Дружная семейка

Глава 1

Когда Настёне было семь лет, родители уехали в город на заработки. Сказали: «Мы быстро, ты только не скучай. Баба Глаша за тобой присмотрит». И уехали. А баба Глаша жила через огород. Дом у неё был старый, бревенчатый, с большими окнами на закат. Баба Глаша не была Настёниной родной бабушкой. Просто знакомая. Соседка.

Но так вышло, что свои родные дети у бабы Глаши жили далеко на севере. Они приезжали раз в два года, привозили рыбу, длинные тёплые письма и деньги, а потом снова уезжали. Баба Глаша их не винила, даже наоборот. Они хотели забрать её к себе, но она сопротивлялась.

— Хорошо мне тут, Настёна, — вздыхала она. — Они там. А я здесь. И ты здесь.

Так они и жили: двое на весь дом. Не родные, а как родные.

***

У бабы Глаши не было одной ноги — она потеряла её давно в молодости, когда работала на заводе. А вторая нога со временем отказала: парализовало. Бабушка не ходила совсем. О том, что случилось на заводе, баба Глаша не любила рассказывать. По дому баба Глаша передвигалась на двух табуретках. Скрип-скрип — переставит одну. Тук-тук — пересядет на другую. И так по всей избе: из кухни в горницу, из горницы к печи, от печи к окну, где стояла икона в тёмном углу. Медленно, тяжело, но сама.

Настёна сначала боялась смотреть на культю, когда баба Глаша пересаживалась и юбка задиралась. Отворачивалась. Краснела.

— Чего ты, глупая? — спросила однажды баба Глаша. — Ноги нет. И что? Глаза есть. Руки есть. Голова на месте. А нога — ну что нога. Это не я. Я — вот, — и она постучала себя костяшками по груди, где стучало сердце.

— А почему у тебя нет ноги? — шёпотом спросила Настёна.

— Станок, — вздохнула баба Глаша. — Железо. Оно не виновато.

— И ты не плакала?

— Плакала, — вздохнула баба Глаша. — Сначала от боли. Потом от жалости к себе. А потом сказала себе: «Глаша, или ты сейчас умрёшь, или будешь жить. Но жить — это не на печи лежать. Жить — это тесто месить». И пошла. Сначала на костылях, затем с протезом. Вышла замуж, девок родила. Девки разъехались. Затем Родион умер, с горя вторая нога перестала ходить. И я легла. А потом ты родилась. И я встала. И вообще всё хорошо стало.

Настёна не совсем поняла, как связаны её рождение и бабушкины ноги. Но запомнила: жить — это тесто месить.

***

У Настёны было два самых любимых дела. Первое — скакать на скакалке. Она умела сто раз подряд, не сбиваясь, и даже придумывала хитрые прыжки: то на одной ноге, то крестиком, то с поворотом. Ноги у неё были быстрые, сильные, непослушные — в хорошем смысле. Они сами хотели бежать, прыгать, кружить.

— Ты моя стрекоза, Настёна, — говорила баба Глаша из окна. — Прыгай, пока ноги есть.

— А у меня не отнимутся? — испуганно спрашивала Настёна.

— Если не лезть под станок — не отнимутся, — успокаивала баба Глаша. — И под лестницей не ходить. И на рельсы не прыгать. А так — всё будет хорошо. Ты у меня крепкая.

Второе Настёнино дело было особенно любимым зимой. Она обожала хлопать коврики. Летом тоже было весело, но пыль летела. А зимой коврики Настя на снег раскладывала и выбивала всю пыль.

Пылесос у бабы Глаши сломался ещё в прошлом году — старенький «Вихрь», даже мастер сказал, что чинить бесполезно. Деталей таких уже нет. Так что коврики пришлось выбивать по старинке. И Настёне это ужасно нравилось. Зимой коврик становился мокрым, холодным, хрустящим. А потом она заносила его в дом, вешала на верёвку — и весь дом начинал пахнуть свежестью. Морозом. Чистотой.

— Лучше духов нет, — говорила баба Глаша, нюхая воздух. — Вот так пахнет рай, если он есть. А ты носом чуешь, Настёна?

— Чую, — гордо отвечала Настёна. — Я всё чую. Коврик — он как снежный. Его хлопать — самое лучшее.

***

Самым вкусным делом их жизни была суббота. Потому что в субботу они пекли семейку. Это были маленькие сладкие булочки. Их делали из сдобного теста, которое баба Глаша замешивала с утра. Тесто она называла «живое».

— Оно дышит, Настёна, — говорила она, накрывая миску полотенцем. — Слышишь? Пыхтит.

Настёна слушала. Ей казалось, что тесто и правда пыхтит. А ещё растет, поднимается. Через час баба Глаша сажала Настёну на высокий табурет (чтобы не мешала, но видела всё) и начинала колдовать.

— Зачем так булочек много? — спрашивала Настёна.

— А чтобы тесно им было, — отвечала баба Глаша. — Как людям. Когда тесно — они начинают друг на друга забираться, греться, расти вверх. А когда просторно — разбегаются и стынут. Вот мы с тобой, Настёна: нас всего двое, а нам тесно и тепло. Как в этой форме. Это и есть дружная семейка.

Баба Глаша лепила маленькие круглые шарики. В каждый шарик клала начинку.

— А что внутри?

— Секрет.

— Скажи, бабуль!

— Не скажу. Потом сама узнаешь. Подрастёшь — сама будешь печь, свои секреты создавать.

Настёна сначала обижалась. А потом поняла. Внутри каждой булочки что-то сладкое — непонятное. Вроде шоколад, а вроде варенье. Тёплое, тягучее, не разобрать. А однажды увидела, что бабушка кладет конфету внутрь.

— А я знаю твой секрет! А почему именно конфета?

— А потому что жизнь — как эта булочка, Настёна, — сказала баба Глаша. — Снаружи просто тесто, а внутри — тайна. И ты никогда не знаешь, что расплавится у тебя в душе. Может, горе. Может, радость. А может, всё вместе. Но вкусно — ужас как.

Булочки укладывали в форму тесной кучей. Они лежали бочок к бочку, как щенки в корзинке. Баба Глаша ставила форму в духовку и говорила:

— Ну, ползите, родные. Ползите к теплу.

И они ползли. Набухали, поднимались, лезли друг на друга. Самые маленькие терялись между большими. Самые смелые вылезали наверх и становились шапкой.

— Во, — кивала баба Глаша. — Дружная семейка. Всем тесно, всем тепло и вкусно.

***

В один вечер они сидели у окна. За окном стояла зима, снег лежал по колено, а у старой яблони ветки торчали кривые, ободранные, страшные.

Настёна смотрела на яблоню и думала.

— Баба Глаша, а почему яблоня такая уродливая?

— Какая есть, — пожала плечами баба Глаша. — Ветки поломаны, кора в морщинах. Но придёт апрель — зацветёт. И от этой коряги такое облако пойдёт — все ахнут. Потому что красота из боли — это и есть главное чудо.

Настёна помолчала. Помусолила край скакалки, которую держала в руках.

— Баба Глаша, а Бог — Он добрый?

— Добрый.

— А почему Он допустил, чтобы станок отрезал тебе ногу?

Баба Глаша долго молчала. Так долго, что часы на стене успели пробить половину девятого.

— Я сама не знаю, Настёна, — наконец сказала она тихо. — Наверное, потому что мир не игрушка. В нём есть железо, и оно может сделать больно. И Бог не отменяет это железо. Но Он даёт силы жить дальше. Вот это — чудо. Что я сижу здесь с тобой и пеку булочки. И что мои дети на Севере живы-здоровы. И мама с папой у тебя здоровы. И что ты у меня есть.

— А Бог, Он где?

— Везде, — сказала баба Глаша. — В пшенице. В тесте. В снегу. В этих булочках. Но если хочешь Его увидеть поближе — можно в церковь сходить, помолиться.

Баба Глаша повернулась к Настёне всем корпусом. Табуретка под ней скрипнула, но не подвела.

— Настёна, — сказала она негромко. — Давай мы с тобой весной, как снег сойдёт, в церковь съездим. Тебя покрестят.

— А что надо делать? — насторожилась Настёна.

— Платье белое надеть, чистое-пречистое, как твой коврик после сугроба. Молитву выучить. Батюшка тебя три раза в воду окунёт — тёплую. А до этого поговорит с тобой.

— А это больно?

— Нет, — улыбнулась баба Глаша. — Страшно только бывает. Но ты у меня смелая, Настёна.

Настёна задумалась. Белое платье — это красиво. Окунаться в тёплую воду — интересно. И крестик бабушка подарит… Но вдруг она вспомнила. Скакалка. Сто прыжков на одной ноге. Коврик в сугробе, который пахнет морозом. Быстрые, сильные ноги, которые умеют бежать, когда ветер в лицо.

— Баба Глаша, — спросила она очень тихо. — А после этого Бог… ну… может ноги отнять?

Баба Глаша удивилась.

— С чего ты взяла, Настёна?

— У тебя нет ног, — прошептала Настёна, и губы у неё задрожали. — А ты крещёная. Значит, Бог забирает ноги у тех, кто крестится. А я не хочу без ног! Я люблю скакать на скакалке. И хлопать коврики в сугробе.

И она заплакала. Сначала тихо, потом громче, размазывая слёзы по щекам рукавом. Баба Глаша молчала. Потом тяжело перебралась на своей табуретке поближе, протянула руку и взяла Настёнины мокрые ладошки в свои — сухие, шершавые, как печёное яблоко.

— Слушай меня, внучка, — сказала она строго и ласково одновременно. — Бог не отнимает ноги за крещение. Он вообще не отнимает за то. Ты думаешь, Он сидит там наверху с ножницами и ждёт, кто молитву выучит? Глупости. Станок у меня ногу отнял. Просто железо. А Бог — Он тут не при чём.

— А зачем тогда креститься? — всхлипнула Настёна.

— Затем, чтобы когда беда приходит — не обязательно ногами, может, чем другим, — ты знала, что ты не одна. Что Кто-то есть. И что белое платье на тебя надели не зря.

— А если я боюсь?

— И не надо, — сказала баба Глаша. — Бог насильно никого не забирает. Он не хулиган. Он стоит у двери и ждёт, пока ты сама откроешь. А не откроешь — ну что ж. Прыгай на скакалке. Хлопай коврики. Это тоже молитва. Потому что радость — она от Него, даже если ты про Него забыла.

Настёна вытерла слёзы.

— То есть можно не креститься?

— Можно, — кивнула баба Глаша. — До тех пор, пока не захочется самой. Бог потерпит. Он терпеливый.

Настёна глубоко вздохнула. Страх отпустил не сразу — он сидел где-то под рёбрами и шевелился. Но стало легче.

***

Настёна не крестилась ни в семь лет, ни в восемнадцать. Она выросла. Родители вернулись из города, потом уехали снова, потом вернулись навсегда. А баба Глаша состарилась ещё сильнее, перестала передвигаться на табуретках и пересела в инвалидное кресло. Её дети приехали на все лето, сделали ремонт, расширили все двери, убрали пороги, чтобы бабушка могла на коляске по дому ездить.

Настёна поступила в университет в городе. Но по субботам приезжала выхлопать коврики. И поесть семейку. Бабушка пекла семейку ещё и в воскресенье, чтобы Настёна вторую с собой забрала в общежитие.

Однажды зимой баба Глаша попросила не приходить больше, плоха она стала. Приехала ее дочь, стала с ней жить. А Настя уехала на практику в другой город. К лету бабушки не стало. Настёна не плакала на похоронах.

«Главное — запоминать, как ты смеялась» — вспоминала Настя Бабушкины слова.

***

Теперь у Настёны своя дочка. Она назвала дочку Глафирой. Редкое имя. Красивое. Глафира Львовна. И каждую субботу они пекут семейку.

— Мам, а внутри что? — спрашивает дочка.

— Секрет, — отвечает Настя.

— Мама, а кто такой Бог? У нас в классе пять ребят носят крестики, а у Алины — полумесяц, а у Давида — звездочка. И я тоже хочу.

— Понимаешь, крестик, полумесяц, звезда — это специальные знаки для людей, которые верят в Бога. Знаешь, носить чужой знак, когда ты не до конца понимаешь его смысл, — это как надеть вратарскую форму, выйдя играть в нападении. Можно, но неудобно. Давай сначала мы вместе узнаем про Бога, про религии, про то, зачем они нужны. А пока я куплю тебе красивую подвеску-сердечко или маленькую книжку с историями о добре — это будет твой личный знак, что ты хочешь быть хорошим человеком. Знаешь, ведь религий много. Надо сначала узнать про них.

И они ставят форму в духовку. Маленькие булочки лежат тесно, бочок к бочку, как щенки в корзинке. Им тесно — поэтому они ползут вверх.