже.

– Кэт! – крикнул Эрвин в глубины бара, – пиво для Макса! Двойное!

– Спасибо, друг мой.

Да, я тоже ушел. На этот раз с пивом. Надеюсь, комиссар Монро – или кто там припрется на шум – не будет иметь к Шрёдингерам претензий. Трупов ведь нет...

Прежде чем лечь спать, я отправил ряд довольно рутинных с виду сообщений. Впрочем, все равно зашифрованных. И лишь когда я получил ответы – самым существенным среди которых было подтверждение того, что "Экспансия ІV" в ближайшее время сменит название и владельца, – меня начало отпускать напряжение дня, оказавшегося слишком длинным...

День четвертый или Вместо эпилога

Не знаю, что было в том пиве или чего мне стоил предыдущий день, но я продрых почти до обеда. Потому неспешно перекусил, привел себя в порядок и вышел из дома. Того, что подальше. Правда, у зеркала завис на добрую минуту, когда понял, что глядящий на меня из зеркала пока еще Махсун Чакробортич снова начал напоминать, пока довольно отдаленно, казалось бы надежно оставленного в прошлом артиста Тихонова. Может, теперь документы на это имя и справить?

К бару "У Шрёдингера" я вышел именно что к полудню. Впрочем, как и собирался. Сегодня было прохладнее обычного, так что я попросил у Эрвина что-нибудь посерьезнее пива. Да, за стойкой был хозяин бара. Кэт он оставил дома, опасаясь за ее психическое здоровье. А вот Эрвин был спокоен и лишь приподнял брови, разглядев изменения в моем обличье. Как-то странно усмехнулся. Заметил, значит. Но ничего не сказал.

Ему-то что, он выглядит как и вчера.

Хотя нет, сказал.

Что господин, искавший инженера Бользена, заходил сразу после открытия, весь какой-то встрепанный, ждать отказался наотрез, но оставил конверт. Вроде с балкона в отеле он больше не прыгал. Это было правдой, в новостях его больше не показывали.

Шелленберг не появлялся. Да и Бользена никто не спрашивал, кроме профессора. А Исаева и Штирлица не искал никто вообще. Красота же. А если и Бонд, который Джеймс, не объявится, я совсем буду счастлив. Хотя, с другой стороны, Британнику зацифровали... Ладно, будем посмотреть.

А вот полиция наши разборки проигнорировала вчистую, к моему удивлению. Впрочем, Дятел долбанул совершенно бесшумно, а свидетелей, судя по всему, не нашлось. Вспышку, похоже, списали на трюк аниматоров из ближайшего отеля.

Впрочем, не думаю, что Эрвин понес слишком большие финансовые потери от того, что вчера вечером бар не работал.

В конверте, оставленном Плейшнером, оказался сложенный вчетверо листок бумаги, смысл написанного на котором можно было свести к благодарности за всё и к тому, что я больше его не встречу, разве что случайно. Что ж, ответа на вопрос, как он вернулся, я так и не получил, но хотя бы профессор перестал быть проблемой. А Вальтер, надеюсь, ею не станет.

И очень хочется думать, что некоторая редактура реальности поспособствует тому, что никого больше из прошлого я тут не увижу.

Потом долго ничего интересного не происходило – ни в баре, ни снаружи. Периодически появлялись туристы – не больше четырех за раз. Тихо играла приятная музыка. Даже не знаю, где Эрвин раздобыл все эти записи. Я уже начал бороться с дремотой, тем более что солнце начало сползать к горизонту все старательнее, когда появились еще двое.

Мужчина и женщина.

А я-то думал, что больше ничему не смогу удивиться. Но получилось.

Худощавый мужчина примерно моего возраста и роста, с довольно невыразительным лицом и в похожем на мой наряде, но сам уже не похожий ни на гиену, ни даже на Леонида Броневого – скорее, как раз на Тихонова он смахивал теперь сильнее, чем я до забега по пластическим хирургам. Пожалуй, пусть паспорт на это имя делает он. Будет прикольнее.

Пару ему составляла эффектная блондинка в легком розовом платье. Дреды и лохмотья она с собой благоразумно не захватила.

Дама заказала какой-то коктейль, мужчина – то, что не тут и не сейчас именовалось русской водкой. Здесь же, боюсь, Эрвин был единственным производителем этого замечательного в целом ряде смыслов напитка, который в меню значился как "сороконожка" (видимо, с намеком на градусы). Подхватив свои бокалы, парочка без приглашения уселась за мой столик.

– И что вы делаете здесь сегодня, Штирлиц? – спросил Мюллер.

– Все то же, что и раньше, Генрих. Наблюдаю.

– Но здесь же опять ничего не происходит? – искренне изумилась девушка, которая не просто вела себя как Лида Баарова, но и выглядела как она в оригинале, если не считать того, что Баарову в той жизни я видел только брюнеткой. Хотя перекрасить волосы – дело не сложное. Правда, юность своей предыдущей наружности Лида явно предпочла не возвращать изготовителю, в отличие от татуировок.

– Вот в этом-то вся и прелесть, – улыбнулся я. Абсолютно искренне.

– Прозит! – кивнул Мюллер с каменным лицом, на котором промелькнула лишь тень улыбки, и я подумал, что знаю, кому теперь мог бы его рекомендовать, если вдруг ему понадобится работа. При этом мы с Лидой переглянулись, словно заговорщики. Она хихикнула. Мюллер наградил ее строгим взглядом и кинозвезда изобразила оскорбленную невинность. Я просто пожал плечами.

И мы все трое дружно подняли бокалы.

Жизнь продолжается, доннервейдер.

2025, ноябрь – 2026, февраль