Душа-cоловей

Закладка:

Вероника Долина

Душа-соловей

© В. А. Долина, 2023

© «Время», 2023

Зима

«И снится, снова на Рождество…»

И снится, снова на Рождество –

Вот это самое ничего!

И глажу будто бы по плечу,

И все, и дальше лечу.

Портретное сходство, конечно, есть.

Но надо все-таки и учесть,

Что это лишь сновиденье, да.

Снегурочка вся из льда.

И ты растаешь. И я, в слезах,

Увижу стрелочки на часах.

Я старый стрелочник, я могу

И остановить пургу….

Стой, стой, не двигайся, я с тобой.

Вот трону твой свитерок голубой.

Вот-вот, погладила по плечу.

И дальше уже лечу.

Стой, стой, снегурочка ты моя.

Вся из рождественского литья.

Хотя б, как водится, до весны –

Побудьте со мною, сны.

27 декабря

«Совершенно случайно на этой земле…»

Совершенно случайно на этой земле

Кто-то светит фонариком в паюсной мгле,

Где тяжелая падает с неба вода,

И попробуешь – да не сбежишь никуда.

Совершенно случайно фонарик горит

И негромко, печально со мной говорит:

«Не пытайся бежать. Может, это и мгла.

Но и ты бы иначе дышать не могла,

Кроме как в ожидании чуда, луча.

Хоть и мрачно покуда – но, силы ища,

Ты оглянешься и обживешься вполне.

Да и еще иероглифов вон на стене

Понапишешь, и к строчке пригонишь строку.

В этом деле бессрочном и я помогу».

Ничего не пойму – кто со мной говорит?

Но стучу в мою тьму. А фонарик горит.

28 декабря

«И платьице добыла, и кольцо…»

И платьице добыла, и кольцо

Себе под Новый год, спасибо, братцы.

Чуть было не взяла и пальтецо

Из твида, да с собою чтоб не драться –

Не стала, экономии – ура.

Хоть где-то надо не потратить лишку.

Не все же сразу вытряхнуть с утра,

Хоть что-то надо отложить на книжку.

Не в старом смысле, господи, ну нет,

Не в том пенсионерском, пионерском.

Следя за траекторией планет –

Хранить себя в том состояньи дерзком,

Чтоб что-нибудь, кого-нибудь желать.

Свежайшее белье перестилать.

Кольцо да платье. Да лалика новь.

Все это ты, мой тайный свет, любовь.

28 декабря

«Так и есть, это третья половина пути…»

Так и есть, это третья половина пути.

И с нее-то, заметь, я не желаю сойти.

А желаю протопать до такого угла,

Где и сходится опыт с безопасностью зла.

Потому что оно безопасно, сынок,

Перед тем, кто бежит и не валится с ног.

И его не заметить, руки не подать

От усталости – это себя соблюдать.

Да недурно бы музыки, что ли, какой.

Да и живопись тоже, чтоб чуткой рукой.

Да скульптуры, да книжек старинных еще,

Чтоб чиновников чинных видеть через плечо.

И хотелось бы вникнуть, где доподлинный враг, –

Чтобы слабенько крикнуть: «Пошел ты, дурак.

У меня не дописан огромный роман.

У меня без тебя переломный буран.

И зима вот без снега, и день без стиха.

И отстань от меня. Жизнь не так и плоха».

29 декабря

«Будешь петь еще как птичка…»

Будешь петь еще как птичка,

И гореть еще как спичка,

На закате ль на заре.

Твой песок еще не взвешен,

Порошок не весь размешан

В чайной ложке, в серебре.

Будешь, будешь плакать тонко.

Голосок нежней ребенка,

Вороненка, голубка.

Ранка заживет покорно,

Не откроется повторно,

Не развяжется пока.

А уж если птица плачет –

Это что-нибудь да значит.

Значит – больно в самый раз.

Горлу птичьему стараться.

Горю быть. Душе смиряться.

Режь мое стекло, алмаз.

30 декабря

«Какие люди наши нежные…»

Какие люди наши нежные.

Беспечные и безмятежные.

Глаза какие и лицо…

Какие робкие, покорные.

Какие детки рукотворные.

Какое белое мясцо.

Какие трогательно чуткие.

Ни вечером они не жуткие,

Ни утром – оторви и брось…

А как пыхтят, как мнутся, чмокают.

А как сердцами дружно екают.

И как им это удалось.

А эти елки, эти сладости,

Воспоминанья детства-младости.

А эти фото на коньках.

Какие страстные, счастливые.

А не колбасные, трусливые

И с парой черепов в руках.

Я, Новый год, твоя соперница.

Людей люблю. Но мне не стерпится

И мне не слюбится, не жди –

Твои тяжелые объятия,

Твоя попсовая спецбратия,

Твои потертые вожди.

Ну что мне делать, старой Золушке,

Из прочих птиц – матерой совушке,

Ополоумевшей сове.

Вон Пятачок да Пух толкаются,

И ослику давно икается,

По всей родной моей Москве…

Ах, Новый год, деревня – улица.

О чем душа моя волнуется.

О треске – грохоте – пальбе.

Не о себе, во всем виновнице.

Не о Москве, ничьей любовнице.

А разве только о судьбе.

И я прошу ее, угодницу:

Учитывай меня, не модницу,

Светящуюся уж на треть…

Закладка:

Дай мне кристаллик обозрения

Чтоб я могла без омерзения

Хотя б на год – еще смотреть.

Вот этого прошу. Пожалуйста.

Все эти сладости по старости,

Все это людям не идет.

Но только утречко метельное.

И ощущение постельное –

Что дальше – жизни целый год.

31 декабря

2020

«Не ты, не ты, мой зимний поздний сон…»

Не ты, не ты, мой зимний поздний сон…

Меня сегодня поутру разбудит

Мой друг старинный, это будет он –

Тот, что меня так любит, что не судит.

Да незачем сравнить-то и нельзя,

Но эти дни пузырчато искристы –

Тем, что звонят мистически друзья,

Будто музейные евангелисты.

Один писал, да все же не попал,

Такую ослепительную пьесу.

А оказалось – просто самопал.

Но ведь отдал же должное процессу.

Другой хотел вселенский переход

Устроить из варягов как бы в греки.

Но подоспел последний пароход –

И вся любовь уехала навеки.

Растает новогоднейшая мгла.

Отбросит город праздничную дымку.

Я позвонила б, если бы могла,

Туда, где ты покуда спишь в обнимку.

Но не звоню. Саму себя прося –

Не верить, не бояться. Раз на свете

Есть день в году, когда мои друзья

Звонят и пишут – господи, как дети.

1 января

«И наступит ночь, и придет непременный день…»

И наступит ночь, и придет непременный день.

И куда же я денусь – да я никуда не денусь.

Смотри же, не напиши же мне пошлотень.

Я очень и очень на это, мой друг, надеюсь.

Твоя женщина хочет и право имеет знать,

Какой ей положен формат или, может, отпуск.

В твоей семье никто никого не хотел пинать.

Никто никого не пинал – ни твой отец, ни твой отпрыск.

Что-то с ней непонятно, но вряд ли она простит.

Она пригубила бейлис, но как-то грустно.

Еще не плачет, но косточками хрустит,

Такие тонкие пальцы, а столько хруста.

Все это ты хочешь поведать мне, а зачем же мне?

Хотя я и ловко прячу свою убитость.

Мне кажется я на дне. Или на Луне.

Ее привычки. Капризы. Болезненность. Домовитость.

Боюсь я тебя. Ты рад сообщить вполне –

Что я твой глоток, твой воздух и передышка.

И твой терапевт говорил с тобой обо мне.

Смотри же – не напиши. А не то мне крышка.

А потом пролетает ночь, наступает день.

И куда же я денусь. Да я никуда не денусь.

Ты смотри, не пиши мне эту всю пошлотень.

Я вот очень и очень на это, мой друг, надеюсь.

1 января

«Слава богу, но снежные фабрики…»

Слава богу, но снежные фабрики

Вроде кончили бастовать.

Можно даже хрустящие яблоки

По карманам уж рассовать,

Чтоб с собакой пройтись по дворику,

Да под яблоко, под музон.

И сказать себе, брату йорику:

Ты давай-ка держи фасон.

Слава богу, что фабрики снежности

Повернули колеса вспять,

И, обнявшись в последней нежности,

Можно дальше все глубже спать.

Осыпай нас, зима, иголками.

Застывай меж ресниц, вода.

Пионерами-комсомолками

Мы не будем уж никогда.

Слава богу, со снежной фабрики

Отгрузили нам ползимы.

Шоколадок скрипучих фантики

До сих пор собираем мы.

Не подарочно упакованы,

Но хоть с яблоком и снежком…

Мы останемся бестолковыми,

Не жалеющими ни о ком.

4 января

«Он все еще думает – он ничей…»

Он все еще думает – он ничей,

Никто, ни с кем, нипочем.

Нет. Он давно уже мой. От плечей

До самой руки с мечом.

И эта лунная голова,

Вся светится, вся горит.

Не разбираю – какие слова

Какой язык говорит.

Но вдруг ты думаешь: ночь – это день.

Так и день уж ночью считай.

Ты только перышком бровь мне задень

И сразу же улетай.

Чтобы моя замолчала кровь,

Чтоб ушла головная боль.

Чтоб я не слышала низкий рев

Демонов, что там с тобой

Играют. Едят у тебя из рук

Не знаю какую халву.

И ты там тоже, мой ангельский друг,

Готов прилечь на траву.

И ты думал, что там и воздух, и снег

А там даже нет зимы.

А ты думал – ничей. О нет и нет.

Говорю тебе. Мы есть мы.

5 января

«Господи ты мой боже…»

Господи ты мой боже.

Что тебе стоит, что же

Сделать такую малость,

Не трогать тут ничего.

Так прямо все оставить

И не пытаться править

То, что непоправимо,

Скорее всего.

Господи боже, кто ты.

Нет у тебя работы,

Нет у тебя заботы –

Подставить плечо,

Дать человеку руку.

Что же он боль да муку

Мыкает да разлуку

Знает еще.

Господи боже, слушай,

Тут не особый случай.

Если ты самый лучший

Или большой –

Дай человеку душу.

Дай человеку душу.

Дай человеку душу.

Будь человек – с душой.

А все же, такое дело.

Что я сказать хотела.

Пела или свистела

Закладка:

Надо тут все оставить

И не пытаться править.

Все тут непоправимо.

Не тронь ничего.

7 января

«Проснусь – и отведу его на Сретенку…»

Проснусь – и отведу его на Сретенку.

Водила всех. И снова отведу.

Накину вот на пуговицу петельку

И покажу над крышею звезду.

Такая гипнотическая практика.

Лихой непобедимый воробей

То выглянет, то будто в сердце спрячется,

То прямо там и скачет, хоть убей.

И вот я отведу его в Печатников.

Метель метет, на свете кутерьма.

Мы воробьи, у нас шарфы с перчатками.

У нас почти что общая зима.

И на углу у нас букинистический,

И так под горку саночки скользят –

Что он готов на подвиг туристический,

До Трубной и куда-нибудь назад.

Зачем мне это ледяное крошево,

Шарада и вечерняя москва.

Но как увижу мальчика хорошего –

Тащу его за оба рукава.

Смотри сюда, воробушек уловленный,

И курточку покрепче запахни –

На этот мир, ни капли не целованный.

На эти новогодние огни.

8 января

«Не нахожу письма, позор…»

Не нахожу письма, позор.

Ждала звонка – но не раздался.

Какой-то шапочный разбор

Нам вместо возраста достался.

Где театральный гардероб

Внизу под лестницей спиральной –

Белья невиданный сугроб

В иллюминаторе стиральной.

Нашла беретик шерстяной,

А шарф то в рукаве забыла.

Мог бы билетик быть иной,

Да разве в этом дело было.

Не нахожу письма, позор.

Ищу конверт из преисподней.

Проклятый шапочный разбор,

Набор под елкой новогодней.

Не вижу одного письма.

Подарка для себя в корзинке.

Позор. Разбор. Сойти с ума.

Венок. И траур. И поминки.

9 января

«Красотка-красотка-красотка ли я?..»

Я хотела перевести себе на день рожденья небольшую средневековую анонимную Андромаху… но есть и трудности. И почему-то перевела старинное вирелэ Эсташа Дешана, XIV век, Франция. Объяснения этому нет. Пожалуй. Скучаю по Франции…

Красотка-красотка-красотка ли я?

Скажите-скажите-скажите, друзья!

Мой лоб белоснежный и ротик мой нежный –

Красотка ли я, ну красотка ли я?

На тонкой подкладке мой плащ меховой.

На шляпке-тюрбане убор перьевой.

Заколка серебряная из литья.

Красотка-красотка-красотка ли я?

А тот, кто храбрее других храбрецов,

А тот, кто мудрее других мудрецов –

Пускай мне споет на манер соловья:

Красотка-красотка-красотка моя.

Молиться надумаю – богу скажу:

Я вот что, приятель, тебе покажу,

Смотри повнимательней, цыпа моя:

Красотка-красотка-красотка ли я…

Какой же он славный, мой миленький бог.

Приятный, опрятный, мой бог-голубок.

Пускай только скажет скорей без вранья:

Красотка-красотка-красотка ли я…

Спущусь-ка я в ад и отправлюсь я в рай.

Сама себе, девушка, не привирай,

Но помни припев кружевного шитья:

Красотка-красотка-красотка ли я?

Теперь помолчите, хоть месяц, хоть год.

Посмотрим, что с вами-то произойдет,

Когда позабудется песня моя:

Красотка-красотка-красотка ли я?

10 января

«Напевая „Женщины той осторожная тень“…»

Напевая «Женщины той осторожная тень»,

Я разбирала елку.

Потому что настал этот неумолимый день,

И просить пощады – без толку.

Нет пощады, детка. И елке пришла пора

Разоблачиться, раздеться.

Хотя и снежок вроде шел с утра,

И другие картинки из детства.

Ничто не поможет. Сюда шары.

Тут золушку-белоснежку.

И никто не пикнет до той поры,

Пока они вперемежку

Друг с другом, с принцами, с солдатней,

Щелкунчики нынче робки,

Со всякой прочей хвоей-фигней

Не лягут в одной коробке.

Тогда я скажу: держись, держись,

Ты, тень, уходящая влево.

Еще целый год и целая жизнь.

Стой насмерть, моя королева.

Не мыши причина. Не елка цена

Легчайшей в окне метели.

И не мужчина. И не вина

Той женщины, в самом деле.

А лишь прекрасный круговорот

Предметов, стихий природных.

Когда все делаешь наоборот,

Условий не ждешь погодных,

Во все лопатки, как бог, как черт,

Бежишь, убоявшись гнева.

Спаси меня, ближний аэропорт.

И снежная королева.

11 января

«С тех пор, что этот свет во мне горит…»

С тех пор, что этот свет во мне горит,

Все прочее со мною говорит

Гораздо тише, нет привычной давки…

И боль, та, что ворочалась во мне.

И сцены – приключения во сне,

И явь. Все-все подвинулись на лавке

Подземного жилища моего.

Хранилища неведомо чего.

Какого-то порохового склада.

Все испугались, замерли, глядят

Так робко. Или вовсе не хотят

Меня предупредить. Но и не надо.

Горит и ничего не хочет знать.

То вроде изнутри начнет пинать:

Смотри сюда, ты вся уже другая…

«Другая? – я растерянно спрошу. –

Но я одним дыханием пишу

Но я как было – не предполагая…» –

«Другая. Ты взрослей на много дней.

Ты вся пороховая, бог бы с ней,

С тобой, другой, но ты – не домик с птичкой.

Выходишь ли еще в свой мир земной,

Заглядываешь ли к нам в мир иной –

Ты порох и рука с горящей спичкой».

С тех пор, что вижу свет на глубине,

В колодце, в подземелье, там на дне

С собою говорю –

Закладка:

Сбегутся дети. Вся Москва моя.

Вся профессура кройки и шитья –

Все будут видеть, как я выжигаю.

13 января

«Нет ни одной родной души…»

И еще одно вирелэ, Эсташа Дешана, Франция, XIV век.

Что-то неймется мне.

Нет ни одной родной души.

Хоть не живи, хоть не дыши,

Так все кругом тоскливо.

Лишь только мрак и забытье.

И сердце бедное мое

Темно и сиротливо.

Нет рядом душеньки родной.

Ни в будний день, ни в выходной.

Да целые же сутки

Не поваляешь дурака –

Да чтоб дурак наверняка

Твои все понял шутки.

А где ж достоинство и честь,

Что ж вместо них? Донос и лесть,

Что говорит о многом.

Смотрю, перевернулся мир,

И самый плохонький кумир

Теперь зовется богом.

Такая грянула тоска…

Неужто с сединой виска

И сердце перестало

Питаться храбростью людской?

Да и отваги никакой,

Да и любви не стало.

А здравый смысл, а простота…

Нет, не сегодняшняя, та,

Что вышла вдруг на сушу.

А истинное-то тепло –

Куда же все оно ушло?..

Ищу родную душу.

13 января

«И вот везу я человека своего…»

И вот везу я человека своего

Уже из госпиталя, что теперь с того.

Везу куда-то по Садовой, Валовой,

Везу, тихонечко кивая головой.

В машине голос мой молоденький поет.

Он как шампанское, какой-нибудь Моет…

Он весь пузырится, он брызжет, боже мой,

Пока я еду по кольцу к себе домой.

Какие странные писала я слова.

Что я там знала-понимала, дважды два.

Но эти строки, эта струнность, этот звук.

Вся наша юность, академия наук.

А как стоялось, как на грех, на каблуках.

А как боялась я прорех в своих стихах.

А вообще-то не боялась ничего.

И это было любопытнее всего.

И вот поет в машине детский голосок.

И пузырьки опять бегут наискосок.

Я еду, еду под больничный свой мотив.

Но человек мой единичный будет жив.

17 января

«За всех, кто жизнь прошел без шрамов…»

За всех, кто жизнь прошел без шрамов,

Без повреждений кошельку –

Все отсидел Варлам Шаламов,

Один на сумрачном веку.

Все в мире кооперативы.

Все шапки, «волги», дачный свет.

Всех литераторов, что живы,

И тех, кого в помине нет.

Всех аспирантов-диссертантов,

«Литературки»-«огоньки».

Все эти сонмища талантов,

Их легионы, их полки…

Невозмутимая державность.

Невидимая неисправность.

Непоправимая беда.

Все-все перечеркнул тогда

Один-единственный. За многих.

За сотни тысяч тел убогих,

Лежащих в безызвестном рву –

Заговорил он наяву.

Почти один. Не отвлекаясь.

Покуда прочие, не каясь,

Растапливали свой камин –

Он землю скреб, неутомим.

Пророк угрюмый. Неудобный.

Вергилию уже подобный.

Пусть школьник учится ему.

Пусть постигает Колыму.

17 января

«В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож…»

В нашей горной деревне хозяйке не нужен нож.

По-другому сказать хочу, но нет, не умею…

Я еще надеюсь воочию видеть, как ты уснешь

От моих погружающих в сон поцелуев в шею.

Ничего не нужно. Железной дороги нет.

И сюда не везет экипаж, как оно бывало.

Огонька не видно. Какой тут на склонах свет.

Засыпай, говорю, я поправлю тебе одеяло.

Ничего не нужно. Тут женщинам не бывать.

Не бывать, и все тут. Тут нет ни зимы ни лета.

Я сама заправляла белоснежную эту кровать.

Напевая шотландского, кажется мне, поэта.

Ничего не бойся. Я столько тебя ждала.

Не таких как я – тебе следовало бояться.

Те, другие, пьют кровь, забирают у вас тела.

Наплодят детей – те, как мошки, в глазах роятся.

Поздно, поздно уже. Заехал – теперь спасен.

Ничего земного с тобой тут не приключится.

Я еще увижу, как ты погружаешься в сон

От моих поцелуев, вот тут, вот тут, над ключицей.

18 января

Прощание Андромахи

В своей жажде прекрасного я захожу и далеко, бывает.

Я уж писала, что хотела под Новый год перевести одну старую безымянную вещь.

И перевела.

Аноним. Франция. XV примерно век.

Андромаха выходит во двор одна,

В рубашке домашнего полотна.

Она не спала от тоски и тревоги,

Так ночь и прошла без сна.

Гектор с ней даже не говорит.

Доспех сияет и шлем искрит.

Плачет жена, заклинает мужа.

Муж догорает, жена горит.

Плачет она и зовет его.

Того единственного одного.

Кого еще звать ей на этом свете,

Когда не останется никого.

А он и не слышит, как неживой.

Стоит на линии передовой.

Ни жалости, ни милосердья в нем.

Все-все сожжено огнем.

Тогда в отчаянии жена

Сзывает женщин и имена

Она выкликает – сестер и мать.

Не ей же одной страдать…

Просите, плачьте, – она говорит.

Рыдайте, пока он весь не сгорит

На ваших глазах, матерей и сестер,

Он весь сгорит как костер.

Сынок, погоди, снимай свой доспех, –

Мать говорит, – не бросай нас всех.

Постой,

Закладка:

А не только приказ судьбы.

Чей же, если не твой клинок

Женщин твоих защитит, сынок?

Кто же нас выручит, если не ты,

Вытащит из темноты.

Женщина – первая часть добыч.

Женщина – вот твоих греков клич.

Вспомни об этом, сынок, герой.

Встань же за нас горой.

Не хочет Гектор услышать мать.

Не хочет сестру свою понимать.

Елену не слышит. Только одну

Он слышит – свою жену.

И видит он Андромаху свою.

Себя, пылающего в бою.

Такой в нем горит последний огонь –

Что лучше его не тронь.

И видит она, как он сузил зрачки.

Как пальцы стиснулись в кулаки.

Тут все решено. И огонь. И свет.

Обратной дороги нет.

Не тихий плач из ее груди,

А львиный рык летит впереди,

И львиная грива парит над ней,

Распущенных кос пышней…

Вот сын твой, царевич, смотри сюда.

Он не увидит тебя никогда.

Твое плоть от плоти, мой царь, дитя.

Сейчас – и всю жизнь спустя.

Мы будем сиротами, только так.

Я знаю все наперед, и знак

Я видела в воздухе неспроста,

Твой сын уже сирота.

Сжалься над нами, мой муж-герой.

Можно же быть милосердным порой.

Жена и сестра, твои мать с отцом

С перевернутым ждут лицом –

Твоего решенья, твоих щедрот.

А не мертвого тела, что у ворот

Провезут в повозке, быть может, с утра…

Чтобы ты нам уже с костра

Погребального слабо махнул рукой.

Мать с отцом никогда не найдут покой.

Ты хотел умереть на коне, в бою.

Ты забыл Андромаху свою.

18 января

«Теперь пойди-пойми-разберись…»

Теперь пойди-пойми-разберись,

С чего это началось.

Когда разберешься – еще смирись.

Это мало кому удалось.

Поймать этот самый чудесный миг,

Увидеть одну строку,

Светящуюся среди прочих книг,

Что я прочитать могу.

Одна только строчка. Теперь горишь.

Листаешь вдоль, поперек.

И наставительно говоришь –

Книгу бы поберег.

Зачем ты пишешь в зимней ночи

Куда я ни загляни –

От этой страницы идут лучи,

Ночь освещает дни,

И дни так ярки в своей простоте,

Хоть мы не разобрались –

Зачем нам эти лучи в темноте,

Откуда они взялись.

20 января

«Почему-то приснилось – беру я себе билет…»

Почему-то приснилось – беру я себе билет

Прямо в космос глубинный, беру, не смотрю на числа.

Я в весеннем пальто. Неизвестно, сколько мне лет.

Я с собакой лечу. Без собаки нету и смысла.

Почему-то с собакой. Лечу, как к себе домой.

Не желаю писать, звонить или делать знаки.

Кому надо – знает, где я. И боже ты мой,

Что я буду делать в воздухе без собаки.

Почему-то без книжки. Когда я летала без книг.

Никогда, пожалуй. Но где мой Умберто Эко….

А теперь пожалуйста – десять часов как миг.

Потому что полет так естествен для человека.

Почему-то уже прилетела, и вот беда:

Нет при мне паспортов, ни моих номеров мобильных.

Но открыты ворота. И я прохожу туда,

Где не нужно земных пустяков обильных, дебильных.

Почему-то снится – иду я собакой, а что,

Вдоль реки, пожалуй, одуванчик, чертополохи.

И на мне весеннее легкое то пальто –

Я уже сказала, что не помню, какой эпохи.

Я совсем не знаю, куда нас звезды ведут.

Мы смеемся с собакой. Мы главного не разглядели.

Да, летели долго. Но, может, нас и не ждут.

И совсем не ждали. А мы уже прилетели.

21 января

«Теперь об этом. Не рассеяться…»

Теперь об этом. Не рассеяться.

Не сниться. Не задеть пером.

Согласно возрасту – надеяться

Не нанести себе урон

Непоправимый. Если падая,

То только в сторону и вбок,

И критиков жестоких радуя,

И артистический лубок.

Гитару ль подарить детенышу,

Не обучив его игре.

К урокам неприобретенного

Он пристрастится во дворе

Московском-юношеском-бешеном,

Как плащик на гвозде повешенном.

Да там и девочка жила,

Та самая, что не ждала.

Ждала-ждала. А все ж не думала.

Свечу зажгла, на пальцы дунула,

И пальцы склеились в крыло.

Вот повезло так повезло.

23 января

«Мой зимний стиль, мой голос летний…»

Мой зимний стиль, мой голос летний.

Но рядом – ангел мой последний.

Блокнот мой тонкий запасной.

Пожалуйста, побудь со мной.

Что я успею, как я буду

Тут с вами жить, не веря чуду.

Вот ты, мой ангел прописной,

Пожалуйста, побудь со мной.

Приду домой, одна, с цветами.

День-ночь меняются местами.

Но ты, мой ангел отпускной,

Не уходи, побудь со мной.

Болтай со мной, веди машину.

Всему найдем первопричину.

Будь рядом, ангел отставной.

Пожалуйста, живи со мной.

23 января

«И вот я написала на краю…»

И вот я написала на краю –

Позволь цепляться за руку твою.

Позволь мне хныкать, напролет рыдать.

Позволь мне горе мыкать и страдать.

Позволь-позволь мне тусклый чай и хлеб.

А ты иди скучай, хоть тыщу лет.

Закладка:

Скучай со мной, я знаю, как скучна.

Как всякая, что стала не нужна.

Позволь, я буду тут лежать и жить.

А ты изволь, валяй чего-то шить.

Картошку чисть, бульон вари свежей.

И делай вид, что ты из ворожей…

Как я там написала, в том раю –

Позволь держаться за руку твою.

Позволь мне эти метлы и совки,

Не отнимая царственной руки.

25 января

«Как струны натянуть себе же в помощь…»

Как струны натянуть себе же в помощь,

Как нехотя уснуть уже за полночь…

Не спится, хоть глухая темнота.

Усни, бедняжка, видишь, все безлюдно.

Входи скорей, не так уж это трудно.

Почти не населенные места.

Никем-никем. А ведь могли бы люди,

Такие, что и слыхивать о чуде

Не слышали. И слышать не могли –

Могли бы эти люди грубоваты,

Чьи пальцы нарочито крючковаты –

Меня с тобою приподнять с земли

И вдруг перенести в такое место,

Что было бы темно и неизвестно,

Но синим светом все ж освещено.

Там дачный дом нам выстроен бесстыдно….

Роскошный, светлый весь, и очевидно –

Здесь нашим детям быть разрешено.

Здесь станут жить твои-мои детишки.

Тут будет все. Но прежде все же – книжки.

Все стены в светлом дереве, стеллаж.

Вот наконец-то мы чего добились…

Такой тут синий свет – а сколько бились

А все не выходило, блажь да блажь.

Все выдумка. Фантом. Мираж воздушный.

Все призрак этот, слабый и тщедушный.

Как худенький садовник, тот, в тени,

Что дом себе под яблоней устроил,

Судьбу перекроил, струну настроил,

Не бойся и в окошко загляни.

26 января

«Говорила я мальчику – не взрослей…»

Говорила я мальчику – не взрослей.

Будешь каменный, черствый, дитя веселей,

и честней, и игрушек масса.

Говорила юноше: будь смелей,

И взрослеть не вздумай, и не жалей

О себе дальше пятого класса.

Говорила я взрослому: только не ты.

Из кромешной робости, из немоты

Не выходи, не надо.

Не взрослей, прошу же, о, не становись

Тем, кто смотрит на женщину сверху вниз

с известной холодностью взгляда.

И еще одному: нет, только не ты.

Лучше я тебя лично в любые кусты

Затащу, пусть там будет жарко.

Будешь мальчиком снова тринадцати лет.

Вот тебе амулет. Вот счастливый билет.

Или Лорка. Или Петрарка.

26 января

«Но стихи не желают звучать ни скучно ни приторно…»

Но стихи не желают звучать ни скучно ни приторно.

Не хотят и не могут терпеть никакой кутерьмы.

Я сегодня купила три разноцветных свитера.

Хотя не ощущаю присутствия даже и небольшой зимы.

Но, быть может, зима еще и придет, со своими железными розами.

Будет пальцы колоть, губы скатывать в тонкий рожок.

А один-то свитер – такой золотисто-бронзовый.

Я давно свитеров не носила, пойми, дружок.

А еще полосатый. С каких-то пор я моряцкое

И надеть могу, и смотреть на себя смеясь.

А еще и красный. И вот это все дурацкое

Примеряя, рассматриваю и усматриваю тут связь

Между мной и зимой. Хоть люблю я ее, колючую…

Раз она смеется, похлопывает по спине –

Почему бы и мне не купить себе что-то по случаю…

Почему бы и мне не устроить хоть что-то вместо зимы, почему бы и мне…

27 января

«Одноглазье мое, одноочество…»

Одноглазье мое, одноочество,

Ты часовня на детской крови.

Одиночество есть одиночество.

Как его ты там ни назови.

Описал ты его силлабически

Или выбросил рифму давно,

Оно смотрит в тебя циклопически,

Суеверно, угрюмо, темно.

Допотопное, невероятное,

С изувеченным яростным лбом.

Утверждает собою обратное,

Чем попсовая в мире любовь.

Так и светит лучом и прожектором

В постоянный оконный проем.

И работает старым прозектором,

И клеенчатый фартук на нем.

28 января

«Этот возраст, на прошлой неделе…»

Этот возраст, на прошлой неделе

Вдруг расставивший все по местам…

Перестанешь быть тоненькой элли.

Будешь стеллой, виллиной, а там,

А потом-то и вовсе горгоной,

Вряд ли как-то для дела пригодной.

Вряд ли фея. Скорей – голова,

Что, конечно, бормочет слова

И стишки, и смешные напевы.

Но другие-то дочери евы,

Хороводы с успехом водя,

Огороды кругом городя,

Те смеются накачанным смехом.

Их рулады разносятся эхом.

Но не ты, дорогая моя.

Ты такого не можешь в помине.

Хорошо, если угли в камине

Кочергою подвинешь кривой

Да устало качнешь головой,

Полной странного, с детства, гипноза.

На пороге остеопороза…

Этот возраст. О сколько же врут

О тебе. Ты и есть – изумруд.

30 января

«Тонкою пленкой едва отделен…»

Тонкою пленкой едва отделен,

Верен своим атлантидам –

Ходит и ходит ко мне почтальон,

Мальчик с потерянным видом.

Он и приносит налоги как раз,

Штрафов безжалостных груду.

Что еще нужно бывает от нас

Злому чиновному люду…

Вот он звонит, безымянный гонец

Из невозвратного мира,

Где обнимаются сын и отец,

Каются дочери Лира.

Но и офелия все еще тут

И невредима гертруда.

Закладка:

Тоже наследники чуда.

Так из забытых каких-то миров,

Где человек не бывает –

Мальчик приходит, не очень здоров,

А ведь живет-поживает,

Чтоб принести заказное письмо

Женщине или мужчине.

Чудо приходит почти что само,

По неизвестной причине.

1 февраля

«Так временами уставать…»

Так временами уставать,

Как с самых юных лет бывало.

Не хныкать, носом не клевать,

Укутываясь в покрывало,

Не чай уютный кипятить,

Не чашки белые расставить,

Чтобы самой себе простить,

Да и бретельки не поправить.

Все от усталости одной,

Тяжелой, мощной и бесстыдной.

Она навалится стеной

С угрюмой силой очевидной.

Так может только лишь она,

Моих мозолей королева.

Не покровительница сна,

Не укротительница гнева,

Моя усталость с юных лет –

Ее оттенки в просторечье.

И нерубцующийся след

На плоском сухоньком предплечье.

1 февраля

«А какие мои обстоятельства…»

А какие мои обстоятельства

Оказались сильнее всего?

Это те, что сильнее предательства.

Так немного, почти ничего.

А какие еще обстоятельства

Оказались других не слабей?

Это те, что сильнее приятельства,

Ненавязчивой тяги людей.

И последнее есть обстоятельство

Оказаться не против – а за.

Дополнительное обязательство –

Напоследок не прятать глаза.

2 февраля

«Потом такой человек…»

Потом такой человек

Входит в мои четыре стены.

И говорит: я тут, оставь свои сны.

Негромко: пойдем со мной.

Собирайся же ты скорей.

И стоит за моей спиной,

У самых моих дверей.

И разводит руками: смотри ж,

как я тут живу.

Забудь наконец Париж,

потеряй Москву.

Никаких собак.

Никаких подросших детей.

Все как прежде – так,

будто нет у тебя новостей.

Только я – твоя новость.

Единственная, во мгле.

Твоя исповедь, заповедь, повесть

Тут на Земле

И возник я из ниоткуда,

Из темноты.

Прохожу по разряду чуда.

Просила ж ты.

Я просила, конечно.

Кто же не просит, кто.

Мне давно кромешно,

В любом моем ярком пальто.

Какие я ни беру перчатки

Или шарф и другой атрибут –

Волки воют внутри, а волчатки

Стенки скребут.

А потом то вдруг небожитель,

Глаза грустны,

Входит в каменную обитель,

В мои зимние сны.

И показывает рукою себе на грудь,

И говорит: со мною пожалуйста, уж побудь.

Но сперва то медведи-волки,

Нехоженые леса.

А потом, с очень дальней полки –

Чудеса.

3 февраля

«Есть множество проблем…»

Есть множество проблем.

И множество страшных бед.

Но есть и то, чего я не умею совсем:

Объяснить себе, что кого-то нет.

Все во мне хрустит и скрежещет,

Задыхается и подвывает в ночи,

Из глаз невыносимо хлещет.

И ты меня не учи.

Не учи, что это в каждом доме.

Не учи, что это в каждом томе.

Не учи, пожалуйста, не учи,

Что отличные были врачи,

Не олухи и не рвачи,

И не палачи,

И никого кроме.

Ну прошу тебя, не учи.

Только этот вот шум во мне уйми.

Останови этот скрежет и скрип,

Чтобы я дальше жила с людьми,

А не в обществе птиц и рыб,

Молчаливых отчаянно,

Летящих, плывущих во мгле.

В общем, я одна из последних,

Кто успокоится и смирится

С тем, что близких нет на Земле.

4 февраля

«Чудесный пот и столкновенье лбов…»

Чудесный пот и столкновенье лбов.

Еще нескоро темные аллеи

Откроют нам, что то была любовь.

Другой не будет злее, веселее,

Чем облако лежащее в ногах

У шалаша, где двое заночуют.

Как говорится, кто не олигарх,

Тот пусть спиной иголочки почует.

Затем была хула и похвала.

Какие-то партийные объятья.

Уж если я кого подозвала

То чтобы объявить – все люди братья.

Пройди, не удивляясь к шалашу

По веточкам и убедись – мой спальник

И есть наш райский сад, где я прошу –

Не торопись снимать с меня купальник.

В такие невозможные года

У ног лежало небо надувное.

О чем еще мы думали тогда,

Заплыв вдвоем в бездумие сплошное.

И озеро, предвестник холодов,

Вселенских, нас тащило в середину,

И приближалась темная любовь,

Где двое взрослых обживают льдину.

5 февраля

«В Столешниках сегодня отпоют…»

Е. В.

В Столешниках сегодня отпоют.

Не знаю, на каком краю положат.

Мне, Женечка, покоя не дают

Слова-слова-слова, что звуки множат.

Я вообще без пауз говорю.

Такая, что ли, наступила слабость.

А иногда и день и ночь мирю

Между собой, и в этом тоже сладость.

Я, Женечка, не знаю, как теперь.

На чьем еще окне горит лампада.

Чья будет нам всегда открыта дверь.

И чья подруга будет только рада

Практически последним чудакам,

Бредущим робко по путям астральным,

Все, что имели, отдали стихам.

Да и еще таким, немагистральным.

Особым. Тонким. Тем, что, не забудь,

Губами передали, тихо спели.

Там, говорят, какой-то Млечный

Закладка:

Не перешли на ты. Ну не успели.

6 февраля

«Старинный друг ты мой…»

Старинный друг ты мой,

Какого нет давно,

И летом и зимой

Тебя, мой Сирано,

Ищу не отыщу.

Да и надежды нет.

И берегу свечу,

И экономлю свет.

Тихонько лопочу

На древнем языке,

А все ж не отпущу,

Держу его в руке.

Где запад, где восток,

Чтоб всяк умел читать.

Вперед лети, листок,

Как ты умел летать,

Чтоб на мгновенье лишь

Дышать не перестал.

Но наступила тишь

И проступил ростан.

7 февраля

«В деле спуска на́ воду кораблей…»

Е. В.

В деле спуска на́ воду кораблей

Равных ему не было, говорю.

А происходил ли от королей –

Мы узнали не по календарю.

В деле тонкой сборки зеленых книг,

Где огонь изгнания полыхал,

Был он сам и мастер, и ученик.

И в любом цеху всяк о нем слыхал.

В деле же печали с родной душой

Мог он говорить и без языка.

Часовой был мастер в Москве большой,

А другого, вижу я, нет пока.

7 февраля

«Под здешним мандариновым дождем…»

Под здешним мандариновым дождем

Я не дождусь плаща или пощады.

Пожалуйста, пойдем-пойдем-пойдем

Вдоль гибкой подмосковной эстакады,

Построенной почти что на плаву,

Вблизи тех дюн, где мы лежим на пляже.

Там романист бы написал главу,

А сценарист – и весь сценарий даже.

Что это за забытый виадук,

Подвешенный за косточки под флагом…

Веди меня туда скорей, а вдруг

Есть дом за этим лесом и оврагом.

Там дождик будет добр и невелик

Мы, сбрызнуты, идем, почти согреты.

И ветер сможет тихо шевелить

На нас цветные чешские береты.

8 февраля

«Все в мире мною недовольны…»

Все в мире мною недовольны.

Еще поплачете за мной –

Когда мои концерты сольны

Сквозь мои слезы малосольны

Пройдут – как дождики стеной.

Да, песнопения иные

Везде звучат. Они земные.

Там инструменты все просты.

А мои песенки пригодны

Для тех кому не чужеродны

Местоименья – я и ты.

Иди сюда, мой недовольный.

Поплачь под голос малахольный.

Да под гитарку на шесть струн.

Да вспомни, дурачок, при этом,

Что ты же тоже был поэтом.

Да как и был – остался юн.

8 февраля

«Напелась, насмотрелась сгоряча…»

Напелась, насмотрелась сгоряча

Стихов своих и прочих сновидений.

Еще и разгорелась, как свеча,

И разогрелась вся среди радений.

Пол подо мной потрескивал весьма.

И небеса клубились, подступая.

Когда б не эта певчая зима –

Куда б девалась боль моя тупая.

Ее ведь только так уговоришь.

Она с размаху бьет и не жалеет.

Пожалуй, так до углей и сгоришь.

А рукопись, быть может, уцелеет.

9 февраля

«Пусть утро будет протяженным…»

Пусть утро будет протяженным,

Растянутым на два часа,

Когда к словам ночным сожженным

Придут земные голоса.

Когда глубокие сосуды

В узлы сплетаются во мне,

А вздохи странной амплитуды

Слетаются в том позднем сне,

Ты сдерживаешь ход событий.

Не грузишь. Утренний пейзаж

Оглядываешь без открытий.

Но этот час себе отдашь,

Такой, между землей и небом.

Такой, между зимой и летом.

Такой, колеблемый, как нить,

Чтобы волшебное приснить.

11 февраля

«Что тут у вас сегодня за мороз…»

Что тут у вас сегодня за мороз…

Вот я, к примеру, отставной матрос,

Сошла на землю-то обетованну,

Рассчитывая, в общем-то, на ванну,

На сауну, и пляж, и нежный душ

Для наших хрупких тел, мятежных душ.

Где пестрых птиц заморское гнездовье,

Колибри и удодов поголовье?

Где дикобразы, ящеры грузны,

Бараны невозможной крутизны?

Где ваши все сады тут подвесные?

Где улочки ажурные, сквозные?

Земля обетованная, ты что?

Смотрю, все в куртках, даже и в пальто.

И в капюшонах, словно Копенгаген.

Или другой Стокгольм тут людям даден.

Немедленно верните синеву.

Не то я вообще рвану в Москву.

Без солнечных могучих батарей –

На что способен ты, скажи, мой друг?

11 февраля

«Не хочется с ним расставаться…»

Не хочется с ним расставаться

На шумном морском берегу.

Но долго нельзя оставаться,

Там быть, где я быть не могу.

А хочется лампу наладить

В карманном своем фонаре.

И гладить, и гладить, и гладить –

Фа-до, фа-ми-ля, си-ля-ре.

Включу мой фонарик-жужжалку,

Упрямую ручку нажму.

Он светит неровно и жалко,

Но это же не потому,

Что пальцы мои слабоваты,

Девчоночьи руки малы.

А сами лучи виноваты,

Что так сиротливо светлы.

Нельзя же дышать подземельной,

Последней надеждой на свет

Под жимолостью, под омелой –

Которых, возможно, и нет.

Придется еще расставаться,

И музыка будет горька.

Там вечно нельзя оставаться,

Где руку не гладит рука.

12 февраля

Закладка:

«Особенно – холодные слова…»

Особенно – холодные слова.

У них такое место под луною,

Что, сколь бы ни болела голова,

Они еще играть хотят со мною.

Прикинутся обычными… и вот

Приблизятся, и россыпь ледяную

Насыплют мне в растерзанный живот,

И оседлают ось мою спинную,

И ну ее тереть и натирать

Таким каким-то новым красным снегом.

Хотелось бы по цвету выбирать –

Но алое идет за нами следом.

За белым и за черным, тут как тут.

Оно глядит в окно ручным медведем.

Не черным и не белым. Пять минут –

И мы с ним далеко уже уедем.

Кто на морозе жил, чья голова

Всегда трезва и считана минута –

Тот знает все холодные слова

И алых слов не помнит почему-то.

13 февраля

«Боюсь за всех, кто не со мною рядом…»

Боюсь за всех, кто не со мною рядом.

Кто обладал и цветником, и садом,

И вот, посередине февраля –

Как будто из-под ног ушла земля.

Затравленно угрюмо обернуться.

Услышать, как друг дружке все клянутся

В непреходящей боли, в пустоте.

И обмереть в тоскливой немоте.

Боюсь и всё – за тех, кто не со мною.

Кого не ощущаю за спиною.

Не чувствую ни локтем, ни плечом.

Зову – они не слышат нипочем.

Слова им бормочу – из песнопений.

Шлю по лучу – смирений и терпений.

Хочу, чтоб были рядом без причин –

Все те, кого мне случай поручил.

13 февраля

«На валентинов день в моей открытке…»

На валентинов день в моей открытке –

Кусочек ткани, в день пряду по нитке,

Суровое сухое волокно.

Привыкла я и к форме веретенной,

И к комнате чердачной полутемной,

Где рубленое в потолке окно.

Затем, что пальцам только дай занятье –

Они соткут тебе любое платье,

Еще и шлейфом длинным уберут.

Так женскою работою старинной,

Хотя однообразной, но невинной,

Мужской жестокий окупался труд.

А что мужская вечная суровость.

Что твердорукость их и густобровость.

Зачем все это, если не игра.

Она себе сидит, и тянет нитку

Или отвар к любовному напитку

Идет готовить. Подошла пора.

Иди сюда, король – солдат – мужчина.

Напиток мой всему и есть причина.

Кто нитку прял, тот и на кухне мог

Такие травы подобрать лихие,

Такие листья раскрошить сухие,

Чтоб яркой жизни подвести итог.

Неужто думал ты, что звуки эти

Которые в ночи и на рассвете

Приходят – не орудья темноты.

Все эти корешки и птичьи лапки,

Вот эти все стишки и в них закладки,

Вот этот запах сонной кислоты.

Да вот она, бутылочка с напитком.

Я все туда влила, теперь с избытком

По капле можно посылать письмом…

На валентинов день – довольно меда.

А может, и до окончанья года –

Напитка хватит. Ежели с умом.

14 февраля

«Что делать-то в приморском городке…»

Что делать-то в приморском городке

С билетиком в музей в одной руке

И с рыбным рестораном из Мишлена,

Зашел – и вроде море по колено.

Вот пара кадров – ветхих маяков,

Там стайками нередких чудаков

Весь путь утоптан, я же на краю

Сижу себе и песенки пою.

Пойдем у маяка еще побродим.

Что песенки, мы их пока находим.

Что дымка, с неба можно соскрести.

А с ней, на часик, наши горести.

Так в городке приморском все обычно,

Что и других не надо – мне вот лично.

Пошли к Мишлену, а потом – в музей.

Будь как маяк – стой смирно и глазей.

16 февраля

«Во имя твое, дурачок…»

Во имя твое, дурачок,

Живу и живу, больше года.

И строчек солидный пучок,

И странная в жилах свобода.

Не буду себе выбирать,

Письмо написать иль записку.

Привыкла уже умирать,

К роскошной угрозе и риску.

Забыла совсем о былом.

О детях, о кухне, о вечном.

Все это теперь за стеклом,

За непробиваемым, млечным.

Во имя тебя, дурачка,

Училась играть на свирели.

А два моих мертвых зрачка

В угрюмое небо смотрели.

16 февраля

«Всего скорей подай душе мятежной…»

Всего скорей подай душе мятежной.

Судьба моя, не так уж ты добра.

Куплю себе кольцо одно – с надеждой

На маленький кусочек серебра.

Оно такое, проще не бывало,

Как для подростка, троечный дневник.

Но пусть бы только палец согревало,

Который от колец давно отвык.

И слышу голосок: всего подай же.

Мне это мало, девочка моя.

Иди вперед, не то чтоб много дальше.

Бери второе, светлого литья.

Оно такое в точности, резное,

Но ты себя получше приготовь.

Теперь, когда с тобой кольцо двойное –

С надеждою соседствует любовь.

Не бойся плакать. Жди, чтобы простили.

Мы есть. Мы тут, небесные тела.

И с кольцами себе ходи простыми,

Такими, что давно переросла.

16 февраля

«Поговоришь со мной сквозь темноту…»

Поговоришь со мной сквозь темноту –

Я вся оттаю, вынырну, зависну,

Поплачу сладко, вся потом раскисну,

А после сразу кожу сброшу, ту,

Что

Закладка:

Прошедшим летом. В лоскутах и моли.

Вся в синей чешуе, в крупицах соли,

На дне морском, где я теперь живу.

И вынырну – а он на берегу.

И смотрит странно, недоумевая –

Как я плыву, плещусь, еще живая,

Ну и смеяться вроде бы могу

И над самой собою… и о том

Пришла пора забыть, хоть со слезами.

Тут жил один, с закрытыми глазами.

А женщина – волну гнала хвостом.

17 февраля

«Говорить из какого теста я…»

Говорить из какого теста я –

Только зря будоражить Москву.

Я седьмую собаку пестую.

Я седьмой свой десяток живу.

Я смешная, но я черноглазая.

Я не жаворонок, не сова.

И алмазами, а не стразами

Переполнена вся голова.

Рассуди, я с собакою топаю

По Садовой две тысячи лет.

И такую-то видит утопию

Неизвестный неместный поэт.

Видит он, как некрупная женщина

Зажигает под вечер свечу

И, женьшеневый смысл не нашедшая,

Говорит себе – чуда хочу.

Ну и что, что молчаньем наказывал.

Ну и что, что стихами сорил.

А зато о любови рассказывал.

И о детстве своем говорил.

А читать по губам ее глупости,

Не меняясь почти что в лице –

Каждый может на маленьком глобусе.

И на нашем Садовом кольце.

23 февраля

«И в голову не приходило…»

И в голову не приходило –

Молиться там, где я была.

Так строго, хорошо мне было.

Так ровно кровь во мне текла.

Так наполнялось горло тонко.

Так голос пробовал летать.

И только коготок котенка

Пытался сердце щекотать.

Нам, говорят, молиться поздно,

Тем, кто умеет распевать

И ставить слово так серьезно,

Что надо бы арестовать,

Хоть для сохранности, пожалуй.

А то, ведь правда, и убьют.

Но всяк уж выучил: бывало,

Что строчка-то и убивала,

И все ж пускался на дебют.

24 февраля

«И ведь только что наблюдала сияние силуэта…»

И ведь только что наблюдала сияние силуэта.

Весь твой опыт расхристан, измучен и недвижим.

И тут-то сценарий жизни чуть знакомого с тобой человека

Перестает почему-то быть чужим.

И ты видишь юность его, и маму его, и детство.

И проматываешь нелегкое и непростое, хотя игровое, кино.

И отмечаешь родство, по крайней мере соседство.

Хотя и давно это было, и быть не могло или было давно.

И ты видишь женщину. Чувствуешь, слава богу,

тепло ее красоты, лучи от ее лица.

И это будто за стенкой, через дорогу.

Через утолщенное стекло рассматриваешь без конца.

И видишь подробности, странности и оттенки.

Сдавайся, сдавайся, ну что там такое внутри.

Не признавайся ни в чем, даже у самой последней

заслонки, конфорки, стенки.

Не признайся. Не верь себе. Не говори.

25 февраля

«Разве дело в его заоконности…»

Разве дело в его заоконности,

Это ж на расстояньи руки.

Дело все же в моей беззаконности.

В неоконченности строки.

Не в моей же улыбке замученной,

Как в чернильнице кровяной –

Брать слова для скандально заученной

Школьной сценки за слабой стеной.

Там, в окне – не февраль, а весенняя

Репетируется кутерьма.

Дотянись же рукой до спасения.

Дотянись – и вернется зима.

И машина покроется инеем.

А внутри все светло и тепло.

И одним исцеляющим именем –

Мы еще отогреем стекло.

Ограничусь пока подоконником.

Это тоже причуда и чудь.

Никогда не была я законником.

Беззаконником разве чуть-чуть.

Под стеклом – под водой – под морщинами

Закипает живая вода.

Без защитника так без защитника.

И без глупостей, и без следа.

26 февраля

«Никто еще вроде сегодня не умер…»

Никто еще вроде сегодня не умер,

Кого я годами коплю.

Плывет по квартире гороховый супер,

Который я нежно люблю.

Берешь рукотворно, берешь рукодельно

Говяжье, возможно, ребро,

И смотришь за ним, а в окне богадельни

И золото и серебро

Сливаются в супе уже воедино –

И магма, и перец, и лавр.

Да что-то еще было необходимо…

Платочек! – воскликнул бы мавр.

Платок, – говорю себе, – где он? Покуда

Платок не найдешь, не закон…

Горох изнывает. И в образе чуда

Приходит обычный бекон.

Платок, – повторяю сухими губами, –

Последняя просьба – платок.

Беру я бекон и бегом нарубаю –

И тоже мечу в кипяток.

Всего-то лишь час моей свежей похлебке

В блестящем как шлем котелке.

И впору хрустальной сияющей пробке

Явиться мне на потолке.

Так ревность крутую мы яростно судим.

Ревнивый не жалок, а глуп.

И варим гороховый суп, да и будем

Варить и выдумывать суп.

27 февраля

Весна

«И сколько я с тобой ни говорю…»

И сколько я с тобой ни говорю –

Столь счастлива, поди ж, до неприличья.

И на себя, умоюсь, и смотрю,

И вижу нереальные отличья

От прежней, от усталой, вся в броне.

А что теперь – не так-то мы и плохи.

Такую разве

Закладка:

С фанни ардан, примерно в бель-эпохе.

Я фыркаю, я хрюкаю, жужжу,

Подпрыгиваю, велик с самокатом

Уж оседлать сама себе грожу,

И это в нашем городе проклятом.

Поланскому достался лучший приз

Среди Европы маленькой уютной.

Да тоже, в общем, это приз – сюрприз.

Скорее плод войны ежеминутной

Мужчин и женщин. Что б ни означал

Русалок шепот, что живут по гротам…

На роликах летает по ночам.

И бог весть что там кто там кто там кто там

1 марта

«Но как я эту зиму прожила…»

Но как я эту зиму прожила…

Пропела-прошептала-проспала.

Одна, одна, как водится, конечно.

И днем, и ночью все одна была.

Гитара разве, вот кто был со мной.

Все больше у колен, чем за спиной.

Чуть тронешь – тихим гулом отвечала.

Чуть ущипнешь – она звенит струной.

Да разве пес еще. Конечно, пес.

А кто б еще мне тапочки принес.

А кто бы ноги грел. Глаза мозолил.

Кто был свидетель полуночных грез.

И тайный свет. Такие огоньки

Сверкали мягко мне из-под руки,

Такие знаки будто подавались,

Что не сдавались хрупкие виски

Болям ежевечерним, еженощным.

Обычно ураганным, злым и мощным.

Такой зимою этой бил поток –

Дай бог весне частицу. Хоть цветок.

1 марта

«А хотелось не бог весть чего-то…»

А хотелось не бог весть чего-то.

Не – вот сердце тебе, терзай…

А так, что ли пробормотать

Вроде анекдота – не исчезай.

И не исчез. Не померк. Не стерся.

Хоть бледнел, но стоял как штык.

И щекой припал, и на руку оперся,

И примерз, привык.

Почему не сказала ему – всю душу,

Как в пьесе, приди и возьми.

Молода была. Думала, что нарушу

Великий баланс меж людьми…

Их высокую, может быть, договоренность

О ненарушеньи границ.

Потревожу покой. Трону неразоренность

Их дневниковых страниц.

Ничего не вырвала. Никого не обратила

Из человека в зверя, ревущего от тоски.

А себя на веки вечные поместила

Чуть дальше, чем на расстояние вытянутой руки.

2 марта

«Спички, спички, опять это пламя…»

Спички, спички, опять это пламя.

Хоть и прячу, да снова найду.

Да они загораются сами

В этом нежном бесснежном году.

Однозвучно гремит колокольчик,

И дорога пылится слегка.

Мало Польши тебе, надо больше.

Хочешь больше, чтоб наверняка.

Хочешь гулких сердечных ударов.

Хочешь слепнуть и глохнуть рывком.

Ни бальзамов тебе, ни нектаров,

Не утешила кровь с молоком.

Ну и спички, те самые спички,

Что ты ищешь ни свет ни заря.

По привычке уже, по привычке,

До сожжения календаря.

4 марта

«Золотом вдавлен каждый…»

Золотом вдавлен каждый

В чахлой моей груди,

Кто говорил однажды

Тихое: заходи.

И не смотрел с прищуром,

Хоть и не сразу любил.

Хоть бы и не амуром,

И не аполлоном был.

Дверь открывалась туго.

Ржавый скрипел замок.

И не узнать друг друга

Каждый из нас не мог.

Да, еще узнавали –

В редакциях по строке.

Да, уже побывали,

Сплавали по реке

С прочими бревнами рядом,

Едва держась на плаву –

Те, кто не мог быть стадом

И не лежал во рву.

Они-то все понимали:

Где музыка, а где стих.

Они меня обнимали,

И я обнимала их.

Где тот последний издатель

Музыки и стиха.

Не тот брезгливый предатель,

Чья выручка неплоха.

Где мой золотой, былинный,

Что был в начале начал –

Над строчкой моей невинной

Плакал бы по ночам.

5 марта

«От Сретенки отсчитывать примусь…»

От Сретенки отсчитывать примусь.

Да что со мной не так, как говорится…

Ведь я почти как женщина стремлюсь

В своем бульоне собственном вариться.

Вот я себя, как курицу, щиплю,

Похлопываю по бокам без кожи.

Как я себя, безумицу, терплю.

Хотя и не терплю под вечер тоже.

Никто со мной всерьез не говорит.

Ну разве подмигнет усталым глазом,

Когда мой тихий голос воспарит

Над Трубной и Неглинной, всеми разом.

Тогда пойду по Сретенке считать

Мои же переулки, раз не спится.

И, обучая курицу летать,

Втолковывать ей: птица-птица-птица.

7 марта

«Ищу свою потерянную руку…»

Ищу свою потерянную руку

С отчаянной последней пантомимой.

Так ищут равнодушные друг к другу,

Живущие под крышей неделимой.

Чего они хотят на побережьи,

Присыпанном правдоподобным снегом?

Такими ли они ступили прежде

На эту землю под домашним небом?

Ищу свою потерянную руку.

Там, где она, – темно и сиротливо.

Так люди, охладевшие друг к другу,

Не знают ни прилива, ни отлива.

Не чувствуют салата и напитка.

Не узнают лаванды и лимонов.

Безжалостно затянутая пытка

Для ссыльных, но живых наполеонов.

Борись с природой, детский призрак дачи,

Душа моя без страха и упрека.

Не говори, что все пошло б иначе

Там где-то, в странах ближнего востока.

Закладка:

Отдай мою отрезанную руку,

Судьба, я только музыкант-калека,

Способный лишь по голосу и звуку

Отыскивать родного человека.

7 марта

«Останься, как и был, неотразим…»

Останься, как и был, неотразим,

Как медальон эпохи Бонапарта.

С утра иду в окрестный магазин.

Сегодня, так и быть, восьмое марта.

Так резко, крепко дышится Москвой,

Такой гусарский праздник у столицы,

Что я своей усталой головой

Сейчас же принимаюсь веселиться.

Но странное Садовое кольцо

Пустынно, словно вымерли соседи.

Мне только светофор глядит в лицо,

Да вот посыльный на велосипеде

Другому адресует свой салют.

Такому же, с заспинным пищеблоком.

И это все. И весь тебе уют.

И вся любовь меж западом-востоком.

Остановись, мгновенье, на Москве,

Там, где я выбираю круассаны

Для завтрака, ничуть не на траве,

Но и смотрю негрустными глазами.

Никто с утра цветов не покупал,

Ни, боже мой, цветного мармелада.

Но я давно читаю по губам –

Все, что мне надо, все-все-все, что надо.

8 марта

«Побродив по заоблачным берегам и странам…»

Побродив по заоблачным берегам и странам,

Говорю у недвижной воды, у большого огня:

Тебя можно прикладывать к человеческим ранам.

А теперь пожалуй что – можно уже и меня.

Ты не только светишься. Ты не только летаешь.

Ты не только глупости говоришь, как дитя.

Я не вижу, что ты там складываешь, что вычитаешь.

Не узнаю, наверное, и десять лет спустя.

Но какие там десять лет. Не пройдет и минуты –

Как исчезнет боль и разгладится шрам земной.

Ничего я не знаю. Ни кто ты, ни почему ты.

И какая такая власть у тебя надо мной.

Вот и я теперь. Я давно уж подозревала:

Человек человеку не волк, или мы не те.

Приложи человека к себе – и пойдешь как ни в чем не бывало.

Это передается по воздуху и в темноте.

10 марта

«Да кто мне запретит тебя? Никто…»

Да кто мне запретит тебя? Никто,

Душа моя, укромная свобода.

Подписанная на тебя лет сто,

Не буду делать вид, что лишь три года.

Все знаю: в черно-белом и цветном,

В сегодняшнем неугасимом свете,

Измучив человека перед сном,

Потом увозишь в тыквенной карете.

История, запомни же меня,

Глядящую как будто без возврата,

Не видящую продолженья дня

Среди людей, где ни сестры, ни брата.

Окошечко. Иконка. Аватар.

Не запрещай участвовать. Я сроду

Подписана была на этот дар.

На маленькую честную свободу.

11 марта

«Небольшая поездка ноябрьская…»

Небольшая поездка ноябрьская,

Развернувшаяся пружина.

И планировалось, как ярмарка,

И едва ли судьба повторит.

А потом я жила на яблоках,

Всю эту осень и зиму.

На одних прекраснейших яблоках

Из тайных садов гесперид.

Эти яблоки были красными,

А иногда золотистыми.

Они мягко катились в корзину

И укладывались в рюкзаке.

Мои ночи стали прекрасными.

Дни – изумительно чистыми.

Я жила так всю осень, всю зиму,

С яблоком в каждой руке.

Я искала мясного и хлебного.

Что я в яблоках понимала.

Я не знала, что в них спасение

И я вылечу свой недуг.

Я хотела чудного, целебного.

И всего было мало, мало.

А потом ноябрь, воскресение.

И сильнейший яблочный дух.

13 марта

«Не надо было отпираться…»

Не надо было отпираться

Когда он говорил: поедем.

С ногами в кресло забираться,

Быть недотрогой и медведем.

Как мы бываем неуклюжи

В своем неповторимом теле.

Пойди-ка вымани нас, ну же…

А мы фр-фр – и улетели.

Не надо было запираться

На все крючки, застежки, кнопки.

Во тьме пугливо озираться.

Ведь мы не так-то уж и робки.

Их надо видеть, сны дурные,

Вести учет одной тетрадкой.

Чтобы обняться, как родные,

Хоть торопливо, хоть украдкой –

С тем, кто зовет с собой кататься,

Хотя бы и в лицо не зная.

Все только чтобы не остаться

С тобой вдвоем, тоска ночная.

13 марта

«От меня вам летит записка…»

От меня вам летит записка,

Пока мы не сошли с ума.

Слава богу, мы в группе риска.

Слава богу, у нас чума.

Молодежь еще – то да это.

У нее своя красота.

А уж мы-то, уж есть примета,

Все накроемся медным та.

От меня вам всем телеграмма.

Наконец-то у нас беда.

Не какая-то мелодрама

И не мыльная ерунда.

И не деспоты и тираны

Будут править землей большой,

А суровые ветераны

С незаржавленною душой.

Кто пройдет под метеоритом,

Кто доставит нам рыбий жир –

Победит, что ни говори там,

И суровых скряг, и транжир…

А казалось, что капиталы

Могут все с тобой совершить.

Вот и нет. Лишь люди усталы

Тут останутся – жить да жить.

15 марта

«Не пришлось бы вернуть невозвратный билет…»

Не пришлось бы вернуть невозвратный билет.

У судьбы не иссякли подарки.

И на

Закладка:

Все картины живительно ярки.

Свежий снег над усталой кружит головой.

Хлопотливо рокочет машина.

О не жалуйся, что ли, покуда живой,

Будь ты женщина, будь ты мужчина.

Забирайся с ногами, лампаду зажги

Над старинной потрепанной книгой.

Сам себя проводи, сам себе помоги,

Сам вручную картинки подвигай.

Все бледней и бледней роковой силуэт.

И природа меняет форматы.

А на старости лет, лишь на старости лет –

Все пронзительнее ароматы.

Неумелая помощь, бесцельный звонок –

Не помогут теперь средостенью.

Одинок – стало быть, навсегда одинок,

Тут и там обнимаешься с тенью.

Что с того, что напыщенны зло и вранье,

Что ничтожно смешно раболепство?

Лишь на старости лет ветеранство твое

Превращается в королевство.

17 марта

«Вот эта вот чума, вот этот грипп…»

Вот эта вот чума, вот этот грипп…

Свели нас всех с ума, все рип да рип.

Ребята. Берегите интернет.

Вот это будет да. Вот это – нет.

Вот это вот высокий будет класс.

И берегите свет, чтоб не погас.

И охраняйте наш водопровод.

Да и бензин. Весь этот хоровод.

Всю эту кутерьму, из мира снов,

Китов и черепах, чей мир не нов.

Химер, горгулий, всю галиматью.

Всю, что ль, цивилизацию.

Да даже президентский весь актив

Столь нужный – как с дырой презерватив,

Тогда, когда нас всякий сеновал

К себе манил, и звал, и ревновал.

Оберегайте каждый банкомат.

Он тоже будет в чем-то виноват,

Когда придет пора, и каждый грош

Вдруг станет поразительно хорош.

Ребята, берегите. Не могу

И рассказать, сколь много берегу.

А дети. А внучата. Черт возьми.

Всего-то только надо – быть людьми.

18 марта

«О ужас, о чудо, о ужас, беда…»

О ужас, о чудо, о ужас, беда,

о ужас и чудо.

Так будто живет – улетая туда

И снова оттуда.

Качели нечаянной поздней любви

Летают по свету.

По тютчевски, по-заболоцки зови

К последнему лету.

Такие в жилище стоят холода,

Такие осадки.

О ужас, о чудо, о ужас, беда,

О жизни остатки.

Такие аптечные, что ли, весы.

Там в пору ночную

Я сыплю песок в золотые часы,

Чтоб взвесить вручную.

И вот по корпускуле: ужас – беда –

Беда или чудо.

Живу и живу – улетая туда

И снова оттуда.

19 марта

«Думала я, это ноты…»

Думала я, это ноты.

Такие, примерно, соль-ля-си.

Или другое, но близкое

К нежному миру книг.

А оказалось – счеты,

Счеты и голос совести.

Выискиваю и вычитываю

Свой многолетний дневник.

Думала, вроде знака,

Пригодного лишь для памяти.

Вроде почтовых марок,

Раковин на берегу.

Нет, оказалось, однако –

Это атака паники.

Свет от нее не ярок,

А без света я не могу.

Нет, это не ноты, соль-ля-си.

Скорей, золотые птички

На тонком платье прозрачном

Запели в седьмом часу.

И это проблема совести.

И это сырые спички,

Зимовавшие в доме дачном

В одном подмосковном лесу.

20 марта

«Дуб старинный, могучий дуб…»

Дуб старинный, могучий дуб.

Лет так трехсот-пятисот.

Видела я небольшой ваш клуб

Среди природных красот.

Там или сям некий местный гид,

Запорожье или Бретань,

Возьмет, подтащит и убедит.

Не скажешь же «перестань».

Притащит, расскажет, в здравом уме

Наберет с тобой желудей.

Немало историй выпало мне

Слышать среди людей.

Но есть среди старых дубовых досок

Странная щепка все ж.

Когда приходит тяжелый часок –

Режется будто нож.

Колется острая эта щепа.

Заноза болит во мне.

Не время себе выставлять счета.

Мучить себя во сне.

Так вот. Молодая пара одна

Живет все грустей и грустней.

Тяжко вдвоем. Она скучна,

И он – с каждым днем холодней.

Но верит глупышка в людской закон,

И все выметает снег.

Пусть он не рыцарь, но и не дракон.

Все-таки человек.

А человек – скучней и скучней.

В глаза то смотрит едва.

А время и вовсе не шутит с ней,

И так проходят не два,

Не пять и не десять кромешных лет,

А целая жизнь позади.

Давно просрочен обратный билет.

Бери же и уходи.

Ты или он, давно все равно.

Проклятие для ума.

Ночью страшно, и днем темно.

Подвал. Каземат. Тюрьма.

Но вот что. Он все же был не один.

Он лепетал в телефон,

Хоть не сеньор и не господин,

Не ястреб и не грифон,

Но сумел устроить и ночь, и день.

И зиму, и лето в судьбе.

А она не смогла. Ее жалкая тень

Забыла уж о себе.

О чем ты, о чем. Причем тут дубы,

И щепки, и все старье.

Невеселые эти басни судьбы

Однажды берут свое.

И кто-то один будет тверд и груб,

Неумолим как смерть.

А кто-то иной. Не орех. Не дуб.

И себе говорит – не сметь.

21 марта

«И

Закладка:

И приснилось мне молодое кино,

Молодое кино, молодое вино.

Убежал, сорвался пес с поводка.

Я запаниковала слегка.

И в спортивном костюмчике, бледный весь,

Предо мной мужчина, и тут и здесь.

И худой, как мальчик, он говорит:

Понимаешь, огонь горит.

Понимаешь, все кончено. Я пропал.

Упустил, растратил и растрепал.

Не поправлю, нет. Я же не звезда.

Ну а я говорю: не беда.

Я устрою, поправлю, а ты не бледней.

Ты хотел быть с ней, и ты будешь с ней.

И тебе еще будет тепло, светло.

Ничего не произошло.

Что-то вроде чувствительности зубов –

Все несчастней, все трогательнее любовь.

Раз ее коснулся – и тыщу лет

После тычешься в ее след.

Он стоял, какой-то смешной, худой,

По-лимоновски жилистый и седой.

Чуть не плакал… кончено, я пропал.

Не успел, не поймал, проспал.

Мы же знали, что это не шоколад.

Я устрою все, все пойдет на лад

Не могу я так тебя отпустить.

Постарайся меня простить.

Я поймаю собаку. Не будет дождя.

И еще немножечко погодя –

Мы припомним то молодое кино,

Молодое наше вино.

23 марта

«Я теперь ничего не боюсь…»

Я теперь ничего не боюсь.

Я и прежде не очень боялась.

Я сама над собою смеюсь

И давно уже так не смеялась.

Столько лет безнадежной борьбы.

Непомерные вроде усилья.

Но одно дуновенье судьбы –

И сложились пушистые крылья.

Ничего не хочу вообще.

Уколовшись цыганской иглою,

Зашиваю по тонкому слою

Свитерок на усталом плече.

И увидеться сумрачным днем,

И понять то, что раньше бывало.

И лет сорок в пути согревало.

А она и не знала о нем.

23 марта

«С чем и когда соразмерю…»

С чем и когда соразмерю,

С чем безнадежно сравню…

Верю, и верю, и верю,

И не виню, не виню.

Вот и прихлопну ладошкой.

Я ль не была бабкой-ежкой.

Золушкою трудовой.

Горбилась, да, но летала.

Птенчиков изобретала

Слабой своей головой.

Юные дни мои птичьи.

Вспомню еще о величьи,

О назначеньи мужском.

Может, и цезарь, и ромул.

Только бы изредка тронул

Ту, что не ходит пешком.

Но у него на умишке

Даже не песенки – книжки.

Что-то иное, смотри.

Только доспех и корона,

Хоть бы и все из картона.

Хоть неизвестность внутри.

Все это важно наполнить.

Все это нужно запомнить.

Дочка и внучки, алло:

Там не пустое пространство

И не простое тиранство.

Там еще – свет и тепло.

Было, и было, и было.

Так бестолково любила,

Бездарь, тебя, государь.

Не получалось толково.

Снова нашла не такого.

Снова сожгла календарь.

Бедная глупая птичка.

Снова канистра да спичка.

И, никого не кляня,

Ты и сгореть не сумеешь,

Ты же и выйти посмеешь

С песенкою из огня.

28 марта

«Приснился потоп, приснился ковчег…»

Приснился потоп, приснился ковчег.

И люди, почти что счастливые.

Спасутся всего сто тыщ человек,

И самые терпеливые.

Друг друга нашли, за руку пришли.

Идут чередой, благодарные.

И смотрят им вслед – кому пары нет.

Злосчастные люди непарные.

Вот берег пустой, вот дождь холостой.

Словарик ненужности.

Увозит ковчег сто тыщ человек

Прекрасной наружности.

А прочих сирот в расчет не берет

Ковчег распиаренный

Непарный дурак, непарный урод,

Недаром распаренный.

Пусть тащат они бездарные дни

И ночи холодные.

А прежде везло. А прежде несло.

Но вот – чужеродные.

Да чуть ли не нежностью только одной

Сквозит одиночество.

Да вот наконец и накрыло волной

Вас, ваше высочество.

Того, кто посмел о себе возомнить,

Что выше наручников.

И ту, что хотела весь мир изменить,

Спасти неразлучников.

Зачем вы мне снитесь, потоп и ковчег,

Тяжелые лопасти.

И спасшихся целых сто тыщ человек.

И пара – у пропасти.

31 марта

«А ты, мой друг, сказала я душе…»

А ты, мой друг, сказала я душе,

Скорее спрячься, мелкая зверушка,

Пока у нас метель и заварушка –

В любом окне, на всяком этаже.

А ты, мой зайчик, все-таки не плачь.

Не трать себя, пожалуйста, напрасно.

И без тебя я слышу слишком ясно:

Прощай-прощай, все эти кип-ин-тач.

А ты, мой бедный, мой домашний зверь,

Сидишь и плачешь, шарфик и беретик.

Да как ты без меня, одна, мой светик.

Не бойся, что ли. Не проси, не верь.

2 апреля

«Ножки болят у русалочки…»

Ножки болят у русалочки,

Ножки болят.

Ни в догонялки, ни в салочки –

Ей не велят

Бегать по суше, из принципа

Рано вставать,

И потихоньку за принцами

Подглядывать.

Ножки болят не от хворости,

Ножки горят,

Будто осколки на скорости,

Ярко искрят.

От кружевницы к цветочнице.

Нож в серебре.

В каждом движеньи – неточности,

Там, при дворе.

Ножки

Закладка:

Боль и разряд.

Что эти принцы нарядные

Там говорят.

Можно ль жениться на уличной?

Вей, ветерок.

В лучшей близ города булочной –

Зреет пирог.

2 апреля

«Для всех для нас, некрепких телом…»

Для всех для нас, некрепких телом –

Бог книжки дал и дал кино.

И сделал мир не черно-белым,

А разноцветным все равно.

Для тех из нас, кто полон слуха –

Дал звуки музыки, ура.

Без музыки, считай, разруха.

Притом сейчас же, вот с утра.

Для тех, кто не любил скандальность,

Шумы, мельканье глупых лиц –

Включилась новая реальность

Со скрипом старых половиц.

У нас домашние аптеки.

Бессмертные библиотеки.

У нас тягучие часы

Полны немыслимой красы.

Мы вроде войлочных медведей.

Способны узнавать соседей

Под маской. Ноги протянуть –

Да и под Генделя уснуть.

3 апреля

«Прямо с отрочества мне кажется…»

Прямо с отрочества мне кажется,

Что я что-то такое знаю –

Что когда-нибудь все же расскажется

Дон Гуану и мальчику Каю.

Погоди, прошу, не ходи туда,

Проезжай-ка ты мимо.

Не такая уж это живая вода,

Что так мертвым необходима.

Не ходи к монументу,

К супругу той каменной девы.

Не привязывай ленту

К повозке своей королевы.

Не привязывайся, там без тебя уж есть.

На ночь не оставайся.

Не влюбляйся, не погружайся весь,

Не отдавайся.

Все мне кажется: я объясню одному –

И по коже помчатся мурашки.

Не могу докричаться, о черт, никому.

Не слышат, дурашки.

3 апреля

«Тот, кто на сказках вырос…»

Тот, кто на сказках вырос,

Кто видел синих птиц,

Скажи – спасибо, вирус,

Не помнящий границ.

Кто выжил тут, кто пробыл

Зерном в земном саду –

Благодари Чернобыль.

Он был в другом году.

Испанцем, шведом, немцем

Прикидывайся, жди.

Благодари Освенцим.

Уж он-то – позади.

Тот, кто сейчас томится

И плачет ни о чем –

Смотри, у нас дымится

Столетье за плечом.

Неголубого цвета

Тот дым, о нем и речь.

И там осталось гетто

И мировая печь.

5 апреля

«Боюсь за жителей Вероны…»

Боюсь за жителей Вероны.

За Марс, Венеру и Париж.

Какие там еще короны

Покатятся, ты говоришь.

Ведь как по-детски мы любили

Свой дом и свой автомобиль.

Да что за дни-то наступили,

Чтобы отравленная пыль

Неслась по воздуху, как в сказке

Летал карающий дракон,

И мы, упрятав лица в маски,

Смотрели робко из окон…

Но не поэт. Он так боится,

Как не боялись до него.

Он, хоть и от семьи таится,

Но рассыпает волшебство.

Вот Илиаду пишут справа.

А слева – новенький сонет.

Да, на поэта есть управа.

Но в общем-то – управы нет.

5 апреля

«Разве знает, кого назначает…»

Разве знает, кого назначает

Нам в напарники главный судья…

Человек за меня отвечает,

Но не понял, что я – это я.

По минуте, по капле, по нитке

Собирается день ото дня

Мое белое золото, слитки,

Что останутся после меня.

И гитар ювелирное древо,

И блокноты сияют со дна.

Я земли и небес королева.

В превосходнейшем виде, одна.

У меня тут посудная лавка,

Преогромные склады белья.

И еще небольшая поправка:

Он не знает, что я – это я.

Отчего ж ты ему не откроешь,

Отчего ты молчишь, почему –

Что все эти собранья сокровищ

Предназначены только ему…

Как узнаешь, кого назначает

Нам в напарники главный судья.

И за всю мою жизнь отвечает,

И не понял, что я – это я.

8 апреля

«Мне ведь в общем-то все равно…»

Мне ведь в общем-то все равно,

Где и как бормотать стихи.

У меня еще есть вино.

У меня еще есть духи.

Потому что старинный бог

Мне шептал – запасай, балда.

И придет этот самый срок.

И случится, мой друг, беда.

И ты вынешь россыпи пудр

И расставишь отряд помад.

И припомнишь, как я был мудр,

Говоря – бери все подряд.

Не затем, чтобы толковать,

Где сегодня какой размен –

Чтоб собою не торговать

У ворот уцелевших стен.

Будут дикие времена.

Ты увидишь – всем вопреки –

Как он выпрямит стремена

И посмотрит из-под руки.

И пойдут на поклон как раз

Обессиленные к нему.

Но не те, кто имел запас

Многих радостей на дому.

Мы продержимся на свечах,

На лучине, карандаше,

Если свет мировой зачах,

И во тьме не горит уже.

Наше дело – вина глоток.

Ароматы и корешки.

Ариадна, давай моток.

Напевай, Одиссей, стишки.

11 апреля

«Не буду рассылать друзьям моим…»

Не буду рассылать друзьям моим

Указы и жестокие запреты.

И так уж вижу, что годятся им

Лишь сказочные нежные сюжеты.

Лишь детские картинки

Закладка:

Лишь ласковые добрые собаки.

И никакая строгость или страх,

И тени одинокие во мраке

Не требуются сухонькой Москве,

Как нянюшке домашней самодельной.

Зачем ее усталой голове

Испуг тяжелый, дымный, запредельный.

Зачем теперь, в суровые часы,

Которых наши дедушки не знали,

На середине мертвой полосы,

В пустом порту, на временном вокзале

Нас собирать. Бесстыдно раздевать.

Опознавать по отпечатку, снимку.

Не лучше ль нам глаза не вырывать,

А всех построить, чтобы уж в обнимку

Свести на Трубной площади толпой.

Хоть тех, кто помнит «Горе от ума»

И не умеет общею тропой

Ходить. И нас осталось ма.

11 апреля

«Снова делает сердце скачок…»

Снова делает сердце скачок.

Пусть не я, но оно-то свободно.

Даже имя твое, дурачок,

Даже имя твое – кислородно.

Не скажу, как дышу тяжело.

Как мешает любая застежка.

И алмаз не алмаз, а стекло.

И роман не роман, а обложка.

Но бывает такое еще,

И чудесное может случиться.

И судьба подставляет плечо,

А сначала – в окошко стучится.

Или все-таки – наоборот.

И сердечко несчастное скачет,

Ибо имя твое – кислород –

Кое-что на Земле еще значит.

12 апреля

«Если вам любезны маленькие драмы…»

Если вам любезны маленькие драмы –

Я бы рассказала все как было.

У меня сегодня день рожденья мамы.

А гитару мама не любила.

Полночь над Москвою, полночь на бульваре,

Полночь на Покровке, на Солянке.

Говорила мама о моей гитаре –

Это песни маленькой цыганки.

Вырастешь большая – мама говорила –

Что за песни в нашей-то породе…

Встала бы пораньше, курицу сварила.

У тебя детишки на подходе.

Так оно и было, так оно и стало

С той поры невыносимо юной.

Кто теперь со мною – лишь одна гитара,

Голосок ее суровый струнный.

Если вы хотели вечер со свечами –

То со мной давно уже неладно.

Слишком одиноко было мне вначале,

Слишком мне бывало беспощадно.

Нет, не пропадает старый добрый порох.

Но и с ним нужна своя сноровка.

Если кто и дорог – это песен ворох.

Сретенка, Солянка – и Покровка.

12 апреля

«Не трогай ты меня…»

Не трогай ты меня.

Зачем тебе проверка, –

Так написала я

Уж пару лет тому.

И вот, день ото дня,

От низа и до верха,

Снимаю все с себя,

Да все ж и не сниму.

Ботиночки долой.

Веселые шнурочки.

Уютнейший каблук.

Удобнейший мысок.

И так за слоем слой,

Бесхитростные строчки,

Ночной тревожный стук

В надтреснутый висок.

Зачем я говорю…

Не трогай и не майся.

О чем это тогда,

Сухой недобрый смех.

Скажу и повторю:

Вставай же, поднимайся.

К тебе твоя беда

Приходит без помех.

Не трогай ты меня.

Не проверяй, не надо.

Не жди моих стихов

И шороха крыла.

Ни ночи нет, ни дня.

Ни дома нет, ни сада.

Ни прочих пустяков.

Ни той, кем я была.

15 апреля

«От ужасной пустоты…»

От ужасной пустоты –

До прекрасной высоты

Кто меня в момент уносит?

Ты, дружочек, только ты.

От зияющего дна –

До сияющего сна

Кто приглядывает, терпит?

Кто да кто. Она одна.

Темнота черновика.

Бедность поисковика.

Синим перышком щекочет

Жилку левого виска.

18 апреля

«Так нежностью к чужому человеку…»

Так нежностью к чужому человеку

Наполнишься, что выглянешь в окно

И ищешь свет – а уж не надо свету,

Как классик говорил давным-давно.

И плачешь горько, и себя теряешь,

И помышляешь о коротком сне.

Ни словарям своим не доверяешь,

Ни книжке с телефонами – вдвойне.

Вот только он, полночный свет тягучий.

И нежностью заполнена строка,

Какую дал мне бог и странный случай –

И возвратить не требует пока.

18 апреля

«Сколько я видела нежных…»

Сколько я видела нежных,

Прекрасных тонких людей.

Других я и вовсе не знала,

Вот ведь какая беда.

Люби и люби их неспешно,

Забирай их себе и владей,

Что бы с тобой ни стало –

Не отпускай никогда.

Куда же они пропали…

Какою такой рекой

Их унесло. По воле

Судьбы мы на том берегу

Даже прощаться не стали.

Горечи никакой

Не испытала и боли –

Твердо сказать могу.

И вот, по законам природы,

Безжалостно и жестоко

Сменились уже поколения

Рыдающих в темный платок.

Прошли бесполезные годы,

И было их ровно столько,

Чтобы без сожаления

Мы наблюдали поток

Или же пруд. Или озеро,

Полное ирисов, рыб.

Там и увидимся все-таки,

На нежном том берегу,

Который найдется возле

Россыпи черных глыб.

С лодкой или без лодки –

Но туда-то доплыть я смогу.

18 апреля

«Свиданье в другой жизни…»

Свиданье в другой жизни

Назначь мне скорей, порадуй.

На тоненьком бульваре

С ажурной

Закладка:

Свиданье в другой жизни

Могло бы у нас случиться,

Хотя я не понимаю,

Успею ли обучиться

Виденью другой жизни

В отчаяньи небывалом.

Свиданию одиночки

С подушкой и одеялом.

Свидание в другом мире,

Свидание в любом небе,

Свидание в былой жизни,

Той, что на воде и хлебе.

Свидание на бульваре.

Давно мы там не бывали,

На площади той, с Трубою.

Туда мы и шли с тобою.

19 апреля

«Он не зовет меня по имени…»

Он не зовет меня по имени,

Хотя и мог, по всем приметам.

И свитерами темно-синими

Замучил как любимым цветом.

Я б не дала надежду олуху.

Нет человека, и не надо.

Но сине-золотому всполоху

Я, как ни странно, даже рада.

Он не зовет меня по имени.

Я не грущу, с меня хватает

Того, что с танями, маринами

Раскатывает и катает

На жигуленке, под платанами,

Во имя южного пижонства.

А создан не для обладания,

А лишь для идолопоклонства…

Он не отделается фразами,

Что нет воды и света в доме –

Когда в рубашечке со стразами

Я появлюсь в дверном проеме.

И мы поедем в Евпаторию

Хоть Крым не наш, но все пустое.

Я расскажу ему историю –

Про синее и золотое.

20 апреля

«Нескоро под рукою все окажется…»

Нескоро под рукою все окажется.

Нескоро мир, распоротый по швам,

Сошьется или стянется и свяжется.

Нескоро, что бы ни казалось вам.

А скоро что… да это ж мы ладошками

Похлопываем мировой песок.

Под нашими неяркими обложками

Покряхтывает хрупкий голосок.

Недолго небеса пребудут синими.

Покуда спят вселенские войска –

Мужчины подрастут такими сильными,

Какими вовсе не были пока.

И дамы, до одной, просты и грамотны,

По-детски теплокровны и скромны,

Расстанутся со страхами и травмами

Обратной, темной стороны Луны.

Чего теперь бояться… в мир беспамятный

Придет и землю будет обживать

Один разумный, нежный, темпераментный,

Способный людям сопереживать.

21 апреля

«Только мы научились…»

Только мы научились

Летать, словно птицы.

Только мы подлечились,

Лгуны и тупицы.

Пока не случились разом

Терезин и Майданек –

Пустите, хоть низшим классом,

Меня на Титаник.

Хоть я и чужестранка,

И в мире бывают бури,

Но знаю, что есть стоянка

У корабля в Шербуре.

Проделаю многочастный

Туннель через дюны,

На гитаре несчастной

Оберегая струны.

Возьмите, – скажу со стоном, –

Куда ж еще музыкантам.

Ну вот я пришла с поклоном

С гитарою и талантом.

Не надо нам хлеба.

Только дальние страны.

Возьмите нас в небо,

Паны капитаны.

Чтоб робкий привет людям

Послать через шторку,

Когда подплывать будем

К Нью-Йорку, Нью-Йорку.

За все расплатиться

Мы сразу могли бы.

Мы были как птицы.

А будем как рыбы.

22 апреля

«Скажи мне, что я твой друг…»

Скажи мне, что я твой друг.

Скажи мне, что я твой брат.

Хотя у тебя свой круг.

И список своих утрат.

Ты тратишь себя вширь.

А в сердце живет нож.

Однажды под монастырь

Себя еще подведешь.

Какие монастыри.

Оттуда дороги нет.

Но я там живу внутри

Последние двадцать лет.

Наскальные пустяки

Я целую жизнь пишу.

Не троньте мои стихи –

Я как архимед прошу.

Тут летом или зимой –

Лишь камни-трава-песок.

Средь них пропадает мой

Обиженный голосок.

Припомни, что я твой друг,

И брат, и сестра. Не зря

Спасательный твой круг –

Эмблема монастыря.

23 апреля

«Ничего вы не знаете, дети мои…»

Ничего вы не знаете, дети мои,

Про тяжелые влажные дебри любви.

Про ловушки ее и про сети –

Ничего вы не знаете, дети.

С состраданьем смотрю я на вас, детвора.

Вы бы видели, как мы тут позавчера

Гарцевали с плащом и кинжалом

Меж Казанским и Курским вокзалом.

Даже странно, что вы нас застали в живых.

Все запястья в порезах вполне боевых.

Любопытно, что мы с вами, дети,

Все же встретились на этом свете,

Где мы прыгали ночью из окон в траву.

Контрабандой, как психи, летели в Москву.

А потом, на Стреле ленинградской,

Пробирались тропою пиратской…

Получается, были и буря, и мгла.

Кровь-любовь, ну и разные перья-смола.

Где-нибудь, чуть ли не на Камчатке,

Можно наши найти отпечатки.

Самолетом из Томска до Алма-Аты.

Из Якутска в Ташкент, с этим тоже на ты.

Ничего вы не знаете, дети,

О любви предпоследней на свете.

24 апреля

«А дело было в декабре…»

А дело было в декабре.

Стоял морозец на дворе.

И погрузились мы тогда

На небольшие поезда.

В окошко выгляну – так вот

Чего же мне недостает.

Бежит мой поезд на заре,

А машинистом Жан Марэ.

Закладка:

Пойми меня, не Жан Рено.

Хотя он тоже мог бы, но

Там Жан Марэ был комиссар,

И удалялся Сен-Лазар.

Где ты, Нормандия моя.

Рыбачья крепкая семья.

И терпкий яблочный душок

У рюмочки на посошок.

И улыбался Жан Марэ,

В кожанке-кепке-кобуре.

Как бы советское кино.

Не детское – но все равно.

Молчал, не откликался он,

Во что-то странно погружен.

Оглядывался и шутил,

И тихо-тихо руль крутил.

27 апреля

«Ничего мне не надобно в жизни большой…»

Ничего мне не надобно в жизни большой.

Разве что человечек с живою душой.

Да сугробы пушистого снега,

Да летящее перышко с неба.

Ничего мне не надобно, вижу уже.

Ну, пускай бы стишок поселился в душе.

Не ломался, не рвался, не гнулся.

Улетел – но сейчас же вернулся.

Ничего мне не будет, хоть что я прошу.

А для верности я в уголке запишу:

Ничего не давайте мне, что ли,

Кроме самой обыденной боли.

28 апреля

«Отчего же было не встретиться на берегу…»

Отчего же было не встретиться на берегу

Не великого озера, коего имени воспроизвесть не могу,

Не океана огромного, разделяющего людей,

А какой-нибудь речки, между легких быстрых ладей.

Отчего же не встретились прежде он да я.

Не теперь, когда выросли дочки и младшие сыновья,

А когда-то давно, когда еще ход планет

Измениться мог от любого «но», простого «нет-нет».

Отчего, не знаю. Я же помню его тогда.

На Неглинной где-то. На берегу пруда

Чистопрудного мира, чистопородной воды,

Чистокровной ровной Москвы за полвека еще до беды.

Оттого не написаны те единственные слова.

Не добыты крупицы таинственного вещества,

Что судьба не находит места себе в Москве,

И не спит, и не дремлет, и смотрит, и бритва всегда в рукаве.

29 апреля

«Один-два-три старинных человека…»

Один-два-три старинных человека,

Вот все мое продрогшее депо.

Еще и не считая имярека,

Живущего за морем далеко.

Один-два-три прекрасных и подробных,

Колечки дыма, грустный анекдот.

Уж не судьба найти еще подобных,

Уж не найду теперь свой антидот.

Один два три, последние привычки,

Смеющиеся эти голоса.

Их имена, не прозвища, не клички,

Невыцветшие ясные глаза.

Со мной они остались, что поделать.

Но короля средь яблок запеку –

И будет их пять-шесть-семь-восемь-девять.

А ты, четвертый, будешь начеку.

30 апреля

«И разбужу себя, и отведу…»

И разбужу себя, и отведу

Туда, где я сама покорно жду

С собою встречи, с тоненькой, веселой,

Позавчера простившейся со школой,

И университету – на беду.

Вот я проснусь. И сброшу пелену,

Которую я за собой тяну

Через военно-полевые годы,

Где есть глубоководное метро,

Где бронзовые статуи потро –

Гать можно, тоже часть свободы.

Проснусь рывком. И воздуха глоток

Спешу принять, а в сердце молоток

Такой тяжелый. Слезы сразу градом.

И некуда ладошку положить.

И некого уж переполошить.

И никого, сто лет, со мною рядом.

Проснусь, да и порядок наведу.

И сдвину ту скалистую гряду,

И море наконец к себе приближу,

Как чашку чая, чтоб не расплескать.

Как мандельштама в памяти искать.

Еще проснусь как человек. Предвижу.

1 мая

«Привет, мой город. С Первым мая…»

Привет, мой город. С Первым мая –

Сказать хотела я Земле,

Уж ничего не понимая

В искусстве и в своей семье.

А прочее – совсем далеко.

Планеты, страны, младший внук.

Сидишь тут грустно, одиноко,

Присматриваешь ближний крюк.

От этой тишины бездарной

Перебираешь бельецо…

И нет сумятицы базарной,

Той, что дышала бы в лицо.

Не вижу воробьев голодных,

Не вижу сытых голубей.

И нет веселых и свободных

Серьезных маленьких людей.

И для чего же мы старались

Наш город сонный тормошить?

Мы и с начальником подрались,

Чтобы не смел нас потрошить.

Но потрошил, парковки сладил.

Потом еще асфальт изгадил.

Всегда за праздниками, ох,

Немедленно идет подвох.

Ну что, начальник, потрошитель.

Ты взял свое. Московский житель

Обуздан, крепко устрашен.

А ты – совсем наполеон.

Все лучше стрижка с сединой.

Все шире шаг твой неземной.

Пропустит ли мой стих дурацкий

Как штрих – прищур твой азиатский…

2 мая

«Что стоит человека победить?..»

Что стоит человека победить?

Да ничего почти что и не стоит.

Всего-то – не любить и не любить.

Пускай он как умеет жизнь построит

Себе без этих сумерек тепла,

Без дрожи ослабевших вдруг коленок,

Когда и головная боль прошла,

И вдруг явился радужный оттенок

От лампы, затухающей внутри,

От маленького пламени земного.

Зачем победы эти… раз-два-три –

И эта лампа разгорится снова.

2 мая

«Со своим отчаяньем…»

Со своим отчаяньем

Можно просто в любую дверь,

Как с гитарным бренчанием

Мы когда-то кидались в Тверь.

Потому что до Питера

Не каждый, не всякий раз –

Без сапог и без свитера

Человек добежать горазд.

Закладка:

Со своим отчаяньем

Крича в любое окно,

Вот тебе молчанием

Откликается и оно.

И стоит, и топится

Золотая в сторонке печь.

А в мычании копится

Несложившаяся еще речь.

Со своим отчаяньем

В электричку когда-то мы.

Со стихами, печалями,

И в перчатке – клочок зимы.

Пусть он рваный, войлочный,

Но ведь тоже умеет греть.

Но и Герда до полночи

Постарается не умереть.

2 мая

«Еще нотам без слов научусь…»

Еще нотам без слов научусь,

Удивленная, что научилась.

Я под утро не сплю, я свечусь.

И считай – ничего не случилось

В эти тусклые майские дни,

Когда люди – животных не выше.

Отойди от меня, отдохни.

Лучше я тебе памятку вышлю:

Как по нотам расставить слова,

Как на самой последней полоске,

Хоть и кругом идет голова,

Тихо петь на любом перекрестке.

5 мая

«А захочешь чуточку отдохнуть…»

А захочешь чуточку отдохнуть,

И положишь голову мне на грудь,

И заснешь так крепко вблизи огня,

Что не вспомнишь уж про меня.

Кто умеет честно стихи слагать,

Тот не должен мучиться или лгать.

И над ним летает небесный пух,

Даже если огонь потух.

Отдыхай, покуда цветет зола.

Ожиданье чуда – сплошная мгла.

Кто в стихах силен – тот не виноват.

А твой отдых, он тих и свят.

5 мая

«Устоялась погода, я вижу, там…»

Устоялась погода, я вижу, там,

Где по суше – по морю, как по холстам

Стариков-художников, молодежь

Ищет то, что сам не найдешь.

Устоялась погода. И пастораль

Расцветает бурно. Не я ль, не я ль

Уводила внучек в прохладу стен

И рассказывала затем

Им о девочке тихой из этих мест,

Что училась в школе среди невест

Тех, что пылко молятся и поют.

Вот и весь тут тебе уют.

Что там девочке снилось, когда спалось.

Это высшая милость, что удалось

Прочитать на облаке, как в дыму,

Дневниковое то – ему.

Принесли ли ей свежих наутро роз

Городского сада, где туберкулез

Заглушил румянец и влагу дал

Ей, смышленой не по годам.

А сегодня дыхательный аппарат

Мог бы дать желательный результат.

Подключали б девочку – подыши,

Не пиши за помин души.

И дышала б девочка налегке.

И училась, может быть, на платке

Вышивать не розовое пятно,

А цветок, что летит в окно.

Устоялась погода в моем Лизье.

Я надеюсь, что облако там мое

Смотрит сверху, протягивает крыло.

Вот бы дальше не унесло.

6 мая

«Зачем я старых книжек набрала…»

Зачем я старых книжек набрала,

По полочкам поставила, сложила?

Какого урагана я ждала?

С чего я урагана ждать решила?

С того, что прежде трудно было мне.

Библиотекарь бредит стеллажами

Предполагалось – выйду на Луне.

И сразу – подметать ее, в пижаме.

Так вот и пригодился капитал,

Где сундуки поскидывали крышки.

За этим и ходила по пятам

Той девочки, что, крылья из подмышки

Не вытащив, рывком, из-за стола,

Разобралась с партнером из опилок.

Затем я старых книжек набрала,

Чтобы никто не выстрелил в затылок.

7 мая

«Ничего, я еще напишу стишков…»

Ничего, я еще напишу стишков,

Как цыплячьих жареных потрошков.

Я поглажу их, поцелую.

Я и лука добавлю в сковороду,

И укропа сверху, когда найду

Всю сноровку мою былую.

О цыплячьи мелкие потроха.

Красота во внутренностях стиха,

И не все ее понимают.

Но такие семьи на свете есть

Где детей учили печенку есть,

Что из курицы вынимают.

А однажды прекрасный тугой Париж

Девяностых, которые не повторишь,

Познакомил меня поближе

С идеальной парой – два старика,

Он художник, она его третья рука,

Дети Аушвица в Париже.

Эти двое были мне как родня.

И остался в памяти у меня

Скромный ужин, моя награда,

Потрохов куриных сковорода.

И растаяло сердце мое тогда.

Незабвенные Дэви, Ада,

Не забыла я этот подробный двор.

Наш висящий в воздухе разговор

И французско-польские слоги

Удивительного языка людей

Тех, кто твердо скажет – я иудей,

Когда встанет смерть на пороге.

7 мая

«Морщу лоб и морщить буду…»

Морщу лоб и морщить буду.

А зачем – и не скажу.

Много лет я верю чуду

И настойчиво гляжу

На раздоры голубины

На просторах гаража,

На кошачьи шоубизы,

Там картина хороша.

Может матушка-природа,

Когда хочет, поднажать,

Встретить радостно у входа

И под локоть поддержать.

Может гаркнуть, может свистнуть.

Глядь-поглядь – уже беда.

Не дает тебе прокиснуть,

Я уж вижу, никогда.

Ну и лоб наморщу смело.

Думай-думай, старичок.

Это человечье дело –

Слабой памяти клочок.

8 мая

«На что уж некомфортный персонаж…»

На что уж некомфортный персонаж,

А тоже ведь желаю то и это.

Игрушек-безделушек мне подашь,

И молодости вечной для поэта.

Не то

Закладка:

Но публика встречает по одежке.

Побудь со мной да сказку расскажи.

Оставь мне отпечаток на обложке

Последней тонкой книжицы моей,

Всегда не дружной со свиньей-копилкой…

Чувствительной особо к смене дней,

С закладкой, косметическою пилкой,

Для острых, для алмазных коготков,

С которых я пыльцу порой снимаю.

Не торопись сказать «я был таков».

Не слушаю тебя, не понимаю.

На что уж некомфортный персонаж.

Но ты скучай, чтоб не сказать – терзайся.

И щетку мне, и зеркальце подашь,

И гебелева беленького зайца.

11 мая

«Фонарик мой. Все светишь, все горишь…»

Фонарик мой. Все светишь, все горишь.

И устаешь, и снова освещаешь.

Подолгу ты со мной не говоришь

И комнатку мою не навещаешь

По-человечьи, уж наверняка.

Ты далеко, а так бываешь нужен.

Но я же не смотритель маяка

Старинного, что мной был обнаружен

Когда-то на уютном берегу

Цветочном, между мрамором и мелом.

Что я теперь припомнить-то могу.

Был день с дождем, упорным, между делом,

И вот маяк. Лишь башня в темноте,

А света нет. И как его дождаться.

Ведешь себе машину, в простоте

Пора об океане догадаться

По легонькому запаху в окне,

Которое открыто, слава богу,

Но головная боль мешает мне

Ценить ночную нежную дорогу.

Фонарик мой. Не то чтобы хочу,

Но не могу не видеть одиноко –

Как я автомобильный руль кручу.

А ты свое не открываешь око.

Хотя бы помню, как ты между скал

Стоишь, сияешь – лет, пожалуй, двести.

Тебя мой лоб истерзанный искал.

Чтоб на рассвете все же – быть на месте.

11 мая

«Для чего же, во лбу со свинцом…»

Для чего же, во лбу со свинцом,

Ты меня ежедневно бросаешь.

С утомительно-древним лицом,

Почему ты меня не спасаешь,

Не желаешь махнуть мне рукой,

Даже тоненький палец в перчатке

Не протянешь. Но жалкой такой

Я на взлете была. На посадке

Я такою не буду уже,

Битой, мятой, и помыслы пылки,

И с бадьей чугуна на душе,

И с серебряной пулей в затылке.

Все сегодня металл да металл.

Ну и жизни одной не хватило,

Чтоб затылок болеть перестал,

Чтобы бедный мой лоб отпустило.

12 мая

«Так устать, что только выдумка…»

Так устать, что только выдумка

И спасала всякий раз.

Вот и на рубашке вышивка,

Для чужих упорных глаз.

Это было время детское.

Холодно, но горячо.

Удивительно советское,

Повидаемся ль еще.

Вижу я – ключицы, косточки

И прозрачная рука.

Будто бы она из космоса

Только что наверняка.

И еще – насмешка, дымка.

Что там за тобой, семья?

Смотрит фея, невидимка,

Однокомнатка моя.

16 мая

«В тени любви другая жизнь моя…»

В тени любви другая жизнь моя

Вся вымылась и снова осветилась.

Не то чтобы я прежде суетилась,

Но я большой приятель бытия.

Люблю бельишко взять да постирать.

Да переставить в шкафчике посуду.

За делом подзабудешь умирать

И заодно еще поверишь чуду,

И кинешься над копотью корпеть,

И ототрешь плиту, и бакалею

Расставишь по местам, уметь терпеть,

Об этом то ничуть не сожалею.

Проклятые перловку и горох,

Злосчастные пески, соль, сахар, манку –

Не знаю я, какой старинный бог

Велел мне обиходить спозаранку.

Грибы сухие, пряностей букет,

Где розмарина правит дух дремотный.

Все это не какой-нибудь пакет,

Скорее сундучок довольно плотный.

Да сухофрукты кинусь разбирать.

Да макарон сыпучую громаду.

И сяду поздно вечером играть

Невесть откуда взятую балладу.

16 мая

«В тени столба божественного света…»

В тени столба божественного света

Бежит цепочкой серых скудных дней –

Судьба чуть выше среднего поэта,

А он так и не ведает о ней.

Сперва учился. Смолоду женился.

Потом старался. Тьму превозмогал.

Потом старел. Заметно изменился.

Потом болел, как не предполагал.

А ты, судьба, все шила да вязала.

А почему ж ты не дала сигнал,

Зачем ему ты так и не сказала –

Что выше среднего…

Пускай бы уж узнал.

16 мая

«Никогда не пойму я, как твоя тень…»

Никогда не пойму я, как твоя тень

Разговаривала с моей.

Так бывало, и чуть ли не каждый день,

В королевстве семи морей.

Познакомить детей, поженить молодежь.

Увидать зенит их домов.

Ну а как еще фей и эльфов найдешь

В королевстве семи холмов.

И забыть семикнижье, семь нот и семь дней,

И себя схоронить в снегу.

Но зачем твоя тень говорила с моей –

Все еще понять не могу.

17 мая

18.05.2020

Возьми мою руку, пожалуйста, ты,

Кто плачет от зимней тугой пустоты,

Привычно глаза утирая,

И так у окна замирая.

Держи мою руку. Настала весна,

Пока ты тут маялся, вовсе без сна.

Возьми и держи мою руку,

Ты, верящий только в разлуку.

Бери мою

Закладка:

Пускай уж окончится хлопотный май,

И с нами обнимется лето.

Но нет же расчета на это.

А только на руку, на руку в ночи.

Она на губах. Не кричи, не кричи.

Не смейся, не спорь и не бойся,

А только теплее укройся.

18 мая

«Прожила вообще без тепла…»

Прожила вообще без тепла.

В помещении без отопленья.

И куда меня жизнь ни вела –

Я глазами искала поленья

Для какой-нибудь печки простой –

Хоть для каменной, хоть для железной.

Чтобы жизнь не была холостой,

А охотничьей, сельской, полезной.

Сколько было фиалок в лесу,

Сколько нежных подснежников к маю.

Я, бывало, свой хворост несу,

А в цветочках и не понимаю.

Потому что старинная печь

Просит много стихов на растопку,

И моя задыхается речь,

Та, что я уложила в коробку.

Прожила без замков и без стен,

Обнимая и море, и сушу.

Незатейливый теплообмен

Уж теперь-то едва ли нарушу.

Слава богу, печурка, гори.

Догорай, человек-одиночка.

Ничего не остыло внутри.

До последнего, вижу, листочка.

19 мая

«Устоялось, такое что-то…»

Устоялось, такое что-то

пугливо сказала я.

Вот пожалуйста тебе фото

на краешке бытия.

Будь ты с женщиной или с мужчиной –

не будь таков.

Оставайся первопричиной

моих стихов.

Устоялось, – сказала, – да,

чуть-чуть утряслось…

Все таинственнее борозда,

а пройти пришлось.

Все пронзительней этот свет

небольшой ночной.

Человека-то нет и нет,

чтобы был со мной.

Человек человеку – свет,

приоткрылось мне.

А когда человека нет,

то свет вдвойне.

Человек человека придумал,

слепил как бог.

Повернул к себе – да и дунул

в уста, как мог.

Устоялось… кишечник-почки –

трахея-душа.

Дотерпели уже до точки,

слабо дыша.

Устоялось и утончилось.

Горят уста.

Если б в кровь еще просочилась

древняя простота.

Простота воровства не пуще.

Созвездье слов.

Теснота в кровянистой гуще.

Предвестье снов.

Где-то там север-юг.

От покинутых толку нет.

Береги себя, милый мой друг,

Несказанный свет.

20 мая

«Так задохнулась, так устала…»

Так задохнулась, так устала

Вчера, как долго не могла.

И все казалось – мало, мало.

Но пела, чуточку играла,

Да и саму себя звала.

Плыви ко мне, мой голос тайный.

Сюда, наружу выходи.

Я слышу – ты как был кристальный.

Чуть тронут дымкой пренатальной,

Происходящий из груди.

Сюда, скорее, по сосудам

До колких кончиков волос,

До ноготков сливаясь с чудом.

Да где же только что под спудом

Тебе тесниться довелось.

Не отпускала, поджидала,

Пока по горлу дрожь прошла.

Приподнималась и летала,

И выдохов не сосчитала.

И вроде бы не умерла.

Так я старалась петь как надо.

Почти без магии, поверь.

И вроде бы текла рулада,

И открывалась анфилада.

Но через горло – рвался зверь.

22 мая

«Дорожный ножик мой…»

Дорожный ножик мой,

Мой красный, мой швейцарец,

Совсем уж отупел,

Заиндевел в тепле…

Он хрупкий и хромой,

Мой ненаглядный старец.

Он все, что мог, пропел

И щетке, и метле.

Дорожный мой дружок,

Мой спутник и сподвижник.

Всегда со мною был,

Хотя и в багаже.

Есть у меня грешок –

Словесник я и книжник.

И, если кто забыл –

Я музыкант в душе.

А ножик мой при мне

Для яблочного бока,

Для нежной кожуры,

Снимаемой в ночи.

В далекой стороне

Не так с ним одиноко.

И огоньки пестры

От языка свечи.

Мечтай, душа, дыши,

Смотри на верный ножик.

Труби, зови на бой.

Летай как дюрандаль.

Когда еще, скажи,

Мой бедный краснокожик,

Мы полетим с тобой

В сгустившуюся даль…

25 мая

Наставления сыну[1]

Сынок, или, скорее, друг.

Есть у меня один сундук.

Он для тебя, я там храню

То, что вовек не изменю.

Сынок. Ты, сколько будешь жить,

Старайся богу лишь служить.

И десять заповедей в ряд

Пускай перед тобой стоят.

Покуда молодость чиста –

Пусть миром правит простота.

Не презирать и укорять –

Учись любить и доверять.

Предосторожность все ж нужна.

Пускай тебя хранит она.

Как добродетель, как судьба –

Касается тихонько лба.

Куда б удача ни звала –

Бросай, дружок, свои дела.

Хватай ее, не выпускай.

Как птицу редкую – ласкай.

Побольше знаний, книг, наук

Бери себе, мой сын, мой друг.

Чтобы всегда твоя душа

Была упруга и свежа.

Захочешь быть солдатом, сын –

Навек останешься один.

Но все ж запомни – совесть, честь

Среди людей с оружьем – есть.

Послушай, сын. Себе не лги.

Храни себя и береги.

И встань перед Его лицом,

Как встал бы ты перед отцом.

26 мая

«Да какая уж

Закладка:

Да какая уж там Перуджа.

Бесполезна и безоружна,

Я приеду наверняка

В Шереметьево на все лето,

Чтобы подолгу смотреть на это:

Облака плывут, облака.

Как парят они там, ей-богу,

Отправляясь в свою дорогу

Без людей. А зачем им мы,

Нерадивые человечки,

Наши жалобные словечки

За порогом больничной тьмы.

Отпустите меня в Перуджу.

Унесите меня наружу.

Ну какой от поэта риск.

Я в Италии многолюдной

Буду в лавке стоять посудной.

Я не слон, я простой турист.

И, еще не предвидя лето,

Я придумывала все это:

Я купила себе жакет,

Мягкий серый сюртук из твида,

Старомодного, скажем, вида,

Временной пройдя турникет.

Тот жакет, не коко, не биркин,

Слава богу, что хоть без дырки.

Барабанную слышу дробь:

Посмотри скорей на бархотку

И возьми же меня в охотку,

Да и шляпку уж приспособь.

И зачем мне моя Перуджа.

Я и в курточке безоружна.

Но приеду наверняка –

В Шереметьево на все лето,

Чтоб видеть подробно это –

Облака плывут, облака.

27 мая

«Потерянное – все-таки вернись…»

Потерянное – все-таки вернись.

Разбитое – по крохам собирайся.

Колотящееся – угомонись.

Прозрачное – хоть дальше не стирайся.

Надколотое – склейся наконец.

Хромающее – отлежись на пляже.

Зарвавшееся – чуть поправь венец.

Наследственное – ототрись от сажи.

Забытое – припомнись, пропишись.

Пробейся внутрь, дойди до подбородка.

Обещанное – запросто решись.

Дрожи, замок. И расколись, решетка.

28 мая

«Ищу, но ни за что не нахожу…»

Ищу, но ни за что не нахожу

Ни близкого, родного человека,

Ни птичьего, что в синих блестках, млека,

Ни холмика, где голову сложу.

А вижу только шумные бои

Мужчин и женщин грозных меж собою.

Они это еще зовут любовью.

Смешные, недалекие мои.

Оглядываюсь – нет же никого

Со мной тут относительно живого.

Ни верного единственного слова,

Ни человека, да, ни одного.

31 мая

Лето

«Как бы было раньше?..»

Как бы было раньше?

Сказала бы – обнимай.

Сядь поближе, что ли.

Слышишь, поезд стучит…

И не будет кражи.

Закончился этот май.

Я не помню боли.

Сердце давно молчит.

Как бы было раньше.

Сказала бы – не шути.

Дошутился когда-то

На взлетной своей полосе.

Невозможно стоять на страже.

Нипочем не спасти

Ни одного солдата.

Полягут все.

Как все раньше было,

Жгуче и солоней.

Перепрятывать надо,

Путать следы.

Это тайна твоя и сила.

И бог бы с ней.

Ни неба тебе, ни ада.

Ни хлеба и ни воды.

Как бы раньше было.

Вот поезд. Вот самолет.

Хоть на третьей полке.

Но погоди…

И зачем же ты так остыло,

Превратилось в зеленый лед.

И последние тают осколки

В груди.

1 июня

«Будто ребенка заморочить…»

Будто ребенка заморочить,

Чтобы заговорить беду –

Вот так бы слово заморозить

У всех почти что на виду.

Я вишню выну изо льда –

Чтоб оживала ягода.

Всегда-то я любила эти

Порядка малые плоды.

И на заснеженной планете

Любые алые следы.

Как ягоду из-подо льда –

Тянула я его тогда.

Потом пришла другая эра.

И в мир нагрянуло тепло.

И оружейника Просперо

Ко мне за руку привело.

И вишню, вишню изо льда –

Он выдул для меня тогда.

Потом еще десятилетье.

Землетрясение и мор.

Из ягод я любила эти,

А те не видела в упор.

И только вишню, господа,

Я вышила – по краю льда.

Потом еще одна страница,

И все забылось, все прошло.

Одна рука – одна граница.

За ней объятья и тепло.

И только вишнями со льда

Моя кровила горсть тогда.

2 июня

«С половины пятого утра…»

С половины пятого утра,

Побеждая дождик заунывный

Слышу чив-чив-чив-пора-пора,

Птичий голосок один призывный.

Освежающе неутомим,

Чив-чив-чив и стойкая рулада.

Хоть из любопытства, что ли, с ним

Цокнуть языком – или не надо…

Я не верю улице своей,

Небольшой, прямой и неуютной.

Неужели это соловей

С песенкой пришел сиюминутной.

С высоты московского старья,

Из глубин тоски не пустяковой –

Чудо, чудо, голос соловья,

Прямо для души средневековой.

2 июня

«Ничего чудесного пожалуй что и не ждешь…»

Ничего чудесного пожалуй что и не ждешь.

Когда сможет – придет. А пока совсем понемногу

Просыпаешься, слушаешь свой заунывный дождь.

А неплохо бы, чтобы затих уж, ей-богу.

Но пускай себе, в общем то, льет и льет.

Что с ним делать, дождем, но хоть зелень кругом бодрится.

Мотивирует даже – будь дома, и не дает

Разрыдаться. Нет, ты не одна, сестрица.

Ждешь чудесного. Ждешь предпоследнего всплеска тепла.

И целебной книги. И милосердного взгляда.

И дрожания ложечки в стакане, на самом краю стола,

В том купе герметичном, в том поезде

Из Невинграда.

3 июня

«Никогда я не знала, что делать

Закладка:

Никогда я не знала, что делать с бедой,

Кроме как обливаться холодной водой.

Только этой воды натаскай два ведра,

А потом уж себя полоскай, будь добра.

Никогда я не знала, что делать с собой

Если в доме пожар полыхает любой.

Но старалась держаться вблизи от воды.

Хоть моря, хоть озера, хотя бы пруды.

Так и есть. Окунешься разок с головой

И, пожалуй, проснешься почти что живой.

Осязая угрозу каленой беды

И попробовав дозу соленой воды.

4 июня

«Поехать в Гавр. Не потеряться…»

Поехать в Гавр. Не потеряться.

Хоть и с тревогой на лице,

Но слушаться и покоряться,

И с мелким дождиком смиряться,

И к морю выехать в конце,

Не зная города и места –

Где пристань, мэрия, музей…

Но руль крутить, и вроде квеста,

Искать и ехать, оста, веста

Не разбирая, но друзей

Точней, родных моих, бесценных,

Желая встретить на краю

Каких-то берегов, вселенных,

По-европейски неизменных,

Приветивших печаль мою.

Я в Гавр приехала в то лето.

Сама не знаю, как смогла

В той старой местности у моря,

Теряя курс, с погодой споря,

Лететь по краю – как стрела.

Зачем? Затем, что обещала

Себе самой начать сначала.

Затем что новая глава.

Но вы, родные мои люди,

Вы, мало знавшие о чуде,

Вы знали – если я жива,

Сказала – сделаю. Так сроду

Лечу в любую непогоду,

Меняю напрочь жизнь мою.

Затем, что стиснута пружина.

Хоть я сама, да хоть машина,

Летим по Гавру, на краю.

6 июня

«Ничего, ничего, жизнь моя…»

Ничего, ничего, жизнь моя.

Я не так уж и страшно скучаю.

Птичьей почтой тебя извещаю –

Я вернусь еще в наши края,

В тот багровый осколок стекла

Из окна небывалого вида,

Где моя кровяная обида

Отстоялась, покуда текла.

И вернусь, и тряхну за плечо,

И смогу распрямить тебе крылья

И последнее сделать усилье

Из таких, что возможны еще.

И без слез говорю – упокой

Мой осколок под черной руиной,

Ни за что уж не восстановимой

Никакой человечьей рукой.

Пусть не птицу изранит стекло –

А она одолеет дорогу,

Как пристало последнему богу,

Для которого время пришло.

7 июня

«У русалочек ножки болят…»

У русалочек ножки болят.

Вы, наверное, помните, люди.

А мечтать хоть о маленьком чуде –

Их обычаи им не велят.

На кого же молиться теперь.

На какое животное в мире.

Ну, допустим, три или четыре

И осталось из тех, кто терпел

Свет пронзительный с края земли

И нестойкую птичью походку,

Будто в доме электропроводку

Неожиданную провели.

И научишься все извинять,

На ладонях неся, как причину,

По которой не можешь мужчину

Ни позвать, ни вовеки обнять.

8 июня

«Что-то еще русалочье…»

Что-то еще русалочье,

Кроме болезненных ног –

Пока еще разрешается

Помнить тебе, сынок,

О принце, известном папочке,

Его армии и чинах…

А маму твою на паперти

Всучил ему старый монах.

Просто подвел ее за руку,

Сдерживая смешок.

И отец получил ее запросто,

Унес, завязав мешок.

И деньги-то смехотворные

Жадный монах забрал.

И негодовали придворные,

И тихо оркестр играл.

Дитя мое, что же запомнится,

Когда подойдет зима…

Мать не посылала за помощью,

Но убежала сама.

И жабры ее природные,

И радуга вместо ног.

Такие мы, земноводные.

Не забывай, сынок.

10 июня

«Так боюсь отпустить эту руку…»

Так боюсь отпустить эту руку.

Так дрожу, так боюсь потерять.

Так старинную эту науку

Тороплюсь повторять:

Подожди, не отдергивай раньше,

Чем привыкну к ужасной глуши.

Как Алиса – все страньше и страньше –

Приговаривая: не спеши,

Не смотри на меня слишком строго.

Тут темно не по нашей вине.

Никого со мной нет, кроме бога,

Протянувшего руку ко мне.

11 июня

«Когда однажды захочу…»

Когда однажды захочу

Поддеть ребро стальным крюком –

Сперва возьму да обучу

Себя не думать ни о ком.

И резко сумрак рубану

Ладонью или кулаком.

Хочу щадить себя одну.

Не помнить больше ни о ком.

Потом я воздух наберу.

Своим усталым кадыком

Глотну и сипло проору –

Я не жалею ни о ком.

И все устроится с утра.

И легким будет взмах руки.

Крюку кровавая дыра

Сама откроет лепестки.

13 июня

«Из глубины тягучих темных лет…»

Из глубины тягучих темных лет,

Из тех болей, где звонче – головная,

Прошу тебя, мой друг, мой амулет,

Побудь со мной. Как жить тебя не зная.

Ну правда, я всегда была такой –

Бери и обнимай, все будет сладко.

А все-таки – гитара под рукой

И свернутая в трубочку тетрадка.

Узнала я другие голоса.

И море мне, и небо подпевало.

Но ты, мой

Закладка:

Всю боль умеешь снять, как не бывало.

И глупости, что можно учинить,

И план ежевечернего похода,

Я все нафантазировать, приснить

Могу до завтрашнего эпизода,

Когда снимает боль вечерний свет,

Он небывалый, совершеннолетний.

Не потеряйся же, мой амулет.

Целительный и, вижу я, последний.

14 июня

«Ни слова я не понимаю…»

Ни слова я не понимаю

Ни на каковском языке.

А руку – нет, не отнимаю,

Пускай себе лежит в руке.

Чтобы прижался к пальцу палец,

Как будто бы душа к душе.

Хотя и палец – лишь скиталец

И не надеется уже,

Что потеплеет бесконечность,

Зажжется хоть одно окно.

И разольется человечность

По нашим жилам, как вино.

16 июня

«Откровенные объятья…»

Откровенные объятья

Полудетства моего –

Вы, сатиновые платья,

Вы, и больше никого.

Помню темное, земное,

Польша, детский голосок.

Или Венгрия, цветное,

Со шнуровкой поясок.

Неужели, неужели

Я носила сей наряд.

Вроде чайника из Гжели,

И чтоб вишенки подряд.

Или их прислал индийский

Незнакомый континент,

Чтобы старый грек понтийский

Это снял с меня в момент

В восемнадцать-девятнадцать

Незадачливых годов,

Когда некуда деваться

От родительских трудов.

А для памяти оставлю

Вас во всей красе простой –

Когда я себя отправлю

В те объятья, в школе той.

18 июня

«Погуляю по небу, по водам…»

Погуляю по небу, по водам –

И опять возвращаюсь туда,

Где любым человечьим породам

Не грозит никакая беда.

Ничего, как известно, не стоит

Просто так человека обнять.

Он воскреснет и сам все устроит,

Так что не за что нас извинять.

Разве мы в чем-нибудь виноваты,

В этом воздухе, в этой воде.

Может быть, иногда простоваты,

Но других-то не видно нигде.

Если кто-то по небу гуляет

Или же над водою парит –

Пусть хоть землю себе представляет,

Пусть с собакой своей говорит.

18 июня

«Душа моя обижается…»

Душа моя обижается –

Неужто я так плоха.

И тотчас же утешается

От одного стиха,

Неслышного, невесомого

Двукрылого мотылька,

Самим же собой несомого

Без помощи ветерка.

Душа моя обижается.

Насупится и молчит.

Сама собой обнажается,

По птичьи гурчит.

То смотрит светло-беспомощно,

А ты ей – цып-цып, цып-цып…

То сразу уснет безоблачно,

Птенец, а ведь тоже спит.

Душа, хоть и обижается,

А все же тверда.

Мы знаем, ее лишаются

Целые города

И страны, где запрещается

Душа-соловей,

Те быстро с душой прощаются

С бессмертной своей.

Душа еще обижается –

Чем, чем я тебе плоха…

Но быстро и утешается

От одного стиха.

Неслышного невесомого

Парящего мотылька,

Самим же собой несомого,

Без помощи ветерка.

20 июня

«А иногда…»

А иногда,

Не знаю почему,

Я без стыда

Пишу, пишу ему.

Скажи,

Как ты.

Скажи мне без прикрас.

Без суеты.

Вдали от чьих-то глаз,

От голосов детей,

Твоих, моих.

Почти без новостей,

Таких чужих.

Скажи как можно.

Я ведь целый год

Неосторожно

Жду – произойдет.

Едва проснешься

Ты, нет, пусть во сне –

И улыбнешься,

Вспомнив обо мне.

20 июня

«Маленькую любовь…»

Маленькую любовь

Приходилось и убивать.

Хоть она и сама умела

Как луна – убывать.

Ту, что расти могла –

Приходилось глушить, душить.

Бессмысленная была.

Ничего не могла решить.

А вот взрослая, боже мой,

Вошла, как к себе домой.

Она и смотрит в упор,

И висит над тобой, как топор.

Зачем-то явилась мне,

Одной из всемирных дур.

Гори, говорю, в огне.

Забыла я твой прищур.

Смотрит из небытия.

Хочет забрать мою кровь.

Говорит: последняя я.

Попробуй ей прекословь.

22 июня

«В саду темно и влажно без отделки…»

В саду темно и влажно без отделки.

А все-таки, благодаря стихам –

Достаточно одной бегущей белки

Меж яблоневых веток, по верхам.

И никакие не идут ремонты.

И дерево глядит из-под руки.

И белка пробежит, и горизонты

Приблизятся до уровня строки.

Подолгу прячусь от неверной буквы.

Зову к себе живое – вот оно.

Смотрю из теплой человечьей будки

В надтреснутое за зиму окно.

Как я ни приручаю, все немило.

И дачный мир стоит глухой стеной.

И белка, зверь летучий, мчится мимо

По яблоневой ветке надо мной.

24 июня

«Как скромно все на воздухе, замечу…»

Как скромно все на воздухе, замечу.

Усталость так усталость, и без ног

Плетешься тени собственной навстречу,

Над головою солнечный венок.

Как скромно все, почти что нелюдимо.

Тут полдники и шорох молока.

И будто бы оно необходимо –

Я девочкам внушаю свысока,

Как бабки мне тут втюхивали

Закладка:

Как нас учили тетки прямо тут.

Оно сослужит службу много позже,

Вот этот весь молочный институт.

Тут были пир, и мир, и муравейник,

И ягоды, и яркий огород.

А вот теперь один лопух-репейник.

Да банда, где детей невпроворот.

Но скромно все. И слышимо, и очно,

И электричка есть недалеко.

О как я не люблю все, что молочно.

Но как же я люблю – чтоб все легко.

28 июня

«Маринка Бородицкая, дружочек мой, ура!..»

Маринка Бородицкая, дружочек мой, ура!

Почти тебя не тиская, скажу – пора, пора

Собраться не за стенками, не в грозовой Москве,

А с яркими оттенками, с чудинкой в голове!

И соберемся заживо я думаю к зиме.

И будем речь налаживать. А то – бе-ме, бе-ме…

28 июня

Марину Бородицкую с рожденьем!

Под конец июня, когда еще нету и грибов!

«Стих тревожный, стук лесной…»

Стих тревожный, стук лесной,

Встань, мой друг, передо мной.

Встань так, как бывало,

Когда я певала.

Стих негромкий, птичья трель.

Будь со мною, горло грей,

Щекочи подмышкой,

Клокочи под крышкой.

Стих серьезный, злой комок,

Вечер сгинул, лоб намок.

Бейся мне в окошко,

Беспокой немножко.

Вот проснусь на голос твой,

Птичий шорох, шум живой.

Перышко щекочет.

Стих прорваться хочет.

Не бросай меня в ночи.

Щебечи и хлопочи,

Собирай в дорогу.

Будь со мной, ей-богу.

29 июня

«Не дымом единым, не синим огнем…»

Не дымом единым, не синим огнем,

Не греческим хором.

А тем, что хотелось о нем и о нем,

Пускай и с повтором.

О том, что не будет уютней земля.

Молчим о погоде.

О том, что не видно вблизи корабля,

Чтоб был на подходе.

О том, что не вижу, кто с вечным пером

Стоит на причале,

Чтоб запечатлеть над вечерним костром –

Как было вначале.

Не вижу Кассандры. Не знаю в лицо

Саму Андромаху.

Могу перепутать печать и кольцо

Со страху.

Но то, что умела, но то, что могла

Ловить без усилья –

Так вот, это был отголосок крыла,

А может и крылья.

Не дымом единым – повтор и повтор –

Надышится пряха.

А с именем только – Гектор да Гектор –

Сгорит Андромаха.

29 июня

«Иногда я себя обезоруживаю…»

Иногда я себя обезоруживаю.

В этом виде себя обнаруживаю.

И, стараясь испуг не показывать,

Начинаю себе же рассказывать:

Ты большая, ты умная, бодрая.

Иногда ты практически добрая.

Если ты не устала до обморока

И успела, слетала до облака.

Не пугайся своей безоружности,

Меловой пред собою окружности,

Тьмы, стоящей кругом, угрожающей.

Амальгамы, тебя отражающей.

Не пугайся, еще и накличется.

Не отвяжется и увеличится.

Разрастется, с когтями и клювами,

Что ввезли погребами и трюмами.

Без оружия так без оружия.

Не положено так не положено.

Не самой же с собой переругиваться.

Ты и так от всего отгорожена.

Не затем, что в перине горошина.

Не затем, что под крышей отдушина.

А затем, что тебе не положено.

И оно не должно быть нарушено.

30 июня

«И когда ж это было в последний раз…»

И когда ж это было в последний раз –

Чтобы он был за меня.

Не отводил бы свинцовых глаз,

Давно лишенных огня.

И когда же мчался, без сил бежал

На мой уже хриплый зов.

Запасные струны в руке держал,

От теноров до басов.

И когда же было все это со мной,

Прямо над головой – звезда.

Там за толщей земной, за небесной стеной.

Как мне видится – никогда.

30 июня

«Все постепеннее, все глаже…»

Все постепеннее, все глаже,

Все совестливей, все скучней.

Все непорочней, может, даже –

Там, на границе летних дней.

Все тише, все недружелюбней.

Все лицемерней, до вражды.

Все раздраженней, неуютней,

До боли, травмы, до беды.

Все жалобней и невозвратней,

Банальнее уже до слез.

Все ниже жанр. Все многократней,

Иллюстративнее всерьез.

И вот бегут, как от напасти.

Один другого холодней.

А ведь заслуживали счастья.

Хотя бы на закате дней.

1 июля

«Ты знаешь сколько тетушек на свете?..…»

Жене До

Ты знаешь сколько тетушек на свете?

Не так и много. Только те да эти.

Те, что щебечут, в тонкий ус не дуют –

Ну и другие, что сидят колдуют.

Всего-то их два вида есть в природе.

Хоть, по легенде, есть другие вроде.

Но этих предостаточно для дела,

А прочих я вообще не разглядела.

Но видит бог, небесная же сила,

Я присмотреть его давно просила

За всякою колдуньею крылатой.

За всею нашей долинской палатой.

Зови к себе стихи, да и музЫку.

К оттенку присмотрись. Доверься блику.

Не безнадежно то, что эфемерно.

Оно и безгранично и безмерно…

А в двадцать пять,

Закладка:

Проснуться можно – миром обладая.

Прости сей пафос ненормальной тетке.

Лети. Без униформы и пилотки.

1 июля

«То радуга стоит, качается…»

То радуга стоит, качается.

То трогательно мертвый еж.

И ждешь, чтобы ожил, и ждешь.

Но не случается.

То вдруг теплом, из печки в лоб,

От тетки с квасом замечательным

Пахнет, как в фильме старом, тщательном,

По десять коп.

То птицы утренний эфир.

То гастарбайтер мчит на велике.

И в центре этой психоделики –

Створоживаешься в кефир.

3 июля

«В оформлении рисунка капиллярного…»

В оформлении рисунка капиллярного

Вижу части полуострова небесного.

Я нуждаюсь в исполнении бездарного

Одного желанья, вовсе бесполезного.

В оправдание таинственной литании,

Где звенят повторы тоненькие звездные –

Слышу вкус пюре из детского питания

Или запахи уж вовсе несерьезные.

Но пока желанья эти не исполнятся

Под одной звездой угрюмого свечения –

Мои горе-капилляры не заполнятся

Веществом небесного значения.

4 июля

«На пляжик вывела младенцев…»

На пляжик вывела младенцев,

Не пожалела полотенцев.

Между Москвой и нами меж –

Есть озерцо одно, Сенеж.

Такое ясное, простое.

Лежит прекрасное, густое,

Как вся тут наша Подмосква,

Что уцелела-то едва

Под натиском что прокурорским,

Что депутатским-роснадзорским,

Где все же мусорозавод

Нам обещают что ни год…

Но мы и сами обещаем,

Такое, что не сообщаем.

И в каждом доме под Москвой

Горит еще огонь живой.

Так вот, согласно описанью,

Девчонок я по расписанью

Взяла сама на абордаж

И потащила их на пляж.

Да, я старалась, веселилась.

Погода тоже расстелилась.

Вода сверкала. Пляж играл.

И сумрак солнца не украл.

Давно же я тут не бывала…

Я даже не подозревала,

Что выросли десятки тел,

И каждый отдыхать хотел

Там со своим семейным ситцем,

Да с деверем багрянолицым,

Да с плотным тестем наконец,

Да с тещей, крепкой как свинец.

Да-да, особенно вот это.

Где населенье неодето –

Там очень видно, из чего

Слагается все вещество.

Из шашлыков каких серьезных.

Из милых женушек стервозных.

Чтоб не сказать худого слова –

Из соловьева-киселева.

Из грез прекрасных. Люди те ж.

Что Комо это, что Сенеж.

Нельзя без сладкого я вижу,

Какую ни налей им жижу –

Они хотят детей крестить,

Да все бы можно им простить,

И эти крестики резные.

И эти сумки расписные.

Всю эту шаурму-халву,

Родную эту Подмоскву.

Особенно – мадонны наши,

Не знавшие тяжелой ноши,

Несут тела из простокваши,

Турецких дамочек не плоше.

И танцы живота мясные

Так исполняются завидно,

И эти косы поясные,

Перед столичными не стыдно…

Ну, словом, внучек я купала.

Свой жалкий жребий окупала.

Сама же я в купель – ни-ни,

Не искупайся, не шагни.

То старенькая рецептура:

Коль хочет праздника натура,

Не ешь – не пей – не помни сна.

Тогда получится сполна.

Мы выбрались из озерка.

Стояло солнце, и пока

Старушка бабушка хлопочет,

И лечь в сыру землю не хочет –

Домой помчался коллектив,

Мороженое прихватив.

5 июля

«А пережить грозу – так вообще наука…»

А пережить грозу – так вообще наука.

И как пойдет сверкать, и ухать, и греметь.

Хотя и нелегко – для сердца и для уха.

Но надобно стерпеть и все ж не очуметь.

А пережив грозу – те тучи огневые,

Те мрачные шары, ту бурю под Москвой,

Сумеешь различить глаза еще живые

У птицы на лету, у белки под листвой.

А пережив грозу, не дашь себя в обиду

Ни сердцу, ни уму, ни всякой голытьбе.

Смотри, как вдруг светло тут стало, хоть и с виду….

Так нет же, все не так, недостает тебе…

Скажи же ты – чего ты, вечный неудачник,

Изгнанник городской, ты, сосланный в леса

Несчастный человек, неприбранный ты дачник,

Все ищешь голоса. Все смотришь в небеса.

12 июля

«Еще и несвятая Вероника…»

Еще и несвятая Вероника.

Держи, держи поближе свой платок.

Позволь мужчине только наклониться.

Пощупай лоб. Горяч как кипяток.

Он перегрелся. Он же из фаянса.

Почти упал. Ну вот и встал с трудом.

Обвел глазами, чуть не засмеялся.

Опять упал. И снова встал. Потом

Отдал платок, прозрачный как папирус.

Вдруг распрямился. Будто даже вырос.

Над головой кружился и жужжал

Невесть откуда прилетевший овод,

Очерчивая ореол как обод

И изготовив тоненький кинжал.

Но женщина стоит. Не дрогнет даже.

Стоит как стража. Так и есть, на страже

Страдания неведомый маршрут,

Неграмотная, не соразмеряет

И долгу своему не изменяет.

Но и платок уже не отберут,

Кто б ни хотел. Платок наполнен болью.

Он пропитался горечью и солью.

И таково мужское колдовство,

Что женщине по капле удается

Собрать его, и с нею остается

Простынный контур, мумия его.

Еще и не святая. Где там святость.

Платок готов. Да он всегда при ней.

Есть матовость,

Закладка:

Готовность для чужих ночей и дней.

Когда возникнет новый план господень,

Она припомнит – жгучий темный полдень,

И запах пота, кислый и простой.

И ореол. И овод золотой.

13 июля

«Поднять как вихрь тебя с убогой…»

Поднять как вихрь тебя с убогой

Твоей лежанки, от стола,

Плеснуть в лицо тебе свободой –

Так только Франция могла.

Войти в тебя, как гильотинный

Тяжелый треугольный нож,

Знакомой книжною картиной –

Одна она. Другие что ж…

Ламанш глубок, найдется тело

В прибрежных топях близ реки.

Но только Франция умела

Хранить былые маяки.

Хотела жертвовать. И кровью

Своих Бурбонов-Валуа –

Неразбодяженной любовью –

Себя саму же залила

Пред тем, как замесить привычно

Всех остроносых, вороных,

И сделать вид, что все прилично,

И отвезти своих родных

В Дранси, недалеко, пожалуй,

Грузовичком, до десяти.

И, руки грея над пожаром,

Посуду взять да унести

Так хлопотливо, по-соседски,

Заметить баккара, лимож.

Да и еще смотреть по-детски –

Не пропадать хозяйству, что ж.

Ее художники, поэты

Бродили, как ее вино.

Божественные их приметы

Читаемы средь нас давно.

Им дали и Париж, и Ниццу,

Марсель – Тулузу – Авиньон.

Им стерли всякую границу

Земли и неба меж времен.

Одна лишь Франция, с убогой

Подняв лежанки, от стола, –

Могла плеснуть в тебя свободой.

Так только Франция могла.

14 июля

С 14 июля всех внутренних французов и прочее население земшара!

«Всемогущий бог. По Подмосковью…»

Всемогущий бог. По Подмосковью

Катятся раскаты (кто поймет)

Не отягощенного любовью

Голоса: жизнь – это вам не мед.

Это не сосновый бор с грибами,

Не велосипед и амаркорд.

А забор свалившийся, с гвоздями.

И собака, мокрая как черт.

И не электричества журчанье,

Где и прачечная на дому.

А лотошный вечер со свечами,

Горестно похожий на тюрьму.

Господи, но в двадцать первом веке,

Где неотвратим бактерицид,

Мог бы вспомнить ты о человеке,

Что в твоем лесу так чутко спит.

Господи, пройдись по Подмосковью.

Посмотри сквозь старое пенсне –

И увидь, с какой к тебе любовью

Всхлипывают люди-то во сне.

18 июля

«Какая удивительная осень…»

Какая удивительная осень

Предвидится… Венера, Марс, Луна.

Мы пережили лето, да не очень.

Нет боли, но еще горчит слюна.

Какие нам надышат ароматы

Гигантские могучие цветы.

Да сами мы ничуть не староваты,

И с молодостью вечною на ты.

И кинемся барахтаться в объятья.

И ткнемся лбами, плача и урча.

И лучшие свои наденем платья,

Где сказочные бархат и парча.

И радуга стоит переливаясь,

И птицы на ветвях – то вверх, то вниз.

Так до зимы дойдет, не отрываясь.

Ну, осень, удиви, начни. Начнись.

1 августа

«Кто знает, как я с летом не дружу…»

Кто знает, как я с летом не дружу,

Тот проживает августы со мною.

Граница пролегает, где ежу

Заметно, как дрожу я всей спиною,

Так, будто бы два маленьких крыла

Пытаюсь прорастить из-под лопаток.

Я каждый год бросаю все дела,

Чтоб улететь, от челки и до пяток

На август месяц. Цезарь ни при чем.

Товарищей моих отряд завидный,

Стоит, и кто кого подпер плечом –

Пытаюсь разглядеть сквозь глаз совиный.

Здесь множество народу моего.

Тут что ни день – завязка и развязка.

Хоть ни во что не верю – что с того.

Не на одном доверьи входит сказка.

Не только же предвестники беды.

Не предисловье лишь, не увертюра.

А урожай. И новые труды.

И музыка. И ты, литература.

2 августа

«Извести о моей кончине…»

Извести о моей кончине

Друзей, когда

В антикварном моем магазине

Замерзнет вода.

Когда треснут желтые стекла

Под синевой.

Ты увидишь – штора намокла

Над головой.

Извести о моем уходе

Других людей.

Разговоров не надо вроде,

Но, хоть убей,

Надо будет все же собраться

И за столом

Объявить им: сестры и братцы,

Тут, за углом

Только что такое случилось

И произошло…

Я не верю в случайные числа,

В одно число,

Не зашел ко мне нострадамус,

Не зарыдал.

Там, где я теперь обретаюсь,

Не горел еще нотр-дам.

Никаких сокровенных смыслов

В хлебе, в вине.

И прованская ночь повисла

В глухом окне.

Извести о моей печали

Одну страну,

Где мы все родились вначале.

А я усну.

9 августа

«Если вспомнить о самолете…»

Если вспомнить о самолете

Над Алма-Атой –

Вы там след без труда найдете

Меня молодой,

Утомленной не расстояньем

Между мирков,

А мучительным расставаньем

Двух дураков.

Мне иголки-булавки печали

Надо еще стрясти.

Пассажиры сонно молчали,

И на середине пути

Собрались эти силы в природе,

Во мне, внутри –

И я вмиг оказалась вроде

Мадам

Закладка:

Самолет едва окунулся

Во тьму облаков –

И попутчик меня коснулся

Без обиняков.

Он, как я, был серьезно молод

И тверд как скала.

Я не помню, дала ль я повод,

Боюсь, дала.

Если вспомнить меня в самолете

Над Алма-Атой –

Там вы печкой меня найдете,

Раскаленной плитой.

Да на мне можно суп варить

И чай кипятить.

И не надо меня корить,

Надо все простить.

Я давно уже перестала

Любить подряд.

Я летела из Казахстана

В Москву назад.

Тяжелы у нас расставания,

Жизнь густа.

Но бывают и расстояния –

Неспроста.

17 августа

«Снова русалочьи боли в ногах…»

Снова русалочьи боли в ногах.

Завтра споешь на других берегах,

Если позволит земной океан.

Прежде бывало – кивал.

Скажешь ему: милосердный отец.

Я ведь служу тебе, я молодец.

Слышишь, работаю. Видишь, живу.

Будто бы и наяву.

Ни откровенных объятий морских,

Сказочных мероприятий людских –

Я ничего не прошу, кроме книг.

Ты бы прислушался, вник.

Рыбы кусают, моллюски сопят.

Чайки над темной водою вопят.

Там я живу неуклюже.

Горло сжимает все туже

Береговая стальная струна,

Как родовая шальная волна.

И никакие молитвы

Не отвратят этой бритвы.

18 августа

«Не я ль, на берегу стоящая…»

Не я ль, на берегу стоящая –

Та самая, та настоящая,

Босая, и на рубеже

Необратимого уже.

Не я ли, ветерком усилена,

Пойду сейчас искать Гладилина.

Скажу ему – пошли со мной.

Чтоб между сопкой и волной

Найти аксеновское кладбище,

Держа в себе морскую гладь еще.

И преогромный океан

Допустит нас на свой диван.

Мы сядем, там не будет отчества.

Я старое свое пророчество

Припрячу, как пустой рукав –

Тот деревенский костоправ,

Которому что ампутировать,

Что сердце взять, репатриировать

Не горестно и не смешно.

Он все проспиртовал давно.

Сидим, скрипя песком меж деснами,

В тени с береговыми соснами.

– Смотри, там Васин след горит, –

Мне тихо Толя говорит.

20 августа

«И жизнь сломать, и буквы вырезать…»

И жизнь сломать, и буквы вырезать.

Приехать и не заболеть.

Перетерпеть, ничем не выразить.

Увидеть и не пожалеть

О том, что в заданной тональности

Придется пылко говорить,

Задумчиво сносить банальности

И идиомами сорить.

И жизнь спасти свою и прочую,

И не стыдиться на углу

Того, что версию рабочую

Еще не подвезли к селу,

К поселку, к областному городу,

Где все сломалось напрямик.

Но все мы выучили смолоду

Один загадочный язык.

22 августа

«Не дождется меня, мне кажется…»

Не дождется меня, мне кажется,

Этот крохотный на берегу

Городок, где я все же отважиться

Припарковаться смогу,

Да и выйду, пройтись по краю

И подышать.

Не дождется, теперь уж знаю.

Надо было раньше решать.

Надо было бежать,

Немедля, бегом.

На все стороны не оглашать,

Не оглядываться кругом.

Не заламывать рук,

Слез со ржавчиной не утирать.

Надо было бежать на юг,

Стремглав удирать.

Вырезая себя из истории,

Не дать себя разорвать,

И очнуться на территории,

Где не приходилось бывать.

Окунуть себя в ледяную,

В ту подкидную волну,

Чтобы сбросить с себя земную

Пересохшую кожу одну.

Недоумевая, как вытащила,

Изумленно бредя по воде.

И как это машина вычислила

Этот город – ничей и нигде.

26 августа

Осень

«Так в тяжелую ночь…»

Так в тяжелую ночь

Неизвестно какого там августа,

По хрустальнейшей воле

Все еще милосердных небес

Я отправилась прочь

Как бывает со мною, без пафоса

И без эроса, что ли.

Без воли и памяти без.

Так в последние дни

Поднимаешь себя и за воротом

Ощущаешь мурашки,

Ступни и ладони в огне.

Вот теперь извини,

И автобус летит по над городом.

И чивикают пташки,

Еще не знакомые мне.

Закрывается август.

Как двери некнижного подвига.

И наполнен слезами

Античный измученный лоб.

Всеми брошенный аргус

Дождался протяжного окрика,

И стоит под часами

Промокший усталый циклоп.

2 сентября

«А когда я устану, ни буквы спеть не смогу…»

А когда я устану, ни буквы спеть не смогу –

Повернись, я скажу, туда – видишь, я маячу.

На пустом, на желтом, на вытоптанном берегу

Я стою столбом, ничего никому не значу.

Повернись, прошу, я устала бежать как мышь.

Я олень в лесу. Я лисица с серьезным стажем.

Я кружу неслышно, а ты безмятежно спишь.

Или нет, не спишь. Но ведь мы никому не скажем.

Повернись тихонько. Смотри, я тут, на краю.

Кто не жил один – не поймет языка животных,

Вот тебе олененок, мышонок, лисичка, баю-баю.

Я ужасно устала бродить меж огней болотных.

Закладка:

«Надо видеть это – все проще и проще…»

Надо видеть это – все проще и проще,

И как попало…

Тут ни тьмы, ни света, иду на площадь,

Пиши пропало.

Я же не считаю, и дни, и ночи

Неотличимы.

Вот пишу, читаю, и стих не кончен,

И есть причины.

Я беру дыханье, мне и не снилось.

Я на вокзале.

Что там со стихами, я утомилась

Одними слезами.

А они не желают остановиться.

Тут я запнулась

И хотела сказать тебе – аста ла виста.

Но нет. Проснулась.

2 сентября

«Божество, прекрасная репутация…»

Божество, прекрасная репутация.

Но идет последняя репетиция.

Даже если не депортация,

То далекая экспедиция.

И увидишь воду с кувшинками,

Золотыми литыми пломбами.

И работу свою с ошибками

Над титанами и циклопами.

Над кентаврами травоядными

И над нимфами безнадежными.

И над теми невероятными

Эпизодами односложными.

С ними тоже придется нянчиться,

Хоть пожалуй что и не хочется.

И прозрачная пленка спрячется,

И запасы дыханья кончатся.

Завершается экспедиция,

Как туннель сквозь холмы пологие.

Не надейся. Не репетиция,

А последняя мифология.

3 сентября

«Такие наступили времена…»

Такие наступили времена,

Такие поступили указанья,

Что стоило б послать весь город на,

А вместе с ним туда же и страна,

И люди, причинившие терзанья

И тем и этим, – провалитесь вы.

Не чуйте под собой гнилой листвы,

Не замечайте пней кривых горелых,

Орехов почерневших перезрелых,

Грибов замшелых, с ядами внутри,

Что вы о ядах мне ни говори,

Их там не два, да может и не три.

Такие наступили времена.

Такие поступили директивы,

Что я, уже не мужняя жена,

А мощная гранитная стена,

Освоившая все инфинитивы,

Скажу и тем и этим – всех долой.

Да, всех бы вас лопатой и пилой

Рубить – ломать – и гнать – и ненавидеть.

А крупно или мелко – уж как выйдет.

Закройте лица. Вы мне не нужны.

Вы и с семьей-то вашей не нежны.

И не старайтесь впредь меня обидеть.

Такие наступили времена.

Страсть как охота быть невиноватой.

Но и моя прописана вина,

Пока клубятся мгла и пелена

Близ слухового дачного окна

Под крашеной под крышу стекловатой.

Такие времена – мы говорим.

Не масло, а дешевый маргарин

Вбивая в холодок стихотворенья.

Ревниво разбивая скорлупу

И к ужину скликая шантрапу

Без никакого удовлетворенья.

4 сентября

«Однажды молодой тогда поэт…»

Однажды молодой тогда поэт,

А мне казалось – стар, и слаб, и хрупок.

Казалось, вообще на склоне лет,

А он вполне следил за свистом юбок…

Однажды молодой тогда поэт,

Глаза его блестели, речь дымилась.

Мы встретились, был приглушенный свет,

Ну или нет, не свет, а божья милость.

Однажды молодой еще пророк,

Короче, мой товарищ многолетний,

При нашей встрече как бы между строк

Вдруг говорит – а вот в последний,

Да-да, в прощальный час, в сердечный миг…

Что б ты мужчине напрямик сказала?

И замер, и сощурился, и сник,

И я застыла посредине зала,

Не зная, что я буду говорить.

Не понимая, как ответить стоит.

Не видя, где, кого и с кем мирить,

Чье сердце опалил гиперболоид…

И говорит мой друг немолодой,

Весь в светотени и начав смеяться:

Скажи ему – «не бойся, милый мой».

Не бойся, милый. Нечего бояться.

5 сентября

«А зеркальце нашлось, почти что вдруг…»

А зеркальце нашлось, почти что вдруг –

Когда я уж искать-то перестала.

Куда ж ты укатилось, милый друг.

Ведь ты блистало на манер кристалла.

Всегда со мной, как тайный карандаш.

Как темная, необщая помада.

Ты, если мне все сердце не отдашь,

Дай хоть частицу – будет мне награда.

Но будет некрасиво, боже мой,

Такое потерять, чтоб не простилось.

Пора бы уж и повернуть домой.

А зеркальце взяло да закатилось….

Что, если вдруг еще одна душа,

Смущенная и не на автомате,

Присядет – и нашарит не спеша

Мою вещицу вроде бы некстати.

Какой-то нерадивый Мопассан,

Стендаль ревнивый, Бальзачище грузный,

Ну кто еще там сцены запасал

Для нашей генерации конфузной…

Ффух, вижу, вижу. Зеркальце нашлось

В каком-то затерявшемся кармане.

Не то бы все переписать пришлось,

Как в многообещающем романе.

6 сентября

«Увидь меня, услышь меня, сеньор…»

Увидь меня, услышь меня, сеньор.

Хотя ты мной не слишком озабочен.

Вкус поцелуя мной забыт с тех пор,

Что я узнала свист мужских пощечин.

Дурная кровь скрепит мужскую горсть

И гордости тебе прибавит, каин.

Так в жизнь мою вошел не робкий гость,

А полновластный вдумчивый хозяин.

Услышь меня, сеньор, я тут одна

Стою опять среди земли и неба.

Мне вкуса золотистого вина

И запаха поджаренного хлеба

Давно не полагается. С тех пор,

Что в мире воцарились боль и сила.

Да хоть бы так. Забудь меня, сеньор,

Ту, что

Закладка:

7 сентября

«Это нас не спасли в подлодке…»

Это нас не спасли в подлодке.

Нам в «Норд-Осте» пустили газ.

Это нам не хватило глотки

Покричать, пошагать в тот раз

От Ордынки аж до Полянки

С легким ужасом на лице.

Это нам мерещились танки

На Садовом большом кольце.

Да, мерещились. Или были.

Или плыл над Москвою газ.

А они одного убили,

А работали с каждым из нас.

С виду мы еще молодые.

Не лгуны еще, не льстецы.

Наши дети уже седые,

Тоже – матери и отцы.

Ну какого же черта ветер

Не дает никакой ответ:

Почему наша жизнь не matter.

Вот как не было – так и нет.

8 сентября

«В те далекие восьмидесятые годы…»

В те далекие восьмидесятые годы

Как же жадно хотелось любой свободы.

А она, бывало, на детской коже

И пятно давала, на ожог похоже…

Засыпай скорее, не плачь ночами

Пред моими безжалостными очами.

Скоро будешь спать с молодой женою.

Там и будешь плакать. А не со мною.

Я от слез твоих не могу отмыться.

Уезжай, пожалуй, иди жениться.

Вот смотри туда, через море-реку,

Говорила я человеку,

Вот туда ступай, там счастливым будешь.

А меня, конечно уж, позабудешь.

Он утер лицо, посмотрел направо.

Там стояла я, каждый день отрава.

Он вздохнул еще, поглядел налево.

Там сидела я, нет, не королева.

И уехал он, как я помню, в Питер,

И навеки дурацкие слезы вытер.

И женился там, может, даже дважды,

Избавляясь от постоянной жажды.

Но уж не был похож теперь на барашка.

Да и мне не встречался, дурашка.

В те далекие восьмидесятые годы

Мы еще не знали чужой свободы.

А свою ценили и понимали.

И чуть что – в стихах ее поминали.

Нам самим уже, впрочем, восьмой десяток.

Хорошо б, не позорным был дней остаток.

А ночами я вскакиваю по тревоге

И ощупываю ожоги.

14 сентября

«Не пытайся, знаешь, меня понять…»

Не пытайся, знаешь, меня понять.

Ни о чем не знаю и ни о ком.

Но умею приехать да и обнять –

На последней ступеньке, одним рывком.

Помню, как говорил мне один поэт:

Я щекою слышу твои стихи.

Да еще ведь и голосок поет,

Даже ближе вытянутой руки.

Не старайся внимательнее смотреть.

Я на снимке птичка и перьев ком.

Но я все же и человек на треть,

Хоть почти что не плачущий ни о ком.

Я приеду – уеду – и прилечу.

Можно в общем списке не сосчитать.

Я сама себя постучу по плечу:

Отряхнись. Пора щебетать.

18 сентября

«Попробую так объяснить…»

Попробую так объяснить.

Можно так тосковать,

Что даже себя не казнить

И не горевать

О времени летнем.

И вспомню уже на снегу –

Все было последним

На дальнем на том берегу.

Попробую так объяснить.

Я балда и дитя.

Не искоренить

Нас, таких, и столетье спустя.

Вот дети живучи.

И диву даешься, а жив.

Их мучай и мучай –

Свистят из киношки мотив.

Под нос напевая,

Мурлычат себе на бегу.

Живая, живая.

А вот объяснить не могу.

23 сентября

«Куда девали сообща…»

Куда девали сообща

Мы это пасмурное лето.

Двойная порция борща,

Учетверенная котлета.

Когда клубился внуков рой,

Когда ежи кругом шатались.

Когда вечернею порой

Романы старые читались.

Когда ни ягод, ни грибов

Не предлагали боги леса.

Но пресловутая любовь

Была нам двигатель прогресса.

И распахали целину,

И разогрели ноги-руки,

Рассматривая седину,

В груди подслушивая стуки.

Куда девали сообща

Предощущенье катастрофы,

С двойною порцией борща

Сглотнув беспомощные строфы.

24 сентября

«Сердчишко, тихо, что ты там тук-тук…»

Сердчишко, тихо, что ты там тук-тук.

Все судорожней, грубыми скачками.

Чего ты разохотилось, мой друг.

Ведь я всего нагнулась за очками.

Сердчишко, что ты. Я из стопки книг

Все не найду любимца, фаворита.

В нем ни формата нет, ни колорита.

Едва нашла, и он ко мне приник.

Сердчишко, стой же, я тебя прошу.

Ну хочешь, я спою тебе две строчки.

Две строчки, что для сердца-одиночки

Я в кошельке за пазухой ношу.

25 сентября

«Если б вы знали, как я люблю рифмы…»

Если б вы знали, как я люблю рифмы.

Как много они весят.

От чего они ключ и замок.

Не именем правды. Не именем кривды.

Даже если кого-то они и бесят.

Даже если из-под двери ползет дымок.

Только в рифмах есть и бензин, и спичка.

Мужчина и женщина. Коты против псов.

Перемычка времен и перекличка.

Мутный хор невыразительных голосов.

И только рифма открывает слуховое окошко.

То, что там, наверху, на чердаке, полном осиных гнезд.

Открывает. И сверху луна созревает.

И пасется стадо невидимых миру звезд.

Закладка:

26 сентября

«Нет, планов никаких нельзя губить…»

Нет, планов никаких нельзя губить,

Ни простеньких, ни ах – духоподъемных.

Уж если я настроилась любить –

То это грохот, как в каменоломнях…

29 сентября

«Поэты, перестаньте кланяться…»

Поэты, перестаньте кланяться.

Поодиночке, коллективно.

Кому-то, может быть, и нравится,

Но большей частью ведь – противно.

Несите гордо что положено.

Всю хрупкость, бедность и сиротство.

И то, что надвое помножено –

Немилость и неблагородство.

Откуда сделаться реальности

К нам, жалким, доброй и обильной.

При нашей немонументальности

И нашей рифме малосильной.

Хотя поэт анатомически –

Почти что целый гуманоид…

А все ж в лицо ему комически

Смотреть – опасно и не стоит.

И точно – старые предания

О нас хранят другие краски.

Зачем же эти приседания

И выцыганиванье ласки.

Поэты, разучитесь кланяться.

Имейте небольшую твердость.

Иначе дети не расплатятся

За всю растоптанную гордость.

3 октября

«Слышу я, как в моем бельевом шкафу…»

Слышу я, как в моем бельевом шкафу

Говорят мои скатерти: фу-фу-фу-фу-фу-фу…

Да когда же достанут со дна

И метнут на стол.

И чтоб кто-то с бутылкой вина

Наконец пришел…

Вот одна старейшая белая,

Что от бабки, в ручном шитье,

Говорит: ну что я тут делаю

При всей моей красоте.

Вот и кипрская однотонная,

Та, с листочками на весу:

Я молочная и котонная,

За что же я это несу.

Вот же первые те израильские,

Что без пятен, нежных цветов,

Шепчут: о времена неправильные.

Да ведь каждый давно готов

Распластаться или раскинуться

На поверхности, на любой…

Ну пусть только столы раздвинутся –

И мы ляжем сами собой.

Боевые, цветные, прованские,

Льняные из сундука.

Я не все рассказала про вас еще,

Есть и прочие наверняка.

Но когда ж на столе натянется

В доме скатерть, и шум, и покой…

А пока – что же с вами-то станется –

Я их глажу грустной рукой.

4 октября

«Так сочувственно он говорит…»

Так сочувственно он говорит –

Поживи одна.

Ведь никто тебя не корит

Тем, что ты холодна.

Или тем, что смотришь налево

И видишь сны…

Ты же все-таки королева

Своей страны.

Так тепло, так почти сердечно

Твердит свое:

Все мы тут, говорит, не навечно.

Зачем вранье

Про известный туннель без просвета,

Про детский голос внутри –

Ты так долго терпела это,

Теперь смотри.

И живет, в непрерывной пытке

Видит сон голубой…

Твои фрукты, твои напитки

Всегда с тобой.

Он участвует, верю-верю,

Мягко так говорит.

Дым столбом, и огонь под дверью.

Весь дом горит.

5 октября

«Нашла на дне шкатулки для шитья…»

Нашла на дне шкатулки для шитья

Стихи, что я давно наговорила.

И вот теперь, жизнь целую спустя,

Я б слово в слово это повторила.

Такой тогда случился ураган.

Такое опрокинулось торнадо

И устремилось к нашим берегам,

Не вслушиваясь в робкое «не надо».

Хочу, чтоб помнил ты любой ценой

И раз в году задумывался чутко.

Спасибо, что ты встретился со мной.

Что у тебя тогда была минутка.

6 октября

«Ничего не могу поделать…»

Ничего не могу поделать

Со своей больной головой –

Но часов этак в восемь-девять

Я уже лечу над Москвой.

Это значит – ведет собака

Всякой логике вопреки,

Против всегородского мрака,

В мир, где слабые огоньки

Все ж горят, даже вместо света,

И пульсируют до конца.

И собака ведет поэта,

Как ведет поводырь певца.

И мы ходим вдвоем по кромке,

По бордюру идем, по шву.

По хрустальной головоломке

Восстанавливаем Москву.

Потому что Москва бывает

Милосердной, и я не вру –

К тем, кто в полночи оживает

Или рано встал поутру.

8 октября

«Насмотрелась опять сегодня…»

Насмотрелась опять сегодня

В плачущие эти глаза.

Пара десятков, не сотня.

Испуганные голоса.

Отчего только не снимают

Про ветеринарию кино…

Видно, не понимают,

Для кого, для чего оно.

Дорогое мое, часто дышащее,

Беспомощное зверье.

Ничего то не слышавшее

О том, что кругом ворье.

Не имеешь ты зрения,

Чтоб видеть, где в людях гнильца.

Или подозрения…

Разве мать и отца

Можно в грязном предательстве

Уличить да и покарать…

Поймать их на издевательстве.

От ужаса заорать.

Воздух густо колеблется.

Запах хлева, но странно чист.

Не ковчег, но лечебница.

Смотри, человек. Учись.

11 октября

«И, пожалуй, начну отмечать…»

И, пожалуй, начну отмечать

Эти дни, что тянулись как годы.

И на каждом лежала печать

Новой необъяснимой свободы.

За неделю еще – так слаба,

Так хрупка или чуть не ничтожна.

Надо мной издевалась судьба,

Да и я не была осторожна.

Я же знала – скрывается он.

Мне

Закладка:

А в ушах нарастающий звон

Говорил: торопись, бедолага.

От могучего света слепа,

Понимала, что все невозможно.

И в лицо мне смеялась судьба,

Но и я не была осторожна.

14 октября

«День второй отмечаю…»

День второй отмечаю

Осеннего особенного поста.

Ног под собой не чаю.

Слышу треск непослушного хвороста.

То есть веток, которые я же искала

В густом побитом лесу,

И холодной водой себе в лоб плескала

В полуночном уже часу.

Веток было сколько душе угодно.

Колючих древних ветвей.

Подбирать и обламывать так неудобно,

До ожогов, до первых кровей

На ступнях этих кукольных.

На подушечках кружевных.

На ножах острых бабкиных кухонных.

На передничках неживых.

Собирай себе хворост, падчерица.

Так красна черепица слов,

Так осенняя краска пачкается,

Так негибок лесной улов.

Ломок, хрупок, не пахнет фиалками,

А неплохо бы, год спустя.

Плачь своими слезками жалкими.

Заготавливай хворост, дитя.

15 октября

«Как третий день – не всякий день метут…»

Как третий день – не всякий день метут.

Тут осень, тут московские задворки.

Хотелось бы сберечь и там, и тут

Свою листву от яростной уборки.

Придется же и строчку шевельнуть,

И стопку книг пугливо передвинуть.

И вдруг запнешься, выдохнуть-вдохнуть…

Смотри, не вздумай сметь меня покинуть.

На то и третий день. Мой третий глаз

Глядит во тьму умышленно серьезно.

Не покидай меня, в который раз

Прошу тебя. День третий. Нет, не поздно.

16 октября

«Мне тут один король…»

Мне тут один король

(Ведь я же королева…)

Так написал – позволь

Тебе признаться, дева.

Я в юности бывал

На разных песнопеньях

И рот там разевал

Со всеми на ступенях.

Но тихий голос твой

Не помещался в зиму.

Скорей уж с головой,

Что падает в корзину,

Он совместился вдруг.

Он угадал детали.

И север мой, и юг

Мне сниться перестали,

А детский голос твой

С обидой и надколом

Стоял над головой

Неярким ореолом.

Все помню. И с листа

Взлетают тень и слово.

Четвертый день поста

До дня двадцать седьмого.

17 октября

«На пятый день (а я считать решила)…»

На пятый день (а я считать решила)

Октябрьская метель припорошила

Перроны и перила, по пути

Смешала мне все нитки да иголки,

Всю дребедень и мелочь с барахолки,

Что повезло до дома донести.

На пятый день снежок упал покровом

Таким-то хрупким, не на все готовым,

А только лишь обрадовать бойца

Что ходит в безобразном маскхалате…

Весь разогретый, дутый, весь на вате…

И льется влага с красного лица.

На пятый день между семьей и школой

Наметился конфликт с иглою полой

Со шприцем ненадежным, как же так…

Так голова безжизненно болела,

Что и другим частицам не велела

Принять уколы за счастливый знак.

На пятый день особо бестолково

Все вышло. Балерина Волочкова

Зачем-то напомадила бровей.

Хотя все знают цену той помаде

И жалобному «ну же, христаради…»

Ее колхозных отбивных кровей.

На пятый день мой лоб угрюмо свистнул.

Архангел Гавриил его притиснул.

Архангел Михаил нам не был рад…

Пока не дозвонилась им попутно,

Свой аппарат ища ежеминутно –

Мой слуховой особый аппарат.

18 октября

«И, день шестой поймав календарем…»

И, день шестой поймав календарем,

Сегодня девятнадцатое – зная –

Я в номере гостиничном своем

Закрою дверь, она – двадцать седьмая.

Какая же еще встречает тут,

На верхотуре лесенки больничной

Есть армия спасенья, институт,

Где ждут меня с моею картой личной.

Не бойся дня шестого, говорю.

Смотри, какие выпали подвески.

Не всяк поэт погиб. Календарю

Доверим свой отсчет. Пускай нерезки,

Но все же проступают средь зимы

Черты едва знакомые, и снова –

Не бойся, говорю. Не бойся, мы

До номера дойдем двадцать седьмого.

19 октября

«Потом я забыла его…»

Потом я забыла его.

Уехала раньше, чем надо,

Заснула немножечко крепче,

А книгу потолще взяла.

И что же? А вот ничего.

Но все же горела лампада,

И цвел фитилек темной речи

И жил под присмотром стекла.

И вот ведь, стою, как каштан.

Их, помнится, в Киеве – пропасть.

И каждый – зеленая крепость,

И каждый – ночная звезда.

И в трубочку кто-то скатал

Ночную огромную лопасть.

И это судьба и нелепость.

Но все-таки и не беда.

Потом я закрыла его,

Тот перечень дней беспощадных.

Блокнот откровений нескладных

От девочки глухонемой.

И что же? Да нет ничего.

Ни острых шипов плотоядных,

Ни хрупких сердец шоколадных.

Был день, как я помню, седьмой.

20 октября

«В Донецке – в Донецке – в Донецке…»

В Донецке – в Донецке – в Донецке,

Где все было так по-советски,

В гостинице вижу кино,

Которое в кровь проникает,

И время мое истекает,

Да кончилось время давно.

Закладка:

В том фильме, в том сказочном мире,

В случайной какой-то квартире –

Я диву даюсь, но живу.

И тихо сижу, наблюдая,

Почти не дрожа, не рыдая –

Любезную сердцу канву.

Возьми, человек, человека.

Люби, человек, человека.

Возьми да согрей на груди.

Пускай он сначала поплачет.

Ты слезы утри ему, значит,

Бессмертье у вас впереди.

Не знаю, откуда берется

Все то, что внутри у нас бьется.

И надо сознаться самой,

Что есть это самое чудо –

Любовь низачем, ниоткуда.

И ДЕНЬ, вероятно, ВОСЬМОЙ.

21 октября

«Ничего мне не нужно от жизни моей…»

Ничего мне не нужно от жизни моей.

В ней достаточно строчек о смерти.

Мне весной попадался живой соловей,

Даже с бурною песней, поверьте.

И испуганным голосом тихо пою,

И свечу, как настольная лампа.

И усталую бедную руку мою

Накрывает мохнатая лапа…

Ничего, говорю я себе, ничего,

Кроме песенки, дрожью объятой.

И – неведенье. Или уже – ведовство.

День сегодня – пусть будет девятый.

22 октября

«Никому не скажешь – зачем, отчего…»

Никому не скажешь – зачем, отчего

Ты ведешь негромкий дневник.

В этом дело. Таинственнее всего

Было то, какой звук возник.

И как, мрак раздирая, явился луч

Глубоко в уголке души:

Разве дверь на замке? Доставай же ключ.

Поворачивай, не спеши.

Потеплее пальтишко возьми, надень.

Хоть не заморозки пока.

И с тобою будет десятый день

Ненаписанного дневника.

23 октября

«Все мало ей стихов и песенок…»

Все мало ей стихов и песенок,

И фортепьянок, и гитар.

Консерваторий, пышных гнесинок,

И петербургов, и самар.

Все мало ей – цветов засушенных,

Гниющих роз и орхидей.

Портретов женами задушенных

Очаровательных людей.

Все мало, мало. Но оденутся

В перчатки пальчики у ней –

И встанут рядом все одиннадцать

Самопровозглашенных дней.

«Смотри, какое солнце не пустынное…»

Смотри, какое солнце не пустынное.

Смотри, какое облако простынное

Летит над нашим грустным городком

С заваренными наглухо воротами

Какими-то слепыми идиотами.

Уж с этими-то каждый дом знаком.

Смотри, какое время вышло глупое.

Я что могу, я лишь глазами лупаю…

Да вам же, говорят, запрещено.

Схлопочешь, если только выйдешь из дому.

Какую ж ты изыскиваешь истину…

Сиди себе, верти веретено.

Но тащит любопытство. Там, за стенками

Мой город блещет острыми коленками,

И птичий глаз горит из-за угла.

Иди сюда, давай лечиться зайцами.

Пасхальными раскрашенными яйцами,

И чашки, и скатерки для стола.

Хожу себе, мурлычу, тихо праздную

Всю эту мишуру смешную разную,

Одни лишь небеса благодаря.

Двенадцать дней прекрасного стояния

Нечеловеческого состояния

Исчерченного сплошь календаря.

25 октября

«Все завтра завершится, говорю…»

Все завтра завершится, говорю.

И личный новый год придет на смену

Замшелому тому календарю,

Где всяк живет и будто знает цену

Зиме и лету, юности своей,

Болезненному ощущенью плоти,

Где в эльфа синих неземных кровей

Не верилось – да вдруг его найдете.

Что знаю я… все то, что уместить

Желал бы человек в свой опыт штучный.

Тринадцать дней могу себе простить

За весь мой год, тоскливый, злополучный.

26 октября

«Так вчера опустились руки…»

Так вчера опустились руки,

Подкосились ноги,

Одеревенел язык.

Что же это творится, други.

Неужели дела так плохи –

Изо рта только слабый мык

Достается, когда удается

Хоть что-нибудь проронить.

И не пишется, и не поется.

И простое не выполнить:

Например, позвонить:

Мишка, Мишка.

У меня тут буксует книжка.

Я сижу тут тихо как мышка.

Мишка, Мишка.

Пусть я выгляжу как мальчишка,

Даже и не девочка вроде.

Что такое в моей породе

Оказалось такое мальчишье,

То, что девочке просто лишнее.

Опустились вчера руки.

Подкосились потом ноги.

Поднимите же меня, други.

Поднимите меня по тревоге.

Чую я – мой дружок убывает.

Кто и как его убивает –

Доскональнейше разумею,

А сказать во сне не умею.

Убывает он, улетает.

Виноград его оплетает.

Облака его умывают.

Вот какими они бывают,

Мои сны накануне боли,

От огромной моей любови,

От невысказанности идиотской

Из кромешной Москвы сиротской.

28 октября

«Оттого, что вчера было двадцать седьмое…»

Оттого, что вчера было двадцать седьмое –

Приключилось со мною вполне неземное.

И разбилась моя скорлупа небосвода.

И рассыпались мелко крупа и свобода

Там, где только что с нами сидели поэты

Прямо над головами летели предметы.

И чудесные яркие птицы порхали,

Да и люди еще говорили стихами.

Придавали значенье размеру и строю.

Излучали свеченье вечерней порою.

И держались коммуной, и питались омлетом –

Там, за лесом, за дюной, за зимой и за летом.

Я хотела сказать о любви безызвестной,

Осветившей мой мир, сиротливый и пресный.

Но сложилось иначе. Случилось другое.

Так оно и бывает. Случилось такое,

Закладка:

На себе, разрываемой тьмою и светом.

28 октября

«Простите мне, любезные друзья…»

Как бывает иногда со мною – перевела внезапно старые стихи.

Кристин де Пизан, XIV век, Франция.

Простите мне, любезные друзья,

Что я не с вами, что не с вами я.

Что жизнь течет отныне в стороне

От мест, где суждено сегодня мне

Просить моих друзей меня простить

Мне то, что нечем в мире заместить.

Живу одна, все окна затемня.

Другого нет занятья у меня.

Ему и только – я посвящена.

Моя любовь – она и есть стена,

Отгородилась ею жизнь моя.

Я – и они теперь. Они – и я.

Не знаю уж, кого я огорчу

Тем, что идти за стену не хочу.

Но жить теперь, саму себя храня –

Важнейшее занятье для меня.

И кто бы вас теперь ни веселил

Рассказом, что сомненье поселил

В моей душе, не верьте никому.

Я не отдам себя ни одному.

И с вами буду только холодней

В начале дней и на закате дней.

Чернителей не помню. Свет храня,

Я знаю – есть занятье у меня.

3 ноября

«Что увидишь детским глазом…»

Что увидишь детским глазом

Кроме крови пятачка.

Вся моя Москва под газом,

Неразгаданным пока.

По команде акваланги

Надевай и не смеши –

Для филолога фаланги,

Часовые для души.

Пальцы тонкого набора,

Ноготки из клейких снов.

Никакого мутабора.

Никаких волшебных слов.

Погодите, воскресите

Хоть кого-то, кто нежней.

Хоть о детстве расспросите.

Хоть о школе, бог бы с ней.

Ничего о нем не знаю.

Чистый гений, хоть убей.

Руку яростно сжимаю,

Легкую как воробей.

И смотрю тяжелым глазом

И стараюсь не рыдать

Вся моя Москва под газом

В каждом доме благодать.

10 ноября

«Не знаю, как себя и отключить…»

Не знаю, как себя и отключить.

Как день от ночи все же отличить,

Паршивый день от нехорошей ночи.

Когда лежишь и пялишься в строку,

И ясно понимаешь – не могу.

А надо бы закрыть усталы очи.

Не знаю, как себя благодарить,

Умеющую даже борщ сварить,

Салат устроить, некогда любимый.

Да никому такое шапито

Не нужно. Отовсюду – нет, не то! –

Давно уж слышу. Гнать бы всех дубиной.

Не знаю, как себя остановить.

Тут никого уже не удивить

Могуществом, живучестью проклятой.

Все двигаюсь куда-то на рожон,

По кругу и, застряв за гаражом,

Как девочка с собакою кудлатой,

Не знаю, как собаке объяснить,

Что можно, что нельзя. Себя винить

Не устаю. И плачу невельможно

От неподъемной тяжести обид.

От резкости того, кто не забыт.

И от обыденности. Вот что невозможно.

11 ноября

«Помню, сколько света было…»

Помню, сколько света было.

Помню, сколько было тайны.

А детали я забыла –

Как слова стоят кристальны.

Я не помню, как их ставить,

Как раскладывать на блюдце.

Ни убавить, ни прибавить.

Сами строятся, смеются

Надо мною, неуклюжей.

Над француженкой, училкой.

Как над миргородской лужей –

Над моей гитарой пылкой.

Трудно, братцы, разбираться.

Через оттепель и стужу –

Перепрыгивать, стараться

Стих не выпустить наружу.

Чтобы головною болью

Набухал, давал отростки.

Чтобы крохотной любовью

Встретился на перекрестке.

14 ноября

«Все в этом году не по-нашему, по-человечьи…»

Все в этом году не по-нашему, по-человечьи.

Все душно и душно, хотя бы живое пока.

А то ведь от плясок тяжелых тошнит половецких.

И немощно, скучно, и завтра, и наверняка.

Давно уж я вижу – нельзя изнурять человека.

Томить и испытывать, жалить и четвертовать.

Нельзя его трогать, живет чуть длинней полувека,

Уже не способный поплакать и погоревать.

Стихи настрочить не умеет уже, горемыка.

За музыку взяться. За детскую, что ли, тетрадь.

Зашили без шва. Тонко склеили даже без стыка.

За что его, слабого, мучить, казнить и карать…

Все в этом году так наказаны, чуть не убиты.

И руки к затылкам приставлены перед концом.

И губы слепились, и рты беззащитно закрыты.

Где фея? Где девочка с тихим упрямым лицом?

15 ноября

«Кем бы я только была…»

Кем бы я только была

Без книжек, что я прочитала.

На краю какого села

Моя жизнь бы текла-протекала.

Как бы я безнадежно билась

Над любою простой загадкой.

Например, я влюбилась.

Разве я бы дружила с тетрадкой…

Какой бы я сделалась странной,

Упрямой, угрюмой и дикой.

Где-то там, между спальней и ванной,

Со своею любовью великой

Я бы нянчилась, будто с куклой,

Оголтело, остервенело.

Ее щечки розовой пухлой

Я б касалась, и сердце звенело.

Я бы с бешеным аппетитом

Поглощала фрукты и мясо,

Если бы я не была эрудитом

И читателем высшего класса.

И друзей своих дальних и ближних

Затаскала б по библиотекам.

Если б только была я не книжник –

Я б отчасти была человеком.

17 ноября

Закладка:

В своем домашнем мире, как в пустыне,

Смотрю «Джейн Эйр», прекрасную поныне.

Всю жизнь ее смотрю, не насмотрюсь.

Дубляж довольно тщательный и четкий.

Отличный кастинг, пленка с обработкой.

Так и сама с собою примирюсь.

Страдай, мужчина. Все тебе годится.

Страдай, бедняжка, чтоб переродиться.

Ты был самоуверен и силен.

Пришла беда – и ты в рыданьях тонешь.

И на любом плече бессильно стонешь,

Без жалости судьбою опален.

Что может в этом доме гувернантка.

Лицом скромна, но пылкая изнанка.

Училась, постигала языки.

Не видит снов, живет себе в неволе.

Пытается, как обучали в школе,

Быть под рукой, вблизи его руки.

Вперед, малышка. Исходи полмира.

Старайся. Сотвори себе кумира.

Не вздумай отряхнуть самообман.

Он слезы вытрет, кончится свобода.

Тем временем английская природа

Напишет нам девический роман.

17 ноября

«Все вы у нас отобрали, гадюки…»

Все вы у нас отобрали, гадюки.

Музыку, книжки, краски и звуки,

Паспорт, ботинки, пальто.

Чашки нам дали с готовой едою.

Дали баклажки с сухою водою.

Сами ничто и никто.

Все вы у нас отобрали. Нарядность

Вы заменили нам на заурядность.

Взяли к себе молодежь.

Дали безликую им униформу.

Да под попсу дали море попкорну.

Просто от вас не уйдешь.

Все вы у нас отобрали, подлюки.

Только что мы тут гуляли под руки.

Даже в обнимку порой.

Только что старших своих обнимали,

Но и подростков своих понимали,

На берегу, под горой.

Кто ж эти твари, в могуществе, в силе.

Разве не сами мы их допустили

В наши простые дома.

Крепко мы спали и сладко мы ели.

И восхищаться собою посмели.

Тут и случилась чума.

Да и чему же теперь удивляться

Нам, разучившимся сопротивляться.

Подвиги – курам на смех.

Черт бы побрал тебя, брат-обыватель,

Баловень и лепестков обрыватель…

Ты виноватее всех.

19 ноября

«Не говори «я рядом», не зови…»

Не говори «я рядом», не зови.

Не делай вид, что ты всегда под боком.

В том замшевом карманчике любви,

В том трогательно спрятанном, глубоком,

В котором никого другого нет.

А если бы и подразумевался –

Так просто затерялся б меж монет

Туда скатившись – там и оставался.

Но нет же. Ненасытная судьба

Еще щадит один подвид секретный.

То сдует прядь с измученного лба,

То пальцам трогать камушек запретный

Позволит. А пока лежит на дне

Кармана моего на грани чуда.

А вот уж и понадобился мне.

Незнаемо, неведомо откуда.

23 ноября

«Скоро-скоро рассеются, вроде стихов…»

Скоро-скоро рассеются, вроде стихов,

Ароматы моих незабвенных духов

В той прекрасной хрустальной бутылке,

От которых кололо в затылке.

Вот уже и последние капли цежу,

И себе обещаю, что не расскажу

Про того, с кем когда-то любились

А кругом облаками клубились

Не желания, нет. Не сумбурная плоть,

Та, которой пожаловал всех нас господь.

Ничего не имело значенья

Для того, кто искал приключенья.

Скоро-скоро закончатся эти духи.

Их последние капли остры и горьки.

И исчезнет, во тьме воспаривший,

Тот таинственный, их подаривший.

23 ноября

«Недаром я любила Сирано…»

Недаром я любила Сирано.

Недаром мне не стало все равно,

Летал он на Луну или обратно.

Не все бывало девочке понятно.

Недаром – полюбила и навек

Страдание голубоватых век,

Обсыпанные сахаром манжеты,

Да все эти гасконские сюжеты –

О мальчике, провинция – париж,

Летающем во сне, пожалуй, лишь.

Чтоб в королевском прибыло полку

Таких мальчишек, с дырочкой в боку.

Недаром рассмотрела с детских лет

Всю беззащитность, яростный куплет

Кололся, да и в руки не давался,

И где-то за кулисой оставался.

Все было неспроста. Усы торчком.

Не разглядишь, что будет старичком.

Что мемуары, лежа на тахте,

Попробует писать, да все не те.

Ну нет уж. Не могу себе представить

Что так судьба захочет все исправить.

Она его убила как могла,

Нечаянно, из древнего ствола.

Погиб поэт. Невольник чистой чести.

С любовью детской нераздельной вместе.

В субботу берегись гулять, дурак.

Не то поляжешь, как де Бержерак.

А я-то что. Мое ночное соло

Столь упоительно, сколь безнадежно голо.

Смотрю сквозь тьму на дальнюю звезду.

И секунданта никогда не жду.

25 ноября

«Когда замученного рта…»

Когда замученного рта

Слова коснутся с многократностью –

Тогда и вспомнишь Этрета

Со всей его невероятностью.

Сперва тяжелую скалу

С ее дорогою воздушною.

А после полую иглу,

Любому рыбаку полушную.

И вырывая из губы

Тяжелый привкус металлический,

Захочешь моря и ходьбы

Такой простой меланхолической.

Когда судьба не заперта,

А свищет с силою пиратскою –

Припомни, сердце, Этрета

С его свободою рыбацкою.

Опять зима

«В этой комнате из чугуна…»

В этой комнате из чугуна

Замерзая от носа до копчика,

Говорю себе: ты лишь одна

Понимаешь, что все уже кончено.

Закладка:

Не богами покинутый крым,

Не сибирь с переливами звонкими.

А небесный твой Ерусалим.

Тот, с сине-золотыми пеленками.

Замерзая в конце ноября,

Хотя в городе снега ни чуточки,

Я б стихов не писала зазря,

Я б сутулилась в серенькой курточке

На пороге новейших времен.

Что писать – если лестью неженскою

Можно выспросить список имен

Хоть на пенсию, пусть деревенскую.

Хорошо, что я из чугуна.

Эти теплые капли ажурные –

Разогретая телом струна,

А не длинные письма сумбурные.

1 декабря

«Хранись, где ты есть…»

Хранись, где ты есть –

Для объятий, хотя бы для братских.

Чтоб взять да прочесть

Эту часть моих хроник дурацких.

С заплаканной миной,

С горящими жарко щеками

И с веткой жасминной,

Сиявшей на даче веками.

Там дети мои

Засыпали, насытясь любовью.

Тогда соловьи

Мне мерещились по Подмосковью.

Хоть не было их.

Трясогузки да разве кукушки,

Да свежий мой стих,

Тот дремал на соседней подушке.

Хранись как яйцо.

Кукушонок дождется дроздиху.

Смеясь ей в лицо,

Он взлетает, клюет облепиху,

Хранись на весу,

Чтоб не быть удален и развенчан –

В прозрачном лесу,

Предназначенном только для женщин.

3 декабря

«Давно, усталый раб, замыслил я побег…»

Давно, усталый раб, замыслил я побег.

Какого же рожна, какого же полета,

Я ночи напролет, неспящий человек,

Строчу свои стихи с упорством идиота.

Давно, усталый раб, смотрю цветные сны.

Но рекомендовать их не могу рабыням.

Пусть голытьба они, но голые честны.

И мы их никогда, бедняжек, не покинем.

Давно усталый раб так говорит рабу.

А тот, второй – старей, они как камень мшисты…

Да вот они уже не ропщут на судьбу,

Смешные старики, чудные фаталисты.

Давно усталый раб твердит свое «прости».

А больше никому и ничего не надо.

Бренчи, гитара, пой, лети себе, лети,

Последняя строка, последняя отрада.

7 декабря

«Там бы я печку топила…»

Там бы я печку топила.

Тут не топлю.

Там бы мужчину любила.

Тут не люблю.

Там бы все было прекрасно.

Это страна

Та, где соленое масло

И ветчина.

Там бы свила бы гнездо я,

Хворост да пух.

Было б вино молодое,

Песенки вслух.

Там бы я клумбу разбила,

Розы в золе.

Там бы мужчину любила,

Не на Земле.

8 декабря

«О бедные, бедные люди…»

О бедные, бедные люди.

О злая нездешняя сила.

А с тех, кто уборку не любит,

Она за две жизни спросила.

Зачем человеку уловки,

Ведь вот пылесос как летает.

…Сперва не хватает сноровки,

А после и сил не хватает.

О бедные, бедные люди,

Убогие мы горожане.

А кто-то и швабру не любит,

Вот только что же возражали.

Судьба – компетентная бабка.

Она тебя тычет и тычет.

А вот и прекрасная тряпка,

И кто там бабачит и хнычет…

Любуйся, высокое небо,

Мое отставное начальство –

На пол мой, каким он и не был.

Один лишь каприз да нахальство,

Где я, одолевши квартиру,

Стою, как роланд, с дюрандалем.

Вы б видели эту картину –

Как я проползла под роялем.

11 декабря

«Вы ничего не знаете о нас…»

Вы ничего не знаете о нас.

Про наши Разгуляй и Якиманку.

Про наши ГОЭЛРО и ВХУТЕМАС.

Про наши макароны – гречку – манку.

Вы ничего не знаете про нас.

Про яблоки-дички или крыжовник.

Про это – а у нас в квартире газ.

Про партия – работа – муж – любовник.

Вы никакой не видели Москвы.

Лефортово, Таганку и Бутырку –

Как станции метро, считали вы,

Заучишь, как захочешь, под копирку.

Лежит и спит мой город, мой циклоп,

И дышит легким паром – что плохого…

И человека ждет такого, чтоб

Прошел пешком с Речного до Конькова.

13 декабря

«Бодрым хожу шагом…»

Бодрым хожу шагом,

Хоть под каким флагом,

Топаю переулком

К мелким своим оврагам.

Тихо иду, устало.

Как-то ходить стало

Тягостно и дежурно,

А не светло, бравурно.

Черт побери, это

Все-таки вам не лето.

В джинсах идешь, в майке.

А не как зэк в фуфайке.

Тут меня огибает

Тоненький силуэтик.

Кто-то не погибает

Все же от инфлюэнцы,

Кто-то в нарядной шубке

Красит легонько губки,

Яркие глазки щурит,

Бровки чудные хмурит.

И достает карманный

Из глубины обманной

Свой потайной флакончик

С жидкостью басурманной.

Что нам с собакой нужно.

Многое стало чуждо.

Люди кругом, как звери.

Тяжкие с кодом двери.

Вот пробежит ломко

Хрупкая незнакомка –

Слушаю воровато

Цокот и ароматы.

19 декабря

«Послушай, мир, на паузу поставленный…»

Послушай, мир, на паузу поставленный.

Который мой собрат, тобой отравленный,

Подрублен, тихо гаснет на снегу.

Послушай, ты, поставленный

Закладка:

Не знаю, кто наверх отправил кляузу.

Но дай мне объясниться, как могу.

Послушай, дорогое мироздание.

Ну да, мы плохо сделали задание.

Ну да, мы сплетничали и дрались.

Да, любим и соленое, и сладкое.

Подглядываем в скважину украдкою.

И много хуже делать собрались.

Послушай. Эта газовая камера

За что она? Ну да, мы помним Хаммера.

За что еще, скажи, за мавзолей?

Да черт бы с нею, распроклятой мумией.

Да и с кремлем фальшивым, так я думаю.

Ты, гражданин начальник, пожалей

Вот этих – мелко пашущих и плачущих.

Вот этих, беспогонных и не значащих,

Мне кажется, для дела ничего.

Вот этих отпусти, из пасти выпусти.

Вот этих. Дай до старости то вырасти.

Дай нацедить в ладошку волшебство.

Пожалуйста. Наказывать – наказывай.

Но не казни же. Руки же не связывай.

Не плюй в глаза. Не порти нам фасад.

Клянусь тебе. Нам эти испытания,

Что делать – мы другого воспитания:

Нам этот ваш освенцим – детский сад.

21 декабря

«Не бросит меня, не бросит…»

Не бросит меня, не бросит.

Но первый, второй и третий

Бросали ее, как дети

Нахальнейшие на свете.

Не бросит меня, не бросит.

Пока же не бросил, вроде.

Я так дешева в походе,

В ремонте и в обиходе.

Ведь я ничего не стою.

Устройство мое простое.

Никем себя не считаю,

Лишь нежничаю и таю.

Не бросит меня, не бросит…

Стоит и у неба просит.

Но первый, второй и третий

Уходят, как злые дети.

Не бросит меня, не бросит.

А ветер слова относит…

И слышно другое, то есть –

Не стоит меня, не стоит.

23 декабря

«Человеку нужна чепуха…»

Человеку нужна чепуха.

Что-то вроде частушки, стиха.

Вроде брошки, булавки, значка,

Зачарованного пятачка.

И коробка, чтоб медью греметь.

И вот эта гремучая медь.

И какая-то в небе звезда.

Без звезды вообще никуда.

И игрушечный мишка в штанах.

И не старый, в морщинах, монах.

А бисквитный такой ангелок,

Чтобы тихо читал некролог.

Человеку нужна чепуха.

Ну стишок, на аркане блоха.

Муравей и карманная вошь.

Он на фоне развалин – хорош.

Человеку нужна мишура.

Эти лампочки, свечки, игра.

Раз в году эти пудра, метель.

И несчастная мудрая ель.

27 декабря

«Приснится же – увидеть рядом…»

Приснится же – увидеть рядом

Любимейшие города…

Одним решительным отрядом,

Лавиной мощной, водопадом –

Им бы обрушиться сюда.

Снося преграды мировые –

Войну, последствия чумы,

Холеры, язвы моровые –

Все, все сюда – пока живые.

Все в эту повесть, часть зимы.

Пускай бы всех нас приютила.

Пускай бы всех нас обняла.

И всем бы пирога хватило.

И всех бы ярость отпустила.

И всех метель бы замела.

29 декабря

«Из четырех частей…»

Из четырех частей

Рассказ на склоне дня.

Там четверо детей

Родились у меня.

Сперва мне снился сон,

И больше ничего.

И разливался звон

Из сердца моего.

Потом я помню миг,

Мне двадцать пять годов.

И каменеет стих,

Как плод моих трудов.

Потом еще рывок,

И плюс одно дитя.

И небо мне кивок

Послало не шутя.

Кто сможет на ладонь

Синицу посадить.

Останусь молодой,

Какой еще мне быть,

Чтобы опять дитя

На свет произвести

И много лет спустя

Свое произнести:

Из четырех частей

Сложился мой рассказ.

Из четырех детей –

Теперь в последний раз.

Когда приснится сон –

Утихнет боль во лбу.

Но слабый-слабый звон

И сообщит судьбу.

1 января

«Как всякий, потерявший нить…»

Как всякий, потерявший нить,

Пытаюсь я тебе приснить

Себя на расстояньи.

Как тот, кто выронил узду,

С усталости и на ходу,

Не помня о сияньи.

Не может, как ты ни проси,

Хоть попрекай – прочти, прочти

Хотя бы эти строки…

Кем нить потеряна уже,

Тот на подвальном этаже

Живет как в водостоке.

И под землей в трубе ютясь

Он сонно видит – будто князь

Приходит за ребенком.

И в ноги падает – лови

Мои признания в любви

К твоим стихам и пленкам.

Бери меня. Я послужу

Стреле, и пуле, и ножу.

Бери, хоть и бездарно.

Я не сияю, как звезда.

И не сияла никогда,

Светло и планетарно.

Как всякий, кто смотрел во тьму,

Не спрашиваю – почему.

Но в планах – сны с повтором.

И с вечера и до утра

Горит безвестная сестра,

Одна звезда, с укором.

5 января

«Всяко, всяко со мной бывало…»

Всяко, всяко со мной бывало.

Фонарь во лбу.

Ну поправь же мне одеяло,

Объясни судьбу.

Пододвинь мне воду с лимоном,

Стакан со льдом.

Будь мне вестником, почтальоном

Приди в мой дом.

Всяко, всяко бывало со мною.

И дождь в саду,

И гроза за моей

Закладка:

Все стеною – а я иду.

Я же с козами и гусями

Живу в лесу.

Догадайтесь, ребята, сами,

Что я несу

В моей тонко плетеной корзине –

Цветы, грибы.

Мое сердце там, в середине,

Урок судьбы.

Всяко, всяко со мной бывало.

Во лбу огонь.

Но поправь же мне одеяло,

А свет не тронь.

6 января

«Во всякой маленькой гостинице…»

Во всякой маленькой гостинице –

Свои секреты под замком.

Там я бывала именинницей,

Не думающей ни о ком.

Там для свидания небыстрого

Среди напитков и плодов –

Жизнь загоралась так неистово,

Что все сжигала без следов.

Зачем мужчине полагается

Ворваться чуть ли не в окно.

Затем что буря надвигается,

Да и на улице темно.

И вот пробежка коридорная,

Неотличима от кулис.

И вся гостиница – гримерная,

Где двое тесно обнялись.

Что было бы, не будь в Варшаве я

Остервенело молода

И не купаясь, как Вирсавия,

В свободе посреди пруда.

Во всякой маленькой гостинице –

Свои секреты и замки.

Там я бывала именинницей

На расстоянии руки.

7 января

«Открыла большую бутылку лалика…»

Открыла большую бутылку лалика.

О, сколь моя жизнь все еще многолика.

Большая бутылка отличных духов –

Ну просто копилка приличных стихов.

Но жизнь не кругла и не прямоугольник.

Расправив крыла, я готовлю рассольник.

Где почки говяжьи – супешник варю.

И бабкин рецепт я вот-вот повторю.

Короче, сварила. Не на автомате.

Забывши почти что о том аромате,

Что утром прическу мою пропитал

…А вдруг первых строк кто-то не прочитал…

Вот вечер приходит. Лалик затухает.

Он в челке под вечер уж не полыхает.

Рассольник без боя его победил

И почечный запах в дому учредил…

Все пахнет рассольником – руки, и ноги,

И фрукты, что я закупила в дороге.

Привязчивый запах, такой нутряной,

Плывет по квартире, сражаясь со мной.

И вот размышляю: мой суп с потрохами

Неужто готов состязаться с духами…

Но, видимо, может. На всяк аромат

Найдется другой. Как в любви – компромат.

8 января

«О чем прошу – всего лишь…»

О чем прошу – всего лишь

Не думай обо мне.

Я наших встреч давно не назначаю.

Но если ты позволишь –

Я прихожу во сне

К тому, о ком я целый год скучаю.

За этот календарный

Неповторимый год

То, как свеча, горю, то грустно таю.

Усни, неблагодарный.

Пускай произойдет

Свидание во сне, я так считаю.

Заснежило дорогу,

Засыпало дома.

Но два окна горят на грани мрака.

Усни скорей, ей-богу.

И я приду сама.

Ну разве что со мной моя собака.

10 января

«Благодарю тебя, минута…»

Благодарю тебя, минута,

Когда на сердце стихнет смута.

Когда умолкнут голоса,

Хотя бы и на полчаса.

Благодарю тебя, секунда,

Хоть и отмеренная скудно,

Когда как будто скрипнет дверь

И тихой сапой – верь не верь –

Войдет невидимое. Боже,

Тебе мое спасибо тоже.

Вот этот, этот самый миг,

Который вдруг меня настиг,

Вот прямо тут, на полдороге.

Я не умею подороже

Продать пустой забавный стих.

Но хоть бы мой-то – не затих.

13 января

«Бывало, бывало…»

Бывало, бывало

Отчаянья больше.

Но я запевала

Тихонечко: Боже,

Позволь мне успеть

Среди нотных значков

Негромко допеть

Под сиянье очков.

Тревога средь дня

Так и ходит кругами

И держит меня

Костяными руками.

И вроде бы вьется

Вблизи воронье.

Однако смеется

Сердечко мое.

Бывало, бывало –

Досаду, обиду

Не вынести больше,

Ужасные с виду.

И плачу, и плачу,

И плачу, и бьюсь.

И прячу лицо.

И над всеми смеюсь.

13 января

«Что там светится такое…»

Что там светится такое

В нашей жизни каменной…

Полежи, кольцо-тихоня,

Ты в шкатулке маминой.

Наберись немного счастья,

Хоть кому-то нужного,

От браслета, от запястья,

От колье жемчужного.

Поночуй, кольцо, разок

Ты не на скамеечке,

А где тонкий образок

Бабкиной камеечки.

За ночь, что ли, надышись

Приторной лавандою.

Каменная наша жизнь

Со слезой кровавою.

Отдохни на этот раз

Маленькую толику

От моих упрямых глаз

И от пальцев тоненьких.

14 января

«Сбросишь, зима, ты свое пальтецо…»

Под метель – перевела Шарля Орлеанского, XIV век.

Сбросишь, зима, ты свое пальтецо,

Ветром подбитое, брызги в лицо.

В яркой рубахе, с плетеным венком,

Ходит весна среди нас босиком.

Нет палисадника без соловья.

Без головастика нету ручья.

Ветром подбитое – прочь пальтецо.

Утром умытое, стынет лицо.

Речка, ручей или маленький пруд

Блещут, как в тонком кольце изумруд.

Все это вместе играет, горит,

Пышными красками нам говорит:

Дожили, скинули мы пальтецо.

Минули ветер и брызги в лицо.

Жалко, не видел весны между льдин –

Закладка:

Там, где стоял я под ветром один.

14 января

«Давно я мечтала сквозь годы, сквозь пленки…»

Давно я мечтала сквозь годы, сквозь пленки –

Пройтись по Москве в моей старой дубленке.

Хотя и потерта, хоть и не нова

Та вишенка с торта, что съела Москва.

А съев, закусила такими снегами,

Что снятся теперь ей блины с пирогами,

Да яростный чай, да тугой самовар,

Да Яузский мост, да Рождествин бульвар.

Давно я хотела надеть спозаранку

Ту самую шапку, пушисту ушанку.

Да эдак потуже ее натянуть,

Да выйти во двор, да в сугробе уснуть.

Хотела бы там я замерзнуть, как птица.

Пускай обо мне бы рыдала столица.

Какая столица, какого рожна.

Сто лет я столице моей не нужна.

Потом я очнусь по весне, как снегурка.

Видали вы тетку – ушанка, тужурка.

В дубленке эпохи второй мировой

И в шапке летает она над Москвой.

Все видели дворников, тех, что летают.

Давно их за птиц на Москве не считают.

А может, считают. Но эти, увы,

Следа не оставят в поземке Москвы.

15 января

Сноски

1

Перевод из Кристины Пизанской.