Дуэлянт, пистолет и мыльные пузыри
Честная Настя
Жанр: бытовая социальная драма
Воровали, конечно. Как и везде.
Сама посуди, в месяц по две-три сотни посылок приходит. В основном, мелочь в пакетах. Из Китая с любовью.
Девчонки из сортировочного – королевы бала. Девственно нетронутые пакетики щупают жадными пальцами. Что там, что?.. Колечко? На палец или неприличное? Проверим… фи, безвкусица. Дешёвая побрякушка с какими-то узорами. Уже и лак, «якобы позолота», на ободке треснул.
Никакой фантазии. Лучше бы неприличное.
Брось в дальний угол, вечером вынесем. А это что, коробка? Прямоугольная, твёрдая. И упакована тщательно, в тройную пупырчатую пленку. Ну, как-там-тебя… Фиг тебе, а не новый смартфон. У Галки из бухгалтерии юбилей – сойдет как подарок от коллектива.
Я-то, конечно, к чужому добру не притрагиваюсь. Совестно? Да что ты, брось. В таком месте поработаешь – остатки совести растеряешь.
... Лилия Владленовна ее звали. Имя гордое и девица ему под стать: от всякого нос воротила. Ей, конечно, самое лучшее подавай. Потому и ходила в девках, это в её-то годы!.. На тридцать второй день рождения захотела себе бижутерию импортную. Сортировщицы замучились пакеты прощупывать, но нашли-таки. Рубиновая парюра. Каменья – кровавые брызги, позолота как настоящая… Увидела Лилия такую красоту, да и не сумела себе отказать.
А через два месяца пришли полицейские с понятыми и при всем честном народе Лилию Владленовну повязали. Та, что подарки свои китайские не получила, заявление накатала. Папа у нее видный деятель оказался. То ли народный председатель, то ли активист в общественной организации, из «Правдоимцев», в общем. И поехала Лилия Владленовна по самому что ни на есть лучшему этапу срок отбывать… за кражу.
*
Наталья Семёновна хриплым карканьем изображает смех. На широкой груди лиловеет бейдж начальницы отдела. На толстых пальцах – некрасивый и далеко не свежий маникюр.
- Видишь ли, Настенька, каждому – свое. Лильке вон, цацки дороже свободы оказались. За двадцать лет сколько таких Лилек было, как думаешь? А я что? Всех пересидела. Теперь заправляю тут.
Настя внимательно слушает, прихлебывая сладкий, чуть теплый чай. На кружке – зеленое клыкастое рыло, какие-то гротескные топоры-булавы, надпись на незнакомом языке. Что бы значил этот «Заг-Заг»? Город производства? Название фабрики? Прозвище владельца?
Да и чья это может быть кружка? Точно не женская. Вон морда какая злющая.
В маленьком почтовом отделении, где на трех сотрудниц – один сисадмин, да и тот приходящий… Настя с сомнением косится на кружку, затем переводит взгляд на полки с посылками.
- Хорошо, когда у начальника принципы, - задумчиво говорит она.
- Мне еще отец говорил: совесть и ж… руки всегда должны быть чисты.
- Значит, на почте больше не воруют? При ваших-то взглядах?
- Воруют, Настенька.
- Да как же так? Ведь вы сами говорите…
- Свою голову на чужую шею не посадишь, - назидательно изрекает Наталья Семёновна. – Каждую сотрудницу я предупреждаю дважды. Первый раз – в день приема на работу. Вторично, когда попадется.
- А дальше что?
- Если не дура – больше не попадается.
*
- Заполните, пожалуйста, бланк выдачи.
- Чиво?
Настя терпеливо повторяет, повысив голос:
- Бланк выдачи заполните, пожалуйста! Имя, фамилию. Дату рождения.
- Не вижу!
- Да вот тут же галочки стоят…
Наталья Семёновна, весело мигая выцветшими очами, всовывается в дверь:
- Настенька! Закроешься сегодня без меня?
- Без проблем, Наталья Семёновна. Как обычно.
Блеснув желтоватой от кофе улыбкой, начальница выпархивает из отделения через дверь для посетителей. В открытое окно врывается торопливый перестук громоздких каблуков. Настя тихо вздыхает, окидывает взглядом очередь. Ей бы тоже сейчас бежать по мокрому от весеннего дождя асфальту навстречу своей судьбе. Хотя куда бежать? Домой если только. Дома ждёт Мишка, недавний, в общем-то, сожитель, невесть какими неправдами просочившийся на восемнадцать метров единственной Настиной собственности. Что он там натворит в гордом уединении? Впечатление Мишка, конечно, производит мирное, но можно ли судить по двухмесячному знакомству о чужом характере?
Надо бы домой вовремя попасть. Но как Наталье Семёновне откажешь?
В маленькие офисы вечер приходит незаметно. Подкрадывается сзади, как пылающий страстью насильник. Хватает за плечи и сжимает в объятиях. Дышит в ухо:
- Здравствуй, Настя. Мы совсем одни…
Но нужно ещё разложить векселя в алфавитном порядке, поправить посылки на полках и рассортировать привоз. На это уходят последние силы. Когда часы показывают четверть девятого, Настя в изнеможении опускается на крутящийся стул и выдыхает. Прочь, обрыдлые цифры, прочь, километры фамилий – неважных, незнакомых! С воздухом заодно выходит из тела скопившееся раздражение. Исчезает обида на высокомерную девицу, облаявшую персонал за нерасторопность и бросившую перед уходом Насте обидное «прислуга». Забывается старик, битый час скандаливший из-за оплаты пересылки. Что такое, в сущности, пятьдесят рублей в наши дни?
«Зарплата за полчаса моей жизни», думает Настя и скорбно вздыхает. Сожалеть поздно: уже выложила из своего кармана и заплатила. Жалко старика стало и себя тоже жаль. Пусть где-нибудь в другом месте скандалит.
Всё проверить, нажать кнопку сигнализации и дверь закрыть. Дома – самозабвенная тишина, только и звуков, что Мишкин заливистый храп. Умиляется Настя, по голове его гладя: до чего все-таки хорош! Другой бы на его месте накуролесил так, что до полуночи прибираться бы пришлось, а этот спит, как младенец.
*
- Смотри, что у меня для тебя есть.
- Ой, прелесть! Спасибо, Наталья Семёновна.
- Как раз Мишке твоему по размеру пойдет, правда же?
Со смесью удивления и радости Настя вертит в руках дорогую, на вид, безделицу. Лакированная черная кожа хорошо сочетается с серебристыми пряжками и брутальными заклепками. Сама бы она, конечно, такого никогда не купила, но раз дарят…
Вечером, на прогулке, Мишка – гордый своей обновкой, Настя – со сдержанной счастливой улыбкой, прогуливаются в сквере. На душе у обоих светло. Впрочем, Мишка не был замечен еще за угрюмостью: у собак, как правило, не бывает дурного настроения.
А ошейник блестит в ржавом свете ночных фонарей, привлекает восхищенные взгляды прохожих-собачников. Знакомые притормаживают для обмена приветствиями, разглядывают Мишкино сокровище. Туманно интересуются:
- Где покупали?
- Подарок, - довольная, отвечает Настя.
В ответ – удивленные свисты.
- Дорогой, наверно, подарочек…
Дважды пролетало мимо ушей; на третий раз Настя призадумалась. Дома сняла с Мишкиной шеи безделицу, пощупала, пригляделась внимательно. Нет, не ширпотреб. Швы ровные, сталь качественная, кожа скрипит, как натуральная.
Похолодела Настя, а пальцы уже вбивают в поисковике название известной торговой платформы.
- Боже мой…
*
Наталья Семёновна глядит с неодобрением. И на Настю, и на сверток перед собой.
- Что же, не подошел ошейник?
Надо бы соврать, но Настя врать не умеет.
- Подошел, Наталья Семёновна. Только не по карману он мне.
- Так то ж задаром, - смеется начальница. Но, видя Настино расстройство, серьезнеет. – Что не так с ошейником? Говори. Я пойму.
Настя тяжко вздыхает. В последние дни слишком многое вырывает из неё тяжелые вздохи.
- Я на сайте посмотрела, - тихо говорит она, а сама понемножку пятится назад, к стулу.
- На сайте?
- Да, на том, китайском…
- И что там, на сайте?
Чувствуя приближающееся падение, Настя хватается за стол.
- Ошейник… - едва слышно шепчет она.
Падают на пол большие горячие слезы.
Наталья Семёновна смотрит на Настю с насмешливым пониманием. В её взгляде – совсем немного! – улавливается презрение могущественного владыки к мелкой, но праведной сошке.
- Хорошо, - говорит она. Сочувствие в голосе начальницы смешивается с благосклонным пренебрежением в единый коктейль похвалы. Насте сразу вспомнился тренер в собачьей школе, куда ей с Мишкой заповедано было ездить каждое воскресенье: именно таким тоном он велел поощрять собаку за примерное поведение.
Тошно стало Насте. И страшно.
Наталья Семёновна всё говорит и говорит... О повышении для Насти, о переводе на склад, заведующей. О том, что отныне будет Настя как сыр в масле кататься. Чуть ли не протекцию ей сулит.
Настя слушает, кивает, но в голове – не голос начальницы, а сухие строки заявления, которое этим вечером ляжет к ней на стол.
«Прошу уволить по собственному желанию».
Запах мужества
Жанр: юмористическая бытовая зарисовка
Руслану не спалось. Раскинув ноги в домашних шортах, он лениво полулежал в старом, пахнущем кошками кресле.
По телевизору показывали дрянь.
Периодически Руслан издавал недовольное урчание и, почесывая нежные области, переключал канал. Без приставок и тарелок телевизор выдавал только федеральную муть новостей, скандалов, интриг и, благо время позднее – скучной эротики, от которой становилось только горше.
Наконец, терпение Руслана лопнуло. Телевизор гулко икнул и погас. Комната погрузилась во мрак.
Потом вспыхнул другой экран – поменьше, выхватил из темноты бледное безбородое лицо и заострившийся в мертвенном освещении нос. Пальцы зашевелились над экраном, набирая номер.
- Алло. Алка! – Руслан потряс телефон, прижал его к уху. Гудки шли мерно, равнодушно, ни дать, ни взять – солдаты на плацу. Каждый гудок – залп, метко пронзающий сердце. – Отвечай же, наконец!
Вежливый голос автоответчика посоветовал перезвонить позднее. Но куда позднее? Час ночи. Абонент не желал отвечать днем, не реагировал в вечернее время. Уже который день подряд.
- Ну и дура, - озлобленно фыркнул Руслан и, зашвырнув подальше телефон, упал на кровать.
*
На работу идти не хотелось. Он и не пошел. Сказался больным, тщательно кашлял в трубку.
Вместо трудового дня в запыленном складском помещении вышел день ленивый, безыдейный, прожитый в душной хрущевке. Рыжая Мася привычно метила углы, не реагируя на окрики со стороны дивана. Ей было известно: дальше угроз и пары брошенных тапок дело не пойдет. А тапки у Руслана уже закончились.
- Сука ты, Мася… - беззлобно ругался он. – Все кошки, как кошки, утешают, когда хозяевам плохо. А ты – что? Только и знаешь, что по углам ссаться.
До полудня Руслан не вставал, гоняя взглядом пылинки да изредка поглядывая на телефон. Звонка не случилось; впрочем, он и не надеялся.
Ввечеру раздался стук в дверь, и встать все-таки пришлось. Мася, не ожидавшая такого поворота событий, с перепугу ринулась прочь от фикуса, который дотоле безмятежно грызла. Руслан только рукой на нее махнул.
- Нужна ты мне…
На лестничной клетке стоял Валера, давний товарищ Руслана. Карман его куртки подозрительно оттопыривался.
- Опять развязал? – вместо приветствия проворчал Руслан.
- И тебе привет, - отозвался Валера, протискиваясь в узкий коридор. – Тапками угостишь?
- На кошку потратил.
- Ладно, обойдусь. Как жизнь молодая?
- Да как… - Руслан почесал в затылке, кивнул на кресло, приглашая гостя присесть. Сам же, покружив по квартире, опустился на кровать и поставил на пол две кружки. – Если честно, надоело всё хуже горькой редьки.
- А, - понимающе кивнул Валера. – Сердечные невзгоды.
- Ну почему сразу – невзгоды?
- А у тебя иначе разве может быть?
- Слышь, Валер! – Руслан недовольно нахмурился. – Ты чего вообще пришел? Зубы скалить или пить?
- Это как сказать… - хмыкнул Валера.
И, выудив из кармана пластиковую бутылку, с размаху опустил ее меж стаканов.
Долго и пристально изучал Руслан гостинец, а сам соображал – не потек ли мозгом его старый друг? Валера-то, не чета Руслану – в летах, считай, преклонных, шестой десяток пошел. Всякое может быть. Так ошибиться в выборе вечернего аперитива не сможет и слепой.
- Валер, ты, это… - наконец выдавил Руслан. – Это ж для душа.
- Вот завсегда дурака видно издалека! – проворчал Валера. – Сам же вечно жалуешься, что бабы на тебя ноль внимания. А я тебе давно говорю: реклама, может, и врет, но потные подмышки женщину тоже не завлекут! Намеков ты не понимаешь. Так держи прямую рекомендацию…
Руслан, издав неопределенное «м-дэ», взял в руки бутыль.
На этикетке значилось:
«Аксель Роза! Благоухай, как рок-звезда!»
И мелкими буквами, чуть ниже:
«Эффект с первого внюха!»
- Внюха? – не веря своим глазам, перечитал Руслан. – Это что еще за внюх?
- Над слоганом надо поработать. – Валера пожал плечами. – Тестовые результаты идеальные. Девочки превращаются в неистовых тигриц, как только уловят запах. Не веришь? Смотри… у меня видео есть.
- Что же там в составе такого?.. – ошеломленно пролепетал Руслан. Он не мог оторвать глаз от Валериного мобильника. На экране происходило невероятное, но будоражащее действо.
Парень выглядел обычным. Не хуже и не лучше самого Руслана. Средний рост, не спортивное, но и не обрюзгшее тело, сутулая спина. Лицо симпатичное, с мелкой россыпью прыщей на лбу. На такого и простая девчонка не посмотрит, не то, что красавица.
И тех, и других в комнате было в избытке. Облепивших паренька со всех сторон, ласкающих вожделенное тело. От записи прямо-таки пахло первобытной страстью.
- Вот так. – На самом интересном, по мнению Руслана, месте Валера убрал телефон. – Нравится?
- Разводка… - неуверенно пробурчал Руслан.
- Как ведущий оператор тест-комнаты, говорю: не разводка. Парню повезло: девок успели растащить. Поверь мне, Руся, эта разработка – золото! Бери, не сомневайся.
*
Наутро Руслан проснулся раньше будильника. Взбудораженный радужными снами о грядущей популярности у дам, помчался в ванную. Душевой зонтик, явно удивленный редкой встрече, нехотя брызнул чуть затхлой водой; в недрах водопроводных труб торжественно заурчало. Гель охотно пенился, распространяя свежий аромат.
Руслан оделся в самые чистые вещи, что нашел в шкафу. Даже почистил губкой стоптанные кроссовки. Долго косился на одеколон: не добавить ли еще больше притягательности к обещанному магнетизму геля? Затем посмотрел в зеркало и, пригладив взъерошенные волосы, неумело подмигнул самому себе.
- А, я и так хорош.
Куда же идти, как не к Алке? Трубку она, конечно, не взяла. Впрочем, жила по соседству; перебежав через пустой двор, Руслан взлетел по лестнице к ее двери и долго, с упорством обреченного на успех, жал на кнопку звонка.
Дверь открылась нехотя, на пороге появилась Алка. Напудренный носик брезгливо морщился.
- Руслан, я же ясно дала понять… - начала она и вдруг осеклась. Аккуратные ноздри широко раздулись, втягивая воздух. Руслан заметил, как под цветастым халатом дрогнули пухлые коленки.
- Привет, малышка. – Собрав все врожденное очарование, Руслан облокотился на стену. – Не меня ли ты ждала в этом чудесном халатике?
Ему и в голову не пришло, как нелепо звучат эти слова; впрочем, и Алка, обычно резкая на язык, не нашлась, что сказать. Несколько мгновений она таращила на Руслана густо накрашенные очи. Затем протянула руки и рывком втащила его в квартиру.
Ногой он захлопнул дверь, уже падая под напором Алкиной страсти. В его ушах звенели райские колокольчики. Победил, победил! Пусть нечестно, но всё же…
- О, да! – взвизгнула Алка, срывая с Руслана футболку. Острые наманикюренные коготки царапнули кожу до крови: это было больно и приятно сразу. Руслан прикрыл глаза, отдаваясь волшебным ощущениям. Алка была великолепна. Такой он ее себе и представлял. Страстная, бесшабашная…
Рывком стянув с Руслана штаны, девушка уселась на него сверху и издала почти нечеловеческий вопль. Застонал и Руслан. А потом закричал от удивления и боли: Алка склонилась к нему и со всей силы впилась зубами в обнаженное плечо.
- Полегче, милая… - выдавил он. В ответ прилетела оплеуха. Острые ногти рванули кожу на щеке, и теплая кровь слезой скользнула за ухо. Руслан встревожился, попытался обнять Алку, утихомирить…
Куда там! Бешено рыча, Алка кусалась и царапалась, раздирая в клочья несчастного любовника. Закричав, он оттолкнул ее; Алка, взбесившись пуще прежнего, набросилась на него с кулаками. С густо накрашенных губ слетала пена слюны, окрашенная алым – не то помадой, не то его, Руслана, кровью.
В ужасе Руслан взмахнул рукой, влепил Алке оплеуху. Девушка взвизгнула, отлетела к стене, но тут же развернулась. Глаза ее сверкали первобытной яростью.
- Мой! – нечленораздельно прорычала она. – Сладкий, прекрасный! Съем!
Помянув Бога, Руслан подхватил спущенные штаны и задал стрекача. Алка настигла его в коридоре. Он отпихнул ее локтем, распахнул дверь и выскочил вон. Алка на четвереньках бросилась за ним, оглашая подъезд чудовищным воем.
Руслан выбежал на улицу и прижался спиной к подъездной двери. С той стороны раздался громкий удар, затем еще один и еще. Алка всей мощью своих пышных телес явно намеревалась вынести дверь вместе с горе-любовником.
- Вернись! – подвывала она. Из окон соседних домов начали выглядывать любопытствующие лица. Две бабки, сидящие на лавке у подъезда, с молчаливым неодобрением смерили Руслана въедливыми взорами и принялись шушукаться.
Руслан шумно втянул носом воздух, утер кровь, льющуюся из порезов на лице. Боковым зрением он заметил, как бабки, резко умолкнув, единовременно повернули головы. В их глазах Руслан увидел знакомый уже блеск.
Старухи принюхались, переглянулись, поднялись на ноги. Одна из них прошамкала:
- Сладеньким пахнет…
- О, Боже! – снова воззвал Руслан и бросился бежать. Бабки – следом, отпихивая вырвавшуюся из подъезда Алку.
Лица, машины, деревья – всё смазывалось в единое пятно. Руслан петлял по дворам, спасаясь от погони. Периодически он оглядывался в надежде, что оторвался, но преследовательницы не отставали.
Не останавливаясь, Руслан выхватил из кармана штанов мобильник.
- Валера, етить налево!.. Убить тебя мало!
- Что случилось? – деловито отозвался друг. – Я немного занят, у нас новый тест на носу.
- Можешь на мне свой тест проводить! – разозлился Руслан. На его пути возникла дама лет сорока, интеллигентного вида, выгуливающая маленькую собачку на тонком поводке. Сворачивать было некуда – узкий проход меж двумя домами, сзади – разъяренная толпа фурий всех возрастов и форм. – Меня тут сейчас на клочки порвут!
- Ты разве не этого хотел? – хмыкнул Валера.
- Я не шучу, идиот!
Резко ускорившись, Руслан перепрыгнул через поводок. Мимоходом успел заметить, как женщина застыла с остекленевшим взором. Мгновением позже она уже неслась следом. Собачка придушенно подвывала, болтаясь в воздухе на поводке.
- Что там у тебя происходит? Ты где?
- На улице! О, черт, черт! Забери меня отсюда!
- Я не могу вырваться, правда…
- Это я не могу вырваться! – Руслан в панике обернулся. Погоня не отставала. – Они обезумели!..
- Насколько все серьезно?
Трясущимся пальцем Руслан нажал кнопку видеовызова и высоко поднял над собой телефон.
- Видишь? – проорал он.
- Вижу, - отозвался Валера по громкой связи. – Долго бежать еще сможешь? Ладно, не отвечай. Просто беги. Попробуй спрятаться где-нибудь. Я поищу информацию…
- Идиот! – в третий раз прорычал Руслан и отсоединился.
Квартал, другой, третий… С самой школы Руслану не приходилось бегать таких дистанций. Гораздо больше его удивляло, что и женщины не отставали. Даже бабки, переваливаясь с боку на бок, держались наравне с остальными.
Руслан несся по улицам, расталкивая прохожих, уворачивался от женщин, сбегающихся со всех сторон на запах проклятого геля. В какой-то момент, оглянувшись, он заметил в толпе нескольких представителей своего пола и озадачился.
Впереди был торговый центр. Руслан прекрасно понимал, что это значит. Воскресный полдень обещал целое столпотворение вокруг горячей точки продаж. Он снова достал телефон.
- Валера!!!
- Не ори! – Голос друга звучал взволнованно. – Я и впрямь идиот. Принес тебе пробник с концентратом, представляешь? Надо было у лаборантов уточнить, в каких пропорциях смешивать… В общем, тебе надо смыть запах. Прими душ, и все дела.
- Я в центре города, Валера, какой, к черту, душ?
- Где именно?
- Возле «Модников и Модниц».
- О! – Валера оживился. – Там же озеро поблизости?
Чертыхнувшись, Руслан сбросил звонок. Мысль Валеры была очевидна.
Гул толпы становился громче. Со всех сторон наперерез бежали разъяренные женщины. Оглядевшись, Руслан прикинул расстояние до озера и впервые в жизни перекрестился.
У берега уже поджидала группа призывно завывающих фурий. Но Руслана было уже не остановить. Поднырнув под растопыренные руки ближайших дам, он прорвался к мостику. Кто-то вцепился в него, стягивая штаны, пытаясь свалить с ног… В отчаянном стремлении спастись Руслан извернулся, выскользнул, как змей, из ненужных более штанов, и прыгнул.
Вода сомкнулась над ним, заглушив разочарованный многоголосый вой.
Голодовка во имя любви
Жанр: юмористический рассказ, псевдореализм
С Мариной Генка познакомился на музыкальном фестивале. Случайным образом он выделился из толпы – перебрал с самогоном, купленным в соседнем селе у хитроглазой бабки. Всю ночь жалобно блевал в кустах у реки и простыл в объятиях утренней росы.
Марина обнаружила Генку рано поутру, собравшись искупаться. По доброте душевной взяла заботу о бедолаге на свои плечи. На следующие три дня мир Генки сузился до двухместной палатки, жжения тайской мази под носом и прикосновений женских нежных рук.
Генка так растрогался, что немедленно влюбился. С фестиваля уехал вместе с Мариной. В Ярославль, хотя прежде жил в Твери.
Всю дорогу Марина вещала не хуже индийского радио. Вековые мудрости так и сыпались с ее языка. Генка радостно впитывал. До той поры он и не подозревал о наличии в себе восьми очень важных чакр, не разделял ум и сознание и уж точно не имел понятия о целительной силе мантр.
Генка относился к тому типу homo sapiens, что являли собой воплощенную простоту табуретки. Он любил регги, но по именам знал только Боба Марли и Геру Моралеса. Имел в гардеробе цветастые шаровары, но всегда считал их причудливой разновидностью тренировочных брюк; и всякой умственной деятельности предпочитал хороший напас. Марина была другой. Она носила в себе глубину.
И Генка вдруг осознал с предельной ясностью, что всю жизнь томился в ожидании именно ее, Марининой, глубины.
Так внезапно и стремительно началась Генкина семейная жизнь.
*
- Оладьи! – воскликнул обрадовано Генка, садясь завтракать. – Тыквенные, - с недоумением прибавил он, отправив кусочек в рот.
Марина вопросительно посмотрела на Генку поверх кружки с чаем.
- Почему тыква? - уточнил Генка.
- А чем плоха тыква?
- Ничем. Просто… - Генка замялся, подыскивая слова. – Очень оригинально.
- О, я поняла. Ты предпочел бы оладьи из муки!
В тоне Марины Генке почудилось презрение. Он поспешил возразить:
- Да! То есть, нет! Мне нравится, как ты готовишь. Только…
- Что?
- Н-ничего, - стушевался Генка и молча принялся за еду.
На самом деле Генку уже две недели мучило ужасное подозрение. Похоже, что его избранница была, как бы это сказать…
Слово, вертевшееся на уме у Генки, пугало его. Страстный любитель рубленых котлет и борща, он страдал и мучился ужасным подозрением.
Подозрение это усилилось, когда Генка получил работу в автомастерской. Мастерская была в пяти минутах ходьбы от дома, что позволяло Генке экономить на еде. Марина с охотой согласилась встречать мужа горячим обедом.
И за все две недели на обеденном столе еще ни разу не появилось ничего мясного. Суп-пюре из брокколи, овощное рагу, тушеные кабачки – все это было приготовлено с любовью и толком, но обладало, при всей обильности, пресным послевкусием.
Не в силах больше мучиться сомнениями, Генка дождался очередного обеда и сказал, елозя вилкой по овощной паэлье:
- Сюда бы котлетку…
- Пожалуй, я могла бы, - миролюбиво откликнулась Марина, сама не зная, какой камень сняла с Генкиной души. В последовавший засим порывистый поцелуй Генка вложил всю свою любовь к чуткости избранницы.
- Вечером? – с надеждой уточнил он, собираясь на работу.
Марина с улыбкой кивнула, и на работу Генка ушел, приплясывая от радости.
А когда вернулся домой, предвкушая долгожданное наслаждение, еще с лестничной клетки почуял дразнящий аромат жареного. Неожиданно для себя Генка сделал пируэт перед входной дверью и загремел ключами.
- Я дома! – пропел он, скидывая обувь. Марина выпорхнула из кухни, вытирая руки о передник.
- Вовремя, - сказала она. – Ужин на столе. Мой руки и садись. Я пойду пока сниму белье с балкона.
Сгорая от нетерпения, Генка наспех смыл с рук машинное масло и пыль, после чего с завидной резвостью поскакал на кухню.
Спустя минуту квартиру огласил разочарованный стон.
- Капуста!
Марина недоуменно выглянула с балкона, согнутая под тяжестью таза с бельем.
- Что, Ген?
- Капуста! – В Генкиных глазах стояли слезы. – За что?!
- Что не так?
- Мяса! Я просил мяса, Марина! За все время, что мы живем вместе… Хоть сосиску! Но нет! Почему?
Марина посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Осторожно поставила таз на табуретку у балконной двери. И тихо, почти виновато, сказала:
- Я думала, ты знал… Я – веган…
Генкин мир померк. Судорожно всхлипнув, он рухнул на стул и закрыл лицо руками.
*
- Ты не сказала мне!
- Мне казалось это очевидным!
- Не все такие, как ты, знаешь ли!
- Я думала, что ты – такой! Ты ведь никогда не утверждал обратного!
- Что ж, ты ошибалась.
- И что теперь? Мой мужчина не может быть трупоедом!
- Желаю удачи в поисках!
- Ты куда?! Стой! Генка!
Хлопнула входная дверь.
*
Далеко, впрочем, Генка не ушел. В семейных трусах и резиновых тапочках по городу не походишь. Хорошо хоть, куртку успел схватить.
Сидя на лавочке во дворе дома, он долго, задумчиво курил. Взгляд Генки бездумно блуждал по обшарпанной детской площадке советского образца и полосам сушащегося белья, разрезающего двор на микрокварталы. В недрах этих кварталов кипела бурная юная жизнь.
- Это наш домик! Пошли вон!
- Бей девчонок!
- Не подпускайте их!
- Эй! Сашка меня по руке ударил!
- Пыры-выры за себя!
Те из дворовых детей, кто постарше, вели себя более степенно – сидели маленькой кучкой в беседке с выцветшей крышей, украдкой покуривая по кругу сигарету. Сигарета кончилась быстро, и вскоре малолетние лоботрясы принялись коситься на Генку, рядом с которым лежала пачка «Винстона».
Заметив в стае парней знакомое лицо соседского сына Семена, Генка поманил его к себе.
- Слышь, Сёмка. Выручай!
- Похмелье? – со знанием дела спросил Семен.
- Да если бы… Сделай доброе дело, сбегай до угла, возьми у Али для меня шаурму. Жрать охота, а одеваться идти лень. Вот. - Генка покопался в нагрудном кармане куртки, достал мятую сторублёвку. – Сдачу себе оставишь. Идет?
- Бу-сде, - весело кивнул Семен. – Сигареткой не угостите?
- Хватит с тебя и сдачи. Малой еще, курить… Хозяйство не вырастет.
- У меня все, что надо, уже выросло, - с достоинством отбрил Семен и ускакал.
Генка улыбнулся. Пусть себе Марина готовит овощи. Покуда есть на Руси шаурмечные, он с голоду не пропадёт.
И только Генка об этом подумал, как дверь подъезда снова скрипнула, и во двор вышла зареванная Марина. Их взгляды встретились.
- Ну что? – чуть нервно спросила она, шмыгнув носом.
- Что?
- Мириться будем?
Генка почувствовал прилив облегчения. Он кивнул, выразительно хлопнул ладонью по лавочке рядом с собой. Марина, чуть помедлив, села. Помялась немного и ткнулась Генке в грудь.
- Я тебя люблю, - растрогано сказал Генка, прижав Марину к себе. – Ты ж знаешь.
- Ага-а… - провыла Марина ему в подмышку. – И я тебя...
- Ну и что нам с этим делать?
- Не зна-а-аю…
Они немного посидели молча, обнявшись. Подуспокоившись, Марина сказала:
- Не выношу я всего этого.
- Не придется.
- Правда? – Она недоверчиво покосилась на Генку.
- Правда. Не буду я мяса есть, если ты не хочешь. Ну что за беда, в самом деле…
Но сказать оказалось проще, чем сделать. Первое искушение настигло Генку через пять минут после обещания, когда вернулся Семен с шаурмой. Генке пришлось изображать святую невинность, в то же время жестом отсылая Семена прочь. Кажется, парень не особенно расстроился: все же бесплатная шаурма есть бесплатная шаурма.
Шли недели. Генка демонстрировал суровую решимость. Поначалу он думал, что достаточно будет не есть мяса при Марине, но та оказалась на диво проницательна. Съеденный на работе бутерброд с колбасой она умудрялась учуять, и на Генку сыпались укоризненные взгляды. Не забывала Марина и о лекциях, постепенно вводя возлюбленного в курс веганского образа жизни.
- Не только мясо является убийством, - сказала она, увидев однажды воскресным утром, как Генка достает из холодильника упаковку яиц. – Ты когда их купить успел?
- Вчера вечером, - пристыжено сознался Генка. – Я думал, яйца-то можно…
- Всё живое должно быть живым.
Генка подчинился во имя любви.
Оказалось, грибы тоже живые. Когда настал август, он заикнулся было о походе в лес за дарами природы, но был не понят на всех уровнях. Марина долго и воодушевленно вещала о таинственном разуме мицелия, и Генка впервые за все время сожительства усомнился в словах подруги. Не вслух, конечно. Но сопоставить на равных человека и какой-нибудь подберезовик Генка не мог совершенно.
К концу сентября Генка потерял четверть веса. Пришлось покупать новую одежду. Но Марину не смутило и это: уверенным тоном она сообщила Генке, что из его организма наконец-то выходят накопленные мясные отложения.
Генка миролюбиво кивал, но в его отощавших недрах зрел настоящий бунт.
*
Солнце щипнуло Генку за веко одновременно с тем, как его губ коснулся утренний поцелуй от Марины. Он заулыбался и потянулся в кровати.
- Просыпайся, соня. Сегодня у меня для тебя есть сюрприз.
- Что там?
- Увидишь…
Нос Генки учуял полузабытый аромат. Секундой позже, едва не плача от радости, он вскочил с кровати и, судорожно пытаясь попасть ногами в тапочки, кричал:
- Сосисками пахнет! Ух ты, моя хорошая!
Генка бросился на кухню. Сел за стол, несколько секунд восторженно пялился на завтрак мечты. Яичница задорно подмигивала Генке двумя желтыми глазами. Ее белые расплывчатые бока нежно обнимали полоски поджаренного бекона. На отдельном блюдечке лежали треснувшие посередине сосиски, и их аромат изумительно вплетался в волшебную яично-беконовую гамму.
Генка схватил сосиску рукой, проигнорировав вилку, и, прикрыв глаза от удовольствия, впился в нее зубами.
- Ай! Генка! – завопила Марина.
Генка в испуге открыл глаза. Вокруг было темно и не пахло даже намеком на сосиски.
- Ты зачем меня укусил?
- Прости… - растерянно отозвался Генка. – Приснилось тут…
- Что такое может присниться, интересно? - проворчала Марина, потирая плечо.
Генка поцеловал ее в место укуса.
- Авокадо, - мрачно сказал он.
*
Марина еще раз проверила чемодан и удовлетворенно захлопнула крышку.
- Ну всё, чао, - сказала она. – Буду к понедельнику.
- Передавай маме привет, - бодро сказал Генка. Слишком бодро. Марина недоверчиво прищурилась, посмотрела на Генку повнимательней.
- Ты же терпеть ее не можешь?
- Мои чувства не имеют значения. Ты ее дочь, вы должны иногда видеться.
- Ну ладно…
Кажется, она что-то подозревала, но предпочла промолчать.
Они долго стояли в коридоре, обнявшись. Генка бормотал что-то нежное, гладил Марину по волосам, но его истинные мысли привели бы девушку в ужас.
Генка отнес Маринин чемодан в такси, хоть она и утверждала, что прекрасно справится сама. Затем порывисто прижал ее к себе так крепко, будто бы Марина уезжала не в соседний Рыбинск на выходные, а по крайней мере на год за океан.
Садясь в такси, Марина бросила на Генку столь благодарный взгляд, что он тут же устыдился. Но ненадолго.
Вернувшись домой, Генка был сосредоточен и серьезен, как никогда. Из морозилки тут же были выгружены стратегические запасы замороженных овощей. Под ними, замаскированное в груде капустных листьев, пряталось запретное сокровище Генки.
Отбивная.
Пока тикал таймер микроволновки, Генка сгрыз ногти на больших пальцах. Десять минут разморозки показались ему вечностью. Затем, забыв даже приправить стейк, Генка бросил его на раскаленную сковороду. По кухне поплыл самый желанный его утробе запах.
Завибрировал Генкин смартфон. На дисплее высветилось: «Забыла документы и билет на автобус. Возвращаюсь домой».
…Марина появилась на пороге кухни через пять минут. Меж ее губ проскользнуло ошарашенное:
- Ах!..
Ибо за холодильником, согнувшись в три погибели, сидел Генка и судорожно заталкивал в себя недожаренную отбивную. Глаза его сверкали, как у дикого льва.
О любви и крепости рук
Жанр: новая искренность, современная проза
- Держать за руку человека, - сказала ты, - очень важно. Это проявление нежности и любви.
Я держал. Сгрёб твои пальцы в ладонь и сжал так крепко, что ты ойкнула и толкнула меня локтём. Пришлось извиняться поцелуями в плечо, в шею… затем я увлёкся и тебя за собой увлёк.
Ты так красива вовсе без одежды.
Говорят, полуобнажённость лучше наготы, но я не согласен. Полуобнажённость – это трюк. А в любви не должно быть уловок. Хотел бы я, чтоб можно было по улицам ходить нагишом – тогда, возможно, у людей имелось бы чуть больше времени на любовь друг к другу и куда меньше – на бессмысленные игры. Но приличия не позволяют. Что ж, по крайней мере, мы с тобой можем быть честны на тридцати метрах под куполом неба.
Ты засыпаешь, бормоча:
- Спокойной ночи…
И добавляешь:
- Я тебя люблю.
- Это прекрасно, - отвечаю я, сглотнув ком в горле. Ком состоит из тех же слов. Знаю, ты ждёшь их, но я буду молчать. Так лучше для нас обоих.
Так тебе будет легче меня оставить, когда придёт время.
Мы спим в объятиях друг друга, словно не желаем упускать ни минуты, чтобы побыть единым целым. Посреди ночи, не просыпаясь, я чувствую, как ты придвигаешься ближе, и волна всех лучших чувств на свете окатывает меня с ног до головы. Я рвусь в бой. Дай мне победить. Целуй меня, крепче целуй. Мы двигаемся в полусне, себя не помня.
Ты для меня – всё.
***
С утра я сделал тебе кофе, разбил в сковородку два яйца. Ты вползла на кухню, кутаясь в одеяло – прекраснейшая из гусениц в невзрачном коконе. Мне пора на работу. Яичницу оставил: съешь.
Я не думал, что всё зайдёт так далеко. Ты пришла ко мне сломленной, отчаявшейся, с потухшими глазами, в которых где-то глубоко я увидел крик о помощи. В календаре ты отмечала «дни чистоты» и страшно гордилась за каждую неделю, прожитую в трезвом рассудке. Я кормил тебя овощным рагу и прятал пиво, которым ты снималась с отходов.
Шли месяцы. Я держал дистанцию. Ты привязывалась ко мне. Взяла меня за руку, когда мы смотрели фильм. В другой раз - прижалась щекой к плечу. Затем однажды, в минуту восторга, чмокнула меня в щёку, а после – прижалась к губам.
Я прыгнул с разбегу в бездну, ведь ты для меня – всё.
Двенадцать лет назад ты назвала мне своё имя. Им можно будить меня посреди ночи. Только шепните шесть заветных букв – и я очнусь даже от самого беспробудного сна. Это моя микро-святыня.
На алтарь твоего имени я кладу цветы, и они обращаются в пепел.
Так заведено.
Ночь. Я смотрю, как заколдованный, на движение твоего силуэта. Вверх-вниз. Наши пальцы сцеплены, мои руки разведены в стороны, будто ты распинаешь меня на кровати.
В эту минуту я убил бы любого, кто осмелился нам помешать.
***
Я придумал - если не тебя, то эту историю, и в моей фантазии у неё счастливая бесконечность.
В моей фантазии ты трезва, весела и счастлива. Тебе никогда не надоедает яичница и отвратительный кофе. Я в жизни не научусь его готовить, но ты пьёшь мерзкую водянистую бурду с таким видом, будто я налил в кружку божественную амброзию. В диких глазах мерцает искра, от которой я плавлюсь и стекаю на пол подле твоих ног, прижимаюсь лицом к нежной коже на внутренней стороне бедра и дрожу оттого, что свят этот миг.
Я целую твои руки при каждой встрече, шепчу на ухо все слова о любви, что узнал за жизнь, и растворяюсь в моменте. В моей фантазии всё идеально совпало, я волен распоряжаться своими чувствами, открыт желаниям и страстям. Я безумец, я юный романтик, я чёртов удачливый сукин сын.
...Я смотрю на кольцо: оно сжимает безымянный палец. Мой.
Она хорошая, порядочная женщина. Но не ты.
***
- Держать за руку человека, - сказала ты, - очень важно.
Сердце замирает, проваливается в желудок и бьётся там, ища выход.
- Всё так, - отвечаю я и осторожно высвобождаю из твоих пальцев ладонь.
Неприступность пустого замка
Письмо, которое я никогда не отправил.
Чем хороша письменная форма общения - она повышает шансы быть услышанным.
Я хочу рассказать тебе неполживую историю, в которой есть:
- отягощающая правда
- и очистительная ложь
- девочка, которая ведёт себя, как умеет
- и мальчик, который не имеет понятия, что с этим добром делать.
***
Девочка думает о мальчике. Чаще, чем этого требуют приличия и тезис "я благодарна ему за то, что..."
И уж всяко чаще, чем следовало бы с учетом его непростительной грубости.
Так девочка себя убеждает с того самого Дня, Когда Он Ей Нагрубил.
У девочки душа поэта, а это всегда означает, что человек немножко идиот. Поэт не может рационально отринуть ничто, если оно ему любо. А мальчик девочке был, с позволения сказать, приятен.
Во-первых, ему нравились её стихи. Кто знаком с творцами, знает: они - недолюбленные вечные дети и бесконечно одинокие старики в одном флаконе. И те, и другие жадны до внимания. Мальчик дал девочке внимание, то, которого она тщетно искала прежде: то был интерес к её сокровенному творческому нутру, а не ко внешней пыли.
В глазах девочки это был очень большой плюс.
Во-вторых, мальчик смеялся над её шутками. Стоит ли объяснять, почему это само по себе чудесно? Вдвойне чудесно - потому, что чувство юмора у девочки своеобразное. Как и образ мышления.
В-третьих...
А впрочем, визуальный фетишизм - дело глубоко личное, и не нам, праздным наблюдателям, совать в него свои любопытные носы.
В общем, как-то так само и незаметно получилось, что девочка привязалась к самой концепции существования в её жизни этого мальчика. Сложной формулировкой это явление обязано тому, что между мальчиком и девочкой существовал Непреложный Обет о Невстрече. Всё их общение проходило исключительно в онлайне и больше порой походило на взаимный артобстрел, где арт - это искусство, но также и вид оружия. Почему бы искусству не быть оружием?
Упражнения в остроумии перемежались спорами о музыке, стихотворения облагались лаконичными, но берущими за душу комплиментами. Иногда, в качестве забавы, от гаджета к гаджету летали фотокарточки. На редких кадрах были лица.
В основном её лицо. Мальчик был не особенно щедр на самодемонстрацию.
Иногда на девочку находил общительный дух, но мальчик походил на закрытый сундук в доме коллекционера: с целым ворохом хитроумных запоров, шифров и паролей, а также неприступной стеной с кольями и рвом, наполненным крокодилами. Классический замок. Девочка любила фэнтези, а потому знала: в замке, охраняемая драконом, всегда есть хоть какая-нибудь завалящая принцесса.
Может, в данном случае случился нечаянный реверс, и у принцессы отрасло кое-что лишнее, но девочку это, в общем-то, не смущало, ведь и она рыцарь, скажем, нетипичный. Всякое в жизни случается.
Раз или два девочка облачалась в свой фулл-пве-сет разбойника-головореза с итем-левелом овер 480...
*зачёркнуто*
Раз или два девочка накидывала на плечи волшебный плащ и пыталась тактично пробраться в замок, но то ли её навык осторожности был недостаточно высок, то ли дракон чуял запах её любопытства... в общем, каждый раз девочке приходилось отступать. Девочке хватило ума не настаивать: она решила подождать. Быть может, однажды врата замка сами откроются. А нет - так нет, решила она. Тогда это было неважно.
Шло время. Мерно и неторопливо текла жизнь. Мальчик жил своей жизнью, девочка - своей. Иногда случались несчастья, и девочка делилась ими с мальчиком, а он - никогда; но зато утешал девочку, причём всегда именно так, как это было нужно. Некоторые горести он переводил в шутки, порой глупые и балансирующие на грани фола. К некоторым проблемам подходил на удивление чутко. Впрочем, девочка никогда не беспокоила мальчика по ерунде.
И его поддержка была всегда очень кстати.
Когда случился момент предельной ясности для девочки?
Она и сама не знала.
Скорее всего, уже после Дня, Когда Он Ей Нагрубил. Хотя, если быть честными, правильнее было бы назвать его Днём, Когда Он Слился. Замок сдали врагу, но внутри было пусто. Ни дракона, ни принцессы-с-отростком, ни даже сокровищ.
Только банановая шкурка, на которой девочка и поскользнулась.
Упав на спину, она увидела надпись на потолке:
"Я не умею подбирать слова..."
Затем стало темно и запахло дымом.
***
С тех пор минуло немало дней. Девочка продолжает жить своей жизнью, периодически со светлой грустью вспоминая моменты их с мальчиком переписки.
Одного не могла долго понять девочка - отчего так резко и внезапно мальчик исчез? Он стал важной частью её существования. А теперь - куда девать все, что ему предназначено?..
Она грустно ворошит стопку безхозных мемов, скопившихся в тёмном углу её смартфона. Никто, кроме него, не понял бы этого юмора.
Стихи лежат в соседней стопке. Некому читать их. Девочка нашла выход и прикрутила некоторые стихи к своей гитаре. Но это, сами понимаете, иное.
Иногда она подходит к запылившемуся радио и крутит ручку, словно пытается поймать ту волну, где мальчик и прежние разговоры, но на всех частотах - либо мертвая тишина, либо чужие голоса.
Сегодня она все ещё не знает, почему так нелепо всё оборвалось.
Последнее утро лета. Я наливаю себе не крепкого чая, сажусь на лавку у реки и пишу.
"Есть у меня одна неприятная особенность, и связана она, вероятно, с тем, что я никак не могу дать себе как человеку адекватную оценку. Моё эго постоянно штормит, как после плохой выпивки.
Но главное - то, как в связи с этим я веду себя с людьми. Чем дороже мне человек, тем беспардонней и язвительней я становлюсь. Это защитная реакция, призванная скрыть факт моей к человеку слабости.
Хуже всего - когда мне нравится кто-то. Разве я скажу об этом прямо? Да что ты, никогда в жизни. Но наготове у меня всегда будет один-другой ушат навоза и начищенный до блеска говномет. Чтоб моя зазноба не возомнила о себе слишком много, понимаешь... Такая история.
Даже для того, чтобы в этом-то сознаться, мне потребовалась огромная предыстория с упражнением в словоблудии.
Ты мне нравишься.
Вот причина, почему мы не можем быть вместе.
Дорога к дому
Жанр: фэнтези
В полной темноте превосходно различимы все звуки степей. Сотник Талла любил их слушать и порой мечтал, чтобы сигнальные огни заставы Бон хоть ненадолго погасли. Близость огней глушила стрекот сверчков, шорох зверья в высокой сухой траве и далекое эхо одинокого волчьего воя. Делала их плоскими и невыразительными. Ненастоящими, что ли…
Но все же с огнями лучше. Так быстрее заметен крадущийся к заставе недруг.
Деревянный частокол щерился в черную степь длинными иглами копий. Яркие плевки огня освещали стену и часовых. Сегодня желание Таллы исполнилось.
Как водится с желаниями, не так, как Талле хотелось.
- Я не буду вас обманывать. Неприятель скоро будет здесь. Разведчики докладывают о двух отрядах конных аманов, идущих с востока и с юга. На рассвете они возьмут заставу Бон в кольцо. Аманы хотят захватить Путь Паломника, взять под контроль торговые линии, ведущие из Гаавы в Тармак, подчинить себе земли к северу от Бон до самой реки Хатаван… Убить всех мужчин и женщин, способных держать оружие. Угнать в рабство прочих. Стариков – обезглавить, вывесить тела на вратах покорённых городов. Младенцев – принести в жертву своим богам, что вечно жаждут крови. И забрать себе всё наше золото…
Талла выдохнул и огляделся, дабы оценить произведённый эффект. В целом речь оказалась недурной: чумазые лица ополченцев багровели, искажались в гримасах гнева и приобретали в целом одухотворённый вид. Надолго ли хватит их гнева?
Вскоре из степей донесся звук сигнального рога.
В тишине так хорошо слышны звуки…
Талла погладил себя по руке, чтобы успокоить побежавшие по коже мурашки. Рёв рога оборвался резким, изумлённым вздохом, а потом этот звук… так падала туша с крюка в мясницком ряду Тармакского рынка, где прежде жил Талла-мясник. Теперь Талла-сотник стоял у жилистого бедра лошади Рынги, дышал свежим навозом, морщился, когда хвост Рынги касался его лица. Заржала одиноко лошадь, но не здесь, не в заставе, а откуда-то из степей.
- За благо твоё молюсь, владычица душ человеческих, смерть наша, этой ночью покрепче спи… - зашептал кто-то за спиной Таллы. Не то молитва, не то народная песня богине смерти. Талла точно не знал.
Мерный топот копыт приблизился вплотную к частоколу. Тихое ржание, фырканье, переступание с ноги на ногу сотни лошадей наполнило ночное небо целой канонадой звуков. Талла прикрыл глаза. Голова его слабо кружилась.
Затем к этим звукам прибавились негромкие голоса. Чужой, неприятный на слух язык опорочил чистоту степной ночи. Этому языку не место здесь. И тем, кто говорит на нём – тоже!
Так думал Талла, пытаясь заглушить гневом животный ужас и желание бежать без оглядки, бросив копьё и сорвав с головы круглый шлем.
Вождь аманов отдал приказ. Другой аман зычно повторил слова предводителя, и два всадника пустили коней вкруг заставы навстречу друг другу. Талла считал с закрытыми глазами – восемь, десять, пятнадцать… На то, чтоб обогнуть Бон галопом, потребовалось двадцать четыре вдоха.
Как это мало, оказывается.
Новый приказ – и за частоколом замаячили факелы. Небо над заставой расцвело полсотней горящих стрел.
Талла поднял глаза…
Огненный дождь обрушился во внутренний двор заставы.
Над Бон зазвучали крики раненых – им вторили эхом торжествующие вопли нападающих аманов. Люди не выдержали и бросились врассыпную. Строй распался.
Талла заметался по двору, крича что-то про щиты. Хватал людей за плечи, тряс, орал:
- Солдат, вернись в строй! – но испуганные солдаты толкались и отбивались от сотника. – Да сражайтесь же! Стрелы к бою!
Для Таллы этот бой обернулся запоздалым осознанием: воевода из него оказался негодный.
Затем к стенам заставы прислонили лестницы, и всё было кончено.
Юный вождь аманов Тиан спустился с коня и несколько минут оглядывал поле боя – если можно назвать боем резню, которую учинили его воины. «Иначе было никак», напомнил себе Тиан. «Всё ради великой цели».
- Кто-нибудь уцелел? – спросил он.
- Мой вождь, - сказал один из сопровождавших его всадников, - несколько раненных солдат быстро оправятся и станут хорошими работниками. И есть ещё один – там, у Святого холма. Мы не стали его трогать: он и сам скоро расстанется с душой.
Тиан поднял глаза на холм и не смог сдержать восторженного вопля. Та самая картинка, которую отец и отец его отца так часто показывали ему! Вот эти серые безжизненные склоны, трещина на высоте двадцати безлистных древ, а за ней, конечно же, белостенные палаты, ведущие к чистому ручью…
Тиан вскочил на коня и пустил его вскачь к холму.
Дыхание давалось Талле нелегко. Вдох – кашель и мелкая кровавая пороша на доспехе. Выдох – и россыпь чёрных мух перед глазами.
На новом вдохе он закашлялся так сильно, что не заметил, как перед ним склонилось молодое, исполненное вдохновенного любопытства лицо.
А когда заметил, кашлянул так сильно, что кровь забрызгала смуглые скулы амана и заставила его зажмурить бледные глаза.
Аман зашелся в ругани, которой Талла не понимал. Почему-то его это рассмешило. Молодой кочевник осёкся, изумлённо глядя на человека, который перед лицом неминуемой гибели заходится в безудержном смехе. Затем, не выдержав, улыбнулся и сам.
- Имя? - спросил аман и присел напротив Таллы. Если бы сотник мог пошевелиться, убить амана не составило бы труда. Он был так близко, а копьё лежало совсем рядом…
- Проклятье, - пробормотал Талла и назвал своё имя. Аман озадаченно почесал нос и сказал на ломаном языке Бона:
- Я – Тиан. Великий воин Амана.
- Вот как? И зачем ты пришёл на заставу Бон, великий воин Амана? – Талла покачал головой и снова закашлялся. Тиан предусмотрительно отвернул голову. – Перебить полсотни крестьян – это подвиг для тебя?
- Боны – плохие воины, - согласно кивнул Тиан. – Аман лучше.
- Может быть. Мне уже неважно.
- Ты сильно ранен?
- Я упал. Вон оттуда. – Талла глазами показал наверх, на меловой холм. – Хотел спрятаться в ущелье, но сорвался с обрыва.
- Богиня Найва не любит трусов, - назидательно сказал Тиан. – В её дом войдёт только истинный храбрец.
- Дом? Найва? – Талла закатил глаза. – Неважно. Путь Паломника открыт. Теперь вы можете идти по нему аж до самого Тармака.
Ответ Тиана поразил Таллу.
- Зачем? – с искренним удивлением спросил Тиан.
- В каком это смысле?
- Зачем нам ваш Тармак?
- А зачем вам был нужен Путь Паломника? – фыркнул Талла. – Весь мир знает, какие богатства проходят с караванами по этому пути. Думаешь, вы единственные, кто пытался захватить эту дорогу? Как бы не так! Десятки лет застава сдерживала таких, как вы, жадных, алчных дикарей. Но вы победили… что ж… идите и возьмите то, что было нам дорого.
Тиан долго молчал, посматривая то на Таллу, то на меловую гору.
- Для каждого своё богатство, - сказал он. – Отец моего отца вёл свой народ к Святой горе Найвы. Вы не пустили его. Убили его людей, хотя он шёл мирно. Мой отец пришёл сюда с мечом, но вы прогнали его. Убили его людей, потому что он заслужил. Я пришёл сюда с мечом и одержал победу, потому что вы ослабли, защищая своё золото Пути Паломника. Ваш Путь ведёт к городу, о богатстве которого знают даже в степях.
А наше паломничество заканчивается здесь, у подножия Святой горы.
Мир перед глазами Таллы поплыл. Отчего-то он знал, что эти минуты – последнее, что у него осталось.
- Почему? – только и смог спросить Талла. – Почему здесь?
Тиан встал во весь рост, огляделся, сделал полный вдох грудью.
- Потому что мы вернулись домой… - сказал он. – Наш путь окончен, Талла.
Но Талла уже не слышал. Дух сотника нёсся вверх, к Семнадцати Небесам, и его паломничество только начиналось.
Аквамариновая вспышка
Жанр: "новая искренность", романтический реализм
Я наблюдаю за ним уже много недель.
У него длинные курчавые волосы и маска на лице – одна из тех, что у мужчин появляются сами по себе, если забыть про ножницы и бритву. Маска закрывает его лицо до самых глаз. Где-то там, под ней, я помню – он очень красив. Кончик острого носа торчит из меховой оторочки и застенчиво мигает красным, как лампочка новогодней гирлянды.
Он часто бывает нетрезв – и мёрзнет.
Я мёрзну тоже. Не спасают штаны с начёсом и шерстяные носки. Под тёплым пуховиком – два свитера, нательная майка и (в самые холодные вечера) бабушкин дутый жилет. Его всё равно никто не увидит, так что за повод для стыда? Мой нос, совсем не из тех, которые пишут на картинах и высекают у скульптур, краснеет тоже. Но едва ли это выглядит очаровательно.
Здесь и сейчас – стылое утро конца ноября. Из моего окна видать бескрайний сосновый бор, над которым торчат крыши заводов советской постройки и шпили котельных башен. По ночам их красные глаза мигают над городом, но сейчас они спят.
Кажется, что весь город спит в этот субботний день, но только не я.
Верхушки сосен покрывает толстый слой снега. А с перил на моём балконе капает талая вода. Вот такое утро. Полное противоречий. В голове – одна только мысль. Обо мне. Эгоистично.
«Дура».
Как несолидно быть дурой на излёте двадцати.
***
У него голубые глаза.
Не совсем обычные.
Когда он пьян, они блекнут и перестают быть похожими на аквамарины. Выцветают и зеленеют до ониксового. Если сравнивать с камнями. Красиво…
Такси ехало сквозь ночь по мосту, выгнувшему спину над Волгой.
Вспышка.
Я села в такси; машина тронулась, обогнала его на перекрёстке. Кучерявые волосы торчали из-под сползшего капюшона. Руки в карманах, плечи подняты, вид – задумчивый. Может быть, даже злой... Впрочем, это я уже придумываю.
Вспышка.
- Увидимся, - сказал он. В зарослях бороды мелькнули зубы. – До встречи.
- Ага, - ответила я.
Оглянулась, чтобы запомнить выражение его лица. Он сощурился, но я всё равно заметила облегчение, мелькнувшее во взгляде.
Вспышка.
- Ну, ладно, - сказала я, подведя черту под неловким разговором, который лишь под конец стал напоминать адекватную человеческую речь. – Пора мне.
- Да… да, - пробормотал он. Что это в его тоне – лёгкое сожаление? О чём он сожалеет? Он допил пиво, бросил бутылку в урну, пригладил непослушные волосы и продолжил: - За сто пятьдесят доедем… Ну, посадим, то есть. Ты доедешь. За сто пятьдесят.
Он говорил неуверенно и комкано, будто лишь потому, что молчание убивало его.
- Думаю, да, - откликнулась я. Меня убивала бессмысленная болтовня.
Он вытянул руки:
- Ну, давай…
Мы обнялись: я – одной рукой, ибо во второй держала бутылку с водой. Он – обеими, с некоторым, пожалуй, теплом. После всей той неловкости, что преследовала нас по пятам от студии до двери такси – неужели он получил от этого хоть какое-то удовольствие?
«Ты всё портишь», - шепнул предательский голосок в голове. «Такой был хороший план у нас, но ты как всегда, через жопу…»
Объятие было долгим. Больше, чем три Миссиссипи.
Вспышка.
Лавка напротив алко-маркета. Единственное яркое пятно в монохромной ночи, окутавшей рабочий квартал. Он открыл пиво, достал сигарету. Стрельнул у скучающего таксиста зажигалку…
- Давно ты её видел?
- В феврале. Может, в марте. – Он задумчиво поднял глаза к размытому пятну света над головой, как будто в раскалённой спирали уличного фонаря надеялся спрятать печаль, отразившуюся в голосе. – Она сейчас не здесь живёт. Далеко.
Он что-то начал рассказывать о том, как она уехала, путано, нервно. У меня неприятно сжималось что-то под сердцем. Затем он посмотрел на меня и, видимо, почуял неладное, потому что вдруг махнул рукой и с кривой улыбкой заявил:
- Ладно, ерунда всё.
И опять повисла тишина, нарушаемая лишь падающим в лужу снегом да скрипом входной двери алко-маркета.
Вспышка.
Звякнул колокольчик над магазинной дверью. Я у кассы, покупаю воду. Он смеётся себе под нос, бормоча шутку про название пива – «Халзан», чушь, смех и только. Я улыбаюсь, потому что его веселье очень заразительное, но внутри у меня будто бы умирают дельфины. Знаете такое ощущение?..
Вышли. Я приложилась к бутылке с водой, как если бы в ней был чистый спирт.
- Знаешь, ты мне чем-то напоминаешь мою бывшую.
Будь всё происходящее театральной постановкой, я бы поперхнулась, вытаращилась бы на него с недоумением и, быть может, обидой. Но я молчу, глотая мерзко-тёплую «Сенежскую», и только чуть приподнимаю брови.
- Вы с ней похожи, - продолжил он, глядя на меня, но не видя моего лица. Его очи подёрнуты туманом воспоминаний. Он сравнивает. Ищет схожее. – Ну, знаешь, во многом. Даже внешне немного… она тоже теперь, типа, блондинка, и вообще… и расово, конечно, ха-ха-ха...
- Ага.
Он вздрогнул, будто моё «ага» - это ведро с ледяной водой, опрокинутое ему на макушку.
- Что-то я разболтался. Тебе, наверное, неинтересно.
- Продолжай, я слушаю.
- Ладно, что ж, давай посмотрим… - Он посмотрел вверх, на черно-белый калейдоскоп заснеженного неба. – Она вроде того – умная, зайчатки разума присутствуют. И… Ну, не знаю, мыслите вы, что ли, похоже…
- Не знаешь ты, как я мыслю.
- Что?
- Я ничего не говорила.
- Опять ты уходишь от ответа. Что за манера?
- Когда-нибудь я тебе объясню, что думаю обо всём этом.
- Сейчас. Давай, говори. Не надо тут недомолвок. – Он посмотрел на меня, нахмурил густые брови.
Я поспешно заговорила о ней, лишь бы отвлечь его внимание от моих мыслей. Он с легкостью переключился. Забыл даже, что пять минут назад спешил посадить меня в такси.
Вспышка.
За нашими спинами невпопад играли на барабанах и бас-гитаре. На часах – три утра. Мы стояли на улице – я, он и Пух, выдыхая в угольную ночь белый дым.
- Хочу гулять. А пойдёмте на море, - вдруг сказал он. Энтузиастов не нашлось. – На море? – повторил он и толкнул Пуха в округлый бок. Но Пух к этому времени был настолько пьян, что мог только покачиваться в такт пульсу и бездумно улыбаться.
Я – стрела, щелчок, вспышка справа…
Я схватила рюкзак, закинула на плечо и, не прощаясь уже ни с кем, толкнула его в спину:
- Идём.
- Куда, стой… - растерялся он.
- Иди вперёд, иди. – Я хлопнула Пуха по плечу на прощание. – Увидимся.
Всё шло идеально – до этого момента.
Через десять шагов он остановился. Спросил озадаченно и, пожалуй, протестующе:
- Куда ты меня ведёшь?
Слова бывают, как кувалда. Вспышка, пожалуйста, вспышка…
- Мне надо в город, - сказала я. – Ты хотел прогуляться. Проводи меня, пожалуйста.
- Да, но…
- Если не хочешь, я пойду одна.
Он замялся, покачал головой и поравнялся со мной.
- Нет, я тебя провожу, но нельзя же так, так... так резко и даже не спросив…
Я вздохнула. Что я могла ему сказать? Что добрый час продумывала, как провернуть свой английский уход, да с ним на пару? Слова не шли из сердца. Я бы скорее откусила себе язык, чем призналась в подобном.
Шли, неловко обсуждая мой порыв. Я извинилась; он немного успокоился и уверил меня, что не держит зла.
Но разговор уже умер. Волшебство общения исчезло, разбилось, как стеклянный шар со снегом, и жидкость из него растеклась повсюду, склеив мысли, залепив рты, сковав лицевые нервы неприятной судорогой.
Мне как будто снова пятнадцать…
Вспышка.
Он улыбался мне. Говорил со мной. Мы мёрзли на улице за дверью студии, с энтузиазмом обсуждая полную бессмыслицу. Несодержательные разговоры, но не оторваться. Я подарила ему безделицу – последний артефакт из далёкого взморья, куда, вероятно, я больше не вернусь. Напоминание о вечном лете, о запахах специй, благовоний и тухлой рыбы, о месте, где я когда-то потеряла разум и обрела чистое незамутнённое счастье быть собой – и о смерти того места.
Он подарил мне лучшую из своих улыбок и отчаянную мысль, что выдернуть его на часок из затухающего кутежа – отличная идея. Пусть будет акробатический кульбит в дивное завершение превосходного вечера.
Вспышка.
Я жду каждой пятницы, как дня рождения – жадно вцепившись взглядом в календарь. Три дня… два… уже завтра! Недели летят, я размениваю их на скупые плевочки счастья и субботние утра по колено в соплях – опять, опять я простыну в сыром гараже!
Одно название - студия. Да и чёрт с ним, оно того стоит.
Обними меня, обними… Мы не виделись целую неделю. Ты рад?
Вспышка.
Пять недель назад. За спиной - такси. Я прощалась с весёлой компанией, обнимаясь по очереди с каждым из тех, кто подарил мне долгожданные положительные эмоции. Столько лет я провела в затворническом сне, и вот, благодаря им, снова чувствую себя живой. Перешагивая через себя, выходя из – это набившее оскомину словосочетание – зоны комфорта.
Эдакий мазохизм, но с положительным эффектом.
Последним был он, заросший по самые брови, похожий на домовика. Объятие. Я потерялась в его бороде – она поглотила меня, как живое существо, как мягкий монстр Обнимашка. И мир исчез, остался только запах коньяка, капли которого затерялись в кучерявых, как и на макушке, зарослях цвета кофе.
И затем, как вспышка – прикосновение губ.
… Мне пятнадцать. Как это было давно. Почти полжизни назад.
Я смотрю на него через весь зал, и в чёрно-белой толпе он словно подсвечен по силуэту.
Я вижу глаза цвета аквамарина. Они смотрят не на меня.
Продано
Жанр: бытовая драма
В объявлении говорилось:
«Продаются музыкальные инструменты». Внизу - номер телефона.
Трубку снимал молодой человек с напряженным высоким голосом. Выговор у него был чудной, как у зауральского провинциала, успевшего прожить порядочно лет близ столицы. Он цедил слова медленно и неохотно, как старатель, вымывающий золотой песок – будто ему жаль каждого из этих слов.
Молодого человека, продающего инструменты, звали Мишей. При встрече с людьми он держался так же, как звучал его голос в телефонной трубке.
«Будто жердь проглотил», сходились во мнении потенциальные покупатели.
*
- Слушайте. – Миша нервно сглотнул. – Электропианино – это не синтезатор.
- Нет, ну а в чем разница? Оно же в сеть втыкается…
- Синтезатор не имитирует пианинного звучания, лишь дает тон. Я покажу.
Полная женщина в кроличьей шубе, развалившись в ободранном кошками кресле, следила за тем, как Миша вытаскивает из кладовки старенький синтезатор. Кладет его на диван, чтобы освободить руки и снять с раскладной подставки электропианино. Водружает синтезатор на место предмета торгов. Включает.
Мишины пальцы бегло пробежались по клавишам, извлекли несколько аккордов.
- О, - сказала женщина. – Какое ретро.
- «Yamaha» первой модели, - откликнулся Миша.
- Может, я лучше ее куплю?
- Не продается.
- Тогда зачем вы достали…
- Показать разницу. Слышите? Звук не тот. Это, конечно, старая модель, и звуковая карта у современных аппаратов не в пример лучше, но все равно не то. А клавиши? Попробуйте. Сыграйте что-нибудь.
- Я не играю, - пренебрежительно фыркнула женщина. – Мне для сына. Я разве не говорила?
- Может быть.
- Он будет пианистом.
- Тогда ему нужно фортепиано. Не синтезатор. Клавиши электропианино имитируют настоящие. Нажим и все такое...
Женщина поморщилась и тряхнула головой в меховой шапке.
- Вы меня терминами своими не запутывайте. Я переплачивать не собираюсь. Вы за свою… пиликалку просите сорок тысяч. Откуда такая цена? Вон, на барахолках обычные пианины задаром отдают. Только забери…
Миша стал загибать пальцы:
- Самовывоз. Услуги настройщика. Сто процентов – инструмент стоял без дела годами. Возможно, замена комплектующих. Электропианино настройки не требует. Плюс – это фирма…
- Давайте тридцать? – Женщина вдруг подобралась, сжала в пухлых пальцах черную лакированную сумочку. – В конце концов, у вас же бэу... И вон – наклеечка какая-то. И без коробки наверняка? Без гарантии. Тридцать – хорошая цена.
Миша с горечью посмотрел на электропианино, затем на женщину.
- Почти и не бэу. – Он подцепил наклейку ногтем и резким движением сорвал её с матового корпуса инструмента. – Коробка есть. Гарантия ещё два года. Забирайте за сорок.
- Тридцать две. Ну это же грабеж, молодой человек! Сорок тысяч за какой-то инструмент!
- Слушайте, не какой-то. Плюс стойку отдаю и стул.
- Тридцать пять – это максимум!
Миша оценивающе посмотрел на женщину. Та ответила ему холодным презрительным взглядом, в котором читалось: «Торгаш!»
Улыбнулся одними губами и протянул руку, затянутую в эластичный бинт.
Стопка тысячных купюр лежала на столе. Миша на нее не смотрел. У него на коленях лежала гитара. Нейлоновые струны призывно мерцали под зимним солнцем.
Он тронул их робко и вместе с тем жадно, будто в первый раз – женщину. Вторая рука задвигалась по грифу, пальцы побежали по ладам, и по опустевшей комнате поплыла печальная мелодия. Пальцы слушались плохо, успели подзабыть когда-то накрепко заученное. Не прошло и двух минут, как под бинтом что-то заныло, заскрипело и будто зажглось, облитое керосином.
Стиснув зубы, Миша играл. В этой мелодии, некогда звучавшей ежедневно, сегодня слышалось прощание. Ту же композицию он сыграл на электропианино - незадолго до появления меховой женщины. Через десять минут должны прийти за гитарой.
Когда покупатель явился, Миша открыл не сразу. Так вышло, что звонок в дверь раздался в неудобный момент: в одной руке тюбик с обезболивающей мазью, в другой – конец эластичного бинта, на лице видны красные борозды – у Миши аллергия на слёзы…
- Одну минуту! – крикнул он. – Иду!
Наспех забинтовавшись, Миша провел пальцами по щекам, чтобы терпкая мазь прихватила кожу и спрятала под одним большим пятном предательские полоски. Взлохматил светлые волосы, чуть начесал их на лоб и открыл дверь.
Покупатель – мужчина лет сорока – в инструментах разбирался. В ответ на сбивчивые объяснения он нетерпеливо кивал, затем попросил гитару и лихо сыграл на ней несколько тактов известной композиции.
- Отличный звук! – Мужчина расплылся в улыбке. – Вы позволите?
Веселая мелодия запрыгала по комнате, отскакивая от пустых стен со звонким эхом. Гитарист прикрыл глаза, притоптывал в такт ногой в поливиниловом тапочке, и, расплываясь в улыбке Моны Лизы, подкусывал нижнюю губу на особо руладистых виражах композиции. Затем, резко остановившись, бросил на Мишу задорный взгляд – в нём читался вопрос, на который Миша не мог не ответить.
- Торрега. «Росита». – Миша опустил глаза в пол, будто заинтересовался узорами на припыленном ковре. Покупатель весело похлопал гитару по верхней деке:
- Ну конечно, вы знаете. А вот эту?
Он извлек несколько нот.
- Знакомо, не так ли?
- Да.
- Назовёте автора?
- Тот же. – Взгляд Миши упорно отказывался возвращаться к покупателю. – «Гран Вальс».
- Верно! – Мужчина довольно усмехнулся. – Я его серьёзный поклонник, смею заметить.
- Поздравляю.
– Так и сколько вы хотите за гитару? Признаться, я немного стеснен в средствах… Могу предложить двадцать пять тысяч.
- Двадцать семь, - одними губами ответил Миша.
Хлопнули по рукам. Потом, по предложению покупателя – по рюмашке. Затем еще одну, но уже без мимолетного знакомого. Миша не заметил, как кончился коньяк в бутылке.
Потом он орал песни пустоте, пьяный лез в «Cubase», бездумно двигая ползунки, не ведая, что безнадежно портит недавно созданную мелодию, которая так нравилась ему и особенно – Нине…
Традиционно заблевав подушку, Миша предался забытью.
*
- Гос-споди! Фу!
Миша надеялся, что этот брезгливый голос ему снится – равно как и чудовищное похмелье.
- Твою мать, Ми! Ты что тут устроил?
Нина оказалась реальностью.
Боль в висках – тоже.
- Я все продал, Нинка, - простонал Миша. И в наступившей тишине повторил: - Все.
Ахнув, она бросилась в кладовку. Оттуда раздался вздох облегчения.
- Ну, синтез на месте.
- Ага.
- Сочувствую.
Нина приготовила кофе и заставила Мишу сесть за кухонный стол – поговорить.
- Как кисть? – спросила она, придвинув к Мише блюдце с бутербродом.
- Болит, - признался Миша. Чашку с кофе он держал обеими руками. На бутерброд старался не смотреть – ещё тошнило. – Да и хрен с ней. Я, знаешь, джембе себе думаю заказать. Африканский барабан такой, то есть, перкуссию... Не самую большую…
- Барабан? – Нина с сомнением покосилась на бинт.
- Там другая механика игры. У меня же из-за сухожилий… наверное. Не знаю, кто б объяснил, на самом деле…
- Тебе. Стучать в африканскую безделицу. – Вид у Нины был весьма скептический. – Тебе! Ты же талант, Миша. Тебе надо сюиты писать. Всякий там бель пьедро до мажор - ты в этом лучше понимаешь. И руки для этого не нужны. Ну, то есть, нужны, конечно, но не в том смысле…
Миша посмотрел на Нину с болью во взгляде и покачал головой.
- Не могу я. Не могу писать больше. С души воротит. Тошно, пойми.
Нина открыла рот, собираясь возразить, но передумала и шумно вздохнула:
- Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
- Нет, Нина. Нихрена я не знаю, - честно сказал Миша, вглядываясь в черные кофейные глубины. Оттуда на него смотрело отражение – дрожащая на волнах раскрасневшаяся физиономия, окаймленная встрепанными волосами.
- Но я питаю надежду, - добавил он, шевеля средним и безымянным пальцами правой ладони.
Та часть руки, что предваряет сгиб кисти, отзывалась ноющей, тянущей болью вдоль выступающих вен.
Про потерянные очки
Жанр: юмористическая бытовая зарисовка
И сказать-то смешно: потерял очки.
Потрогал место, где лежать должны – шершавую плоскость прикроватной тумбы. Пусто. Лишь печально поблёскивает в стакане с раствором вставная челюсть.
Всю спальню обшарил. Даже в потайной ящичек в шкафу залез – там я лотерейные билеты храню. Жена, понимаете… А вчера как раз Серёга заходил, просил для себя пару билетиков. Удачу испытать хочет, наивная душа. Я ему, конечно, билеты отсчитал. Из невыигрышной кучки. У меня на такие дела чутьё.
Двойная неудача! Ни очков, ни билетов. Пустота навевает грусть. Должно быть, сынок шалит.
Побежал спрашивать. Не видел, говорю, очки отцовские? Не далее, как тем вечером, с ним вместе в гараже сидели, машину перебирали. А я перед тем очки всегда снимаю: приходилось уже разбивать по неосторожности.
Ишь, как напыжился, бестолочь. Глазами сверкает, точь-в-точь как мать.
- Не знаю, - говорит, - я за твоим добром не следил. Слишком занят был.
- Чем же ты был занят, - интересуюсь, - что на отца внимания не обратил?
- Так ведь пока ты в кресле своем качался да с Серёгой за жизнь трепал, я весь вечер под машиной проторчал в позе молодой жены. Откуда ж мне было время найти, чтоб за тобой ещё смотреть?
- Что же, и билетов моих ты не брал? Кроме тебя, никому не известно, где я их от Марьи Степановны прячу.
- Некогда было. Ты, когда спать ушел, гараж на ключ запер; так я всю ночь замки вскрывал. Теперь со мной во всём селе никто не сравнится.
Оставил сына в покое – пущай сидит один, коль такой неприветливый.
Пошёл к Серёге в гости, благо живёт напротив. А он меня едва завидел – глазки опустил и давай задом вихлять в сторону дома. Но я его, конечно, догнал и за пуговичку ухватил.
- Не видал ли, - спрашиваю деловито, - очков моих? Вчера, точно помню – были. Сегодня встал с утра – нема! А я человек аккуратный, всегда вещам своё место имею. Ну, чего молчишь, рыба-селёдка? Признавайся, собака шелудивая, где моё имущество?
Молчит Серёга, знай глазами хлопает. А потом как завопит бабьим голосом:
- Не брала ничё, Василь Петрович! – И по рукам мне, по рукам.
Всмотрелся – матерь божья! Вовсе не Серёга передо мной, а жена его Маруся в мужнином ватнике да нараспашку. А я, значит, её за Серёгу принял, а пуговичка у меня меж пальцев – вовсе и не пуговичка, а та маленькая часть необъятной груди, которою дети кормятся.
Осрамился, нечего сказать! Повинился перед Марусей. Слепой, говорю, без очков. Видишь, какая беда. Подтаяла, в дом ввела, чаю мне с малиновым листом поставила. А тут и Серёга пришел.
- Привет, сосед! – говорю ему, а сам думаю: догадается стервец, зачем я пожаловал? – Как твои дела?
- Как сажа бела! Билеты твои – поганище. Зря деньги потратил!
И смотрит так недобро, и рукой будто бы неспроста под столом поводит. Уж не табуретку ли нащупывает?
- Не смей швыряться, Серёга. Я из-за тебя вчера очки потерял.
- Очки! – радуется сосед. – Так сиди смирно, я их тебе сейчас вотру. «Билеты лотерейные купи – хорошие, миллионные!»
Последнее он говорит нарочито тонким голоском. Плохо, Серёга, стараешься. Вовсе не такой у меня голос.
- Пойду-ка я до дому, - говорю. – А ты, Сергей Николаич, зазря на меня нагнетаешь. Я тебе от самого сердца билетики оторвал, продал, знай, себе в убыток. Почём же мне знать, есть в них польза или нет?
- В самом деле, - вклинивается Маруся: сверлит мужа неодобрительным взглядом, руки уперла в круглые бока. – Говорила я тебе: не играй в лотерею. Не послушался, потерял свои гроши, так неча на соседа пенять!.. Пойдём, Вася, провожу. А очки у Марьи спроси. Жена – она всегда знает, где мужнино добро искать.
Проводила меня Маруся до самого плетня, где кусток малиновый буйно множится. Из куста на дорогу вышел слегка не в себе, озираясь назад и прижимая ладонью к щеке влажный след от поцелуя. Видать, понравилось бабе, как я её пуговку крутил.
Дома – шум, гам и трескотня. В кухне плещется вода и скрипят железные щётки.
- Машенька, - говорю, - душенька моя, жёнушка, очков не видала?
- На что тебе очки, старый дурень? Читать, что ли, собрался?
- Сейчас читать нечего, а к вечеру свежую газету принесут. Как без очков-то? Да и не вижу ничего: вон Марусю под Серёгиным ватником не распознал.
- А ты еще больше с Серёгой борогозь, глядишь, и со мной его путать начнёшь. И так он здесь каждый вечер ошивается, глаза б мои не видели!..
Да, у Марьи Степановны норов крут. Щёки красны, буйны волоса встрёпаны, рукава по локоть закатаны. Трясётся на уровне моей талии её толстый зад – остальное внизу, где полощутся кастрюли да сковородки. Засмотрелся на Марьину красоту, опустился на табурет весь мечтательный.
- Машенька, - прошептал я, а голос срывается от прилива нежности. – Ты сегодня особливо хороша. Пойдём, может, на перинку да пообнимемся…
- Совсем сбрендил! Чего это тебе обниматься вздумалось? По ночам знай лягается да колобродит, а как солнце в полудне – перинку ему подавай…
- Так говорю же, приглядная ты. А, рыбонька?
- В ночи-то, знать, не такая приглядная?
- Так тебя разве добудишься ночью…
Брови насупила, схватилась за полотенце. Я тотчас уши к плечам прижал – не ровён час, отхлещет. Но Марья лишь руки обтёрла да на стол задом облокотилась.
Подмигнул ей молодецки, улыбку растянул. А она, хоть и делает грозный вид, всё ж розовеет.
Как понял это, так сразу осмелел, с табурета спрыгнул, к Марье приблизился. Зад её хоть в обхват бери – не обнимешь; да мне и надо-то всего, чтоб ладонь пристроить.
- Пойдем, - маню супругу к лестнице, - пока минутка есть.
- Тебе большего и не надо, - проворчала Марья, но всё ж пошла.
На перинку, ясное дело, сперва надо Марью уложить. Не то задохнусь под её любовью неземной. Платье домашнее – в сторону. Под платьем – тонкая сорочка, груди под нею словно моложе на пару десятков лет. И бельё женское, настоящее, не то что все эти модные стринги, на которых только вешаться. Марьины трусы можно под парашют приспособить.
- Эх, рыбонька!
Помолодела душа, вслед за ней и тело тянется. Рухнули с Марьей на перину, словно два юнца в полевую траву. Пружины удивлённо взвизгнули – давно с ними ничего подобного не приключалось. Только я их звука не расслышал: мне причудился странный хруст, а затем разом онемели обе руки.
- Стой, Марья… Больно что-то.
- Да что ж такое-то? – взвилась она. – То в постель тащишь, а то стонешь, как столетний хрыч! Где больно? Отчего больно?
- Пальцы не чувствую…
- Так выпростай из-под меня.
Кое-как вытянул руки из-под Марьиной спины. А за ними по простыне – красный шлейф из десятка порезов.
- Тьфу, - сплюнула Марья, откинув одеяло. – Вот и пропажа твоя. Опять снять перед сном забыл да заправил постель не глядя.
... А билеты я после нашёл. Правда, до меня их сперва Марья Степановна отыскала, пока лазила в медицинский шкафчик за бинтами и перекисью. На ужин мне в тарелку вместо еды две аккуратных стопки положила. Разрезанные надвое.
Больше билетов не покупал. Мир в семье дороже.
И вкусный ужин тоже хочется.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге