Другое

Глава 1

Я решил бросить всё, повесить офисный пиджак на гвоздь и уехать в глушь. Продал квартиру и прикупил тихий домик в небольшом посёлке. Близкие долго не могли понять моего рвения. В юности я ведь так отчаянно рвался в мегаполис... Но, видимо, все мы в молодости хотим откусить больше, чем способны проглотить. Амбиции, амбиции, а потом — бах, и ты осознаёшь, что ты самый заурядный клерк. Человек, чья жизнь сжалась до размеров бетонной коробки. Глухие, слепые стены одинокой квартиры давили меня до состояния точки, заставляя чувствовать себя букашкой перед холодным и беспощадным миром.

И вот я оказался здесь. Живой. Каждый день я видел приветливые лица, выучил имена всех соседей, стал захаживать к ним по вечерам на чай. Настоящая идиллия, которой мне так не хватало.

Тогда почему сейчас я сижу за столом, а моя правая рука судорожно сжимает холодную рукоять пистолета? Палец застыл на спусковом крючке, ствол просится к виску, а ладонь так вспотела, что оружие едва не выскальзывает. Как я докатился до этого?

Оно стоит там. За стеклом. Смотрит на меня сквозь ночную темноту и беззвучно насмехается. Я уже не могу думать ни о чём другом. Мой разум просто сдаётся.

А ведь всё началось с обычного силуэта, промелькнувшего в окне. В ту пятницу я, как обычно, гостил у соседа. Он выставил на стол бутыль домашнего самогона. Мы выпили. И вдруг в темноте за стеклом что-то резко дёрнулось — с коротким, противным скрипом. Тогда я не разглядел деталей. Списал всё на хмель и плохую погоду. Господи, как же я ошибался.

С тех пор тишина посёлка испарилась. Ночами дом наполнялся чужими звуками: знакомый скрип теперь постоянно сменялся странным, утробным бульканьем, будто кто-то захлёбывался прямо под моими окнами. Тяжёлый, липкий взгляд преследовал меня даже сквозь запертые ставни. Оно засело рядом. Оно выжидало.

Развязка наступила недели через две. Я вышел на крыльцо покурить перед сном и в кромешной тьме обо что-то споткнулся. Обо что-то податливое, мягкое и подозрительно мокрое.

Щёлкнул уличный фонарь. Меня тут же вывернуло наизнанку прямо на деревянный настил.

На пороге лежал мой сосед. Его грудь и живот превратились в сплошное месиво — одежда и плоть были разъедены до самых рёбер какой-то дымящейся дрянью. А из того, что ещё минуту назад было ртом, лениво пузырилась густая пена неестественного, черничного цвета.

Я вскинул голову и лицом к лицу столкнулся с ним.

Оно сидело на ветке старой яблони у самого крыльца. Сгорбленное, асимметричное, с неестественно длинными конечностями, которые плетями свисали до земли. На спине уродливо вздымался огромный горб. Но страшнее всего были глаза — огромные, залитые лихорадочным, влажным голодом. Они пришпилили меня к месту. Мы замерли друг напротив друга на бесконечные пару секунд.

А потом тварь открыла пасть. Из её горла вырвался хриплый, сдавленный звук, в котором я с холодной, тошнотворной ясностью разобрал отчаянное:

— По-мо-ги... мне.

В следующий миг существо неестественно дёрнулось и на четвереньках, ломая ветки, унеслось в темноту леса.

Три дня я не выходил из дома. Пил. Вздрагивал от каждого скрипа половиц. Пытался убедить себя, что мне привиделось. Не вышло.

Посёлок тем временем превратился в клетку. Участковый и двое крепких мужиков прочёсывали лес за моим участком. Они искали «безумного маньяка», а я сидел в подполе, слушал их голоса и чувствовал, как внутри меня что-то вибрирует в ответ.

Оно было рядом. Присутствие ощущалось не глазами, а кожей: воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, запахло озоном и гнилой черникой.

Я выбрался из подпола и выглянул в окно. Оно стояло у самого стекла. Спиной ко мне. Оно было... мной. Та же куртка, та же манера сутулиться, те же плечи. Но под тканью одежды кости жили своей жизнью: перекатывались, удлинялись, выпирали из-под кожи острыми углами. Оно медленно повернуло голову неестественно, на сто восемьдесят градусов, и я увидел своё лицо. Только глаза были пустыми чёрными воронками, в которых пульсировал холодный, вывернутый наизнанку свет.

Оно знало, что я смотрю. Оно знало, что наутро люди найдут труп ещё одного соседа — того самого, что активнее всех требовал выгнать «этого городского странника».

Оно подставило меня. А когда в дверь заколотили разъярённые соседи, я понял: оно не хочет меня убить. Оно хочет занять моё место.

Не знаю, ушли они или замерли под окнами. В какой-то момент внешние звуки просто исчезли, задавленные сплошным, высокочастотным звоном. Посёлок выплюнул меня в абсолютную, вакуумную изоляцию.

Я остался один на один со старым домом и тремя бутылками сомнительного алкоголя, оставшимися от покойного соседа.

На второй день одиночество перестало быть просто отсутствием людей. Оно обрело плотность. Навалилось на уши непрерывным звоном, от которого хотелось вскрыть черепную коробку ногтями. Скрип половиц превратился в пытку. Я ловил себя на том, что часами сижу неподвижно, боясь пошевелить пальцем, ведь если я издам звук, реальность вокруг может окончательно рассыпаться.

А на третий день я посмотрел на свои руки.

Я сидел у тусклой лампы и разглядывал линии на ладонях. Кожа казалась чужой. Слишком гладкой, почти восковой, словно её натянули на кости наспех, перед самым моим отъездом из города. Я попытался вспомнить своё детство. Лицо матери. Двор, где играл мальчишкой. Образы всплывали в голове, но они были плоскими. Словно я вспоминал не свою жизнь, а пересказывал сюжет чужого, дурно снятого фильма. Фрагменты памяти истончались, оставляя после себя только холодную, звенящую пустоту.

Были ли у меня вообще амбиции в мегаполисе? Был ли я клерком? Или этот дом, этот посёлок и эта куртка — единственное, что у меня когда-либо было, а всё остальное не имеет ко мне никакого отношения?

Из глубин дома донеслось тихое, утробное бульканье. Оно шло из ванной.

Я поднялся, чувствуя, как суставы коленей двигаются с едва заметным, неестественным опозданием, будто внутри тела разладился невидимый механизм. Подошёл к зеркалу над раковиной.

В темноте ванной комнаты моё отражение жило своей жизнью. Нет, оно не корчило рожи. Оно просто опаздывало. Я моргал — отражение закрывало глаза на долю секунды позже. Я подносил руку к щеке — моё стеклянное «я» повторяло жест с едва уловимым запаздыванием.

За моей спиной, в отражении, из темноты дверного проёма медленно выдвинулось оно.

Тварь больше не выглядела как горбатый монстр. Одежда на ней сидела идеально. Волосы были причёсаны в точности как мои. Она стояла ровно, без прежней асимметрии, и только её длинные пальцы мелко, судорожно подёргивались, словно настраиваясь под мой ритм.

Я не обернулся. Я просто смотрел в зеркало на нас двоих. Оно смотрело на меня моими собственными, обретающими цвет глазами. В них больше не было голода. Там была холодная, расчётливая уверенность.

— Кто из нас... — мой голос прозвучал чуждо, как треснувшая граммофонная пластинка. — Кто из нас приехал сюда из города?

Отражение за моей спиной улыбнулось. Спокойно, мягко, совершенно по-человечески. И одними губами беззвучно произнесло:

«Ты уверен, что город существовал?»

Слова не прозвучали в комнате — они содрали кожу прямо внутри моей головы.

Город. Офис. Десять лет перекладывания отчётов. Станция метро, где я каждое утро покупал кофе... Как её звали? Я попытался вспомнить лицо матери. Образ всплыл, но он был плоским, замазанным серой мутью, словно выцветшая фотография. Я помнил факт наличия матери, но не помнил её тепла. Вся моя тридцатилетняя жизнь вдруг сжалась до размеров этой затхлой ванной.

Я резко обернулся, выбрасывая руку назад, чтобы схватить, ударить, разорвать чужую плоть.

Никого. Только пустой дверной проём и тяжёлый сквозняк, пахнущий озоном.

Но когда я перевёл взгляд на зеркало, моё отражение не повернулось вслед за мной. Моё стеклянное «я» всё так же стояло спиной к раковине, глядя на меня через плечо. Из его приоткрытого рта на фаянс медленно капала густая черничная слюна.

Паника ударила под дых. Я выскочил в коридор, спотыкаясь о собственные ноги. Они казались слишком длинными, непослушными, словно чужие протезы. Суставы больше не опаздывали — они двигались с сухим, едва слышным щёлканьем.

Мне нужно было доказательство. Прямо сейчас. Мясо я или пустышка? Живой или нарисованный?

На кухне я схватил нож для хлеба. Зубчатое лезвие легло на указательный палец. Надавил. Сильнее, до белой вспышки в глазах. Кожа поддалась со странным, резиновым натяжением. Из пореза толчками хлынула жидкость. Лампа под потолком тускло мигнула, и в этой доле секунды темноты мне показалось, что из пальца течёт густой, маслянистый мазут. Когда свет загорелся снова, кровь была красной. Но доверия к собственным глазам больше не осталось. Я облизал порез. Солоноватый вкус железа показался мне надуманным, фальшивым, будто язык просто повторял то, что от него ожидали.

Каждый шаг по дому теперь отзывался звенящей пустотой. Стены казались бутафорией из гипсокартона, мебель — дешёвыми декорациями. Я подошёл к входной двери, запертой на все задвижки, и прижался ухом к холодному дереву.

Снаружи не было посёлка. Больше не лаяли собаки, не шумел ветер в кронах старых яблонь, не переговаривались соседи. Там стояла оглушительная, мёртвая тишина, какая бывает в пустом съёмочном павильоне после выключения софитов. Мир за пределами дома стёрли за ненадобностью.

И тут в дверь постучали.

Не кулаками разъярённой толпы, как три дня назад. Это был один-единственный, аккуратный стук костяшками пальцев. Тройной удар с короткой заминкой.

Мой фирменный стук. Так я всегда стучал, когда возвращался в свою городскую квартиру, если руки были заняты пакетами.

— Эй, — раздался из-за двери голос. Мой собственный голос — чистый, уставший после долгой дороги, без чужеродного скрежета в гортани. — Открой. Я, кажется, ключи в городе забыл.

На долю секунды в груди вспыхнула дикая, безумная надежда. Настоящий! Настоящий я вернулся, чтобы забрать меня из этого кошмара! Из глаз брызнули слёзы, пальцы рванули задвижки. Я распахнул дверь, готовый упасть на грудь самому себе...

И ослеп от ужаса.

На пороге стояла бездна. И в этой бездне копошилось оно. Тварь снова была горбатой, уродливой и полностью, до костей, вывернутой наизнанку. Её кожа лопнула по швам, обнажая сочащиеся сукровицей багровые волокна мышц, которые мелко и часто пульсировали. Суставы выпирали наружу острыми, обглоданными углами, а конечности судорожно подёргивались, словно в агонии. Лица не было — лишь содранная, сочащаяся черничной слизью плоть. Но посреди этого месива, прямо над надломанными краями гортани, идеально ровно белела человеческая, аккуратная улыбка.

И эта улыбка, не шевелясь, произнесла моим чистым, вежливым голосом:

— Ну чего ты? Впусти. В мегаполисе такие пробки, я так устал.

Мой рассудок не просто треснул — он осыпался пеплом. Последние остатки восприятия сгорели. Вся моя тридцатилетняя жизнь, весь этот посёлок, воздух, моё собственное тело — всё расслаивалось, превращаясь в сплошной, оглушительный белый шум.

С утробным воем я захлопнул дверь, задвинул засовы и бросился назад, вглубь дома — к столу, под тусклую лампу.

Вот почему я здесь. Вот почему я сижу, судорожно сжимая пистолет у виска, и ладонь моя потеет от страха, пока левая рука выводит на бумаге эти строки. Как я докатился до жизни такой?

Мне кажется, он сейчас стоит в окне, смотрит на меня и насмехается. Мне теперь всегда так кажется. Не могу больше думать ни о чём. Мои пальцы уже плохо слушаются, они двигаются с задержкой, суставы клинит, как проржавевшие петли. Мысли истончаются и рвутся. Конец близок.

Точно... Оно уже там. За стеклом. Смотрит своими пустыми чёрными воронками прямо в то, что от меня осталось.

Прощай.

Конец.

Раздаётся сухой, оглушительный хлопок. Тяжёлое тело валится на стол, заливая клавиатуру и листы бумаги тёмной, густой кровью. Лампа над столом мигает, на мгновение окрашивая брызги на стене в неестественный, черничный цвет, а затем загорается ровным, мёртвым светом.

Стекло в окне со звоном разлетается на осколки. В комнату вваливается тяжёлая, хрипящая масса. Слышится влажный хруст — кости переламываются, вправляются внутрь, мышцы стягиваются, а лопнувшая кожа срастается, натягиваясь ровно и гладко, как новенький пластик.

Длинные, ещё немного подёргивающиеся пальцы аккуратно отодвигают в сторону пистолет, ложатся на залитые кровью клавиши и уверенно выбивают финальные строки:

Всё кончено. Можно начинать заново.