Другая жизнь вокруг тебя

Спокойное достоинство безмолвия

Давным-давно, в те времена, когда мир был совсем другим, по земле, на которой растет теперь еловый лес, крался с далекого севера ледник. Память об этом не сохранилась даже у самых древних деревьев, чьи неохватные замшелые стволы высятся в самом сердце леса, вдали от нахоженных человечьих троп.

Деревья помнят, как разливалось, напитанное талыми водами, сонное озеро, превращая свои зыбкие болотистые берега в непроходимую, смертельно опасную топь. Помнят, как во время неистовых летних гроз ветер ожесточенно трепал и пригибал к земле их ветви, мешая сорванные листья и прошлогоднюю хвою с каплями дождя. Помнят иссушающий жар, опалявший их корни, когда предосенняя засуха заставила тлеть скрытый под белесыми болотными мхами торфяник, и как милосердные затяжные дожди, пришедшие вслед за осенью, загасили его, пропитав почву небесной влагой. Но все это случилось уже после того, как первое дерево пустило корни в освободившуюся от ледяного гнета, отвыкшую от тепла и солнечного света землю.

Но есть и те, чья память простирается гораздо дальше – камни. Сотни окатанных льдом, выглаженных ветром гранитных обломков дремлют на дне сонного озера, таятся под древесными корнями, в высокой луговой траве и среди зарослей кустарника по берегам лесных ручьев. Камни помнят, как вал замерзшей воды подхватывал и дробил вставшие на его пути скалы, как неотвратимо медленно катился ледник с севера, волоча за собой стужу. И как, спустя столетия, солнечный свет снова смог коснуться поверхности земли, изменившейся до неузнаваемости.

Один из таких камней – древний шершавый гранитный валун, с незапамятных времен лежит на опушке леса, серым горбом вырастая из высоких трав. Мимо валуна вьется, скрываясь за деревьями, узкая проселочная дорога. Две ее глубокие колеи до краев заполненны тонкой светло-желтой пылью, а обочины густо заросли подорожником, щавелем и аптечной ромашкой. Дорогой пользуются нечасто. И все же змея, вот уже несколько лет живущая под древним валуном, редко соблазняется шелковистым жаром раскаленной солнцем пыли, предпочитая греться, взбираясь на его округлый, выглаженный ветром и водой бок.

После дождя во впадинах гранита скапливаются лужицы. Издали они напоминают окруженные привлеченными водой бабочками, как цветной бархатной каймой, осколки зеркал.

По вечерам, когда длинные тени накрывают лесную опушку, валун кажется живым существом – так теплы его гранитные бока, так причудливо выщерблена серая шершавая шкура, пахнущая пылью и сеном.

Невольно задаешься вопросом: о чем может думать этот многотонный гигант?

Каково это – тысячи лет наблюдать за чужой, ярчайшей в своей быстротечности жизнью?

Осознает ли камень, что с каждой оброненной песчинкой, с каждым сколупнутым птичьей лапкой крошечным кусочком сам он растворяется в этой чужой земле, куда приволок его когда-то ледник, что постепенно он из наблюдателя становится частью мира?..

Кто знает…

Закон жизни

Только в самый яркий, самый лучезарный полдень солнечный свет проникает под шатровые кроны старых елей, к их шершавым влажным стволам, утопающим в сизых мхах. Наверху торжествует день, а здесь, у корней, ночные тени припали к земле, ожидая заката.

Болотный мох под еловыми лапами укрыт толстым ковром преющей хвои, кисловато-терпко пахнущей смолой и грибами. Нет ни ярких цветов, ни частого кустарника, только буреет россыпь полусгнивших шишек да кое-где протыкают слежавшуюся лесную подстилку сжатыми в плотный кулачок вершинками упорные молодые елочки. Юные деревца тянутся вверх в надежде ощутить животворящий солнечный жар и звон верхового ветра, приходя на смену тем, чьи силы на исходе. Деревьям, как никому, понятен извечный закон жизни: не держи зла на тех, кто займет твое место - просто пожелай им удачи.

Когда-то, в один из коротких зимних дней, в окутанный инеем лес пришел человек. Долго бродил среди спящих деревьев, раздвигая заиндевевшие ветви в жесткой щетине мерзлой хвои, а потом выбрал одно - не меньше и не больше прочих.

Застучал по стволу тяжелый топор. Задрожали, роняя хрустальную снеговую пыльцу, пышные еловые ветви. Глубоко под снегом, под наметенным вокруг древесного комля сугробом, сжалась таящаяся в своем убежище мышь.

Человек был упорен, и дерево наконец накренилось. Потом упало на землю, перечеркнув одинокую цепочку заячьего следа. К чистейшей, ледяной свежести зимы примешалась теплая дымная горчинка - аромат еловой смолы. Человек вытащил дерево на дорогу, широкой полосой распахав белизну. Погрузил добычу в автомобиль и уехал, забыв на развороченном снегу свой топор.

К ночи в лесу завьюжило. Ветер, до отказа заполненный кружащимся снегом, затирал чужие, ненужные следы.

А когда стаяли сугробы, и навстречу весне потянулись первые торопливые ростки, топор тихо улегся на просыхающую землю. Ему некуда было спешить…

И вот уже много лет он смирно лежит на том самом месте, где росло погубленное дерево, и белый болотный мох понемногу расступается под тяжким давлением металла. Желтые грибы-падальщики плотно обсели деревянную рукоятку, порожденная живой земляной сыростью ржавчина насквозь прогрызла жестокое лезвие. Его крошащаяся, иззубренная кромка уже не способна ранить, и лес неторопливо, постепенно вбирает, растворяет в себе чужеродный предмет.