Души осколки

Глава 1

Холл отеля «Paradise» поражал воображение. Колонны, взметнувшись ввысь, удерживали потолок на таком расстоянии, что приходилось то и дело задирать голову, чтобы вспомнить о самом существовании оного. Сами колонны были на удивление редки и воздушны, а между ними, прямо из пола, росли настоящие деревья, то тут, то там отражавшиеся в многочисленных зеркалах, растворяющих границы этого пространства и создающие иллюзию если уж не леса, то парка точно. И если снаружи отель занимал целый квартал, то здесь, внутри, казалось он, вообще, не имел границ. Сперва, Тао подумал, что, как и везде, тут использовали обычные голограммы, но, пройдя мимо одного из деревьев убедился в обратном. Пальцы его вытянутой руки коснулись твёрдой поверхности коры настоящего дерева. В довершение ко всему, по холлу носились стайки птиц, изначально явно привезённых, но в итоге разбавленных и местными затесавшимися представителями. У самого же входа в отель, откуда-то сверху низвергался вниз самый настоящий водопад, исчезая несколькими этажами ниже и касаясь проходящих мимо постояльцев взвесью водяной пыли. Гул от его падения был слышен даже здесь. Впрочем, тут уж вряд ли обошлось без иллюзии.

Ещё у самого порога, едва рука швейцара в белоснежных перчатках распахнула перед ним двери, из коммуникатора Тао донеслась приветственная речь отеля, обращённая персонально к нему. Человек, ожидающий его, был здесь постояльцем, а следовательно, статус гостя передался и Тао. Статус этот был явно высоким, так как на смену швейцару, встречать его вышла девушка - менеджер. Она вежливо дожидалась в стороне, пока Тао не насмотрится на падающую вниз воду, (зрелище было и правда необычным и он, как ни старался, не смог пересилить своё любопытство), после чего проводила его к одному из уютных диванчиков. Убедившись, что гость ни в чём не нуждается, она поспешила дальше, одарив напоследок такой искренней и милой улыбкой, что ещё какое-то время стук его сердца заглушал все прочие звуки.

Постепенно шум водопада и щебет птиц вновь приобрели для него свою прежнюю отчётливость и, вместе с тем, вновь напомнил о себе отель, предлагая на выбор целый перечень услуг для своих гостей. Коммуникатор пищал не переставая, пока он не смёл все поступившие ему предложения и попросил не беспокоить его. Будь даже местные цены не такими грабительскими, он всё равно вряд ли смог бы себе что-либо позволить. Хорошо сидящий на нём добротный костюм принадлежал брату, а на лежащей в кармане пластиковой карточке средств едва хватало на обратную дорогу.

К счастью для Тао, по пути сюда, он ненароком забрёл в один из тех переулков, где кипела та самая жизнь города, которую одна часть туристов во что бы то ни стало старалась избегать, а другая, как правило, куда меньшая, наоборот всячески стремилась увидеть. Всё пространство, вдоль почти прижавшихся друг к другу домов, заполняли перевозные лотки с различной готовящейся снедью, зачастую перегораживая вход в точно такие же, чуть больше уличных лотков, крошечные ресторанчики, находящиеся в самих зданиях. Свободного пространства там не было вовсе, а сгрудившуюся толпу пронизывали всевозможные запахи, происхождение которых угадать порой было просто невозможно.

Вокруг скворчало, бурлило и кипело, добавляя этому маленькому мирку всё новые и новые ароматы. А над всем этим рукотворным адом разносились надсадные голоса торговцев, едва выделяющиеся из общего гула.

Где-то в середине этого столпотворения, протискиваясь, а порой даже просачиваясь сквозь толпу, он и обнаружил замечательно приготовленный тофу и, кое как пристроившись рядом с торговцем, смог наконец успокоить начавший уже было бунтовать желудок. Еда оказалась действительно отменной, и порог отеля мальчик переступал в куда более приподнятом настроении.

Несмотря на разгар дня, в холле было не многолюдно. У самой стойки ресепшена, сидела небольшая группа людей, судя по чемоданам, явно отъезжающая. Между ними и Тао о чём-то оживлённо спорила пара пенсионеров, а ещё через несколько кресел от него, поперёк, так что его ноги свешивались, перекинувшись через подлокотник, развалился какой-то подросток, за то время, пока Тао провёл здесь, так ни разу и не оторвавшийся от экрана своего коммуникатора. Возможно, и сам приход Тао он даже не заметил. Тао отчего-то окрестил его американцем. Изредка, мимо проходили ещё какие-то люди, но их присутствие уже сам мальчик отмечал лишь краем глаза.

После толчеи на душных, заполненных людьми улицах Шанхая, отель полностью оправдывал своё название, даря тишину и прохладу. Городская суета нехотя отпускала его, забирая с собой все волнения и тревоги. Он пришёл сильно загодя, волнуясь перед предстоящей встречей и теперь, с удовольствием и удивлением наблюдал, как на место переживаний пришли тишина и спокойствие, приятно разлившиеся по всему телу. Всё происходящее вокруг словно отдалилось от него, уйдя на второй план, потеряло свои очертания, и наконец вовсе пропало. Звуки, запахи, даже его собственные мысли, наконец, отпустили его, на какой-то краткий миг предоставив самому себе. Его глаза сами собой закрылись, а на лице появилось такое редкое в последнее время безмятежное выражение. Его уже не было здесь. Вместо этого перенаселённого, вечно бурлящего муравейника, где взгляд непрерывно упирался в многочисленные, наперегонки стремящиеся ввысь небоскрёбы, его окружали силуэты, спящих вечным сном, далёких гор, узкие и извилистые тропинки которых, как и здесь заполняли шелест листьев и редкое чирикание птиц. Он вновь ощущал ту самую прохладу, созданную не натужно работающими кондиционерами, а подаренную сенью, окружающих его деревьев, наполненную тысячами неуловимых ароматов… Во всём мире не было места роднее и желаннее этого…

Потом исчезло и оно. А ещё, спустя какое-то время, прожитое им в этом безвремении, в этом нигде, до него долетели далёкие звуки музыки…

Играли Шопена. Еле слышно, едва пробиваясь сквозь возобновившийся далёкий шум водопада, чирикание птиц, спорящие голоса, чьи-то совсем уже не уместные тут шаги, до него доносился пятый ноктюрн. Время от времени музыка становилась тише, почти растворяясь в окружающих звуках, но, вскоре, вновь начинала звучать с прежней отчётливостью. Шопен. Он никогда не любил его. Особенно это его произведение. И именно оно было первым, сыгранным им на конкурсе. Словно это было вчера, помнил он свои глаза, уже не видящие перед собой ничего, кроме нотной тетради, помнил тело, одеревеневшее от непрерывного сидения за фортепиано и уж тем более пальцы… Сведённые от постоянных упражнений, но всё равно жадно тянущиеся к бело-чёрным клавишам фортепиано. Клавишам, рождающим те самые звуки, что с самого раннего детства обернулись для него той безграничной страстью, что всецело завладела им, вытеснив всё остальное из его жизни… Став самой его жизнью… И вот, уже те горные тропинки, что ещё недавно грезились ему, родные края, весь этот окружающий его оазис роскоши (к которой он был, собственно, всегда равнодушен), даже улыбка встретившей и пусть даже на мгновения завладевшей его сердцем девушки… всё это тускнело перед этими еле слышными, доносящимися откуда-то издалека звуками. И даже это, звучащее сейчас произведение, давно набившее в нём оскомину, вызывало трепет не подвластный ничему боле.

Порой незримый исполнитель ошибался. Не сильно. И будь на месте Тао кто-то другой, он бы вряд ли заметил. Но Тао слушал не само исполнение. Перед ним проносились творения, давно ставшие частью его. К ним он тянулся. На смену Шопену пришёл Бетховен, за ним последовали Лист и Стравинский. Узнаваемая им с первых нот мелодия продолжала звучать в его голове даже тогда, когда игра неизвестного пианиста становилась на столько тихой, что была и вовсе не слышна. Но и тогда, живущая лишь в нём самом, она заглушала все окружающие его звуки. Потом звуки фортепиано вновь достигали его слуха и мелодии соединялись, вливаясь одна в другую.

В холл отеля его вернул звук коммуникатора, напоминающего Тао о приближающейся встрече. Его вновь окружало пустое, почти безграничное пространство с редкими людьми вокруг. Он уже собирался отправить сообщение своему визави, когда в поле его зрения попали две приближающиеся фигуры, одной из которых без сомнения и был мистер Невит.

Собственно, самого мистера Невита Тао прежде никогда и не видел, зато его спутника знал неплохо.

Костюм Чан Су был как всегда дорог и идеально отглажен, а из-под воротника белоснежной сорочки, неизменно выглядывало яркое пятно шейного платка. Тао совершенно забыл об этом человеке, хотя кому как не устроителю данной встречи было на ней присутствовать.

К тому времени как они подошли к вставшему, приветствуя их, мальчику, он хорошо успел рассмотреть мистера Невита.

Высокий, почти на голову выше Чан Су, и довольно худой, мистер Невит выглядел даже несколько комично. И уж во всяком случае, при первом взгляде, никак не походил на того довольно богатого человека, которым несомненно являлся. Его манера одеваться, сыгравшая в этом далеко не последнюю роль, выглядела как-то по-домашнему. В сравнении с его спутником, даже небрежно. Вот только небрежность эту ни в коем случае не следовало путать с неряшливостью, а весь его образ был не столько делом случая, сколько делом вкуса владельца. Сам же мистер Невит скорее всего привык чаще делать то что он хотел, а не то, что был должен. Да и, в конце концов, он всё же был европейцем или даже американцем, что так же накладывало свой отпечаток.

Когда мужчины подошли к нему, Тао поклонился, после чего пожал протянутую руку мистера Невита, попутно отметив цепкий взгляд этого, казалось бы простого человека. Да, кем-кем, а вот простым этот человек уж точно не был.

- Мистер Невит. Тао – представил их друг другу Чан Су. - Собственно, это и есть наш талант – обратился он к мистеру Невиту.

- Наслышан. – глядя на мальчика улыбнулся тот. – Действительно талант. А если верить моему хорошему другу, разбирающемуся в музыке куда больше меня, вернее, действительно в ней разбирающемуся, то почти даже и гений.

- А гении стоят дороже – улыбнулся Чан Су.

- Да, но я сказал «почти» - рассмеялся мистер Невит. Его поддержал Чан Су. Сам Тао тоже вежливо улыбнулся.

Мужчины говорили на английском, но пока ему удавалось их понимать. Сам Тао ни талантом, ни тем более гением, себя не считал. Просто он был трудолюбив и ему нравилось то, что он делает. Так же, как и многие окружающие его люди, год за годом оттачивающие мастерство, что давало им хлеб. То ли дело его родной брат. И словно услышав его мысли, Чан Су озвучил их мистеру Невиту.

- А вот родной брат Тао Ху, тот точно гений.

- Да?

- Он сейчас в Цюрихе. Поговаривают, что он мог стать самым молодым лауреатом Нобелевской премии.

- Как? Тот самый золотой мальчик? – удивился мистер Невит.

Тао кивнул.

- Удивительная семья. – Задумавшись сказал мистер Невит. – И такая трагедия.

- Надеюсь, что нет. В конце концов судьбой Шена Ху сейчас занимаются на высшем уровне.

В разговоре повисла пауза. Всплывшая тема была несколько неудобной и на какое-то время каждый погрузился в свои мысли. Брат Тао - Шен, был действительно одарённым. А может быть и правда, тем самым гением, что считали все вокруг. Хотя, скорее всего, та страсть, что завладела Тао, не обошла и Шена, с той лишь разницей, что, его влекла музыка цифр. И всё то время, пока один из них склонялся над клавишами и бесчисленными нотными тетрадями, другой не выпускал из рук многочисленные учебники, глотая их один за другим, находя красоту не в нотах и звуках, а в цифрах, слагаемых в лишь ему понятые дебри замысловатых формул. Впрочем, даже в той музыке, что играл Тао, Шен умудрялся увидеть всю ту же красоту последовательности, что выстраивал на бумаге и сам… Возможно, поэтому, братья понимали друг друга куда лучше, чем кто бы то ни было. Лучше чем их родной отец, бывший всегда добр к ним, но замкнувшийся в себе, после того, как оставил своё здоровье на угольной шахте и перебивавшийся с тех пор случайными заработками; лучше чем их мать – некогда первая красавица в их деревне, вынужденная тащить всю семью на себе, и увядающая день за днём, от этой, оказавшейся непосильной ноши; и уж куда лучше чем все окружающие их люди, с непониманием смотрящие на странную одержимость обоих братьев… Но именно эта самая одержимость, которой они оба горели, возможно, и позволяла им не замечая ничего вокруг, проживать день за днём оставаясь счастливыми, как в самом раннем детстве. Вот только выяснилось, что брат Тао горел не только страстью к математике. Медленно, еле заметно, сгорал и сам Шен, и остановить этот жар, сейчас было не под силу никому, несмотря на чьи-либо заверения и увещевания…

Затянувшееся было молчание нарушил Чан Су, предложив переместиться за один из столиков, располагавшихся в местном ресторане.

Они уже было тронулись, оставляя ресепшен позади себя, как мистер Невит вытянул руку в направлении развалившегося подростка и жестом поманил того к себе. Только сейчас Ляо увидел, что тот уже давно оторвался от своего планшета и поглядывал в их сторону. При жесте мистера Невита он встал и направился к ним.

- Джон – представил его мистер Невит. – мой сын. На следующий год собирается поступать в Нью-Йоркское театральное училище.

Он похлопал подошедшего Джона по плечу. – Признаться, в нашей семье никогда творческих людей не было, но, может быть это начало новой вехи.

- Зная таланты Вашей семьи, - улыбнулся Чан Су, - ничуть в этом не сомневаюсь.

- Ну, в данном случае, я больше рассчитываю не на её таланты, а на помощь Вашего протеже. – мистер Невит посмотрел на Тао.

- Вовремя находить нужных людей это тоже талант.

- Тут Вы правы – кивнул мистер Невит. - В конце – концов, Tout le monde doit parfois essayer de faire quelque chose qui est plus élevé que ses capacités.[1]

- Ренуар? Если не ошибаюсь?

- Ничуть.

За этим разговором они обогнули несколько столиков, деревьев и экранов, в результате чего оказались в одном из ресторанов отеля, находящемся на этом же этаже. Его зал разительно отличался от холла как своими размерами, так и той атмосферой, что царила внутри. Полумрак ресторана, нарушался лишь редкими островками приглушённого света, горевшими над несколькими занятыми столиками. Ковёр, в котором утонули их ноги, едва они зашли, скрадывал шаги людей, превращая снующих официантов, в тени-призраки. Одна из таких теней возникла перед ними, став их провожатым, к одному их столиков. Мистер Невит указал на самый дальний от них.

Тао шёл последним, и его не покидала мысль, что даже время в этом месте течёт медленнее. Или даже вовсе остановилось, подобно тому, как останавливается течение в запрудах реки, и щепка, обернувшаяся в глазах ребёнка маленьким корабликом, так весело скользившим по реке, вмиг останавливается, дожидаясь пока чьи-нибудь руки не вернут её в несущиеся рядом воды. Он и был сейчас такой щепкой. А воды времени остались там, в светлом холле, ожидая, когда он выйдет, чтобы вновь понести его за собой, с прежней скоростью. Или даже вовсе ускориться, нагоняя украденные им минуты. Забирая сполна принадлежащее им, как забирали они с лихвой каждый день минуту за минутой у таких как он, живущих там, за стенами этого отеля, выхватывая дни, недели, годы их жизней, в одночасье превращая их в прошлое и маня вечно призрачным будущим…

Что-то подобное, про время, когда-то пытался объяснить ему брат, говоря о том, что человечество вовсе не имеет ни малейшего понятия о его сути; что время существует и вместе с тем его вовсе нет; что часы к измерению времени не имеют ни малейшего отношения, так как оно одновременно и объективно и субъективно, но даже всё это вышеперечисленное нисколько не приближает человека к пониманию его, а лишь показывает, насколько он далёк от этого… И только теперь, Тао показалось, что он понял, о чём тот говорил. Время действительно было разным для всех и одновременно одним для всех же.

Эти неожиданные мысли захватили его, подобно какому-то наваждению, отпустив лишь тогда, когда он уже сидел за столом, а, склонившийся над ним официант, о чём-то его спрашивал.

Он помотал головой, отказываясь от очевидно предлагаемых блюд, но его небольшая заминка не осталась незамеченной. Правда, была истолкована по-своему.

- Действительно удивительное место. – Сказал мистер Невит. - Ваш архитектор постарался на славу. И честно говоря, я бы с удовольствием попал бы сюда в то время, когда ещё способен был удивляться как этот юноша. Хотя, даже и не помню, когда это было в последний раз. - Принесите нам чаю, на ваш выбор. – обратился он к официанту.

- L'émotion est à la base de tout, du début et de la Fin2[2]. - сказал ЧанСу, улыбаясь.

- Вы не перестаёте меня удивлять, – рассмеялся мистер Невит и ответил также по-французски. За столом зазвучала речь далёкого Парижа, города для Тао непостижимо далёкого, почти мифического, как нарицательный туманный Лондон или даже какая-нибудь Троя, и он понял, что на некоторое время вновь предоставлен самому себе.

Воспользовавшись этим, он украдкой взглянул на сына мистера Невита.

Джон был таким же худым и высоким, как и его отец. Мешковатая чёрная одежда, в которую он был одет, очевидно была призвана скрыть этот факт, но не столько справлялась с этой задачей, сколько подчёркивала и без того бледную кожу подростка.

Происходящее, по всей видимости, слабо волновало его. Отсутствующий взгляд маленьких чёрных глаз был устремлён куда-то в пространство, а на лице не отображалось никакой эмоции. Жили только руки подростка. Между тонких пальцев, отражая свет висящей над столом лампы, бегала отполированная до блеска монетка.

Подобный трюк ему уже доводилось видеть в исполнении одного бродячего фокусника. Тогда подобная монета перетекала между пальцами, словно живя собственной жизнью, то, исчезая из вида, то, вдруг, вновь появляясь казалось бы из ниоткуда, в самых неожиданных местах. Сколько бы Тао не вглядывался тогда, в движения ловких рук того весёлого человека, с очень грустными глазами, но он так и не смог отследить её движения от начала и до конца.

Мог ли, сидящий рядом подросток, сотворить нечто подобное, он не знал. Но то, что этому занятию было отведено много времени, сомнений не оставалось.

Движения монеты прекратились и Тао понял, что Джон смотрит на него.

Взгляд подростка больше не был отрешённым. Напротив, он был оценивающим и в этот момент, сходство отца и сына стало абсолютным. Тао уже хотел было опустить глаза, когда лицо подростка тронула улыбка. Было в ней и что-то от насмешки, но, в отличие от добрых улыбок мистера Невита, она была искренней. Это Тао чувствовал хорошо.

А в следующий момент подросток протянул монету мальчику. И когда удивлённый Тао взял её, тот пошевелил в воздухе пальцами, как бы повторяя свои предыдущие действия.

Монетка была тёплой и довольно истёршейся, но надпись в полдоллара на ней всё ещё отчётливо читалась.

Взглянув на всё ещё усмехающегося Джона, Тао зажал её между большим и указательным пальцами и постарался повторить движения подростка. Его пальцы, правда, оказались не такими проворными, и уже через пару секунд та со стуком упала на поверхность стола.

Тао тут же накрыл её своей ладонью и вместе с тем услышал голос мистера Невита.

- Джон!

Взглянув на него, он увидел напряжённое и сердитое лицо, обращённое к его сыну. В воздухе повисла неприятная тишина. Тао хотел было вернуть монетку её владельцу, но тот лишь поднял руку, давая жестом понять «Оставь себе», после чего откинулся и, на пару мгновений, задержав взгляд на отце, уставился куда-то в потолок.

- Может быть лучше сыграешь нам что-нибудь? – Мистер Невит продолжал внимательно смотреть на сына, не замечая, казалось, ни своих соседей, ни подошедшего к их столику официанта.

Выждав несколько секунд, и взглянув на отца лишь мельком, Джон встал. И тут, наконец, Тао понял, почему именно этот столик выбрал мистер Невит.

Недалеко от них, шагах в десяти, стоял рояль. Не будь Тао погружённым в свои мысли по пути сюда, он непременно заметил бы его. Вот только внимание мальчика на тот момент было занято совершенно другим, а потому неожиданное открытие застало его врасплох. Возможно, даже именно отсюда и доносилась игра того неизвестного ему исполнителя.

Между тем, пальцы Джона уже коснулись белоснежных клавиш и по залу разнёсся Консьери. Произведение было простым. Даже лёгким. Вот только под пальцами подростка оно не звучало. Несмотря на безупречную игру Джона, оно оставалось безжизненным.

За Консьери последовала Лунная Соната и Пятый ноктюрн Бетховена. И так же, как и с первым произведением, музыка оставалась безжизненной. К тому же, добавились ошибки исполнителя. Пара из которых были весьма заметными.

Судя по выражению лица мистера Невита, огрехи в игре сына были видны даже ему, поэтому дальнейшей игры молодого человека не последовало, и Джон вернулся за стол.

- Собственно, - мистер Невит посмотрел на Чан Су. По выражению его лица никак нельзя было понять, остался ли он доволен его игрой, или же ему всё равно. Тао почему-то показалось, что, скорее всего, последнее.

- Ну, если есть желание, то будет и всё остальное – сказал Чан Су. – Желание и устремление в этом деле самое главное.

- Желание без труда – всего лишь пустой звук. – Возразил ему мистер Невит – И уж кому как не вашей нации знать об этом. Только труд способен создавать. Тяжёлый и ежедневный труд. А все эти мечты, пустые слова и бесконечные душевные метания - удел слабых. Не более того. Сколько времени, к примеру, ваш талантливый протеже проводит за инструментом?

Чан Су посмотрел на Тао. Вопрос предназначался ему.

- Часов пять. Иногда больше. – тихо ответил тот.

- Вот. – сказал мистер Невит. – Именно труд. И этот мальчик лишь подтверждает это. Теория десяти тысяч часов. Вот она. А талант… Не более чем счастливый довесок. Кстати, может быть настало время показать нам вашего подопечного во всей красе?

Несмотря на то, что мистер Невит вновь спрашивал Чан Су, вопрос опять же был задан больше для Тао.

- Почему бы и нет – ответил Чан Су и кивнул мальчику.

Джон, всё это время просидевший с отсутствующим видом, на какой-то момент вновь ожил, с интересом посмотрев на вставшего из-за стола юного пианиста.

Тао сделал шаг, затем второй, третий. И так же, как и всегда до этого, окружающий его мир начал растворяться, оставаясь где-то там, за его спиной и одновременно умещаясь в одну лишь полоску белоснежных клавиш, так выделяющихся в этом полумраке потихоньку наполнившегося зала. Говорят, что один из величайших пианистов – Святослав Рихтер, последние свои концерты давал при свете лишь одной только свечи, сжав вселенную находившихся в зале людей, до той же самой полоски и рук маэстро, чтобы тут же раздвинуть её границы до бесконечности, наполнив музыкой. И именно также смыкалась и вновь стремительно расширялась вселенная Тао.

Ровно один удар сердца понадобился ему, чтобы ощутить пальцами приятную прохладу клавиш и понять в этот момент, как сильно он истосковался по ним, за прошедшие несколько дней. И в этот же самый момент он понял, что именно будет исполнять. Не выбрал мелодию, а именно понял, так как никогда не мог разобраться, он ли выбирал мелодию или же она выбирала себя сама, а он лишь подчинялся ей, стараясь не мешать? На этот вопрос он никогда не мог найти ответа. Да и было ли это таким уж важным?

И спустя этот удар сердца маленького пианиста, по залу, робко, порой почти едва-едва слышно, словно растворяясь в воцарившейся здесь тишине, разлились первые звуки арии До-Минор Скарлатти. И почти тут же, следом за ними, заставляя всех встрепенуться, горделивым маршем прокатилась пятая прелюдия Рахманинова, перешедшая в свою очередь в Сонату всё того же Скарлатти…

То ускоряясь, то вновь замедляя свой бег, то наращивая мощь, то опять почти стихая, музыка, заполнив собой всё пространство зала, вылилась за его пределы, захватывая врасплох всё новых и новых нечаянных слушателей.

Мелодии сменяли одна другую и, ощутимо заполнившийся за это время зал, с замиранием сердца внимал каждому звуку, рождаемому пальцами маленького пианиста, столь легка была его игра, проникающая в сердце каждого, до кого она могла дотянуться.

Звучали ли эти мелодии здесь впервые? Навряд ли… В конце - концов этот огромный отель принимал в своих стенах многих известных людей, среди которых несомненно были и музыканты. Но это не мешало им завораживать своей чистотой и той неподкупной лёгкостью, с которой они выходили из-под тонких пальцев никому неизвестного пианиста. Да, они исполнялись безукоризненно, без единой фальши, но самое главное было скрыто в их искренности, в той неподдельной простоте и гармонии, которую не мог не почувствовать даже самый далёкий от мира этих звуков человек…

И оттого, наступившая неожиданно тишина, стала неприятным откровением, для невольных слушателей этой игры. Та самая вселенная, что ещё буквально недавно простиралась далеко за границы этого зала, что была практически ощутимо бесконечной, в один миг сократилась до размеров маленького ребёнка, закрывающего крышкой клавиши рояля. Но, в разрез той самой теории, предвещавшей неминуемый взрыв, после этого, не последовало ничего… И именно вот это самое ничто, так ясно сейчас ощущаемое, было многократно горше, от осознания того, что на месте только что заполнявшего душу тепла, лёгкости и света, всё явственнее начала ощущаться пустота, порождающая чувство обделённости, обиды и какой-то тоски, заглушить которую так сразу было невозможно. Да и можно ли было заполнить место, только что занимаемое чем-то, по настоящему прекрасным?

И в то время, как зал отходя от оцепенения, разражался аплодисментами, маленький мальчик всё так же неспешно и отречённо, как и подходил до этого к фортепиано, возвращался за свой столик.

И так же, как и окружающих его людей, музыка нехотя отпускала и самого маленького исполнителя, с той лишь разницей, что отпускала не покидая его, а лишь прячась на время куда-то глубоко, в самую его суть, где зародившись однажды, пребывала с тех пор всегда.

И как всегда бывало до этого, мир пробивался к Тао постепенно, заглушая стук его сердца и приобретая всё более чёткие очертания. Аплодисменты, раздавшиеся в зале, были ему безразличны, никогда его по-настоящему не трогая, так как игра его, никоим образом не изменилась, не будь их совсем или же напротив, аплодируй ему целая площадь, и поклонился он, прежде чем сесть на место, только лишь следуя этикету, изобразив при этом, как мог, учтивую улыбку.

Впрочем, некая отстранённость его, сохранявшаяся какое-то время, не помешала ему, встретившись случайно глазами с мистером Невитом, заметить некое изменение в том взгляде, что был на него направлен. Некое удивление и даже, возможно, заинтересованность, возникшие впервые за то короткое время, что были они знакомы.

- Вы действительно талант – сказал он, продолжая смотреть на Тао.

- А может быть всё же и гений – хитро прищурившись посмотрел на того Чан Су.

Мистер Невит на этот раз ничего не возразил ему, продолжая задумчиво смотреть на маленького пианиста, но, пребывая при этом в каких-то своих мыслях.

Пауза, возникшая за столом, затянулась на этот раз дольше обычного и нарушилась лишь с приходом принёсшего заказ официанта. И, словно дождавшись именно этого, наваждение покинуло мистера Невита и, глядя на Чан Су, он кивнул тому.

- А может быть и гений… Но, это действительно то, что нам надо.

Чан Су чуть кивнул тому в ответ и улыбнулся мальчику.

Рассвет над Шанхаем, за которым Тао наблюдал с шестьдесят второго этажа своего номера, снятого для него всё в том же «Парадайзе», окрашивал раскинувшийся под ним город в оранжево-жёлтые оттенки. Кажущийся отсюда почти игрушечным, город, жизнь в котором за прошедшую ночь не стихала ни на минуту, казался весёлым и беззаботным. Да и сам Тао, после вчерашнего щедрого предложения, поступившего от мистера Невита, впервые за долгие годы, мог позволить себе отдых, во всяком случае на те несколько дней, на которые ему был забронирован этот номер. Вот только привычка вставать с первыми лучами солнца подняла его с широченной постели задолго до обещанного королевского завтрака и теперь Тао, с тяжёлой, после короткого сна, головой, прижимался лицом к огромному окну, заменявшему одну из стен его номера. Ощущение от того, что он застыл над бездонным обрывом непривычно бодрило кровь, но тем не менее не могло полностью вытеснить из головы все те мысли, что терзали его. Малую передышку дал сон, пусть даже и такой беспокойный, но теперь, с пробуждением, неприятные мысли вновь завладели им, сделав равнодушным ко всему тому виду, что простирался под ним…

Наконец, не в силах совладать с ними, ему захотелось покинуть эту комнату, вырвавшись из отеля наружу, в тот мир, что был куда привычнее ему, мир, которому он принадлежал с самого своего рождения, и который не хотел его отпускать.

Наскоро одевшись и рассовав по карманам то немногое, с чем он пришёл сюда, Тао вышел из номера. Скоростной лифт бесшумно спустил его вниз, в совершенно пустой холл, и он уже направился было к выходу, как до его слуха донеслись знакомые звуки. Очень тихие, но хорошо различимые в этой безмолвной тиши.

На какое-то мгновение он замер, прислушиваясь к ним, хотя уже сразу, едва расслышав их, знал чья именно это игра. Тряхнув головой, он попытался было отгородиться от этих звуков, так как меньше всего ему хотелось видеть исполнителя, но ноги уже сами несли его к источнику, а он был не в силах сопротивляться этому странному своему желанию.

Он не заметил, как оказался у входа во вчерашний ресторан отеля, откуда и доносилась игра, не узнать которую, даже несмотря на отсутствие ещё той самой, присущей ей лёгкости и простоте, так часто отмечаемой многочисленными критиками, было попросту невозможно. Да и по сути, это была даже не сама игра - скорее разминка, проба, примерка того, что будучи уже безраздельно твоим, всё ещё остаётся для тебя в новинку.

И словно услышав его мысли и дождавшись его прихода, музыка стихла.

На Джоне был всё тот же бесформенный балахон, что и вчера. Он склонился над клавишами рояля и, когда Тао переступил порог зала, начал было уже вставать из-за инструмента, когда словно поймал на себе его взгляд. Тогда, на какое-то мгновение, он замер в этом нелепом своём полуприсяде, словно застигнутый врасплох, длившимся, правда не долго, так как уже в следующее мгновение, встретившись глазами с Тао, он выпрямился в полный рост и направился ему на встречу.

Поравнявшись с Тао, он опять на миг остановился, и в это самое мгновение, за постоянной равнодушной маской что-то шевельнулось. Тао не успел рассмотреть, что же именно это было, потому что в следующий миг, Джон, тихонько ткнув его кулаком в плечо, вышел из зала прочь.

Сам же Тао, простояв некоторое время на пороге и собираясь с мыслями, которых, наверное, и не было у него в этот самый момент, сделал шаг в темноту ресторана. Даже больше чем прежде он знал, что не стоит этого делать, но, как и прежде, ноги сами несли его.

Словно в полусне шёл он мимо одиноко стоящих пустых столов, мимо всё тех же самых теней-официантов, пару раз возникших рядом с ним, шёл, сквозь ещё не истлевший призрак вчерашнего их здесь пребывания, шаг за шагом приближаясь к своей цели. Словно в долгом, тяжёлом, липком сне подходил он к оставленному Джоном инструменту, за который и уселся, дав рукам, как и всегда соприкоснуться с ним… и почувствовать почти чужую им поверхность, продавить её и с ужасом и тоской услышать лишь натужную мешанину звуков, слишком уж отдалённо напоминающую ему с детства знакомые мелодии, ставшие бездушными и заставившие его поморщиться, замереть и наконец сжаться, обхватив свою голову руками, за этим, ставшим, вдруг, таким громоздким роялем.

Он не знал сколько времени провёл, в этом своём молчаливом безмыслии, где единственными его чувствами были лишь холод и одиночество. Он не обращал внимания на катящиеся по щекам слёзы и содрогание от плача его плеч, заставлявшее порой разноситься по залу очередному звуку рояля. Не слышал, как к нему подошёл один из официантов и, подождав в нерешительности какое-то время поодаль, всё же приблизился к нему в плотную и участливо положил на плечо Тао руку.

И именно это касание заставило Тао вздрогнуть и, оглянувшись на подошедшего, вскочить на ноги и, броситься прочь.

Почти не видя ничего перед собой, он пересёк холл, лишь краем сознания слыша неумолкающее пение птиц и мимолётом отмечая по-прежнему редкие тени находящихся тут посетителей. С одним из них, почти у самого выхода, он всё же умудрился столкнуться, едва не опрокинув того и лишь чудом сохранив равновесие сам, в последний момент, бесцеремонно ухватившись за его пиджак, и, даже не взглянув на того, вновь направился к выходу. Смутно отметил взвесь гудящего водопада, обдавшего прохладной влагой его лицо и едва увернувшегося в последний момент от него швейцара, всё же успевшего раскрыть перед ним двери, выбежав из которых, он врезался в вечно спешащую куда-то людскую толпу, которая раздавшись на мгновение перед ним, словно воды реки, обступила его и подхватив, увлекла за собой, прочь…

И лишь здесь, окончательно утонув в этих так хорошо знакомых ему водах, он смог, наконец, отдышаться и хоть немного успокоиться, чтобы с удивлением – первым пробившимся сквозь пелену безразличия к нему чувством - обнаружить, что крепко сжимает в руке чей-то бумажник, непонятно как у него оказавшийся. Ошарашенно оглядевшись и не найдя поблизости обеспокоенного пропажей хозяина, он положил эту странную находку в карман своего пиджака, обнаружив при этом там ещё один предмет, достав который, он узнал вчерашний нечаянный подарок Джона, ярко блеснувший под лучами взошедшего утреннего солнца. Вот только в отличие от вчерашнего вечера, потёртая монета уже не казалась ему чужой и незнакомой, и словно в ответ на это, блестящий кругляш в его пальцах ожил, словно перетекая и резвясь между ними, как будто радуясь, пальцам своего хозяина. Впрочем, именно в пальцы своего хозяина он и вернулся вновь…

[1] Каждый должен иногда пытаться сделать что- то, что выше его способностей. (фр.)

[2] Эмоция - это основа всего, начало и Конец. (фр.)