Дружба народов

Глава 1

Осеннее солнце торжествовало в пространстве институтского двора. Прозрачные тени деревьев, скамеек и корпусов, расползлись по асфальту рельефно, будто нарисованные уверенной рукой незримого графика и были милостиво утверждены на заседании худ. комиссии.

Маслянисто блестящий асфальт ещё не просох после утреннего дождя. В лужах отражались колонны Института Дружбы Народов, кричащий плакат на стене и золотые листья, которые медленно облетали с деревьев.

На плакате улыбались люди разных рас и континентов.

ЕДИНСТВО НАРОДОВ — СИЛА НЕО-АВРОРЫ!

Под плакатом робот-дворник аккуратно подметал листву. Он двигался мягко, бесшумно. Сверкал никелированным корпусом. Каждый раз, когда ветер возвращал листву на только что очищенную дорожку, робот терпеливо начинал сначала.

Лидочка Стадная стояла в самом солнечном месте двора.

На ней было новое рыже-оранжевое пальто с расклёшенной юбкой, аккуратный берет, белые перчатки и маленькая брошь отличницы комсомола Нео-Авроры на груди. Брошь весело поблёскивала эмалью в лучах солнца.

Рядом с Лидочкой смеялись две подруги. Одна — Владлена, блондинка в зелёном пальто и берете, с тонким прямым носом и выражением лица, какое бывает у девушек, с детства знающих, где им лучше стоять на групповой фотографии. Другая, тоже блондинка, Искра — в светлом пальто с меховым воротником, с маленькой бежевой сумочкой и аккуратным надменным смехом. Очевидно даже улыбка у неё проходила предварительную культурно-бытовую проверку.

Перед компанией растерянно переминалась с ноги на ногу темнокожая студентка из общежития иностранных учащихся. Она прижимала к груди учебники и потёртую сумку. Куртка на ней была видавшая виды, заношенная, с вытертыми локтями.

— Нет, вы только посмотрите, — сказала Лидочка и ткнула в студентку пальцем. — Она опять идёт через главный двор! В таком виде?!

Подруги прыснули.

Студентка опустила глаза. На щеке блеснула слезинка обиды, но она не стала вытирать её, только сильнее прижала книги к груди. Как щит.

— Лидочка, ну перестань, — сказала блондинка в светлом пальто, но произнесла это так, что сразу стало ясно: продолжай.

— А что я? — Лидочка раскрыла глаза с глуповатым, довольным удивлением. — Я же по-доброму. Мы все тут за дружбу народов. Просто дружба должна быть аккуратной.

Искра снова засмеялась, прижав к груди ладонь в белой замшевой перчатке. На пальцах блеснули изящные кольца с драгоценными камнями.

— И выглаженной, — снисходительно добавила она.

— И не пахнуть общежитием, — брезгливо бросила блондинка Владлена.

Все три захихикали. Воспитанно, в полтона. Так, как смеются девушки из хороших семей, уверенные, что жестокость перестаёт быть жестокостью, если произносить её мягким голосом и с правильной осанкой.

Студентка подняла взгляд.

— Я… я иду на лекцию, — ответила она неуверенно. — А не на танцы...

— На лекцию, — передразнила Лидочка и снова засмеялась, демонстрируя безупречные зубы. — Слышали? На лекцию. Какая серьёзная! Ты в школе-то хоть училась? Понабрали непонятно кого по квоте!

Брошь отличницы комсомола сверкнула солнечным бликом.

Робот-дворник остановился, повернул круглую металлическую голову в сторону девушек, будто его механический слух уловил раздражающий шум. Несколько секунд он смотрел на них пустыми стеклянными глазами. Потом в железной груди тихо щёлкнуло реле, и он продолжил подметать листья.

....Сначала Наоми подумала, что это от слёз.

Так бывало: когда долго сдерживаешься, мир начинает расплываться. Солнце становится слишком ярким, голоса — слишком резкими, лица — слишком близкими. Она стояла посреди мокрого институтского двора, прижимала к груди книги и старую сумку, а перед ней смеялись три аккуратные девушки, нарядные, сытые, пахнущие духами, шерстью дорогих пальто и чем-то сладким, кондитерским.

Лидочка показывала на неё пальцем.

Белая перчатка. Оранжевый рукав. Маленькая брошь на груди.

— Нет, ну вы только посмотрите…

Снова взрыв смеха.

И вдруг смех отодвинулся. Стал тоньше, дальше, будто кто-то накрыл двор стеклянным колпаком. Зато появилось другое.

Тук.

Она вздрогнула.

Тук-тук.

Не звук даже. Толчок. Мягкий, горячий, живой. Он исходил из Лидочки. Из-под оранжевого пальто.

Наоми тряхнула головой, но это не помогло. На груди у Лидочки, там, где блестела комсомольская брошь, вдруг будто проступило тёплое красное пятно. Не кровь. Не рана. Просто свет. Ритм. Живой огонёк, бьющийся под тканью.

Тук.

Потом она ощутила второе сердце — у блондинки в зелёном. Оно билось быстрее, звонче, смешливее. Тонкий пульс под белой кожей шеи, у края воротника, там, где золотой локон касался шарфа. У другой, в светлом пальто, сердце было ровнее, ленивее; оно отзывалось в запястье, в горле, в маленькой ямке над меховым воротником.

Три сердца. Три тёплых, самодовольных, беспечных сердца. И каждое билось в ушах Наоми громче их сытых, жестоких слов.

Она всё ещё слышала, как они смеются. Видела зубы Лидочки, её розовый язык, влажный блеск губ. Но теперь смех казался только верхним слоем. Под ним работали мышцы. Под кожей струилась кровь. Шея Лидочки дрогнула, когда она глупо расхохоталась, и в этом движении было что-то невыносимо ясное.

Там.

Она увидела это место. Сбоку. Под челюстью. Там, где кожа тоньше, где жизнь проходит близко к поверхности.

Девушка сжала книги так крепко, что острый уголок обложки учебника впился в ладонь. Ей нестерпимо захотелось бросить сумку на асфальт, сделать рывок и... Укусить!

Мысль была такой чужой, что она испугалась самой себя. Не мысль даже — короткий тёмный толчок изнутри. Прижаться ртом к этой нежной шее, почувствовать под губами ритм, остановить смех не руганью, не жалобой, а чем-то быстрым и окончательным.

Она зажмурилась. Нет. Глупость. Усталость. Солнце. Слёзы. Позор.

Когда она открыла глаза, Лидочка всё ещё стояла перед ней, яркая, оранжевая, красивая в своей безнаказанности. Подруги всё ещё смеялись. Робот-дворник на втором плане подметал листья, и его металлическая метла неприятно громко скребла по мокрому асфальту.

Но сердца никуда не исчезли. Они били у неё в висках.

Тук.Тук.Тук.

У Лидочки — сильнее всех!

Сердце отличницы. Сердце активистки. Сердце правильной молодой гражданки, которая знала, на кого можно показывать пальцем.

Наоми резко тряхнула головой, будто стряхивала с волос паутину. Сделала шаг назад. Ещё крепче прижала к себе книги, почти спряталась за ними.

— Мне надо на лекцию, — дрожащим голосом пробормотала она.

Интонация вышла какой-то совсем чужой.

Лидочка в очередной раз самодовольно рассмеялась.

А Наоми отправилась дальше — медленно, деревянно, с опущенными глазами. Она старалась смотреть только на мокрый асфальт, на листья, на отражение колонн в лужах. Только не на шеи. Не на запястья. Не на этот живой красный свет под чужой кожей.

За спиной ещё долго слышался их смех. И сердца...

Вечером она держала руки под холодной водой в общей умывальной. Вода стучала по раковине, шумела в старых трубах, а ей всё казалось, что это снова чьё-то сердцебиение. За стеной разговаривали девушки, хлопала дверь, кто-то включил радиолу. Наоми закрыла кран, посмотрела на свои пальцы и тихо сказала себе на родном языке утомба: — Я никого не трону. Слова прозвучали как просьба...

В это же время Искра стояла у входа в кафе «Вечерняя гармония» и смотрела вслед молодому человеку, который уже переходил улицу к остановке монорельса. Её наполняла обида. Мгновение назад между возлюбленными случился диаолог.

— Ты меня не проводишь? — спросила она. — Там же парк, народу полно, — ответил он с виноватой улыбкой. — Фонари, патрули. Да и мне в другую сторону. Он поцеловал её в щёку так быстро, будто ставил подпись под неинтересным документом, и ушёл. Девица поправила сумочку на плече, обиженно поджала губы и нехотя поплелась одна.

...Крик так и не случился. Только широко раскрытые голубые глаза ещё мгновение смотрели из темноты прямо на аллею — на мокрый блеск фонарей, на светлые пятна листьев, прилипшие к дорожке, на безупречно спокойный вечер Нео-Авроры.

Потом чёрная ладонь плотнее зажала ей рот. На безымянном пальце на миг блеснуло маленькое кольцо — тонкое золотое крыло, похожее то ли на летучую мышь, то ли на знак старого эстрадного театра.

— Тише, милочка. — спокойно произнёс глубокий джазовый голос.

Вторая рука крепко сжала плечо, и блондинка, плаксиво мыча, навсегда исчезла в кустах — там, куда не проникал жёлтый свет фонарей.

На аллее остался лишь сладковатый запах её фруктовых духов, да и он быстро рассеялся без следа в осеннем вечернем воздухе. Далёкая музыка оркестра из паркового амфитеатра бодро напоминала гражданам, что счастье требует тишины.