Два метода

1. Муки творчества

Василий Петрович приехал в гости к старому другу детства, Семену, который, как и он, был главным режиссером и художественным руководителем. С той лишь разницей, что театр Василия Петровича был в райцентре и назывался «Прогресс», а театр Семена — в селении помельче и носил нетривиальное название ДК «Урожай». Разница, впрочем, была только в названиях.

Встретились как родные. Обнялись, хлопнули по рюмке домашней наливочки «для суставов», поели фирменного сала жены Семена. И тут Василий Петрович, как человек творческий и не могущий сидеть без дела даже в отпуске, спросил: «Ну, что ставишь? Небось, опять „Три сестры“? Чехов — это, конечно, классика, но народ зевает». Семен, человек мягкий, вздохнул.

«Как раз „Отелло“ репетируем».

«О-го-го! — обрадовался Василий Петрович. — Шекспир! Это сильно. А в какой концепции?»

Семен смущенно потыкал вилкой в огурчик.

«Ну, как обычно. Венеция, дворцы, такие… камзолы».

Василий Петрович фыркнул так, что крошки хлеба со скатерти взметнулись.

«Камзолы? Семен, Семен… В каком году мы живем? Зритель, он ведь избалован! Ему подавай зрелищ! Он „Мстителей“ смотрел! Твои камзолы он на „Культуре“ может увидеть в любой день».

«Ну, а что предлагаешь?» — с опаской спросил Семен, предчувствуя недоброе.

И тут Василия Петровича понесло.

«Представляешь, — начал он, размахивая рукой с кусочком сала. — Дездемона — не просто барышня. Она — дочь самого Главы Планетарной Федерации, элитный геном! А Отелло — не мавр, понятное дело. Он — лучший киборг-коммандер, прошедший тысячу битв! Его позолоченный хромовый корпус сияет под солнцами Альдебарана!»

Семен молча перевел взгляд на свой старенький сервиз с незабудками.

«И Яго! — вошел в раж Василий Петрович. — А Яго — это сбойная программа в его операционной системе! Вирус ревности! Он не шепчет гадости на ушко, а выводит на внутренний дисплей Отелло поддельные голограммы, где Дездемона флиртует с лейтенантом Кэссио, который, кстати, пилот на звездолете! И финал! Отелло не душит ее, а отключает систему жизнеобеспечения ее скафандра! Гениально!»

Семен отхлебнул чаю. Помолчал.

«У нас скафандров в бутафорском цехе нет. Там у Надежды Ивановны доспехи легионеров из папье-маше для „Спартака“ полгода сохнут».

«Мелочи! — отмахнулся Василий Петрович. — А я вот другую идею обдумывал. „Отелло“ в стиле фэнтези!» Семен поперхнулся.

«В каком еще фэнтези?»

«Ну! — Василий Петрович уже встал и начал ходить по кухне. — Отелло — могучий орк-варвар с зеленой кожей! Дездемона — эльфийская принцесса с ушами до попы! Яго — коварный маг-некромант, который завидует орку, потому что у того мускулы, а у него только пыльные свитки! А Кэссио — прекрасный рыцарь-паладин, сияющий, как лысина моего завхоза! И Отелло душит Дездемону не подушкой, а магическим амулетом тьмы!»

Семен долго смотрел в пустоту, словно пытаясь разглядеть в ней хоть одного орка. Не разглядел.

«Вася, — тихо сказал он. — У нас Дездемону играет тетя Люда из соседнего подъезда. Ей пятьдесят три года. У нее радикулит и два внука. Как я нацеплю на нее уши до попы? Она меня сковородкой по голове съездит».

«Не хочешь прогрессировать — твои проблемы! — обиделся Василий Петрович. — Сиди со своими камзолами. А мой зритель в „Прогрессе“ на научную фантастику ломится! В прошлом сезоне „Горе от ума“ поставил как сагу о войне искусственных интеллектов. Чацкий — это был сбежавший андроид с прошивкой „Правдоруб 2.0“. Фамусов — устаревшая операционная система „КонсерваОС“. Все в проводах и с диодами! Это был прорыв!»

«Прорыв бюджета, — мрачно заметил Семен. — У меня на один диод денег нет. Лампочки Ильича в фойе экономим». Спор зашел в тупик. Два худрука сидели за столом, и между ними лежала невидимая пропасть. Пропасть между научной фантастикой и фэнтези. Между киборгами и орками. Между районным «Прогрессом» и сельским «Урожаем». Василий Петрович допил чай и вздохнул.

«Ну ладно. Оставайся со своими камзолами. Но знай, Семен, искусство требует жертв!»

«Требует, — кивнул Семен, глядя на пустую бутылку от наливки. — Но в первую очередь — денег. И фантазии. А у меня, видимо, и того, и другого хватает только на то, чтобы представить, как тетя Люда в роли эльфийки гонится за тобой с моей сковородкой. Картина, знаешь ли, не менее эпичная».

Василий Петрович хмыкнул. Может, оно и к лучшему, что его «Отелло-киборг» так и останется мечтой. А то мало ли. Тетя Люда со сковородкой — это аргумент, против которого не попрешь. Ни в каком жанре.

На следующее утро Василий Петрович с некоторым трудом извлек себя из объятий гостеприимного дивана. Голова гудела приятным гулом творческого человека, слегка перебравшего наливки «для суставов». На кухне его ждал Семен, с невыспавшимся лицом, но озаренным какой-то новой, сомнительной идеей.

«Слушай, Вася, — начал он, еще не притронувшись к чаю. — Я вчера думал. Ты вот все про киборгов да орков… Это уже, знаешь ли, пройденный этап. Вчера в интернете наткнулся на форум, там умные люди пишут».

Василий Петрович с подозрением хрустнул огурцом. Умные люди из интернета в устах Семена звучали так же зловеще, как «критики из столицы».

«И что же они пишут, эти твои умники?» — буркнул он.

«Пишут, что сейчас в тренде… попаданцы!» — Семен произнес это слово с торжественным шепотом, словно заговорщик. Василий Петрович поперхнулся.

«Какие ещё попаданцы? Они куда попадают?»

«Ну, это когда наш, современный человек, попадает в прошлое, в книгу, в игру… — Семен оживился, размахивая ложкой. — Представляешь: Отелло — это наш, русский парень, Олег, сантехник из ЖЭКа! Он по пьяни проваливается в люк и оказывается в Венеции! А там его по ошибке принимают за знатного мавра-наемника!»

Лицо Василия Петровича выразило всю гамму чувств — от недоумения до брезгливости.

«Сантехник? — переспросил он, давая слову просочиться сквозь зубы. — Олег? И что, он будет рассекать на гондоле и ремонтировать слив в Гранд-канал?»

«Нет, ты не понял! — воскликнул Семен. — Весь юмор в контрасте! Он же сантехник! Он смотрит на всю эту Венецию с ее каналами как на одну большую аварию. Всех пытается поставить на учет в ЖЭК, требует своевременной оплаты по квитанциям! Яго у него — как старший по подъезду, который шепчет: „Олег Семеныч, а ваш помощник, Кэссио, с вашей супругой в беседке сидят! И кран у них, между прочим, капает! Подозрительно это! Надо проверить счетчики!“ А Дездемона… — Семен замялся. — Ну, Дездемона — местная аристократка, которая в шоке от его крутого нрава и того, как он одной левой может прочистить засор в дворцовой канализации!»

Василий Петрович молча доел огурец, давая Семену насладиться масштабом своего безумия.

«Семен, — начал он с ледяным спокойствием. — Это не фантастика и не фэнтези. Это… клинический случай. У тебя что, все артисты из ЖЭКа? Ты хочешь, чтобы тетя Люда играла аристократку, влюбленную в сантехника? Это же не „Отелло“, это „Служебный роман 2: Венецианский закат“!»

«Но это же свежо! Народ оценит! — не сдавался Семен. — Олег будет говорить простыми фразами! В сцене ревности он может кричать: „Да я ей унитаз чистил, а она мне за это „спасибо“ не сказала!» Это же мощно!»

«Мощно? Это похоже на анекдот, который забыли довести до смешной концовки, — фыркнул Василий Петрович. — Мой Отелло-киборг — это трагедия прогресса, борьба аналогового чувства с цифровым разумом! А твой… твой Олег-сантехник — это трагедия ЖКХ! Какая нафиг ревность? Он должен за долги по квартплате отключить Дездемоне кислород!» Семен налил себе еще чаю и выглядел слегка задетым.

«Ты застрял в своих высоких материях, Вася. А народному зрителю нужно что-то родное, понятное. Каждый мужик поймет Олега! Каждый знает, что такое починить кран и что такое неблагодарная жена».

«Каждый мужик, посмотрев твой спектакль, пойдет не в театр, а в ЖЭК требовать, чтобы им тоже починили унитаз! — парировал Василий Петрович. — И где драма? Где трагедия? Трагедия — это когда у киборга сбоит программа любви! А у сантехника сбоит счетчик в подвале!»

Они замолчали. Из окна доносилось мирное кудахтанье кур. Два художественных руководителя вновь оказались по разные стороны баррикады. На одной стороне — киборги и звездолеты, на другой — сантехники и люки.

«Ладно, — Семен сдался первым. — Может, тогда поставим „Лебединое озеро“, но в стиле попаданцев? Принц Зигфрид — наш человек, провалился в озеро из городского пруда…»

Василий Петрович поднял руки в знак капитуляции.

«Знаешь что, Семен? Дай-ка я лучше помогу твоей жене сало резать. Это пока что самое вменяемое предложение за сегодняшнее утро. А то додумаешься до того, что Онегин у тебя будет курьером из „Яндекс.Еды“, который влюбился в Татьяну-стримершу».

Семен задумался.

«А знаешь, это не так уж и плохо… Он же письмо ей не пишет, а в мессенджере аудио-заметку шлет…» Василий Петрович, не говоря ни слова, взял со стола крупный помидор и медленно, с наслаждением, вонзил в него зубы. Иногда это был единственный способ остановить поток творчества.

Семен, понурый, но не сломленный, отправился в свой храм искусства — театр, пахнущий пылью, старым бархатом и тушью из-под грима. Василий Петрович, убив полчаса на импровизированный конкурс красоты среди дворовых кур, почувствовал угрызения совести. Может, он был слишком суров? В конце концов, друг есть друг, даже если его творческие горизонты ограничиваются забором с огорода.

Он решил последовать за Семеном, дабы извиниться и… может, все же ненавязчиво подкинуть пару гениальных идей. Без фанатизма.

ДК «Урожай» встретил его знакомым полумраком и запахом нафталина от занавеса, который помнил еще с агитбригады конца 70-х. На сцене, под трещащую люминесцентную лампу, происходило нечто. Тетя Люда (Дездемона) в стеганой телогрейке поверх псевдовенецианского платья читала монолог, глядя в зал с выражением человека, вспоминающего, выключила ли она дома утюг. Яго, он же дядя Коля, кочегар театра, угрюмо ел бутерброд в углу сцены, дожидаясь своего выхода. Отелло, молодой парень Витя, который подрабатывал грузчиком, пытался изобразить ревность, но получалось у него так, будто он обнаружил, что с его тележки пропал самый спелый арбуз.

Василий Петрович потер глаза. Картина была настолько пронзительно бездарной, что в его душе что-то дрогнуло. Не сострадание к искусству — нет. Просто понимание: тут любая его фантастика умрет, не успев родиться. Это почва не для киборгов. Это почва для чего-то более приземленного.

Когда репетиция наконец захлебнулась на сцене ссоры, где Отелло-Витя кричал «Кровь, Яго, кровь!», а сам при этом боязливо отступал от кочегара дяди Коли, Василий Петрович не выдержал. Он вышел к сцене.

«Семен, — сказал он, сдаваясь. — Я был неправ. Прости. Твои люди… они не потянут ни космос, ни магию. Им бы что-то попроще. Ближе к телу».

Семен посмотрел на него с надеждой.

«Ну? Какие варианты?»

«Варианты есть! — Василий Петрович вздохнул, стряхивая с себя последние амбиции. — Смотри. ЛитРПГ! Это тебе не высокие технологии. Это… система. Отелло просыпается — а у него перед глазами интерфейс: „Квест: Завоевать доверие Дездемоны. Награда: +100 к репутации“. А Яго выдает ему квест „Устранить конкурента Кэссио“. И все! Никаких звездолетов! Ревность? Да это просто выполнение задания! Трагедия? Это сбой в системе! Витя хоть как-то сможет… э-э-э… изображать эти ваши квесты и кричать „Критический удар по доверию!“

Семен покачал головой, разочарованный.

„Вася, а Витя, если ему сказать „представь перед собой интерфейс“, честно начнёт шарить руками по воздуху, будто ищет выключатель в тёмной бане. Он мимо собственного носа попасть может. О каком крите речь?

Да и тетя Люда начнет требовать пенсию за отображение ее статов на публике. Нет».

«Хорошо, тогда вампиры! — не сдавался Василий Петрович, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Все просто. Отелло — старый вампир, граф Дракулович. Дездемона — прекрасная смертная. Яго — его верный слуга-оборотень. Ревность? Классика! Кэссио — охотник на вампиров! И финал — Отелло не душит ее, а кусает, но слишком сильно… Трагедия!» Он с надеждой посмотрел на Семена. Тот задумался, перевел взгляд на тетю Люду, которая в этот момент достала из кармана телогрейки моток пряжи и начала вязать носок прямо на сцене.

«Вампиры… — Семен вздохнул. — Вася, ты видел наши бутафорские клыки? Это два конуса из папье-маше, покрашенные белой гуашью. Они размокают от слюны. После первого же монолога у Вити во рту будет каша. А когда он попытается укусить Дездемону-Люду, она ему в ответ спицей глаз выколет. У нее реакция на внезапные атаки отточена в очередях в поликлинике».

Василий Петрович понял, что проиграл. Он проиграл битву не идеям, а суровой провинциальной реальности. Он опустился на бархатное, протертое до дыр кресло.

«И что же они тогда потянут, Семен? — спросил он с искренним отчаянием. — В какой вселенной твои актеры не сломаются?»

Семен посмотрел на свою труппу с отеческой нежностью. Дядя Коля-Яго уже спал, прислонившись к декорации дворца. Витя-Отелло листал телефон. Тетя Люда завязывала новый узелок на носке.

«Выше зомби-апокалипсиса они не потянут, Вася, — тихо и с непоколебимой уверенностью произнес Семен. — Это их потолок».

Василий Петрович замер.

«Зомби-апокалипсис? В „Отелло“?

„А что? — оживился Семен. — Все гениальное просто. В Венеции вспыхнула чума, которая превращает людей в живых мертвецов. Отелло — лидер группы выживших, крутой чувак с ломом. Дездемона — выживальщица, которая хорошо консервирует кабачки. Яго — подлый тип, который шепчет: „Она Кэссио отдала последнюю банку тушенки! А тебе оставила только пустую! Она его любит!“

И Отелло в приступе голодной ревности… не душит ее руками, а с криком „Безобразие! Ты променяла меня на тушенку!“ натягивает ей на голову целлофановый пакет, из которого только что вынул ту самую пустую банку. По-моему, мощно. Экологично, бюджетно и символ полного безразличия — он даже пакет повторно использует. И тетя Люда в телогрейке под целлофаном будет смотреться… трагично-бытово».

Василий Петрович долго молчал. Он смотрел на спавшего кочегара, на вязавшую носки Дездемону, на грузчика с арбузной тоской в глазах. И вдруг он рассмеялся. Тихо, а потом все громче.

«Знаешь что, Семен? — вытер он слезу. — Возможно, ты гений. Возможно, именно так и должен выглядеть настоящий, народный, провинциальный театр. Без киборгов, без вампиров. Просто люди, банка тушенки и зомби-апокалипсис за окном».

«Вот именно, — улыбнулся Семен. — А после спектакля разыграем среди зрителей настоящую банку тушенки. Напоследок. Для полного погружения».

И два худрука наконец-то нашли жанр, в котором их видение сошлось. Жанр назывался «Выживание». И не только на сцене.

2. Бабушка-упырь и баритон из Коровейников

Будильник на телефоне прозвенел в семь утра, хотя был выходной. Лариса, не открывая глаз, нащупала на тумбочке телефон, жалея, что его нельзя придушить. Но тут же вспомнила, что на сегодня у неё запланирована встреча.

Она осторожно сползла с дивана, шипя от боли в шее, отдающей в затылок. Увы, но хорошая кровать с ортопедическим матрасом в этой съёмной однушке не встала бы даже боком на стену.

Лариса время ценила превыше комфорта, потому снимала квартиру в четверти часа ходьбы от работы. Дело было не только в лишней полусотне километров. Уж очень много в доме на берегу Истры гулких пустых комнат и болезненных воспоминаний.

Последние лет десять почти весь её круг общения состоял из студентов-платников, которых нельзя отчислить, завкафедрой — зануды и перфекциониста, и коллег, улыбчивых рафинированных обитателей элитного политехнического серпентария.

Лариса подошла к компьютерному столу и нежно коснулась MIDI-клавиатуры: Fatar, со взвешенными клавишами, как же сложно было её найти! И тут же вздохнула, вспомнив, что вчера сгорела материнка. Третья за год.

Зеркало в ванной безжалостно отразило все сорок Ларисиных лет: морщинки возле карих глаз и поникшие уголки тонких губ. Она привычно намочила светлые волосы оттенка «персик»: вертикальная химия держала каре, позволяя обходиться без сна на бигудях и не тратить время на ежеутренние танцы с феном.

Лариса вернулась в комнату, легла на диван и закрыла глаза, позволяя аппликатору Кузнецова вести безнадёжную битву с остеохондрозом.

Встреча была назначена в 15:00. Она усмехнулась, вспомнив двухдневной давности переписку во «ВКонтакте».

Имя Даниила всплыло в рекомендациях. Когда-то он играл на бас-гитаре в панк-группе «Градирня», с которой Лариса (тогда ещё «Лори») тусовалась в юности.

«Дань, певца знакомого нет на примете? У меня целый альбом, десятка три песен, баритон нужен», — ни на что особо не надеясь, написала она.

«Я — баритон, ты что, забыла? — почти мгновенно ответил он, и в комнате вдруг явственно повеяло водкой с фантой. — Прыгай в такси, жду. А то тряхнем стариной, а?»

Лариса усмехнулась и набрала: «Я уже не женщина-вамп, а скорее бабушка-упырь».

Ответ пришёл после долгой паузы: «Ты так плохо выглядишь?»

Лариса хмыкнула: «Да, Дань!»

«А если платье красивое надеть?»

«Нет платья, Дань».

«Да ладно тебе, Лори. Жду».

Затея казалась сомнительной, но выбора не было. Все контакты давно потеряны: двадцать лет назад Лариса между любовью и музыкой выбрала любовь.

Она вздохнула и принялась мысленно выстраивать схему разговора. Если всё получится, они запишут альбом.

Даниил обитал в дальнем Подмосковье, не так уж далеко: часа три на машине. Ларисина подруга Нетти, накануне выслушав всю эту историю, категорично заявила:

— Лор, ты серьёзно думаешь, что он позвал тебя ради проекта? Мужики его возраста и бэкграунда зовут «тряхнуть стариной» только по одной причине. Бесплатный секс, Лор.

— У меня есть демо-записи, — спокойно возразила Лариса. — Когда он их услышит, поймёт, что это серьёзно.

— Твои тексты — огонь, а музыка — космос, — вздохнула Нетти. — Но он же старый панк, гордящийся тем, что с пятнадцати лет не прочитал ни одной книги!

— Но это хоть какой-то шанс, Нетти!

— Тогда я еду с тобой, Лор! И не возражай!

После иголок стало чуть легче. Лариса поднялась, облачилась в длинную фиолетовую тунику, чёрные леггинсы. Чуть сбрызнув себя «воздухом времени» — L’Air du Temps, обулась в замшевые ботинки и натянула куртку.

Нетти (по паспорту Елена) встретила её у подъезда, солнечно улыбаясь. Зелёные раскосые глаза лучились радостью жизни. Нетти носила свои пышные формы с уверенной грацией. Она писала любовные романы в стиле нуар и умела шутить так тонко, что собеседник осознавал, что над ним посмеялись, лишь спустя пару часов.

— Ну что, поехали? — Нетти заправила выбившиеся рыжие кудряшки под вязаную шапочку и подхватила Ларису под руку. — Если что, я буду орать так, что у твоего панка отпадут не только серьги, но и то, что у некоторых мужиков растёт вместо совести.

Они сели в тёмно-фиолетовую Mazda 3, которую Лариса с нежностью называла Ласточкой. Машина была не новой, но ухоженной: Лариса следила за ней лучше, чем за собой.

Через пятьдесят километров Ласточка заглохла.

— Ну вот, — вздохнула Лариса. — Приехали.

— Да ладно, — фыркнула Нетти, оглядываясь по сторонам. — Вызывай эвакуатор.

Лариса позвонила знакомому владельцу автосервиса, и через пятнадцать минут подъехал эвакуатор. Сдав машину в надёжные руки, женщины направились к станции «Осинки».

В полупустом вагоне «Ласточки» — Нетти не преминула съязвить, что за время пути их Ласточка успела сильно подрасти — пахло талым снегом, креозотом и фастфудом.

Два часа они ехали, изредка выходя на крупных станциях покурить на холодном, продуваемом всеми ветрами перроне. А в вагоне делили наушники, слушая, как мелодия Ларисы переплетается с её же низким, хрипловатым голосом. Нетти кивала в такт, зелёные глаза мечтательно туманились.

Они сошли с поезда на небольшой станции с облупившимися зелёными скамейками. Чтобы попасть к автобусной остановке, пришлось идти по временному деревянному мосту, перекинутому через пути: подземный переход был закрыт и огорожен потрёпанной красно-белой лентой.

Лариса достала телефон и набрала Даниила. Гудки. Длинные, протяжные, безответные. Она положила телефон в карман, но через пять минут снова достала.

— Не отвечает? — спросила Нетти, хотя и так всё было понятно.

— Нет, — коротко ответила Лариса. Она мысленно перебирала варианты: спит, разрядился телефон. Или что?

Маршрутка подъехала через двадцать минут — старый, белый, донельзя грязный «Форд Транзит» с пятнами ржавчины, проступающими сквозь облупившуюся краску. Дверь открылась с противным, скрипучим звуком.

Внутри пахло бензином, чем-то кислым и дешёвым освежителем воздуха.

— Ну что, карета подана? — промурлыкала Нетти.

Спустя четверть часа, когда три четверти сидений заполнились, маршрутка зафырчала, дёрнулась и поехала. За окнами бесконечно тянулась промзона: ангары, бетонные заборы в аляповатых граффити, груды строительного мусора и пожухлая трава, пробивающаяся сквозь грязный снег.

Наконец промзона уступила место густому ельнику с вкраплением голых берёз и осин. Вдоль трассы то и дело мелькали автозаправки, небольшие посёлки и магазины с вывеской «Продукты».

Лариса снова достала телефон. С тем же успехом.

— Лор, выдохни, — тихо сказала Нетти. — Доедем, разберёмся.

Лариса промолчала. Она смотрела в окно и думала о том, что, возможно, вся эта затея с альбомом — просто ещё одна иллюзия, ещё один способ обмануть саму себя, поверив, что в сорок лет ещё можно что-то изменить.

Маршрутка выгрузила их на конечной остановке, и они оказались в самом сердце СНТ «Коровейники». Посёлок походил на лабиринт, нарисованный по пьяни: дороги петляли, упираясь в глухие тупики, а нумерация домов озадачивала.

Здесь соседствовали очень дорогие на вид особняки за высоченными коваными оградами с позолоченными наконечниками и откровенные развалюхи, огороженные штакетником, обмотанным проволокой.

И за каждым забором истеричные собаки. В какой-то момент барбос с такой яростью шибанул массивной тушей в металлические ворота, что те заходили ходуном. Нетти взвизгнула и выронила бутылку с минералкой, которая тут же укатилась в канаву. Нервно рассмеявшись, женщины побрели дальше, ища выход из собачьего лабиринта.

Припорошенная листвой земля между двумя заборами опасности не предвещала, но стоило Нетти сделать шаг, как под ногами затрещал лёд и выплеснулся фонтанчик грязной воды. Лужу они преодолели, плотно прижимаясь к забору, но воды ботинками всё-таки зачерпнули.

— О, цивилизация! — язвительно-радостно воскликнула Нетти, увидев зелёно-красный фасад вдалеке.

Они доковыляли до «Пятёрочки». Внутри пахло свежим хлебом и лежалой картошкой. Но главное, там было тепло и не было пронизывающего ветра.

Телефон в кармане Ларисы завибрировал.

— Алло? Лори? — голос звучал хрипловато-нетерпеливо. — Вы где ходите? Я же адрес скидывал!

— Ты не указал номер дома, — вздохнула Лариса. — Мы у «Пятёрочки».

— А, ну вы почти рядом. Второй переулок слева от «Пятерки». Третий дом от начала — мой. Синий забор с петухом.

Он отключился, даже не спросив, как они добрались и почему так долго.

— Ну что, — Нетти решительно направилась к витрине-холодильнику. — Не идти же к звезде с пустыми руками. Это вопрос этикета!

Она схватила несколько бутылок «Балтики семёрки», затем, с видом знатока, добавила в корзину пакет вяленой воблы и сыр «косичку».

— Классика жанра, — резюмировала Нетти.

Синий забор с криво намалёванным петухом нашли немного не там, где сказал Даниил.

Когда с противным скрипом открылась калитка, Лариса замерла. Когда-то, лет двадцать пять назад, Даниил смахивал на Джека Воробья: стройный, чёрная бородка в косичках и залихватский красный платок. Сейчас перед ней стоял раскабаневший мужик с вылинявшими глазами в обрамлении почти сошедшего бледно-зелёного синяка. Чёрная футболка с черепом туго обтягивала пивной живот под расстёгнутым серым пуховиком. В мочке мясистого уха тускло поблёскивала серебряная серьга.

— Ну, наконец-то, — произнёс он, обшарив глазами стройную Ларису, и удовлетворённо улыбнулся. Нетти оглядел с некоторым сомнением, но всё же кивнул.

Лариса осмотрелась. Дом двухэтажный, кирпичный, с башенками по углам. Но на шести сотках ему, зажатому заборами соседей, явно было тесновато.

— Раздевайтесь, тапки там, — махнул рукой Даниил, пропуская их в маленькую прихожую. На стене красовались огромные рога в окружении семейных портретов, стилизованных под фото начала двадцатого века.

Он провёл их по комнатам, тыча пальцем в детали интерьера: коллекцию пивных кружек на стене, кожаный диван, огромную люстру с хрустальными подвесками.

— Вот, — он широким жестом обвёл маленькую гостиную. — Камин настоящий. Правда, не топим, дымоход надо чистить, лень возиться. А это — домашний кинотеатр. Плазма пятьдесят пять дюймов, звук, как в настоящем кино. А стенка — из массива дуба! С палисандром!

Даниил говорил без умолку. Нетти, ласково улыбаясь, разглядывала его с интересом профессионального энтомолога. Лицо Ларисы не выражало ничего.

— Мать, царствие ей небесное, постаралась, — завершил он экскурсию. — Я теперь, можно сказать, рантье. Чилю на расслабоне. Квартиру в Москве, кстати, продал. Выгодная сделка была.

Они вышли на улицу. Даниил вынес три стула, расставил их на деревянном настиле крытой террасы, опоясывающей дом, и включил портативную колонку.

Из динамиков на полную громкость хлынул панк-рок «Градирни».

«Мы ссым в фонтаны, мы жрём говно,

Менты нас знают давно!

В жопу всех, в башке туман,

Я — жёсткий панк, я — хулиган!

Пиздец мечте, пиздец стране,

Мы сдохнем в этой хуйне!».

Даниил подпевал козлетоном. Женщины молча пили принесённое ими же пиво.

Когда трек оборвался, мужчина отхлебнул из бутылки, довольно крякнул, хлопнул себя по колену и изрёк:

— Какая глубина, да, девчонки? Тут на днях соседи заходили, автограф просили. Но они в форме были и у них… ну такое, понятно откуда. А я не люблю. Меня вот это вот всё и «Крым наш» достало. Послал.

Спустя полчаса Лариса устала быть вежливой и спросила:

— Ты записи слушал? Что думаешь?

Даниил махнул рукой:

— Не слушал, некогда. Знаешь, Лори, я ищу женщину. Чтобы за участком приглядывала. Грядки там, цветы. А то я один, спина болит. Мне не надо, чтобы меня пилили и требовали регулярного секса. Мне нужен покой и хозяйственная рука. Ты мне, когда написала, я подумал, как хорошо всё складывается, ты ведь вроде без мужика сейчас?

Нетти медленно поставила банку с пивом на перила.

— Даня, — её голос сочился сладким ядом, зелёные глаза сузились. — Выйди на трассу, найми профессионалку. И скажи ей о грядках, и что секс не нужен. Она будет счастлива.

Лариса коротко выдохнула сквозь сжатые зубы, достала телефон, нашла файл и нажала на воспроизведение, направив динамик в сторону Даниила. Полилась её музыка: глубокая, с выверенным, сложным мелодизмом.

Даниил с минуту смотрел на неё неверящими глазами, затем попытался выбить телефон из её руки. Лариса увернулась.

— Говнорок голимый! — рявкнул он. — С чего ты взяла, что ты композитор? Ты никто, и звать тебя никак! Тексты — отстой, сопливые. И проект — фуфло! Ты припёрлась ко мне в дом, жрёшь моё время, а я должен тебе петь?

Нетти медленно встала, возвышаясь над Даниилом и глядя на него как на придавленного таракана.

— Ах ты ж, пират облезлый, — покачала она головой. — Лариса — призёр Московского международного конкурса композиторов, между прочим! А ты чем славен, кроме проматывания мамкиных денег?

— Иди ты на хуй! — заорал Даниил, багровея и вскакивая. Пивной живот колыхнулся под футболкой. — Да я тебя… Сука!

— Увянь, сидор мокрожопый, пока на четыре передних не попал! — парировала Нетти, прищурившись.

— Пидор, — тихо поправила Лариса, встала и направилась к калитке.

— И в следующий раз, Лорка! — крикнул Даниил им вслед. — Не бери с собой подруг!

Лариса плотнее закуталась в куртку. Рядом Нетти молча цокала каблуками по асфальту.

В уже знакомой им «Пятёрочке» Нетти решительно свернула к полке с бакалеей.

— Моя прелесть! — она сняла с полки маленькую пачку «Ямайской Голубой Горы». — Да ради тебя… в любые ебеня!

На автобусной остановке они успели увидеть задние фонари уходящего в темноту автобуса, последнего по расписанию. Нетти молча достала телефон и, пряча экран от снега, вызвала Яндекс.Такси.

— Будет через двадцать семь минут, — улыбнулась она.

Пластиковый навес остановки защищал лишь от хлопьев мокрого снега, но не от промозглого ветра. Сырой воздух пробирал до костей, заставляя женщин плотнее кутаться в куртки и пританцовывать.

— Лори, а чего ты вообще хотела от Даньки? По-честному.

— Он сказал, что у него баритон, — усмехнулась Лариса.

Нетти помолчала немного, фыркнула, затем расхохоталась, громко и искренне. Глядя на неё, засмеялась и Лариса. Эхо заметалось между ангаров и домов, переполошив окрестных собак. Они ещё минут пять не могли угомониться, после того как обессилевшие от смеха подруги плюхнулись на скамейку, утирая слезы.

Ждать пришлось почти час, но наконец яркий свет фар выхватил их из ледяной темноты промзоны.

— Как же мы рады вас видеть! — воскликнула Нетти.

Лариса вымученно улыбнулась. Таксист, коротко стриженный мужчина лет пятидесяти, усмехнулся и включил подогрев задних сидений.

Блаженно жмурясь, Нетти спросила:

— Вы не против, если мы включим музыку?

Тот пожал плечами. После второго трека телефон умолк — разрядился. Таксист встрепенулся, напрягся:

— Не слышал раньше. Что за группа?

— Да так, — уклончиво ответила Лариса. — Начинающие.

— Баритон бы им не помешал.

Помедлив, он пропел припев глубоким бархатным голосом, идеально попадая в ноты.

3. Авария

В восемь сорок три утра отключилась горячая вода.

Павел Викторович стоял в ванной, намыленный до состояния человека, который уже не принадлежит себе, и смотрел на душевую лейку так, будто она только что предала Родину. Из лейки вытекал тонкий ледяной ручей. Не просто холодный – такой, что взрослому мужчине вспоминались школьные линейки в ноябре, армейские умывальники и ипотека.

– Лена! – крикнул он.

Ответа не было. Лена ушла раньше – в поликлинику за талоном к врачу, который принимал только по четвергам и только тех, кто сумел победить систему записи. На столе осталась записка: «Купи хлеб. И не забудь позвонить в управляющую компанию насчет батареи».

Батарея в спальне шумела с декабря. Она не текла, не взрывалась и даже грела, но внутри перекатывалось что-то живое, нервное и муниципальное. Павел Викторович собирался позвонить уже три месяца, теперь поводов стало два.

Он взял телефон и набрал номер управляющей компании.

Автоответчик сообщил, что ваш звонок очень важен. Павел Викторович знал эту фразу давно: если звонок действительно важен, трубку берут сразу, а если очень важен – включают музыку.

– Ваш номер в очереди: семнадцать, – сообщила железная женщина.

Павел Викторович поставил телефон на громкую связь и открыл холодильник. Там имелось: банка соленых огурцов, кастрюля с чем-то вчерашним, лимон без правой половины и три яйца, у которых срок годности выглядел как угроза.

– Ваш номер в очереди: шестнадцать.

Он достал кастрюлю с макаронами по-флотски: холодные, слипшиеся, но честные. Отправил в микроволновку.

В этот момент в дверь позвонили. Звонок был короткий, требовательный: так звонят те, кто либо продает интернет, либо уже все знает.

Павел Викторович подошел к глазку. На площадке ожидала Тамара Петровна с четвертого этажа. В одной руке у нее был телефон, в другой – пластиковое ведро. Лицо выражало готовность к наступлению.

Он открыл.

– У вас вода есть? – спросила она.

– Холодная.

– А горячая?

– Горячей нет.

– Значит, и у вас тоже.

Тамара Петровна кивнула так, будто Павел Викторович только что подтвердил разведданные.

– На первом прорвало. В подвале пар. Консьержка говорит, сантехник в отпуске.

– Как в отпуске?

– Как все. Внезапно и без пользы для общества.

Из телефона Павла Викторовича донеслось:

– Ваш номер в очереди: пятнадцать.

Тамара Петровна посмотрела на аппарат с презрением.

– Не дозвонитесь.

– Попробую.

– Пробовать будете вечером, когда у них рабочий день закончится. Надо действовать.

Павел Викторович не любил, когда надо действовать. В обычной жизни он предпочитал, чтобы действовали специалисты, инструкции и другие люди. Сам он действовал лишь при явной угрозе: если горит, течет или жена спрашивает: «Ты вообще меня слушаешь?»

Но горячая вода пропала – значит, угроза была явной.

– Что предлагаете? – спросил Павел Викторович.

– Собираем подписи. Идем в управляющую компанию. Живьем.

«Живьем» прозвучало нехорошо.

– Я на работу опаздываю.

– Все опаздывают. Поэтому и живем так.

Она произнесла это без нажима, почти спокойно, но Павел Викторович почувствовал, что его морально разоружили.

Из микроволновки донесся хлопок. Макароны пошли в атаку.

– Через десять минут внизу, – сказала Тамара Петровна и ушла к лифту.

Дверь закрылась. Павел Викторович стоял в прихожей и понимал: его завербовали.

В девять двадцать вышел из квартиры с паспортом, телефоном, запиской Лены про хлеб и чувством, что день пошел не по плану еще до завтрака.

В лифте пахло мокрой собакой и чужой решимостью.

На третьем этаже в лифт зашел Рябов: широкоплечий, лысый, в кожаной куртке, которую носил при любой погоде. Работал, по слухам, охранником в бизнес-центре, но сам называл это «служба». В руках держал разводной ключ.

– Ты с нами? – спросил Рябов.

– Куда?

– Вниз. Разбираться.

Павел Викторович посмотрел на ключ.

– Зачем это?

– Для убедительности.

Лифт остановился на первом. Двери разъехались.

В холле уже собралась группа. Тамара Петровна стояла у почтовых ящиков и держала лист бумаги, прижатый к журналу рекламных объявлений. Рядом топталась молодая мать Марина с коляской, в которой спал младенец с лицом человека, не осознающего коммунальных рисков. Пенсионер Семен Ильич поправлял кепку и повторял:

– Я им еще в прошлом году говорил.

Консьержка тетя Зина сидела в своей будке и делала вид, что это ее не касается. Но вид не получался. Она уже надела уличный платок, значит, готова к эвакуации или к скандалу.

– Подпись, – сказала Тамара Петровна Павлу Викторовичу.

Он подписал. Подпись вышла неровной, как показания под давлением.

– Цель? – спросил Рябов.

– Управляющая компания, – ответила Тамара Петровна.

– Состав группы?

– Я, вы, Павел Викторович, Семен Ильич, Марина с ребенком для наглядности. Еще Витя с седьмого, если проснется.

– Витю не брать, – сказал Рябов. – Он вчера на лестнице спал.

Павел Викторович почувствовал, как операция обретает структуру. Командир: Тамара Петровна. Силовой блок: Рябов с ключом. Ветеран: Семен Ильич. Гуманитарная нагрузка: Марина с коляской. И он, Павел Викторович, непонятно кто, – наверное, интеллигенция для протокола.

Все вышли на улицу.

Двор жил своей обычной жизнью, не подозревая, что в нем началась операция. Две машины стояли на газоне, как оккупационные войска. У мусорки ворона вытаскивала пакет с такой деловитостью, будто имела разрешение администрации. Дворник Фарид скреб лопатой мокрый снег, который давно перестал быть снегом, но еще не стал водой.

Управляющая компания находилась в двух кварталах, на первом этаже бывшего ателье. Над входом висела вывеска «Комфортный дом», у входа толпилась очередь, человек семь. Ожидающие имели лица людей, которых неоднократно обманывали, но они пришли еще раз, потому что дома течет.

Тамара Петровна даже не остановилась.

– Мы по аварии, – объяснила она.

Очередь ожила.

– А мы по чему, по празднику? – спросила женщина в пуховике.

– У нас подвал парит.

– У меня плесень третий год.

– У нас дети без воды.

– У меня муж без прописки, но с долгом.

Очередь загудела. Рябов сделал шаг вперед, и гул стал тише. Не от страха – от интереса. Люди всегда уважают человека с инструментом, даже если это разводной ключ.

Внутри было душно. За стеклянной перегородкой сидела диспетчер Светлана, Павел Викторович узнал ее голос. На стене висел плакат: «Мы работаем для вас». Под плакатом стоял кулер без стаканчиков.

– Адрес?

Рябов назвал.

– Заявка есть. Мастер будет после обеда.

– После какого? – спросила Тамара Петровна.

– После обычного.

– У кого обычного? У меня обед в два. У младенца – каждые три часа. У Рябова вообще по тревоге.

Рябов кивнул.

– Женщина, я вам сказала.

– А письменное заявление?

Тамара Петровна передала лист с подписями.

Светлана взяла его двумя пальцами, как мокрый носок.

– Это не по форме.

– А авария у вас по форме?

Очередь одобрительно зашумела.

Из боковой двери вышел мужчина в сером свитере. Невысокий, полный, с усами и лицом человека, который хотел просто попить чай.

– Что здесь происходит?

– Вы кто? – не растерялась Тамара Петровна.

– Главный инженер Борис Михайлович.

Рябов забрал ключ со стойки и держал его теперь вертикально, как знамя.

– Борис Михайлович, – сказал Павел Викторович, – у нас нет горячей воды, в подвале пар, заявка есть, но сроков нет.

Борис Михайлович посмотрел на них, на очередь, на младенца, на ключ. Особенно на ключ.

– Вы из какого дома?

Они назвали.

– А, там.

«Там» прозвучало так, будто их дом находился не в двух кварталах, а за линией фронта. Затем инженер достал телефон и отошел к окну. Говорил тихо, но все слышали.

– Саныч, ты где?.. В смысле на рынке?.. У нас авария на Лесной… Да не потом… Нет, не после обеда… Потому что они здесь стоят… Кто они? Жильцы… Нет, с ключом.

Он вернулся.

– Мастер будет через сорок минут.

На обратном пути группа распалась. Марина пошла в аптеку. Семен Ильич остался спорить с женщиной в пуховике о плесени. Рябов предложил зайти в хозяйственный «на всякий случай». Павел Викторович хотел отказаться, но Тамара Петровна настояла:

– Пойдемте. Нужны перчатки.

– Зачем?

– Вы же не думаете, что они сами все сделают?

Павел Викторович как раз думал именно это. Но в хозяйственный пошел.

Магазин был маленький, забитый вещами, предназначение половины которых угадывалось только по цене. Рябов купил еще один ключ, поменьше.

– Зачем вам второй? – спросил Павел Викторович.

– Первый тяжелый. Этот для маневра.

Тамара Петровна купила резиновые перчатки и фонарик.

– У меня в телефоне есть фонарик, – сказал Павел Викторович.

– Телефон уроните – останетесь без связи. Фонарик уроните – останетесь без фонарика. Разница принципиальная.

Павел Викторович купил хлеб. Потому что записка Лены в кармане жгла сильнее, чем гражданская ответственность.

У подъезда они увидели белую «Газель» с надписью «Аварийная служба». Из кабины вылез худой мужчина в синей спецовке, с сигаретой в зубах и лицом, на котором было написано: «Я вас всех уже знаю».

– Саныч? – спросил Рябов.

– Допустим.

– Мы жильцы.

– Сочувствую.

Саныч открыл заднюю дверь машины, достал сумку с инструментами и направился к подвалу. За ним пошли все: Тамара Петровна, Рябов, Павел Викторович, тетя Зина, Фарид и еще двое жильцов, привлеченных запахом события.

Дверь в подвал была закрыта на ржавый замок.

– Ключ? – спросил Саныч.

Все посмотрели на тетю Зину.

– У меня нет, – сказала она.

– Как нет?

– Был у дворника.

Все посмотрели на Фарида.

– У меня тоже нет. Был у старшего по дому.

Все посмотрели на Тамару Петровну.

– У меня копия от электрощитовой, – сообщила она. – Подвал – у Вити с седьмого.

Наступила пауза.

– Который вчера на лестнице спал? – спросил Павел.

– Он старший по дому временно, – пояснила тетя Зина.

– С какого времени?

– С тех пор как настоящий умер.

– Три года назад, – добавил Семен Ильич, появившись из ниоткуда. – Я им говорил.

Рябов посмотрел на дверь, потом на свой тяжелый ключ, потом на Саныча.

– Ломать будем?

– Нельзя, – отказался Саныч. – Придется составлять акт.

– А если не ломать?

– Тогда ждать Витю.

Все подняли головы к седьмому этажу.

Витя не отвечал на домофон, не отвечал по телефону, не реагировал на крики снизу. Его окно было закрыто занавеской, из-за которой торчал уголок новогодней гирлянды. Март подходил к концу, но Витино время имело свободный график.

– Я поднимусь, – сказал Рябов.

– Я с вами, – неожиданно для себя предложил Павел Викторович.

Наверное, сыграла роль холодная утренняя вода: после нее человек становится покладистее.

У двери Вити пахло кошачьим кормом, табаком и чем-то кислым, что нельзя было точно назвать, но хотелось проветрить. Рябов нажал звонок. Тишина. Постучал – снова тишина. Постучал сильнее.

– Витя! Открывай, авария!

За дверью зашуршало.

– Кто? – донесся глухой голос.

– Жильцы!

– Я не занимаю!

– Ключ от подвала!

– А-а…

Замки щелкали долго. Наконец дверь открылась на цепочку. В щели показался Витя – худой, помятый, в майке с надписью «Miami», хотя дальше Анапы он не ездил.

– Чего?

– Ключ от подвала.

– Он у меня?

Рябов угрожающе на него посмотрел.

– Сейчас.

Дверь закрылась, и начались звуки поисков. Падали вещи, звенели бутылки, замяукала кошка. Через десять Витя открыл дверь и протянул связку.

– Только верните.

– Спускайся с нами, – посоветовал Павел.

– Зачем?

– Ты старший по дому.

Витя посмотрел на него с обидой.

– Я временно.

– Тем более.

Через минуту они спускались втроем. Витя шел в тапках и куртке поверх майки, вид у него был такой, будто мобилизовали прямо из сна.

Подвал открылся со второго ключа. Сначала оттуда вышел пар, затем запах сырости, ржавчины и старых обещаний. Саныч включил фонарь и шагнул внутрь.

– Стоять тут, – приказал жильцам.

Разумеется, все пошли за ним.

Подвал был низкий, темный, с трубами вдоль стен. Где-то капала вода, где-то шумело так, будто в доме спрятали маленький водопад. Павел Викторович пригнулся и сразу ударился головой о трубу.

– Осторожно, – предостерегла Тамара Петровна после удара.

– Спасибо.

Саныч дошел до узла с вентилями, присел, посветил.

– Ну вот.

– Что? – спросили все сразу.

– Прокладку выдавило. И кран подклинил.

– Это надолго? – спросила Марина.

– Если кран пойдет, то быстро. Если не пойдет – плохо.

– Насколько плохо? – спросил Павел.

Саныч посмотрел на него свысока.

– По-разному.

Это был ответ профессионала: ничего не объясняющий, но оставляющий простор для страха.

Рябов протянул свой новый ключ.

– Этот подойдет?

Саныч взял, повертел.

– Нормальный.

Рябов расправил плечи.

Началась работа: Саныч крутил, Рябов светил, Фарид держал сумку, Тамара Петровна комментировала, Витя сидел на перевернутом ящике и пытался не заснуть. Павел Викторович стоял рядом и выполнял важнейшую функцию: не мешал. Через пять минут ему доверили держать ведро. Через семь – подать тряпку. Через десять – позвонить Борису Михайловичу и сказать, что мастер на месте.

В этот момент кран пошел. Не сам – его взяли. Саныч навалился, Рябов помог, труба заскрипела, пар вздохнул, Витя сказал: «Опа», Тамара Петровна перекрестилась, хотя обычно утверждала, что верит только в квитанции.

Шум воды стал тише.

– Есть, – произнес Саныч.

В подвале наступила такая пауза, как после обезвреживания бомбы в кино. Только вместо красного провода имелась мокрая прокладка, вместо героя в бронежилете – сантехник с грязным локтем, а вместо музыки – капель с потолка.

К вечеру дом жил как после маленькой победы. В чате появилось тридцать семь сообщений: кто-то благодарил Саныча, кто-то ругал управляющую компанию, кто-то требовал перерасчет за горячую воду за пять часов отсутствия, кто-то прислал фотографию мутной воды из крана и написал: «Это нормально?». Ответили сразу четыре человека, каждый со своей степенью медицинской тревоги.

Тамара Петровна создала отдельную группу «Лесная 14 контроль». Добавила туда Павла Викторовича, Рябова, Марину, Семена Ильича и, неожиданно, Витю.

Первое сообщение было от нее:

«Завтра в 19:00 собрание по выбору старшего. Надо наводить порядок».

Второе – от Рябова:

«Буду».

Третье – от Марины:

«Я тоже, если ребенок позволит».

Четвертое – от Вити:

«А я что».

Павел Викторович долго смотрел на экран. Потом написал:

«Приду», – и сам удивился.

Лена вернулась в восемь. Сняла пальто, поставила сумку, посмотрела на грязный свитер.

– Ты где был?

– В подвале.

– И что там?

– Пар, трубы, Витя.

– Витя зачем?

– У него ключ.

– Почему у Вити ключ от подвала?

– Потому что жизнь сложнее, чем кажется.

Лена прошла на кухню, открыла кран. Горячая вода шла уверенно.

– Молодец, – похвалила жена.

Павел Викторович улыбнулся. Раньше его раздражали домовые чаты, собрания, заявки, люди с инициативой и любая активность после рабочего дня. Представлялось, что быт – это скука и серость, где ничего не случается, кроме очередей, квитанций и споров о парковке. Теперь он знал: быт – поле ожесточенных сражений. Просто оружие там другое: разводной ключ, ведро, лист с подписями, хлеб в пакете, телефон на громкой связи. И женщина с четвертого этажа, которая может поднять жильцов быстрее любой сирены.

4. Читальщик

За три года обучения Егор впервые попал в корпус университета, расположенный в старой черте города. Непримечательное кирпичное здание сливалось с десятком таких же, с той лишь разницей, что на этом красовалась новёхонькая табличка с золотыми буквами, словно там находилась не кафедра философии, а факультет международных отношений. Егор толкнул дверь и оказался в длинном коридоре, где толпились студенты с бумажными листками в руках, бормотавшие себе под нос, а что – не разобрать. Егор не успел толком осмотреться, почти сразу к нему подлетела конопатая девушка в очках.

– Привет, ты на прослушивание? – она улыбнулась, обнажив стянутые брекетами зубы.

– Привет, я это, – Егор запнулся, – по объявлению.

– Ясно, – перебила конопатая, – заполни бланк, отдай мне и жди. Тебя пригласят.

Она сунула ему серый листок, пахнущий свежими чернилами и, расплываясь в очередной дежурной улыбке, направилась к следующему кандидату. Вытащив ручку из рюкзака, Егор принялся читать анкету. Ничего необычного. Фамилия, телефон, дата рождения и номер студенческого билета. Заполнив, как просили, вернул бланк, а взамен получил такой же листок с печатным текстом, как у остальных. Это оказался короткий рассказ неизвестного автора, без диалогов, но с заковыристыми описаниями и перегруженный деепричастными оборотами. Егор провёл рукой по волосам, зачёсывая назад, и подумал, не свалить ли ему отсюда? Явно же разводняк. Только время потеряет. В объявлении говорилось, что аспирант ищет помощника. Оплата почасовая, деньги сразу. Но Егора подкупила сумма вознаграждения. Аспирант готов платить за час работы двадцать тысяч. Причем характер работы не указан. С другой стороны, вряд ли это что-то противозаконное? Иначе объявление не висело бы на информационной доске возле деканата. Именно так Егор и рассуждал, направляясь на собеседование, которое почему-то конопатая назвала прослушиванием.

– Погодский! – выкрикнули его фамилию. – Готовься, ты следующий.

Ладно, раз уж пришёл... Тем более ничего фантастического от него не требуется. Из разговоров отстрелявшихся, Егор узнал, что в аудитории никого нет. Только видеокамера на треноге и стул. Нужно сесть, прочитать рассказ, встать и уйти. Никаких дополнительных вопросов, ни комментариев, ни «поздравляем, вы в танцах», вообще, ничего.

Помещение, примерно сорок квадратных метров, занавешенное плотными чёрными шторами, освещалось тусклой бра, отчего создавалось ощущение позднего вечера, хотя часы едва пробили полдень. Старую мебель кто-то сдвинул к стене, посередине поставил штатив с камерой, а напротив обычный деревянный стул. Егор не спешил садиться, просто, стоял и смотрел на камеру, пока не услышал металлический голос:

– Вам следует поторопиться.

От неожиданности вздрогнул и повернулся на голос, но вместо человека увидел телефон. Гаджет лежал на полу возле розетки с воткнутой зарядкой. Получается, за ними следят в режиме реального времени?

– Вы готовы читать? – прозвучал второй вопрос.

– Что? – Егор уставился на телефон.

– Тогда присаживайтесь и начинайте. Время прослушивания ограничено.

Развернув листок с текстом, Егор опустился на стул лицом к камере. Поборов волнение, приступил к чтению. Раньше он подрабатывал, озвучивая фанфики для одного игрового портала, но, когда поступил в универ, пришлось уволиться. Не получалось совмещать с учёбой. Так что опыт в чтении вслух у него имелся, но голос время от времени всё равно дрожал. Видимо сказывалась атмосфера, таинственная и немного пугающая. Человек, организовавший собеседование в таком формате, точно не вызывал доверия. Отчитав, Егор поднялся и вышел из аудитории. У двери его ждала конопатая, забрала текст и пообещала о результатах прослушивания сообщить в смс.

Прошла, примерно, неделя, но Егор не получил никакого смс. Наверняка аспирант-психолог решил поставить эксперимент в рамках какой-нибудь научной работы и использовал студентов в качестве подопытных. Можно, конечно, заморочиться и разузнать, но неприятный осадок от мысли, что его развели, как малолетку остановил. Егор решил забить и забыть.

Именно в этот момент он услышал звук входящего сообщения в мессенджере: «В пятницу, в 19 часов вас ждут по адресу: Купеческая улица, дом 3, кабинет 17 для подписания трудового договора. При себе иметь паспорт. Если согласны, отвечать на сообщение не нужно. В случае отказа, напишите НЕТ».

Получается, не ерунда? Его реально выбрали? Он открыл браузер на телефоне и ввёл адрес. На Купеческой 3 располагался обычный бизнес-центр. Десяток помещений сдавалось в аренду под офисы, кабинет семнадцать, очевидно, один из них. Список фирм, имеющих такой же фактический адрес ни о чём не сказал. Все названия Егор видел впервые.

В офисе его встретила конопатая, имени которой он до сих пор не знал, а раньше не считал нужным спросить. Но на это раз она представилась сама.

– Ангелина, – и протянула руку. – Я выступаю по поручению нанимателя. Вот, – положила перед ним договор, – ознакомься. Если возникнут вопросы, готова ответить.

Переходя к последней странице, яснее не стало. От работника требовалось прийти в обозначенный час по указанному в сообщении адресу и ровно шестьдесят минут читать вслух, подготовленный работодателем текст. Оплата производится путем онлайн-перевода сразу после выполнения работы. Жирным шрифтом выделен пункт о неразглашении. Егор обязан сохранять в тайне все детали, касающиеся выполняемой работы и всего, что с ней связано. Раскрытие грозит судебным иском и миллионным штрафом. Этот пункт напрягал, но он снова уговорил себя, что наниматель, вероятно, чудаковатый интроверт и уж точно не бандит или маньяк. Ни тот, ни другой не стал бы палиться в университете. Из того, что Егор видел, на прослушивание пришло не меньше ста человек. Слишком много, чтобы необычный интерактив остался незамеченным. Посомневавшись минуту, он подписал договор.

Через три дня пришло первое сообщение. Читая, Егор почувствовал волнение, будто перед первым свиданием в восьмом классе. Он никак не мог подобрать в чём пойти? Классический костюм или джинсы с худи, а может футболка с брюками в стиле милитари? Не сказать, что у Егора охренеть какой огромный выбор, но когда не оставили никаких инструкций, сложно решить самому.

В итоге, остановился на чёрных джинсах и белом худи с принтом героев аниме. По указанному в сообщении адресу, располагался обычный многоквартирный дом. Код от домофона ему тоже сообщили, а ключ от квартиры ждал Егора в почтовом ящике. Может, он будет читать старушке или слепому? Наверняка существует такая услуга, вроде вызова сантехника на дом? Не все любят аудиокниги, некоторые предпочитают живое чтение. Сколько бы объяснений Егор не выдумывал, сердце продолжало отбивать ритм в такт шагов. В школе он активно занимался борьбой, поэтому победить его будет достаточно сложно, но коготь сомнения продолжал ковырять за грудиной.

Дверной замок открылся без проблем. Егор вошёл.

– Добрый день! – громко поздоровался. – Меня прислали вам почитать.

Никто не ответил. Закрыв дверь, он снял обувь и прошёл в комнату. Адреналин ударил по венам с такой силой, что Егор едва удержался на ногах. Лицо вспыхнуло, а ладони стали влажными. На двух табуретках стоял гроб. В нём лежал не муляж, а самый настоящий покойник, пожилой мужчина с сильным специфическим запахом, бледным от грима лицом и сложенными на груди руками.

Рядом стул со стопкой листов формата А4, а напротив тренога с видеокамерой. Егор сам не понял, как оказался в коридоре, спешно завязывая шнурки трясущимися руками. Но в последний момент, когда собирался открыть дверь и свалить к херам собачим, в памяти всплыл пункт договора: «в случае не исполнения работы, грозит штраф в размере ста тысяч рублей». Разорвать договор в одностороннем порядке тоже не получится. Это может сделать только сам наниматель, либо по обоюдному согласию сторон. А если обратиться в полицию? И что он им скажет, мол у него «работа на час», надо почитать усопшему в последний раз, а Егор до смерти боится покойников? Абсурдность ситуации заставила рассмеяться в голос. Немного успокоившись, он вернулся в комнату.

Взял распечатанный текст и сел на стул. По позвоночнику медленно скатилось несколько капель пота, Егор сглотнул. Судя по объему, читать предстоит рассказ или маленькую повесть. Он посмотрел на красную точку камеры и с трудом поборол желание показать средний палец. Прочистив горло, принялся читать.

На этот раз сюжет оказался с сюрпризом. Уже на второй странице героиня, встретившая молодого человека на пляже, отдалась ему в бунгало спустя полчаса знакомства. Эротический рассказ изобиловал откровенными сценами. Мертвецу, к слову, до лампочки интимные подробности курортного романа героини, а Егор ощущал, как с каждой новой сценой лицо заливает краской. Градус страсти между героями повышался с каждым абзацем, а во рту у Егора, наоборот, пересохло так, что язык еле двигался.

Оторвавшись от текста, он заметил на столе стакан и бутылку минералки, покрытую испариной. Кто-то вынул её из холодильника за несколько минут до его прихода. В животе неприятно скрутило. А если вода отравлена? Или с веществами? Нет, лучше не рисковать. Перетерпеть, но быть уверенным, что уйдёшь невредимым. Накопив побольше слюны, Егор обмазал языком стенки рта и продолжил читать, время от времени бросая взгляд в камеру. Всё, о чём он мечтал, побыстрее закончить и сбежать. Но чем дольше читал, тем медленнее двигались стрелки на часах. В квартире стало невыносимо душно.

– Больной ублюдок, – произнёс одними губами Егор и тут же в ужасе посмотрел в камеру, словно боялся, что та ему ответит.

Егор, не знал, кто за ним наблюдает, но отчего-то решил, что это мужчина. По крайней мере в триллерах, которые доводилось смотреть, женщин-маньячек Егор не встречал. А если там не один человек, а целая группа извращенцев? Ладно. Нужно всего лишь дочитать этот чёртов текст и получить деньги. Не успел он закончить, на телефон пришло уведомление о зачислении двадцати тысяч рублей.

– Это всё? Можно уйти? – бросил он в камеру, но никто не ответил.

Выбежав на улицу, Егор увидел чёрные грозовые тучи и пожалел, что не прихватил с собой зонт. Добежав до остановки, запрыгнул в автобус. Егор не имел привычки садиться в общественном транспорте, но впервые в жизни отступил от собственного правила и занял единственно свободное место, для инвалидов.

На следующее утро, он отправился в универ искать Ангелину. Хотел поговорить о досрочном расторжении контракта. Она, конечно, ничего не решает, нанимателем значилось ООО «Орфей», но вполне способна передать его просьбу. Но сколько бы Егор не спрашивал, никто не мог ответить, на каком факультете она учится.

Очередной сообщение прилетело через четыре дня. На этот раз, кроме времени и адреса имелось дополнительное условие. Ему предлагали надеть черный костюм с белой рубашкой и бабочкой. Сумма вознаграждения увеличилась до тридцати тысяч. Егор присвистнул. В конце концов, где он ещё заработает столько денег за час? Чёрный костюм и белая рубашка остались с выпускного, достать бабочку, вообще, не проблема.

При полном параде Егор прибыл на очередной адрес. Усопшей оказалась дама лет пятидесяти. С огненно-рыжими волосами и до того худая, что страшно смотреть. На этот раз читать пришлось стихи. Сборная солянка поэтов серебряного века. Так значилось в заголовке распечатки. Егор встретил только одну знакомую фамилию, но не огорчился. Он старался читать с выражением, изредка поглядывая то в камеру, то на гроб. Кто вообще разрешил забирать их домой? И что это за традиция такая? Бабку Егора тоже родители забирали. Мол, ночь перед похоронами покойнику положено провести дома.

Дочитав, он вернул стопку стихов на место, проверил смс о зачислении оплаты и свалил из квартиры. Перспектива стать читальщиком мертвецам, уже не казалась такой уж ненормальной. В конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку, вернее, чтеца.

За три месяца Егор заработал сто семьдесят тысяч и поймал себя на мысли, что с нетерпением ждёт странных смс и даже пытается угадать, кому и что будет читать. Сначала после каждого заказа Егор пил кофе стаканами, смотрел в стену и проверял, не воняет ли одежда формалином. Но после пятого клиента спокойно зашёл за шавермой, а в автобусе уступил место древней старушке, представляя как через неделю, возможно, будет читать ей нетленку Маркса или Энгельса.

Очередное сообщение пришло вечером, когда он писал реферат и в третий раз перечитывал фразу: «индивид существует в системе общественных отношений». После трудоустройства в «Орфей» фраза казалась подозрительно недораскрытой.

«В субботу, 12:00. Адрес: Купеческая, 3, кабинет 17. Форма одежды свободная. Важно: читать до конца независимо от реакции слушателя».

Егор завис.

– Независимо от реакции слушателя? – пробормотал он. – А раньше они, значит, реагировали?

Три дня он ходил нервный. На лекции по культурологии преподаватель рассказывал про античные погребальные обряды. И о том, как Орфей спустился в царство Аида, чтобы вернуть к жизни свою погибшую супругу Эвредику.

Наступила суббота. Он пришёл на десять минут раньше. Ангелина сидела за столом, ела йогурт и выглядела так обыкновенно, что Егору даже стало обидно. У него внутри – маленький тревожный завод, а она спокойно ковыряет ложкой клубничный наполнитель.

– Привет, – сказала она. – Проходи. Сегодня особый заказ.

– Я уже понял, – Егор снял кепку. – А что значит «независимо от реакции слушателя»?

Ангелина посмотрела на него так, будто он спросил, почему небо голубое.

– То и значит, если слушатель начнёт реагировать, продолжаешь работать.

Егор медленно кивнул.

– А если он, допустим, встанет?

– Не перебиваешь.

– А если пойдёт на меня?

– По ситуации, – сказала Ангелина и закрыла йогурт крышечкой. – Но текст лучше не бросать.

Егор открыл рот.

– Вообще-то, я читальщиком устраивался, а не Ван Хельсингом.

– Не драматизируй. Заказчик живой.

Эта фраза не успокоила, наоборот, стало только хуже. За три месяца Егор успел выработать три правила: не трогать, не пить воду, не смотреть слишком долго на лицо и не думать, почему у покойного в ногах лежит роман про страстную вдову. Живой заказчик правил не имел.

Ангелина открыла боковую дверь. В соседнем кабинете оказалась знакомая до боли картина: деревянный стул, тренога с камерой и столик со стопкой листов. А посередине, на двух табуретках, стоял гроб, в котором лежала живая старуха. Она приоткрыла один глаз и, окинув Егора взглядом, недовольно сказала:

– Что за вид? Я просила интеллигентного юношу.

– Ольга Александровна, – тут же отреагировала Ангелина, – сегодня у нас свободная форма одежды.

– Свободная не значит, что человек должен прийти на мою репетицию в кофте с бесами.

Егор посмотрел на принт аниме своего худи, потом на старуху в гробу.

– Репетицию?

– Ага, похорон, – пояснила Ангелина. – Ольга Александровна заказала пакет «Проводите красиво». Полный прогон церемонии. Родственники, кстати, не знают.

– И не узнают! – отрезала старуха. – А то начнут экономить. Они мне в прошлом году на день рождения набор чая подарили. Я им две квартиры, а они…

Теперь всё встало на свои места и одновременно окончательно рухнуло. Значит, все эти месяцы он работал не на маньяков и извращенцев, а на ритуальный сервис с творческим подходом? Хотя, если честно, разница была не такой уж огромной.

– Что читать? – спросил он севшим голосом.

Ангелина подала листы.

– Некролог, воспоминания родных и любимое стихотворение заказчицы.

Ольга Александровна подняла палец из гроба.

– Только слово светлый не тянуть. Меня это раздражает. И когда дойдёте до места «она всегда была скромной», сделайте паузу. Пусть подавятся.

– Кто? – не понял Егор.

– Все.

Егор посмотрел в камеру. Видимо, в соседней комнате уже шла запись репетиции для родственников, которые потом будут рыдать над стоимостью пакета услуг «Премиум», не подозревая, что покойная лично утверждала интонации.

– Ольга Александровна прожила долгую, яркую, – начал читать он.

– Не так, – перебила старуха.

Егор вздрогнул.

– Что не так?

– Вы сказали яркую таким тоном, будто я лампочка. А хотелось, чтобы звезда.

Ангелина сделала пометку в планшете. Егор вдохнул и начал снова. Через десять минут он понял, что читать живой покойнице намного страшнее, чем взаправдашней. Настоящий покойник хотя бы не поправляет ударения, не требует «больше благородной скорби» и не просит убрать из некролога фразу про доброту, потому что «все равно не поверят». Ольга Александровна руководила процессом уверенно, как режиссёр народного театра, которому достались плохие актёры и слишком мало времени до премьеры.

К концу часа Егор перестал бояться. Он работал. Читал, делал паузы, повторял «светлая память» в трёх вариантах и даже один раз предложил:

– Может, здесь лучше не «навсегда покинула нас», а «оставила после себя»?

Ольга Александровна приподнялась на локтях.

– Молодец. Вот видно, что человек с мёртвыми работал. Чувствует тонкости.

Егор не нашёлся, как ответить. Когда чтение закончилось, на телефон пришло уведомление о переводе. Следом Ангелина вручила ему ещё один лист.

– Ольга Александровна хочет закрепить тебя как постоянного читальщика.

– Постоянного? – переспросил Егор.

Старуха с достоинством поправила кружевной воротник.

– Молодой человек, в моём возрасте нельзя полагаться на случай. А родственники, уверяю вас, читать не умеют. Один мямлит, другая ревёт без остановки. Ведь сорвут же похороны!

Егор очень хотел отказаться, но двадцать пять тысяч уже лежали на карте, реферат не дописан, а жизнь, как выяснилось, действительно существовала в системе общественных отношений.

– Я подумаю, – неуверенно ответил Егор.

Ольга Александровна удовлетворённо закрыла глаза.

– Думайте быстрее, молодой человек. У меня же возраст, расписание может измениться в любую минуту.

На улице Егор услышал уведомление и достал телефон. Новое сообщение от Ангелины: «Спасибо за работу. Заказчик поставил вам пять звёзд».

В понедельник на паре по культурологии преподаватель спросил:

– Погодский, почему вы не сдали реферат?

– Не успел, – ответил он. – Подрабатывал по специальности.

– По какой ещё специальности? – нахмурился преподаватель.

Егор расправил плечи и торжественно выдал:

– Литература и посмертный сервис!

5. Спасибо тебе, мать Тереза

Про мать Терезу пишут, что до ее пациентов пожертвования практически не доходили. Якобы она запрещала выписывать в своих миссиях обезболивающие. В помещениях было грязно, а больных кормили впроголодь. В то же время, когда сама мать Тереза заболевала, то обращалась в прекрасно оснащенные клиники передовых стран – вовсе не в свои захудалые приюты, в которых больные мерли как мухи.

Возможно, и так. Тем не менее – несмотря на отдельные имеющие быть перегибы – вклад этой женщины в постановку современного здравоохранения бесценен.

Игоряша ощутил это на собственной шкуре после того, как в доме появилась безнадежная больная. Тоже мать – только не Тереза, а его собственная. Сначала она жаловалась на отсутствие аппетита, потом и вовсе слегла, с жалобами на слабость и тошноту – при этом температура отсутствовала.

Вызвали «Скорую». После полагающихся ощупываний и расспросов, больную увезли.

Сын не волновался о материнском здоровье. Подумаешь, больница: обследуют и вылечат, при современных-то медицинских методах!

Через пару дней – после проведенных обследований и анализов – врачи поставили диагноз: жидкость в желудке. Формулировка звучала более научно, но Игоряша уловил суть и не брал в голову. Тем более жидкость успешно откачали. Однако, аппетит к матери не возвратился, слабость и тошнота не исчезли – тем не менее врачи выписали мать из больницы с направлением в онкологию. Вот тогда пришлось туго.

Игоряша проживал с матерью, женой и шестилетним сыном в двухкомнатной – доставшейся от бабки – квартире. При этом одну комнату занимала мать, наотрез отказывавшаяся уступать ребенку. Но дело не в отказе, а в том, что за беспомощной женщиной потребовался уход. А где взять свободное время, если пять дней в неделю работа, а ребенок – в детском саду? Если раньше старуха худо-бедно пособляла по хозяйству, теперь сама стала требовать помощи.

Поначалу кое-как обходились, однако больной становилось хуже. Изматывали визиты в больницы и бесконечные анализы. К их завершению мать едва могла передвигаться – тут-то ее и огорошили вердиктом: у вас онкология. Стадия неизвестна, поскольку просветить не могут из-за металлической стяжки на шейке бедра, сломанной четыре года назад. Но метастазы точно имеются.

Самое скверное, что врачи категорически отказались опухоль вырезать. Сказали: больная слишком слаба, раньше надо было обращаться. Вот попринимает лекарств, отдохнет, восстановит силы – тогда может быть.

Такое известие, особенно отказ в операции, совершенно подкосило больную: с этого момента она перестала доходить до туалета. Что, разумеется, создало массу неудобств. Сначала черный уход выполняла жена, но вскоре ей надоело – а кому не надоест выносить за свекровью горшки? – и она привлекла Игоряшу. Тот скрипел зубами, но делал что нужно, понимая, что выбора никакого.

Хотя выбор имелся и состоял в том, чтобы нанять сиделку. Но на нее в семейном бюджете не доставало денег: то есть доставало, но в обрез. Однажды Игоряша не выдержал, а жена психанула в ответ – тогда и порешили: будет нанимать. Нашли по объявлению и наняли... но такую дорогую: не по зарплате!

Как назло, сердобольных родственников, подходящих для ухода за больной, на горизонте не просматривалось. Всю предыдущую жизнь мать была прижимистой и нелюдимой женщиной, в известном смысле самостоятельной: ни от кого помощи не принимала и другим принципиально не оказывала. Соответственно, относились к ней.

Через пару недель, к великому счастью Игоряши, состояние больной ухудшилось – ее увезли в больницу. От услуг сиделки пришлось отказаться по уважительной причине, в результате чего семейный бюджет сэкономил.

Но счастье длилось недолго: через неделю мать снова выписали, с тем же диагнозом и категорическим отказом в операции.

С этого дня начался форменный кошмар, усугубившийся тем, что жена отказалась ухаживать за свекровью и нанимать сиделку. Деньгами в семье действительно не пахло. Поэтому Игоряша, проклиная все на свете, принял ответственность на себя. Хотя жена все равно оставалась на взводе. Даже ребенок, чувствуя взвинченное родительское настроение, нервничал. Однажды спросил, скоро ли бабушка умрет, представляете?!

При ухудшении состояния матери Игоряша вызывал «Скорую».

Пару раз врачи приезжали, а на третий попросили больше не беспокоить: это не по их части. Скорее всего, состояние больной скоро стабилизируется – развитие метастаз прекратилось. Излечение сомнительно, если только в результате операции, но на то, что мама протянет еще лет десять, шансы имеются. При известии, что мать пролежит в маленькой комнате еще десять лет, Игоряша содрогнулся.

Врачи выдали рекомендации и уехали. А мать как лежала пластом, так и осталась лежать, да еще капризничала: я бы то съела, я бы то съела. Потом ее рвало.

Количество денег в семье неумолимо убывало. В результате Игоряша начал подумывать, не придушить больную подушкой. Или сделать вид, что упала с кровати и ударилась головой? Мысли такие приходили, но он дрейфил. Хорошо представлял, что будет, если все пройдет гладко: оформление в похоронной конторе, сдержанные соболезнования немногих родственников, кремация, долгожданная свобода. А если не гладко, что тогда? Это как – явится полиция, зачитают акт экспертизы и постановление о задержании? И Игоряшу увезут в тюрьму? А что скажут немногие оставшиеся родственники? И что – коллеги, в случае, если прознают? А им станет известно, сомневаться не приходилось.

При этих настырных мыслях сын с ненавистью смотрел на исхудавший материнский полутруп, от которого невозможно избавиться, и скорбел.

Облегчение пришло нежданно-негаданно. Позвонили из Бюро по уходу за онкобольными, предложили выбрать волонтера. Бесплатно! Игоряша от счастья чуть не запрыгал. Правда, волонтер полагался не ежедневный: раз в неделю в течение двух часов – но все равно заметное облегчение.

Мать, которая еще соображала, хотя с напряжением, выбрала мужика: с тем, чтобы мог относить ее помыться в ванную комнату. Прежней сиделки было не под силу: приходилось протираться влажным полотенцем на кровати.

Со следующей недели начал приходить волонтер – мужчина лет пятидесяти, здоровенный. Раздевал больную, относил в ванную, где бережно обмывал, затем прощался и удалялся восвояси. Игоряша гадал, на кой черт мужику это сдалось. Работа гадостная, женщина чужая, старая – неужели волонтерам столько платят, чтобы такое выдерживать?! Гадал постоянно, а спросить опасался: а вдруг мужик обидится и перестанет приходить?

А мать угасала на глазах. Это бы ладно – никак, больше шестидесяти лет оттрубила, – но одновременно с ней угасали и без того скромные сбережения. Глава семьи не мог трудиться в полную силу, чем подрывал бюджет. Близился день, когда деньги в семье должны были закончиться – и что потом?

Однажды Игоряше удалось уговорить жену присмотреть за свекровью, а сам он рванул за город, по служебным делам. Уже на обратном пути ощутил потребность тормознуть: не чтобы отлить, а просто перевести дух. Остановился, распахнул дверцу и свесил ноги в придорожную пыль. И вдруг облака на небе сложились в ехидную старушечью улыбку. «На Богоматерь похоже», – поразился Игоряша. Через мгновение облака разошлись, в освободившееся пространство хлынул ослепляющий солнечный свет. Лучи ударили в лицо, заставив зажмуриться. Ничего сверхъестественного, но с этого момента мир изменился, причем в лучшую сторону. Отчего-то показалось – то есть не показалось, а Игоряша абсолютно в этом уверился, – что проблемы с матерью решаемы. И вообще все будет хорошо. Одновременно шестым чувством ощутил, насколько его не любят. Дожил мужик до тридцати пяти, а любви человечества не завоевал. Кроме сына и жены – да и у тех чувства зависимые, ввиду сожительства.

Когда Игоряша вернулся домой, все оставалось по-прежнему. Мать лежала в постели обгаженная и сердитая, жена дулась. Но он верил, что чудо произойдет, и оно действительно произошло. Под вечер.

Позвонили из хосписа, сказали: освободилось место, их очередь следующая по списку. Будете принимать услугу? Это бесплатно, в том числе машина с санитарами. Хотя больные поступают в хоспис только на две недели – слишком много онкологических.

Это было как подарок с небес, от улыбнувшейся сверху Богоматери. Две недели отдыха от кошмара, возможность помириться с женой, поработать...

Машина приехала на следующее утро, с обещанными санитарами. Мать пыталась протестовать: дескать, желаю остаться дома, и все тут, – но к ней не особо прислушивались. Мало ли, какую ахинею онкобольные несут?!

Чтобы подписать необходимые для госпитализации документы, пришлось прокатиться в хоспис.

Там было светло и чисто. Больные – все как один бледные, неподвижные, измученные – покоились на койках. Но Игоряша не стал разглядывать: сразу прошел к главврачу. Тот вкратце поведал об оказываемых в хосписе услугах и передал документы на подпись. Игоряша подмахнул не читая – потом, осмелев от свалившегося на голову счастья, выговорил: «Назад не возьму, здесь лечите». Действительно, к тому моменту денег в доме почти не оставалось, и брать их было неоткуда.

Странно, но главврач не отреагировал на дерзкое заявление: может, подумал, что безутешный сын шутит? Напротив, попытался утешить словами: не волнуйтесь, мы управимся.

Между тем Игоряша не шутил. В тот момент он лихорадочно соображал: а что врачи сделают, если в самом деле откажется? Уголовной статьи вроде не предусмотрено. Конечно, через две отпущенных недели санитары могут подвезти мать к дому. А Игоряша не откроет и на звонки отвечать не станет: ни в дверь, ни по мобиле. Придется везти больную обратно – значит, ее изначально никуда не повезут. Наверняка практика отработана. Оставят еще на две недели, а возможно, отправят в богоугодное заведение, где лежачих больных кормят с ложечки и подтирают задницы. Главное, что за государственный счет. Вон, государство какую социалку дерет: небось, еще на одну больную денег хватит, не обеднеет!

Поговорив с главврачом, Игоряша заглянул к матери, которая уже не скулила, а, можно сказать, обустроилась и обвыкалась. Беспокоилась о том, как трудно придется при выздоровлении – при этом выглядела так, словно ее еще в позапрошлом году выкопали из могилы. Ага, выздоровление – а если правде в глаза взглянуть, тогда что?!

Игоряша попрощался и уехал, а через два дня мать умерла. С утра позвонили и сообщили.

У безутешного сына будто гора с плеч свалилась, такая легкость наступила – взмахни руками и лети. Возможно, по этой причине он начал мыслить свободно и непринужденно, вспомнив о произнесенных главврачом пророческих словах: не волнуйтесь, мы управимся. Действительно управились, выходит? Игоряша припомнил смерть дальней родственницы, тоже наступившую на третий день пребывания в хосписе. В хосписах все умирают на третий день, что ли?!

Мысли цеплялись одна за другую: чем дальше, тем глубже. Есть больницы, в них лечат – тогда зачем нужны хосписы? Чтобы лечить? Извините, но лечат в больницах – следовательно, хосписы предназначены для чего-то другого. Не для того ли, чтобы в них умирали – для утилизации безнадежных больных то есть? Но тогда, согласно предназначению и в целях экономии, выгоднее умерщвлять больных, недаром главврач обещал за две недели управиться. Между прочим, это называется эвтаназия. Формально она запрещена, а по факту имеет место, выходит? В учреждениях, финансируемых государством? Ох, напрасно Игоряша на него – на государство наше многострадальное – наезжал в слепой злобе! Вот как оно о людях заботится. Глядите-ка: потихоньку – чтобы лишний раз не будоражить крикливый и неблагодарный народ – ввело эвтаназию.

От непривычных мыслей Игоряша содрогнулся, затем успокоился. Ничего страшного не случилось – просто умерла мать. Ей за шестьдесят было, в этом возрасте люди умирают, что удивительного? Бывает, что и молодыми кончаются.

Еще Игоряша ощущал, что теперь человечество его полюбит, непременно. Поэтому с легким сердцем выгреб последнюю заначку.

Похороны прошли достойно, хотя при малом стечении народа. Человек шесть пришло. Мать кремировали, и комната освободилась – можно было переселять сынишку, но сначала помещение следовало отмыть и отчистить от запаха покойницы. На ремонт денег не оставалось.

В общем, после скоропостижной смерти матери Игоряша зажил полнокровной и счастливой жизнью, втроем в двухкомнатной квартире.

Однажды он натолкнулся в сети на фотографию старушки, сморщенной как грецкий орех и смуглой от рождения. Которую немедленно опознал. Это была та самая женщина, которая в памятный день почудилась ему в облаках и ослепила солнечным лучом. И вовсе это была не Богоматерь, а мать Тереза собственной персоной: женщина, первой додумавшаяся до централизованной утилизации безнадежных больных, тем самым навсегда облагодетельствовавшая человечество. Напрасно только она пожертвования подворовывала, умирающих в грязи держала и обезболивающее запрещала выписывать – зато во всем остальном была стопроцентно права.

6. Волшебная зима

Женя стоял на четвереньках уже больше часа. И спина затекла, и колени уже горели, но он очень надеялся доделать сегодня. Уговаривал себя: вот сейчас небеса ещё поправим чуть-чуть – и выйдет совсем как в театре Комиссаржевской… да что! Как в Мариинке! Ещё вот подсветим… светофильтры же…

Прожекторов у Жени не было, но было два проектора для диафильмов. Снимаешь объективы, убираешь рамки – и получаются отменные прожекторные лучи. А настоящие светофильтры он добыл в магазине театральных товаров, синий и красный, впрямь как в Мариинке. Ожидалась невероятная красота, в общем.

Красота размером шесть на четыре метра пока лежала на полу в музыкальном зале. На красоту завхоз тётя Оля выделила восемь списанных простыней, сшивали простыни вместе с методистом Ирочкой. Впервые увидев размер готового полотна и масштаб будущей работы, Женя едва не пошёл на попятный – его остановило только вдохновение. Полотно было огромным. На таких транспарантах изображают всякие «мир, труд, май» и профиль Ильича, причём рисуют не иначе как шваброй. А у Жени были кисти и совсем другой сюжет.

Зимний лес, таинственный и волшебный, как в Мариинке. Заснеженные ели, позлащённая луна, голубой снег, снежинки и блёстки – в общем, все должны были ахнуть.

Задник для новогоднего утренника – это, конечно, страшное пижонство. Но ведь стоило намекнуть, как у всех разгорелись глаза: похоже, намечалась первая по-настоящему волшебная зима в детском саду «Вишенка».

В конце концов, если уж они обзавелись изостудией и преподавателем основ изобразительной деятельности – грех не использовать эту радость по полной программе.

Задник уже много лет был тайной мечтой всего основного ядра праздничной команды детского сада: методиста Ирочки, музыкантши Хафизы и заведующей Нины Иванны.

Заведующая когда-то сделала роковую ошибку: во время ремонта музыкального зала упросила какого-то умельца «украсить заднюю стену». И он украсил: крупным и очень-очень-очень ярким дымковским Ваней с балалайкой и верхом на индюке.

Ваня в деталях просматривался с улицы, хоть музыкальный зал на втором этаже, а его окна прикрыты тюлем. Ваня не подходил к тематическим праздникам. Праздничная команда каждый год придумывала, как уместить Ваню в контекст Маминого Дня, Ёлки, Праздника Осени или Весны, Дня Победы, проявляя чудеса изобретательности, но изобретательность уже начинала иссякать. И вот приходит художник, обещает задник.

С волшебной зимой. Чтобы закрыть Ваню хотя бы на Ёлку. Настоящее новогоднее чудотворство.

Может, на Мамин День или на День Победы ещё что-то придумается. И красота будет немного висеть перед праздником, немного – после праздника. Даст всем чуть-чуть от Вани отдохнуть. В конце концов, не каждый человек так уж легко ежедневно переносит Ванино выражение лица, а тем более – лицо индюка.

По русской фольклорной традиции Ваня верхом на индюке и должен быть Иванушкой-дурачком, никто не виноват. Но всё-таки…

Сначала команда не верила своему счастью. Загрунтованные серым латексным грунтом простыни выглядели не слишком обнадёживающе. Но потом! Когда заснеженные ёлочки и невероятная луна! И звёздные небеса такого волшебного, мерцающего, то синего, то лилового, то голубого цвета…

Художник в штате детского сада – это хорошо.

Женя, стоя на четвереньках, вдохновенно дописывал верхушку последней ёлки, когда со стороны входа в музыкальный зал донеслись звуки Ирочки: стук каблучков и восхищённый вздох.

Женя оттолкнулся от дивных небес и встал довольно ловко, ухитрившись не размазать свежую ель. Ирочка ахнула ещё раз.

– Знаешь, что? – сказала она. – Такого задника нет нигде. Даже в ведомственных садиках. Это шедевр.

– Я в курсе, – сказал Женя самодовольно и взглянул с некоторым намёком на награду герою.

Ирочка, миниатюрная, в тёмных кудряшках и золотых очках, выглядела не методистом, а феечкой. Но взгляд с намёком на награду пропал даром.

Ирочка протянула пачку распечатанных на машинке листов.

– Задник – шедевр, но приговор вынесен, Женечка.

– Сценарий? – обречённо сказал Женя, забирая пачку. – Дед Мороз?

Собственно, тут и вопрос не стоял. Если ты мужского пола – ты без вопросов Дед Мороз. Даже если ты женского, но с низким голосом и внушительной фигурой – ты Дед Мороз, потому что не в каждом детском саду есть завхоз, физрук, физиотерапевт или художник. Женя знал и не спорил.

– Только в младших и в средней, – сказала Ирочка. – В младших – совсем пустяк, ты понимаешь, просто: «Здравствуйте, дети, я принёс подарочки», в средней ещё Снегурочку позовёшь…

– Тебя?

– Меня. Кого ж. А вот в старшей и подготовительной…

– Много текста? – уныло спросил Женя.

– Дед Мороз будет фирменный! – торжественно объявила Ирочка. – Родительский комитет подготовишек заказал, старшие с ними договорились.

– Ура! – закричал Женя и замахал руками.

Чуть не ткнул себя кистью в глаз на радостях, но не быть в старших группах Дедом Морозом – дорогого стоит.

– Да, – торжественно сказала Ирочка. – Ты будешь не Дед Мороз. А Водяной.

Новогодняя мерцающая пыльца, снежинки и блёстки померкли и осыпались.

– Какой… Водяной? – спросил Женя в ледяном ужасе.

Ирочка закатила глазки и вздохнула уже не так восхищённо.

– Ну что ты! Ну, где «все мои подружки – пиявки и лягушки»!

– И ты, – сказал Женя мстительно. – Откуда у вас там Водяной взялся? Была ж Баба Яга!

– Мы переписали Бабу Ягу. Банально, Хафизе не нравится.

– А Нине Иванне? – с надеждой спросил Женя. – Вы Нину Иванну спросили?

– Ей тоже не нравится Баба Яга, – сообщила Ирочка безжалостно. – А Водяной – это очень необычно. У Нины Иванны песня из мультика на магнитофоне есть.

– Я не хочу Водяным, – сказал Женя. – И костюма нет.

– Костюм сделаем.

Ужас, подумал Женя обречённо. Вот ваша благодарность. Я вам месяц рисую этот дурацкий задник, потом мы с Витькой переделываем диаскопы в прожектора, добываем светофильтры, волшебная зима, её мать, провались она – а вы меня за это делаете Водяным! Ироды!

Лучше десять дополнительных занятий в яслях, чем один утренник, где толпа умилённых родителей сидит и пырится.

И тут его озарило.

– Ирочка! – заорал он радостно. – Не надо меня Водяным, пусть сыграет Наташа из первой старшей, а? Будет очень круто, правда! Она гениально сыграет! Она прирождённый Водяной вообще! А у меня не тот типаж. Где кто видел тощего Водяного? Внутри ж там водица!

– Скажи ей об этом сам, – сказала Ирочка с изуверской улыбкой. – Похороны за счёт заведения. Зато тебе никогда больше не придётся играть Деда Мороза, тем более – Водяного.

– Гады вы, – вздохнул Женя. – Просто гады. Неблагодарные змеи педагогические. Семибатюшные… стоп. Какой вообще Водяной зимой?! Там же замёрзло всё!

– А из проруби, – пояснила Ирочка. – Очень эффектно. Как раз на фоне твоего леса. Там реплики есть… ну, прочитаешь.

– С кем я связался, – сказал Женя безнадёжно. – Лишь бы измываться над человеком. Пошёл я домой. Сидишь вот в детском саду допоздна, как пришитый, рисуешь идиотские задники с этой, растудыть её в брови, волшебной зимой – и всё для того, чтобы из проруби вылезать на старости лет…

– Кстати, о старости, – вспомнила Ирочка. – Ты побрейся. Бородатых Водяных не бывает.

Женя инстинктивно прикрыл рукой подбородок.

– И бритых не бывает!

– Не спорь. Актёры ради ролей ещё и не такое делают, а борода потом отрастёт. Зато представляешь, какое забацаем представление! Незабываемое! Ты – в главной роли! Что Дед Мороз! Каждый год – Дед Мороз, а вот Водяной…

– Три утренника? – спросил Женя убитым голосом.

– Один, – успокоила Ирочка. – Чтобы уместиться в Деда Мороза, мы всех старших посадим гуртом.

– Ладно, – сказал Женя устало. – Куда ни шло. Десять минут позора – и я забываю про Водяного навсегда.

– Иди отдыхай, – нежно позволила Ирочка. – И так почти до ночи засиделись…

– Проводить тебя? – спросил Женя без особой надежды.

– Муж встретит, – сказала Ирочка и окончательно доломала Жене настроение.

Но потом он домой шёл сквозь хрустящую и поющую декабрьскую темень, и снег сиял под фонарями, и мелкие новогодние блёстки сыпались откуда-то сверху, и зима пахла морозной дыней… и казалось, что можно, в сущности, пережить и Водяного, в конце концов.

Зима же волшебная впрямь. Не забыть переписать завтрашний план: первыми – младшие, снежки рисуем, беленьким кружочком, на синем фоне, это ладно, а вот в десять подготовишки, эти уже могут, с ними оторвёмся! Под акварель белым восковым мелком – эти дома, эти окошки, эти фонарики, эти снежинки, чтоб светилось через синее и лиловое, чтоб музыка Шнитке, полёт из «Сказки странствий», запись точно была. Вот это будет красиво!

Как бы так работать всегда только с детьми и без взрослых, а? Чтобы только сказка и волшебство… без всяких глазеющих идиотов.

В отличие от взрослых, дети всё понимают. И серьёзно относятся к чудесам.

***

Раздобыть напрокат костюм Водяного не удалось.

– Представляете, – возмущённо говорила Ирочка на планёрке, – у них там только Лешие.

– Да и хрен с ним, – Женя даже приободрился. – Давайте Лешего лучше. Они симпатичные. И бриться не надо, а?

– Ну Женя! – сказала Хафиза, поднимая печальные влажные глаза Шахерезады. – Леший не подойдёт. Мы уже с детишками разучили реплики. Про Водяного именно. И как он в прорубь хочет подарки утащить.

– Ё-моё, – сказал Женя.

– Знаю я их Леших, – сказала Нина Иванна. – Драное зелёное трико, а из него на всех местах бахрома торчит. Ерунда, в общем. Обойдёмся. А насчёт костюма Водяного у меня есть идея.

Давайте не надо, подумал Женя.

– Какая? – с любопытством спросила Ирочка.

– Дождевик. У меня есть такой дождевик… сиреневого цвета, полупрозрачный такой. Типа целлофана и шуршит.

Боже мой, подумал Женя.

– А что! – обрадовалась Ирочка. – Дождевик – это хорошая идея. Будет изображать воду… ну и ассоциации подходящие: дождь, вода…

– А на голову Женечке можно шапочку для плаванья надеть, – сказала Нина Иванна. – Очень логично, правда? Только ты бороду сбрей, Женечка, Водяных с бородой не бывает.

А Деда Мороза со своей бородой играть можно, тоскливо подумал Женя. Просто дедморозовскую на резинке – сверху…

– Тогда надо лицо прикрыть чем-то, – сказала Хафиза. – Может, очками для плаванья?

– Ну так-то с шапочкой гармонирует…

– И болотные сапоги. Нормальный образ.

– Женины патлы будут из-под шапочки торчать…

– А мы к ней ёлочную мишуру подклеим… будто струйки!

Женя больше не спорил. Он сидел и рисовал в блокноте чёрта с рогами. Академический, очень выразительный рисунок.

Он был уже не против Деда Мороза даже в подготовительной группе. Даже в нулевом классе! Пусть. Но Дед Мороз теперь казался потерянным счастьем.

Сценарий, впрочем, был умеренно идиотским. Могло быть хуже. Говорить почти ничего не надо, только: «И где ж тут мешок с подарками! Заберу-ка я его на дно, порадую лягушечек!» Гармонирует с купальной шапочкой, если подумать. И даже с мишурой. Нормально. Один утренник только. Даже меньше десяти минут, Женя проверил.

Четыре с половиной.

Главное – не смотреть на родителей. Когда ты Дед Мороз – помогает.

Фотоаппараты притащат, зараза.

А, никто ж не объявляет, кто тут в главных ролях! Чему быть, того не миновать. Зато наверняка понравится детям. Ладно.

Правда, в день премьеры, уже перед самым выходом на сцену, стоя в методкабинете перед зеркалом, Женя думал, что с воображением у него плоховато. Того, что он наблюдал в зеркале, во время обсуждения образа Водяного он даже отдалённо себе не представлял.

Он себе всего этого в сумме не представлял. Как оно всё будет сочетаться. Жёлтая купальная шапочка, из-под которой торчал серебряный ёлочный дождик, синие очки для плаванья на выбритой и совершенно ошалевшей физиономии, дождевик, напяленный на свитер, чтобы Водяной не казался совсем уж тощим, и громадные, по бёдра, болотные сапоги, от которых дождевик задирался.

Что оно было – Женя не взялся бы определить. Какой-то провинциальный вариант слегка спятившего Фантомаса. И жутко жарко в дождевике.

Но ты ж работаешь в детском саду. Здесь у нас все… маленечко… Ладно.

И когда зазвучала эта милая песенка – ага, чего с таким водиться? – Женя вдохнул, встряхнулся и вышел в музыкальный зал твёрдой походкой, не очень подходящей Водяному.

Уже в зале Женя подумал, что, наверное, было бы логично поколыхать дождевиком туда-сюда – тем более что магнитофон пел про водицу. Зала Женя не видел, он вошёл в роль. Когда магнитофон затих, Водяной спросил про подарочки и лягушечек самым злодейским голосом, на который только способен преподаватель изодеятельности двадцати трёх лет от роду.

Реплику прервал истерический хохот Деда Мороза. Партнёр оказался не таким профессиональным, как хотелось бы.

Зато к Водяному, напрочь забыв про сценарий, восхищённо подлетели опознавшие его в гриме студийцы. И добрая Юляша из подготовительной, подёргав Водяного за дождевик, восхищённо спросила:

– А хотите, мы с лягушечками конфетами поделимся, дядя Женя?

Хоровод вокруг ёлочки в лучах прожекторов в этот раз водил Водяной. А на стене и за окнами мерцала и переливалась снежными блёстками волшебная зима.

7. Тазовое испытание

Катя принесла таз в субботу, как орден. Шла с ним через двор гордо, прижимая обеими руками к груди, будто несла не хозяйственную посудину, а младенца из роддома. Новенький, белый, с синей каёмочкой он блестел на солнце так, что дворничиха тётя Зина перестала гонять метлой голубей и прищурилась.

– Купила? – спросила она с уважением, как спрашивают не про таз, а про антиквариат.

– Отстояла! – с достоинством ответила Катя. – Почти полтора часа. Одну бабу передо мной чуть не придушили, потому что хотела взять два, но я не дала. Сказала: «Граждане, совесть имейте, нам всем стирать надо».

– Правильно, – одобрила тётя Зина. – А то ишь, разбаловались. Два таза ей. Может, ещё и ванну отдельную?

Катя подняла трофей чуть выше, чтобы тётя Зина могла оценить качество эмали. Внутри он был гладкий и блестящий, ни скола, ни трещинки, ни той мелкой заводской пакости, от которой потом всё ржавеет и портится настроение.

– Последний взяла, – добавила Катя, понизив голос. – Продавщица уже ящик задвигала, а я ей: «Гражданочка, у вас там ещё один боком стоит». Она делает вид, что не слышит. Я ей снова. А сзади напирают. Одна тётка, вообще, заявила, что ей нужнее, мол, у неё трое детей.

– А у тебя что, не семья? – возмутилась тётя Зина, мгновенно встав на Катину сторону. – Муж тоже человек. Носки сами себя не постирают.

– Вот именно, – согласилась Катя. – Я ей так и ответила: «У меня муж на буксире работает. У него носки после смены, как отдельная форма жизни».

Тётя Зина прыснула, но тут же посерьёзнела.

– Береги его, Катерина. Сейчас такое не каждый день достанешь.

Катя, признаться, не очень поняла, что именно надо беречь, таз или мужа, но на всякий случай прижала покупку к себе.

– У меня не отобьют. Я за ним сама смотреть буду.

Как только Катя открыла дверь коммунальной квартиры, пахнуло жареным луком, мокрыми ботинками и хозяйственным мылом.

Из комнаты Погодиной Анны Сергеевны выглянула сама Погодина, соседка наблюдательная, вдовая и потому имевшая мнение решительно обо всём. Мнение у неё появлялось быстрее, чем закипал чайник.

– Ой, Катерина, что это у тебя?! – спросила она, и в голосе одномоментно прозвучало восхищение, зависть и желание немедленно узнать цену.

Катя остановилась. С такой покупкой просто пройти мимо нельзя. Это как будто выйти в коридор в норковой шубе и сделать вид, что на тебе телогрейка.

– Таз эмалированный, – ответила Катя, повернув боком ценный трофей. – Видите? Не жестянка какая-нибудь. И для белья, и для огурцов, и если картошку мыть. В хозяйстве вещь незаменимая.

– За сколько взяла?

Катя назвала цену. Анна Сергеевна ахнула, но ахнула уважительно.

– За такой не жалко, – закивала она. – Только куда ты его денешь?

Вот тут Катя впервые задумалась. До этого момента таз существовал в её голове, как символ достатка, порядка и женской хозяйственной продуманности. Но теперь, вдруг, стал предметом с размерами. Причём немаленькими. Комната у них с Федей всего пятнадцать квадратов. Кровать, стол, тумбочка, шкаф, который встал к стене ещё до их свадьбы и с тех пор стоял уверенно, не перемещаясь. Место под кроватью занимали банки, зимние сапоги, Федина роба и чемодан с вещами, которые, в теории, могут ещё пригодиться. На шкаф не поставить: свалится. За дверь не сунуть: перестанет открываться.

На кухне хранить нельзя: там всё общее. Сегодня поставишь таз, а завтра в нём кто-нибудь уже селёдку вымачивает. В коридоре тем более нельзя: дети Погодиной превратят его в барабан, тётя Зина временно сложит туда тряпки, а временное в коммунальной квартире… считай на всю жизнь.

Катя глянула на таз. Тот блеснул в ответ, как будто тоже не ожидал таких жилищных трудностей. Анна Сергеевна прищурилась.

– А ты в туалете повесь.

– В туалете?

– Ну а что? У меня там мой старый висит, никому ж не мешает. Высоко, на гвозде. Твой с другой стороны прибьёте.

Катя невольно повернула голову в сторону туалета. В их коммунальной квартире он имел статус чуть ли не отдельного учреждения. Не помещения, а именно учреждения, со своим порядком, очередностью, скандалами и негласным уставом. Изнутри на двери висел старый крючок, снаружи – бумажка “СТУЧАТЬ. Слева, высоко на стене, действительно висел старый таз Анны Сергеевны: потемневший, местами облупленный, но державшийся с достоинством ветерана труда.

– А если упадёт? – с сомненьем спросила она.

Анна Сергеевна махнула рукой.

– Да с чего ему падать-то? Гвоздь хороший нужен. Мужика попроси. Федя у тебя рукастый.

***

Федя сидел за столом, ел картошку с селёдкой и молча слушал, как за стеной спорит сосед. По радио передавали концерт по заявкам, но репертуар соседу не нравился, и обе стороны, судя по громкости, уступать не собирались.

– Федя, – сладко позвала Катя, – надо гвоздь прибить.

Он перестал жевать.

– Куда?

– На стену. В туалете. Чтоб повесить, – она постучала кулачком по эмалированной гордости любой приличной хозяйки.

Федя посмотрел на таз, потом на Катю, потом снова на таз. Мужем он считал себя хорошим, добрым и основательным. Работал механиком на дизельном буксире. Мог разобрать насос, собрать насос, послушать мотор и сказать, что тот врёт третьим цилиндром. Знал, как себя вести, если машина ревёт, масло идёт пеной, а капитан орёт так, будто буксир тонет.

Но гвозди… С гвоздями Федя особых отношений не имел. На буксире всё было на болтах, шпильках, гайках, прокладках и мате. Молоток, конечно, тоже имелся, но употреблялся в основном, как аргумент, когда деталь не понимала слов, в том числе нецензурных.

– А стена какая? – спросил он осторожно.

– Обычная.

– Обычных стен, Кать, не бывает. Они или кирпичные, или деревянные, или бетон…

– Федя, не начинай, – она закатила глаза. – Там у Анны Сергеевны таз висит? Висит. Значит, и наш будет висеть.

Федя вздохнул, будто ему предложили не гвоздь прибить, а провести буксир через фарватер на Северном полюсе.

– Есть у меня в ящике один гвоздь, – сказал он после паузы. – Но он, наверное, коротковат.

– Федя.

– И молоток маленький.

– Федя.

– И стена там, по звуку, подозрительная.

– Федя!

Он посмотрел на жену и понял, что разговор о физике материалов окончен. Начинается семейная практика.

– Ладно, – сказал он. – Прибью.

Катя смягчилась.

– Какой же ты у меня… молодец!

Федя кивнул, но радости не испытал. Когда женщина говорит «ты у меня молодец» до выполнения работы, это не похвала, а аванс, который приходится отрабатывать потом с процентами.

На следующий день он вышел в коридор с молотком, гвоздём и лицом человека, принятого на должность, которую явно не заслуживал. Анна Сергеевна тут же высунулась из комнаты.

– Феденька, вы повыше бейте, а то головой задевать будут. И чуть правее. Там у меня старый таз, чтоб симметрия была.

– Анна Сергеевна, – Федя посмотрел на неё с укором, – я не мост развожу. Я гвоздь бью.

– Вот и бейте культурно.

Федя зашёл в туалет, прикинул высоту и постучал по стене костяшками пальцев. Стена ответила глухо и подозрительно. Не так глухо, как хороший металл, и не так ясно, как приличный кирпич. Федя покрутил в руке гвоздь.

– Держать будет? – спросила Катя из коридора.

– Кого?

– Таз.

– Таз не буксир, – пробурчал Федя. – Должен держаться.

– Ты только бей аккуратно, – попросила Катя. – И эмаль не поцарапай, когда вешать будешь.

Федя даже обернулся.

– Кать, я сейчас стену пробиваю. Эмаль пока в безопасности.

Он приложил гвоздь, замахнулся и ударил. Штукатурка обсыпалась. Анна Сергеевна охнула.

– Осторожнее, Федя, – предупредила Катя. – Это тебе не дизель.

Федя ничего не ответил. Со второго удара гвоздь пошёл в стену криво, с третьего задумался, с четвёртого вошёл окончательно. На пятом Федя решил остановиться, потому что гвоздь уже выглядел достаточно забитым, а стена – слегка обиженной. Подёргал пальцами. Гвоздь держался. Может, не как корабельный якорь, но вполне надёжно.

– Давай таз, – скомандовал Федя.

Катя протянула с осторожностью, с какой хирургу подают сердце для пересадки. Федя надел ушком на гвоздь. Сначала таз чуть качнулся, потом успокоился и победно блеснул в полумраке туалета.

Катя отступила на шаг и даже прижала руку к груди.

– Красота.

Федя вытер лоб и сказал:

– Пользуйся.

Сказал он это спокойно, но в душе почувствовал небольшую гордость. Всё-таки не каждый механик дизельного буксира способен внедрить в коммунальный туалет подвесную тазовую систему.

Прошла неделя. Сначала соседи заходя в туалет, невольно поглядывали вверх, потому что новый предмет в помещении общего пользования вызывал любопытство и недоверие, но потом привыкли. Анна Сергеевна иногда смотрела на новый таз с выражением, с каким пожилые артистки смотрят на молодых. Её старый висел напротив, облупленный, с усталым дном.

Федя же о гвозде почти забыл. Если не упало сразу, можно считать работу принятой. Он даже пару раз с некоторым удовольствием слышал, как Катя в разговоре с соседками хвасталась:

– Это Федя прибил.

В воскресенье утром квартира жила своей обычной жизнью выходного дня. Кто-то жарил яичницу, кто-то ругал детей, кто-то стирал носки в раковине, а Федя сидел на кухне у окна, курил папиросу и думал о том, как не хочется идти в магазин за картошкой.

Катя вошла на кухню с газеткой в руке.

– Я ненадолго, – сказала она.

Федя кивнул, затянулся папиросой и подумал, что коммунальная квартира отличается от корабля только тем, что на корабле есть капитан, а здесь одни старпомы.

Из туалета сначала донёсся лёгкий металлический звук. Федя чуть повернул голову. Потом что-то скрежетнуло и раздался такой грохот, будто там перевернули ведро с гайками, уронили шкаф и добили всё это отборным матом.

– Твою ж мать… Федя!

Федя чуть не проглотил папиросу. На кухне замерли все. Даже чайник решил закипать тише. Анна Сергеевна застыла с половником над кастрюлей. Погодин-младший высунулся из коридора, будто всё утро только и ждал катастрофы.

– Что там? – вскрикнула Анна Сергеевна. – Пожар?!

– Вода прорвала? – спросила тётя Зина, появляясь с другого конца коридора с тряпкой в руках.

– Кого-то убили? – с надеждой уточнил Погодин-младший.

– Молчи, ирод, – сказала Анна Сергеевна и двинулась к туалету.

Федя уже видел свою дальнейшую судьбу: сейчас выйдет Катя, на голове след от таза, в глазах – суд, в голосе – приговор. И разорвёт она его не просто на британский флаг, а на все военно-морские флаги сразу, включая сигнальные. Он даже представил, как на буксире потом скажут: «Федю-то знаешь? Который насос на ходу перебрал? Так его жена тазом на берег списала за тридцать секунд».

Дверь открылась. Катя вышла медленно. Взъерошенные волосы, на лбу краснело место, куда новый эмалированный трофей, не выдержав высоты положения, приложился всей своей хозяйственной необходимостью. В руках Катя держала виновника торжества инженерной мысли супруга. Целый и невредимый. Соседи молчали. Федя сглотнул и сделал шаг назад.

– Ну что, – сказала, наконец, Катя удивительно спокойным голосом. – Можете поздравить Федю.

Федя моргнул.

С чем? – осторожно поинтересовалась Анна Сергеевна.

Катя подняла таз повыше.

– С изобретением. У нас в туалете не просто таз висел. У нас там, оказывается, автоматическая система против засиживания.

Соседи переглянулись.

– Какая система? – не понял Погодин-младший.

– Такая, – Катя ткнула пальцем в сторону туалета. – Сидишь больше трёх минут – сверху сигнал. По голове. Чтоб очередь не задерживать.

В коридоре кто-то фыркнул.

– Федя у меня, конечно, с гвоздями не дружит. Зато, как механик всё правильно рассчитал: удар мягкий, звук громкий, человек выходит сразу. Экономия времени для всей квартиры.

Анна Сергеевна первой закрыла рот ладонью и засмеялась так, что халат на ней затрясся. Следом заржал Погодин-младший. Тётя Зина махнула тряпкой и сказала:

– Вот это мужик! Не гвоздь прибил, а порядок в коммуналке наладил!

Федя медленно выдохнул. Катя сунула ему в руки таз.

– Держи, изобретатель, – сказала она уже строже, но без злости, – только теперь прибей так, чтобы порядок не на мне проверялся.

– Прибью, – вскинулся Федя. – На два гвоздя.

– На три, – подсказала Анна Сергеевна, метнув взгляд на Погодина-малдшего. – А то вдруг кто «Войну и мир» читать сядет.

Тазовое происшествие мгновенно приобрело статус обще-коммунального дела. Анна Сергеевна принесла из комнаты коробочку с гвоздями, тётя Зина табурет, Погодин-младший вызвался держать таз, но его отстранили, как лицо легкомысленное. Федя стоял посреди коридора с тазом под мышкой и чувствовал себя уже не мужем, а начальником ремонтной бригады.

– Значит так, – сказал он, стараясь вернуть себе достоинство. – Новый гвоздь ставим выше, под углом.

Выбрал один, потом второй, задумался и взял третий. После слов Анны Сергеевны про «Войну и мир» рисковать не хотелось.

Через двадцать минут таз был установлен заново. Уже не просто повешен, а смонтирован. Три гвоздя держали его так, будто он собирался не висеть в туалете, а выйти в море в пятибалльный шторм. Федя подёргал конструкцию и для убедительности, слегка нажал сверху. Таз даже не звякнул.

– Теперь держит, – сказал Федя.

– Проверять на мне не будем, – сразу предупредила тётя Зина.

– И на мне не будем, – добавила Анна Сергеевна.

Погодин-младший поднял руку.

– А можно я?

– Нельзя! – хором сказали взрослые.

С этого дня в коммунальной квартире появился новый порядок. Нет, официально его никто не утверждал, но люди сами начали вести себя собраннее. В туалете больше не засиживались. Даже газеты стали читать быстрее.

Федю после того случая соседи прозвали изобретателем. Сначала он обижался, но со временем привык. Правда, сам Федя после того утра понял простую вещь: дизельный мотор, конечно, штука серьёзная, но коммунальный туалет устроен куда сложнее. Там, где на буксире хватило бы ключа на семнадцать, в квартире требовались терпение, дипломатия и минимум три гвоздя.

А таз висел. Блестел. И каждый, кто входил, на всякий случай смотрел вверх.

8. Часы без батарейки

В том году снег не убирали вовсе. Или почти вовсе. Говорят, где-то на Ленинском проспекте возле администрации работал грейдер, но в спальный район техника не доезжала. Дворник дядя Вася из второй бригады – невысокий, вечно пьяный человек с лицом, напоминающим пельмень, – каждое утро выходил с лопатой, бросал ею раза три и уходил греться в подвал. Снег лежал. Он лежал на скамейках, на козырьках подъездов, на припаркованных во дворе машинах, превращая «Логаны» и «Приоры» в одинаковые белые холмики.

Ирина Александровна жила на третьем этаже пятиэтажки. С утра, еще не зажигая света (чтобы экономить, хотя лампочка была светодиодная и потребляла копейки, но привычка осталась с девяностых), она вставала и шла на кухню ставить чайник. Плита была старой, с разбитой ручкой регулятора температуры, которую чинили проволочкой. Проволочка держалась уже третий год. Иногда Ирина Александровна смотрела на нее и думала, что это похоже на жизнь: все держится на какой-то проволочке.

Сегодня было воскресенье. Чайник закипел. Она заварила «Прилуки» – самый дешевый пакетированный чай в «Магните», потому что листовой давно не покупала. От чая пахло сеном и пылью.

В комнате на тумбочке тикали часы. Они тикали всегда, даже когда батарейки были почти что мертвы – просто тиканье становилось более хриплым, как будто у часов начиналась ангина. Ирина Александровна не меняла батарейку уже года два. Стрелки показывали десять утра, хотя на самом деле было половина восьмого. Она не переводила их специально. Пусть спешат. Жизнь от этого казалась длиннее.

За завтраком (овсяная каша на воде с ложкой повидла, которое прислала племянница из Краснодара) слушала радио. Говорили про ситуацию в экономике. Ведущий с бодрым голосом, пластмассовым, как дешевый стаканчик из-под йогурта, вещал, что мы преодолеем, что страна перестроила логистику, что доллар теперь не страшен. Ирина Александровна слушала и смотрела на батарею отопления. В батарее едва слышно посвистывало: в трубах шумела вода, но радиаторы оставались еле теплыми. В прошлом году она писала заявку в УК. Приходил слесарь, мужик с татуировкой «СЭПО» на пальце (Саратовский электроагрегатный завод, закрылся пять лет назад). Он потрогал трубу рукой, покряхтел и сказал: «Теплая же. У нас норматив 18 градусов, мерить будете – замерьте правильно». И ушел.

Она не мерила. Ей было 67 лет. Силы спорить закончились где-то в возрасте 54 лет, когда она уволилась с завода. Там, на заводе, она была инженером-технологом. Рассчитывала режимы резания металлов, допуски и посадки. Сейчас ее мир измерялся допусками иного рода: допуском до мусорной площадки (в резиновых сапогах, потому что дворник дядя Вася разбил все пакеты, и вокруг контейнеров стояло месиво из кожуры, песка и дохлых крыс), допуском до магазина (при минус тридцати не выходить, потому что скользко и некуда ставить палку).

После завтрака надела шерстяные носки поверх колготок, потому что полы в квартире бетонные, и линолеум не спасал. Пошла в ванную. Сливная труба под ванной давно текла. Сергей, бывший муж (умер в 2019-м, от инсульта, в очереди в регистратуру поликлиники), обещал починить. При жизни не починил. После него Ирина Александровна вызывала мастера с Авито. Мастер пришел, посмотрел, сказал: «Надо менять сифон, но я с собой не взял. За выезд – 500 рублей». Сифон она купила потом сама в «Леруа», но оказалось, что старая резьба прикипела намертво. Теперь она ставила тазик. Тазик стоял уже полгода. Вода круглосуточно, издавая звук «тик-тик-тик». Этот звук сливался с тиканьем часов в комнате, создавая дурацкую, нелепую полифонию.

Около двенадцати позвонила племянница, Лена.

– Тетя Ира, привет. Как ты?

– Нормально, – сказала Ирина Александровна. – Жива.

– Хлеб есть?

– Есть. В морозилке полбатона.

– Надо есть свежий. Я приеду в среду, привезу.

– Не надо, Лен. Дорого. Сама схожу.

Лена замолчала. Она работала в сетевом маркетинге, продавала БАДы. Ирина Александровна знала, что сейчас начнется.

– Тетя Ира, я тебе зимний курс высылаю. Там глюкозамин. Колени болят?

– Болят.

– Надо восстанавливать хрящевую ткань. У нас акция.

– Лен, у меня пенсия двенадцать четыреста. Полторы тыщи за баночку. Я лучше гречку куплю.

– Тетя Ира, здоровье важнее гречки.

– Гречка важнее. Когда я умру, вы будете мои банки выкидывать на помойку. Давай, до свидания.

Нажала отбой. Экран телефона треснул по диагонали – уронила, когда вставала с унитаза ночью. Трещина шла через слово «Яндекс» на иконке браузера. Ирина Александровна посмотрела на время. На телефоне было 11:46. На настенных часах – 13:15.

Выключила радио. Там как раз начали передавать прогноз погоды: к вечеру похолодание до минус двадцати пяти, усиление ветра.

В два часа дня Ирина Александровна решила выйти в магазин. Оделась: теплое белье (синтетика, куплена еще с мужем на вещевом рынке в 2008-м), джинсы, три кофты, пуховик. Пуховик хороший, фирменный, «Finn Flare», дочка подруги отдала, когда уезжала в Польшу. Дочка подруги уехала, а пуховик остался. В пуховике было жарко, но выходить без него в такой холод нельзя. Застегнулась, надела шапку и шарф, натянула поверх резиновые сапоги (обычные зимние стоптались, новая пара стоила три с половиной, а резиновые шестьсот, шерстяной носок спасал).

На лестничной клетке пахло кислой капустой и котами. Соседка из сорок восьмой, тетя Галя, держала трех котов. Коты гадили в общем тамбуре. Тетя Галя не выходила из дома, потому что у нее тоже болели ноги, и котов она кормила китикетом из Пятерочки. Запах въелся в стены. Ирина Александровна, проходя мимо сорок восьмой квартиры, сплюнула три раза через плечо на всякий случай. Не суеверие – привычка. От нервов.

На улице снег лежал по колено. Тропинку не протоптал никто. Только чьи-то следы вели к мусорным бакам – видимо, дядя Вася с утра проходил. Ирина Александровна ступила в снег. Снег сразу забился в сапог сверху, между голенищем и ногой. Холод обжег щиколотку. Она переждала минуту и пошла дальше.

До «Магнита» было триста метров. Триста метров по целине. Она шла, глубоко дыша, пар валил изо рта. Каждый шаг давался с трудом: нога проваливалась, ее надо было вытаскивать, идти вперед, снова проваливаться. Деревья во дворе стояли белые, толстые, похожие на грузчиков в тулупах. Детей на детской площадке не было. На скамейке, вся заваленная снегом, валялась пустая бутылка из-под «Клинского». Ирина Александровна подумала: кто-то пил здесь, на морозе, в минус двадцать. Сделалось тоскливо и пусто внутри: не от жалости к тому человеку, а от понимания, что все они живут в мире, где единственным развлечением становится выпить на лавочке в сугробе.

В «Магните» играла музыка. Какая-то из попсовых станций, где слова не разобрать, только буль-буль-буль. На кассах стояла очередь человек в пять. Ирина Александровна взяла корзинку. План был: гречка, тушенка (самая дешевая, «Новый продукт», где внутри жир и вода), хлеб, молоко (долгоиграющее, в тетрапаке), две пачки печенья «Юбилейное». Взяла еще пачку масла, но потом посмотрела на цену и вернула масло на стеллаж. 159 рублей. Это лишнее. Чтобы запить чай, печенья хватит.

В очереди перед ней стоял мужчина лет тридцати в рабочей робе с нашивкой «УК СТРОЙ». У него в тележке лежали три бутылки водки, лапша «Роллтон» и килька в томате. Мужчина переминался с ноги на ногу и тихонько, негромко, матерился в телефон. Ирина Александровна услышала: «Маша, я сказал – нет. Я приду, дам. Я не ночью приду. Ну и вали ты…», – и отвела взгляд.

Кассирша, девочка лет девятнадцати с бледным лицом и длинными наращенными ресницами (одна ресница отклеилась и торчала вбок), пробила покупки.

– 872 рубля, – объявила кассирша.

Ирина Александровна полезла в кошелек. Там лежало три купюры по пять тысяч, снятые со счета два дня назад. Она держала их про запас, до следующего месяца. Протянула одну пятитысячную и проверила сдачу. Потом забрала пакет: крепкий, за семь рублей. Раньше брала дармовые кулечки, но их отменили. Поэтому за пакетом следила, как за документом, чтобы впоследствии использовать для мусора.

На обратном пути присела отдохнуть на лавочку у подъезда, хотя раньше никогда зимой не садилась. Ноги стали ватными. Прямо перед скамейкой на снегу валялся паспорт. Красная корочка, раскрытая. Фотография девушки с длинными волосами. Паспорт лежал на снегу, и страницы уже отсырели, буквы расплывались. Ирина Александровна подумала поднять, отнести в паспортный стол. Потом подумала: а зачем? Девушка, которая его потеряла, уже, наверное, заказала новый. А тот, кто найдет, может использовать для каких-нибудь схем. Или не может, она не знала. Поэтому оставила паспорт лежать.

Зашла в подъезд. Поднялась на третий этаж. Открыла дверь своим ключом, который поворачивался только на два оборота и заедал. В квартире было тихо. Часы в комнате показывали 16:10, хотя на самом деле было 14:30. Тик-тик-тик. А в ванной капало: кап-кап-кап.

Ирина Александровна сняла сапоги, вытряхнула из них снег в ванн, потом разложила продукты. Гречку поставила варить. Тушенку открыла. Нарезала хлеба. Съела одну тарелку, вторую не стала. Печенье положила на стол – два круглых «Юбилейных», рядом кружка с горячей водой и чайным пакетиком, который заваривала дважды.

Сидела на кухне и смотрела в окно. Во дворе дворник дядя Вася, шатаясь, нес куда-то свою лопату. Шел не чистить снег, а просто нес, как знамя. Потом упал. Лежал несколько секунд, потом встал и пошел дальше.

Телефон завибрировал. Эсэмэс от банка: «Ваша карта заблокирована. Для разблокировки пройдите по ссылке». Ирина Александровна не переходила по ссылкам, она вообще не умела пользоваться приложением банка. Когда ей нужно было узнать остаток на карте, шла в банкомат и распечатывала чек. В минус двадцать пять тоже шла, потому что привыкла видеть бумажку.

В шесть часов вечера выключила свет на кухне и перешла в комнату. Включила телевизор: шел сериал про ментов. Люди в черных куртках разоблачали коррупционера в мэрии. Ирина Александровна не вникала в сюжет, ей нужен был звук, голоса́. Чтобы тишина не давила на уши.

К девяти вечера выключила телевизор. Почистила зубы (паста «Новый жемчуг», уже выдавленная до последнего, скрученная в тюбик). Легла в кровать. Под кроватью, на полу, лежала стопка газет «Аргументы и факты» за 2021 год. Она их читала по нескольку раз, потому что новых не выписывала.

Перед сном она посмотрела на часы. Стрелки показывали без пятнадцати десять, а на телефоне было 21:04. «Ну и пусть», – решила Ирина Александровна.

Повернулась на бок. Батарея под окном была едва теплая. Окна пластиковые, но дует из-под подоконника – щель, которую никто не заделал. Завтра она вырежет из старой куртки полоску и заткнет. Потом сходит в аптеку за аспирином. Потом сварит суп из тушенки.

Ничего не случится. Уже ничего не случится: ни чуда, ни катастрофы, ни любви, ни войны. Только снег, который никто не убирает, часы без батарейки и тазик под ванной.

За стенкой тетя Галя включила телевизор на полную громкость. Кричала музыка. Ирина Александровна закрыла глаза. Тикали часы. Капала вода. Где-то в подъезде хлопнула дверь: кто-то вернулся домой с работы или с той самой лавочки. Или ниоткуда.

Она уснула ровно в тот момент, когда радио на кухне (которое она забыла выключить) прошелестело: «…ожидается до минус тридцати. Будьте внимательны на дорогах».

Дорог не было, были сугробы: объявление передали для проформы.

День заканчивался. Как любой другой день в жизни человека, который давно научился не ждать, а просто жить: по инерции, по привычке, потому что так полагается.

9. Размышления у парадного подъезда

Тамара Семёновна вышла на крыльцо, над которым красовалась помпезная вывеска «Эстетическая стоматология». Крыльцо тоже было помпезным: отделанным гранитом и яркой плиткой, заставленным керамическими вазонами с цветами. Споткнувшись взглядом о нагромождение этих дорогущих горшков, Тамара Семёновна скривилась, как от горькой пилюли.

Тёплый летний вечер располагал к отдыху на природе. Можно было не ездить за город, а отправиться в ближайшее кафе с летней верандой и заказать шашлык с пылу с жару. Слушать, как заливаются птички в зелени берез под бокал белого лёгкого вина. Но Тамара Семёновна не искала уютного уголка для душевного отдыха. Настроение после трудного рабочего дня было отвратительным, и она искала, на ком можно сорвать злость.

Лучше всего, конечно, на Оксане, но она не могла себе это позволить: Оксана – владелица стоматологической клиники, где работала Тамара Семёновна. К тому же Оксана - ведущий хирург-имплантолог, и ссориться с ней просто глупо. Они работали вместе последние десять лет, и благодаря заработкам в «Эстетической стоматологии» Тамара Семёновна сумела купить две квартиры в новостройке. Правда, квартирки маленькие, зато с хорошим ремонтом. В одну из них переехала её взрослая дочь, другую она сдавала в аренду через знакомого риелтора Алексея.

Взгляд женщины снова зацепил керамические горшки с цветами, и она мстительно улыбнулась. Выбрав тот, что поменьше, стоящий у самого края ступени, она слегка подтолкнула его носком туфли. Горшок упал со ступеньки и с глухим звуком раскололся. Земля вывалилась наружу, присыпав помятые красные петунии, которые ещё минуту назад гордо украшали своими яркими головками крыльцо стоматологической клиники и радовали глаз. С удовлетворением полюбовавшись на дело своих ног, Тамара Семёновна произнесла:

- А я говорила: не надо маленькие горшки расставлять на ступеньках. Кто-нибудь спихнет. Так и вышло! Ведь никогда меня не слушают, а потом локти кусают.

Причем не только на работе. Что работа? Она уже привыкла, что в клинике её окружают больные люди, измученные зубным недугом. А Оксаночка – просто стерва и вселенная её ещё накажет! Расстраивало другое: дочка Наташа – кровиночка ненаглядная - ни в грош не ставила её советы. Типа, она уже взрослая, работает и живёт отдельно! А что толку? Бесполезно говорить, что живёт она в маминой квартире, получает копейки и даже не думает, что пора ей замуж. Часики тикают, а с мужиками у неё напряг. Девка красивая, неглупая, хозяйственная – и что мужикам надо? Последний раз, когда она была у дочери в квартире, задала этот вопрос Наташе, так та - в слёзы и говорит:

- Мама, я где их искать должна? На работе у меня мужиков мало и все женатики. По танцам и барам я не хожу. Где мне знакомиться прикажешь?

Это была и правда серьёзная проблема, над которой день и ночь думала Тамара Семёновна. Ей было уже под шестьдесят, и в семейной жизни она была разочарована ещё лет тридцать назад. Как родилась Наташа, так она и выгнала муженька-бездельника. Он был неудачником, хотя надо признать - безумно преданным ей и малышке. При воспоминаниях о бывшем она недовольно поморщилась. Муж быстро утешился – снова женился и исправно платил алименты. Это давало ей моральное право объявить дочери, что папочка их бросил ради другой женщины.

В этот момент тяжёлая дверь открылась, и на крыльцо вышла Оксана. В ослепительно белом костюме, который ей был явно мал в груди и в бёдрах. Заметив Тамару Семёновну, она улыбнулась ослепительно холодной улыбкой и проворковала:

- Тамарочка, вы ещё здесь? Кого-то поджидаете? Уж не кавалера ли? Вечер прямо создан для романтических свиданий! А птички-то как заливаются! Это случайно не соловьи?

Тамара Семёновна резко обернулась и кисло улыбнулась. Потом указала на разбитый горшок и заявила:

- Кругом одни вандалы! Я говорила, что маленькие горшки надо было разместить в специальный лоток, а лоток укрепить…

Но Оксана не дала ей договорить, и трагически всплеснув руками, закатила глаза:

- Бедные цветочки! Их надо спасать! Что же вы стоите и смотрите? Тамара Семёновна, вы же так переживали за их судьбу! Почти каждый день только и разговоров было про эти лоточки! Можно подумать, эти цветы - ваши дети! А теперь вы стоите и рассуждаете об их трагической судьбе вместо того, чтобы помочь им! Возьмите в подсобке целый горшок и пересадите цветы. Я бы попросила Киру, но она уже ушла, а цветы не доживут до утра! Ах, я могла бы и сама это сделать, но у меня свидание! Да-да, сейчас подъедет мой новый знакомый! Вчера ставила ему имплант, он так благодарил! Сегодня договорились встретиться, ну, я же должна убедиться, что операция прошла хорошо!

В этот момент подъехала огромная чёрная машина, и Оксана, попрощавшись с Тамарой Семёновной, села на переднее сиденье. Тамара Семёновна попыталась рассмотреть водителя, но всё произошло так быстро, что она не успела. Посмотрев вслед отъехавшей машине, Тамара Семёновна скорчила скорбную мину и пробормотала:

- И почему Вселенная никогда не помогает приличным людям? Только спецзаказы выполняет от всяких стервоз? Вот говорила я Наташке: «Иди в мединститут на стоматолога!» Сейчас была бы вся в деньгах и мужиках – так ведь нет! Разве послушают они матерей? И за что мне такое наказание?

Тут дверь клиники снова открылась, и оттуда вышла худенькая женщина неопределённого возраста в выцветшей ветровке и джинсах. Она тщательно заперла дверь на ключ, и повернувшись, увидела Тамару Семёновну, наблюдавшую за ней.

- Ой, а я думала, вы уже давно ушли! Оксана Викторовна вот только что ушла, ну и я пошла!

Это была Вика – санитарка, которая по совместительству работала медсестрой.

- Вика, ты не рано ли домой собралась? Или тоже на свидание опаздываешь?

- Ой, да вы что? Какое свидание? У меня Ёжик сегодня вечерним приезжает! Парня встретить надо, вот я и ухожу на полчаса раньше! Надо ещё успеть торжественный ужин приготовить, ведь соскучился по-домашнему мой птенчик! А чего сидеть, я оба кабинета помыла и даже стены!

- Ага, рассказывай! Вика, да я не против ведь, тем более если ты всё сделала, но вот ведь незадача: вандалы разбили горшок с петуньями. Для тебя есть работа: взять в подсобке новый горшок и пересадить цветы. И полить не забудь!

- Ой, Тамара Семёновна, я ведь опоздаю! Может, цветок подождёт до завтра?

- Это твой Ёжик подождёт на вокзале, и ничего с ним не случится. Подумаешь, нежная фиалка! Парню десять лет, разбаловали диточек-корзиночек! Насчет цветка - это распоряжение Оксаны, между прочим. Так что я на твоём месте бы занялась цветком и не теряла бы время зря!

Вика покорно кивнула и повернулась к двери, а Тамара Семёновна хищно улыбнулась. Хорошо, что есть такие, как эта Вика, – безответные и на всё согласные терпилы! Такова их участь: дома они терпят от мужа-дармоеда, потом будут терпеть от своих деточек. Вот годика через три превратится этот её Ёжик из милого паренька в колючего подростка, настоящего Ежа, да только терпеливая мамаша и не заметит этих изменений. Продолжит пресмыкаться перед своим сыночком, как раньше пресмыкалась перед его папашей.

На душе сразу стало немного легче, теперь можно и домой идти. Жила она неподалёку, по дороге ещё надо было зайти в магазин и купить кошачьи консервы для Студня. Кот – вот единственное живое существо, которое она по-настоящему любила. Правда, порядком разбаловала его. Кот – здоровый пушистый наглец рыжего окраса с белой манишкой – повадился выпрыгивать в форточку и гулять по окрестным дворам. Тамара Семёновна очень хорошо понимала тягу пушистика к приключениям, но одобрить не могла. Во дворе полно собак и их придурковатых хозяев. Кот сильно рисковал, что напрочь лишало душевного спокойствия Тамару Семёновну.

Кота звали Студень, его нашла на помойке сердобольная дочка Наташа. Тамара Семёновна поначалу была решительно против кота, но дочь поставила ультиматум, и ей пришлось смириться. Кот обожал студень, который варила по выходным Тамара Семёновна. Это немного смягчило сердце женщины, ведь она и сама любила это блюдо. В отличие от них, Наташка напрочь игнорировала вкусный и полезный для костей студень.

Пока Тамара Семёновна размышляла о том, что взять себе на ужин, раздался звонок мобильника. Она вынула телефон из сумки и увидев, кто звонит, довольно хмыкнула:

- Лёгок на помине!

Звонок был от риелтора Алексея, и Тамара Семёновна уже предвкушала, что скоро квартирка будет сдана и она получит задаток. Кроме кота, Тамара Семёновна любила деньги, счёт в банке грел её душу почти как кот, когда валялся у неё на груди и тихонько тарахтел. В эти минуты суровое сердце Тамары Семёновны таяло, как сливочное масло на солнце.

- Алексей, здравствуйте! Слушаю вас внимательно, - ответила она на звонок.

После недолгого и продуктивного разговора Тамара Семёновна решительно изменила планы. Надо было заскочить на квартиру и навести там порядок. Последнего жильца – молодого разгильдяя и оболтуса – она вытурила несколько дней назад. Ей пришлось досрочно разорвать договор и попросить жильца съехать. Соседка Вероника Павловна достала её бесконечными жалобами на ночные гулянки и хлопанье дверями посреди ночи. Двери квартир были очень неудачно расположены впритык, а Вероника Павловна страдала стенокардией и бессонницей. «На этот раз никаких молодых мажоров», - поставила ультиматум Тамара Семёновна риелтору Алексею. Тот обещал разбиться в лепёшку, но не подвести.

- Посмотрим-посмотрим, что там за положительный мужчина тридцати лет, - размышляла Тамара Семёновна.

Одинокий мужик без жилья не внушал ей доверия; с другой стороны, маленькую студию мог снять только одинокий человек. Опять же, какая ей разница, что это за мужик и почему он одинок. Главное, чтобы вёл себя тихо и за квартиру вовремя платил.

- Стоп, Тамара! Есть тебе разница, и большая! Квартира в соседнем подъезде, где Наташка живёт! Мужик одинокий, чем не партия для дочки? Пусть-ка завтра Наташка приходит посмотреть на него, да и потом, под предлогом присмотра за квартирой, пусть забегает по-соседски!

Эх, хороший план, вот только послушает ли её дочь? И почему считается, что дети – цветы жизни? Если они цветы, почему нельзя их подопнуть невзначай и пересадить в другой горшок? Горшок в данном контексте – это, конечно, квартира мужа.

Вот такие размышления у парадного подъезда летним вечером посетили Тамару Семёновну. Исполнится ли всё задуманное ею? Вполне возможно, но это уже будет другая история.