Душегреечка

Глава 1

Утром солнце приходило в лощину с двух сторон. На востоке над горами светлело и все нежнее становилось небо, готовое прорваться восходящим светилом, а на западе вершины начинали светиться и разгонять предутреннюю мглу, встречая солнце рдеющим золотом. Ночные тени долго еще прятались по заимке, за сараем, под баней, окончательно сдаваясь только ближе к обеду…

Баба вставала еще до свету, только тьма на небе начинала дрожать от озноба, а баба уже гремела подойником, шла доить коров. Дед топил печь, и дом наполнялся теплом, треском горящей лучины и легким гулом горячего воздуха, спешащего по трубе наружу, навстречу гаснущим в вышине звездам. Миша вставал позже всех, дед с бабой успевали переделать кучу работы еще до завтрака, а Мишина работа начиналась уже после. Он набирал в ларе полную миску ржи, высыпал просыпающимся курам. Отдалбливал каменную поилку, приносил свежей воды, зимой – в морозы, поилку вообще убирали в сени, сейчас – весной даже за всю ночь вода успевала только схватиться корочкой. Лез на сеновал, набирал сена кроликам, убирал клетки. Появившееся солнце веселыми зайчиками пробивало грязное стекло, заигрывая с Мишкой, но он сегодня был как никогда серьезен. Сегодня – первый раз, как дед решил его взять с собой в тайгу. Вообще-то Мишка – городской житель и к деду с бабой, кстати, они терпеть не могут, когда Мишка говорит дедушка или бабушка. Почему, даже говорить не хотят. Так что, дед и баба. Так вот, на таежную заимку он приезжает обычно только летом, раз в году. Но в этом году школа в конце концов замерзла и мама решила отправить Мишку к родителям сразу после Нового года. Так что Мишка первый раз в тайге зимой. Напрямую до города здесь километров сто пятьдесят, как говорит дед – на три дня ходу. Только вот через три перевала эти три дня могут легко превратиться в три недели. А добираться приходится вкружную. Летом – подниматься по реке на теплоходе, потом полдня поездом, а там дед встречает на полустанке на лошади. Телега всегда полна пахучего сена, колеса скрипят и Мишка, счастливо начинает дремать, жмурясь от солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь ветки деревьев в предвкушении длинных, как один летний день и таких коротких, полных солнца, воды, лесных звонов и таежных запахов каникул…

На этот раз теплохода не было – был зимник, по которому ехали на попутке, сосед отправился в область, взял с собой. Поезд, заиндевевший снаружи, жаркий и душный внутри, докатил их до привычного полустанка, вот только мама не поехала с ними, помахала рукой напоследок, и осталась ждать обратного. На розвальнях, на куче сена были кинуты два огромных тулупа и дед, усадив Мишку на один, укрыл вторым так, что только нос торчал и поехали. Ароматная, теплая, такая ласковая летом тайга казалась застыла вокруг дороги печальным мрачным караулом, провожая сани звоном сосулек и замерзших веток. Сначала Мишка даже испугался немного, но потом пригрелся, урвал пучок стылого сена, растер его в руках и почуял такой родной незабываемый запах, что осмелел, высунулся наружу и так и не спрятался до самой заимки. Выглянуло солнце и замерзшая, прикрытая снежной шалью инея тайга под густой синью неба в круге белых гор будто открылась с другой стороны, и Мишку уже не смог от нее оторваться. Все вокруг было белым, но в этой белизне, действительно, прятались все цвета радуги. Ярко и вызывающе сверкали ледники под солнцем. И вершины гор то напоминали кипень сирени, отсвечивая синими и розовыми огнями, то зелень дальних лугов, загораясь зеленым или золотым.

Дед довольно оглядывался:

- Смотри, внучек, смотри. Я здесь, как с войны вернулся, все смотрю, насмотреться не могу. Кто здесь зиму не видел, тот настоящей красоты еще не встретил.

И вот уже почти три месяца Мишка никак не может насмотреться. Ни на яркое низкое солнце, ни на густое синее небо, ни на ярко белые облака, падающие с гор и превращающие все вокруг в круговерть в которой не то, что до соседней опушки, до туалета-то не дойти без веревки. Первый раз увидев и почувствовав буран Мишка просто напугался. Но выйдя на солнце на третий день, он опять обомлел. И от красоты, и от огромных сугробов, перекрывших двор со всех сторон. Закрытый, окруженный со всех сторон кедрами двор почти не занесло, а вот на крышу и за забором насыпало столько снега, что Мишка решил, что работы хватит до весны. Дед вручил ему совковую лопату и сказал коротко: «Начинай». Мишка скинул снег с крыши, обошел весь забор снаружи, прокопал тропинку до колодца, почистил двор. На третий день он вошел во вкус: расширил дорожки, сделал удобные ступеньки перед колодцем, Дед одобрительно хмыкнул и позвал его в баню. До тех пор в баню дед ходил всегда один. Потом уже шел Мишка с бабой. Как Мишка не просился, как ни уговаривал деда, тот оставался непреклонен, а вот теперь… После бани, когда дед, откинувшись на теплую печь потягивал густое светлое пиво, а Мишка, посапывая, проваливался в сон, как в густую качающуюся люльку, сквозь сон он услышал, как дед сказал вернувшейся с бани бабе, что Мишка стал уже совсем большой, и лопату держит, как нормальный мужик, и к весне пойдут они в тайгу вместе с Мишкой собирать шерсть. Мишка так и уснул с этими словами и ночью ему снилось, как в тайге весной сквозь глубокий снег пробиваются и распускаются огромные прекрасные цветы, покрытые шерстью, Мишка как маленький экскаватор прокапывает к ним тропинки, а потом уже подходит дед, в своей любимой вязаной душегрейке с огромными овечьими ножницами и срезает с цветом шерсть. Самую разную – синюю, красную, желтую…

Шерсти у бабы, действительно, было много. И овечьей, и козьей, и собачьей. Каждый раз она передавала целые мешки шерсти маме, а та вязала из нее жилетки, шарфы, косынки, пояса. Деньги на этом, правда, не делала, но зато все знакомые ходили в связанных ею вещах. Но самая странная шерсть была на дедовой душегрейке. Жесткая и мягкая, теплая и холодная одновременно. Зимой, в самые сильные морозы, дед не боялся выскочить во двор в своей душегрейке, которая от мороза, казалось становилась в два раза больше, а летом, в самую сильную жару вместо майки одевал ее же прямо на голое тело. Как-то Мишка спросил, сколько этой душегрейке лет. Дед засмеялся:

- Она уже меня старше, еще отца моего.

- А что за шерсть? – деловито поинтересовался Мишка. – Медведь?

- Медведь, медведь.

- А как ты его обстриг.

Дед опять засмеялся.

– Я шерсть на деревьях собираю. Каждый год по чуть-чуть. По весне много ее набрать можно. Вот и собираю.

- А меня с собой возьмешь, вдвоем мы еще больше соберем, баба и мне жилетку свяжет.

- Подрастешь – возьму. Тайга по весне – не для маленьких.

И вот вчера дед, наконец-то, решил:

- Завтра пойдем в долину, шерсть собирать.

Потому Мишка и торопился так сегодня. Все успеть, все сделать. Но как он ни торопился, когда вернулся в дом, у двери уже стояли дедов вещмешок и его рюкзачок. Дед уже неторопливо пил чай.

Собрались быстро, шли еще быстрее. Дед катился впереди на своих широких, подбитых мехом лыжах, Мишка шел чуть позади, старался подладиться под широкий шаг деда, но бесполезно, маленькие лыжики запинались за ветки кустов, иногда разъезжались, слава богу, хоть, не проваливались сквозь мягкие сугробы.

До первой гряды добрались еще засветло, дед махнул рукой – вон у излучины мой лабаз стоит. Рядом зимовье старое. Сегодня там ночевать будем. Сейчас отдохни чуть, и двинем дальше. По свету дед наколол дров, почти вдвое увеличив и так немалый запас, лежащий в сенях, набрал ведро белого снега, затопил печь. Разделся сам, раздел внука. Развесил сушиться пимы, портянки, нижнюю одежду. Поужинать Мишка не успел, заснул как только коснулся спиной разогретой печки. На печь его уложил дед.

Когда Мишка проснулся, печка уже прогорела, дед сидел за столом, читал старую газету.

- Проснулся. Бегом чай пить и одеваться. Нам сегодня еще далеко бежать.

Шли еще быстрей, чем вчера, но усталости не было. Время от времени останавливались, дед показывал следы. Вот пробежала ласка, вот следы мыши, белки. Вот прошел волк, вот цепочка лисы. Вот под этим кустом спала куропатка, это – следы сороки.

Дед резко остановился:

- А вот и наш урожай. На берегу промерзшей речки, на нависающей надо льдом ветке покачивалась на легком ветерке прядка шерсти. Следом еще одна, дальше еще. Вся речка, как торная дорога была плотно утоптана.

- Деда, это чьи следы?

- Может быть увидишь, если повезет сегодня.

Дальше шли уже вдоль реки, собирая встречающиеся пучки шерсти. К обеду набрался большой пакет жесткой и твердой длинной, сантиметров сорока шерсти и пару горстей длинного и нежного подпушка.

За очередным поворотом в реку вливалась протока и дед остановил Мишку.

- Давай-ка на берег подымемся. И почти бегом поволочил Мишку на крутой берег. Через минуту и Мишка услышал далекий шум.

Шум приближался, стал похож на частое тяжелое дыхание, потом на тяжкие удары, а потом Мишка даже забыл сравнивать, потому что из-за излучины протоки на лед реки, не торопясь, но очень быстро вышли огромные туши, покрытые длинной шерстью, с большими ушами, длинными хвостами и хоботами. Впереди шел огромный самец, размахивая длинными бивнями, поднимая время от времени хобот. За ним следовали звери поменьше, самки, как понял Мишка и совсем маленькие, некоторые ниже человека ростом, детишки…

- Деда, это что, мамонты, да?

- Какая внучек разница. Да, мамонты. В нашей тайге зверей много, и не всех можно встретить, а иногда тех, кого можно встретить, лучше бы не встречать. А мамонты по весне здесь проходят – подойти к ним нельзя, а вот шерсть собрать – можно. Хотя мало, но вот в этом году тебе душегреечка уже получится. А если постараемся, то и для мамы наберем… Пошли Мишка, нам еще собирать и собирать, а потом еще до лабаза добираться.

Мишка спал на теплой печке и счастливо улыбался. Во сне он гулял по летнему лугу прямо у самих гор, а вокруг паслись мамонты - огромный самец, с длинными загнутыми бивнями, поменьше - самочки, и совсем уж мелкие, некоторые ростом с Мишку, детеныши.

Горы нависали над лугом, сверкая всеми цветами радуги, и Мишка думал, что никогда не видел картины прекраснее.