Другая тяжесть

Другая тяжесть

(2134 год)

На шестой день после прибытия Мира попросила убрать из палаты зеркало. Ей ответили, что оно встроено в шкаф и не снимается, но можно закрыть дверцу. Она сказала, что дверцу закрывать не нужно. Её раздражало не отражение, а то, как быстро персонал находил простые решения для вещей, которых не понимал. По утрам Мира видела в зеркале женщину с короткими тёмными волосами, поредевшими за время перелёта, и лицом, которое казалось ей собственным, пока она не вставала. Стоя, женщина в зеркале выглядела так, словно кто-то незаметно состарил её на тридцать лет: плечи опускались, живот напрягался от обычного вдоха, а пальцы невольно искали опору. На Марсе Мира могла часами двигаться по тесным переходам, не касаясь поручней. Здесь она без помощи не добиралась даже до душа.

В комнате было окно. За ним росло дерево, настоящее, с неровными ветвями, с листьями, которые двигались сами по себе. В первые часы она почти не отрывалась от окна; потом обнаружила, что смотреть на дерево больно. Оно двигалось без причины, видимой ей. Вентиляция, державшая на Марсе воздух в непрерывном, ровном движении, всегда оставляла заметные следы: лёгкий изгиб висящей ленты, дрожание тени от решётки. Здесь листья метались в разные стороны, ветер стихал, снова начинался, и ни одному предмету не требовалось разрешение системы управления, чтобы шелестеть, падать, гнуться и ломаться. Ночью дерево било тонкой веткой по стеклу. Мира звонила дежурной, пока наконец не поняла, что опасности нет, и всё же не могла привыкнуть к звуку.

— Вы опять спали меньше четырёх часов, — сказала доктор Энг, просматривая показатели на экране.

— Откуда вам известно, сколько я спала?

— Из браслета. Мы обсуждали это до прилёта.

— До прилёта мы обсуждали так много всего, что должны были составить ещё один договор — о том, что я вправе забыть.

Доктор Энг чуть улыбнулась и не стала отвечать. Ей было, вероятно, около пятидесяти, хотя на Земле возраст людей определялся хуже, чем на Марсе: ни постоянной осторожности в движениях, ни характерной сухости кожи, ни привычки экономить каждое усилие. Она была маленькой, говорила негромко и не пыталась бодрить пациентов. За это Мира почти сразу испытала к ней благодарность, которую сочла бы унизительной, если бы произнесла вслух.

— Сегодня попробуем пройти двадцать метров без разгрузочного пояса, — сказала доктор. — Если получится десять, это тоже результат.

— А если не получится ничего?

— Запишем ноль. От этого никто не умрёт.

Мира отвернулась к дереву. Из всего, что она слышала за неделю на Земле, эта фраза понравилась ей больше прочих. Её здесь не было кому стыдить за нулевой результат, но стыд оставался. Он оказался тяжелее её ног.

Ещё до посадки она знала, что тело потребует за путешествие плату. Её готовили три года. На Марсе приходилось спать в неудобной тренировочной раме, работать в костюме с утяжелителями и несколько раз в неделю проводить часы на вращающейся платформе, от которой тошнило даже бывалых техников. Во время перелёта команда постепенно увеличивала нагрузку в жилом отсеке корабля. Мира проводила измерения, отвечала на вопросы, глотала лекарства и делала всё, что от неё требовали. Иногда ей казалось, что к прибытию она станет существом, способным переносить земную тяжесть без особого труда. Реальность оказалась прозаичнее. Корабельная нагрузка не научила её ходить по земле, которая не уступала под ногой и требовала от каждого движения такого усилия, как будто человек пытался незаметно поднять самого себя.

О том, что Самуэль ждёт её, она узнала ещё на орбите, когда получила пакет сообщений, отправленных им с разницей в несколько часов. Он писал, что добрался до города, что больница снаружи похожа на музей общественных учреждений, что нашёл на рынке совсем маленькие жёлтые груши и купил слишком много, потому что не представлял, сколько ей позволят съесть. Последнее сообщение было голосовым. В нём он смеялся над собственной глупостью и говорил: «Я здесь. Когда ты сможешь, мы увидимся». Мира слушала запись трижды. Ни на одном из прослушиваний не смогла представить, что значит слово «увидимся» применительно к человеку, с которым девять лет обменивалась сообщениями, иногда по нескольку в день, и ни разу не находилась в одном помещении.

В назначенный час он вошёл, придерживая дверь ногой, и Мира сразу заметила две вещи. Он был выше, чем представлялся на экране, и пах одеждой, высушенной на солнце. От этого запаха ей почему-то захотелось плакать. Он остановился у кровати, словно не решаясь приблизиться, потом подошёл и обнял её осторожно, как обнимают человека после операции. Мира знала, что поступает несправедливо, но именно осторожность обидела её первой.

— Ты не похож на свои записи, — сказала она, когда он сел.

— В них я хотя бы успевал подумать, прежде чем говорить.

— Я тоже.

Он рассмеялся. Она попыталась засмеяться вместе с ним, но грудная клетка отозвалась резкой болью, и Самуэль перестал смеяться раньше, чем она успела попросить. Оба сделали вид, что ничего не произошло. Потом он достал груши, и Мира долго держала одну в ладони, удивляясь её тяжести и нежной коже. Фрукты на Марсе выращивали, но урожай снимали рано, чтобы не тратить лишние ресурсы. Эта груша была такой спелой, что под нажимом большого пальца мякоть чуть промялась. Мира поднесла её к лицу и впервые за неделю почувствовала на Земле не запах антисептика и нагретого пластика, а что-то живое и совершенно неустроенное.

— Я привёз тебе море, — сказал Самуэль.

Он показал небольшую стеклянную банку с водой. Мира посмотрела на него, не понимая, что это за подарок. Девять лет он присылал ей записи прибоя, жаловался на погоду, рассказывал о переменах береговой линии, о птицах, которых не смог опознать, и о своём городе, где в течение суток могло пролиться столько воды, сколько она видела за год во всех открытых ёмкостях станции. Теперь он привёз банку.

— Ты же понимаешь, — сказала она, — что мне нельзя открывать её в палате?

— Понимаю. В этом есть определённая ирония.

Он поставил банку на подоконник рядом с деревом за стеклом. Вода была сероватой, с песком на дне, и ничего особенного в ней не было. Именно поэтому Мира потом несколько раз возвращалась к ней взглядом.

В детстве Мира считала, что Земля начинается сразу за шлюзом. Отец показывал ей фотографии горных дорог, старых портов, залитых дождём городских площадей, и она не могла понять, почему на снимках никто не носит скафандры. Мать, родившаяся уже в поселении, относилась к этим разговорам терпеливо, но без восторга. Она говорила, что люди всегда показывают чужим детям лучшие места своей родины и что отец, прежде чем приехать на Марс, всю жизнь прожил возле шумной автомобильной развязки. Отец сердился, а девочка просила показать развязку. Ей нравилось всё, что невозможно было увидеть своими глазами.

Отец умер, когда Мире исполнилось восемнадцать. Вскоре после его смерти она нашла коробку с письмами, которые он отправлял матери в первые годы знакомства. Там были рассказы о неудачных посадках, о тесноте первых жилых модулей, о холодных комнатах, где оборудование работало безупречно, но людям всё равно хотелось сидеть в куртках, о том, как инженер, которого отец терпеть не мог, умел печь хлеб лучше всех на станции. Из писем Мира неожиданно поняла, что отец не всегда любил Марс. Иногда он его ненавидел. Дочь, всю жизнь слышавшая от него рассказы о смелости первых переселенцев, не знала, куда деть это открытие. Потом привыкла думать, что любовь к месту не обязана быть похожа на благодарность.

Она работала с движением. На Земле её профессию называли по-разному, но ни один перевод не казался точным. Мира проектировала пространства, в которых дети учились обращаться со своим телом: игровые залы, лестницы для тренировок, дорожки с изменяющейся упругостью покрытия, площадки, где можно было падать и не разбиваться. На Марсе падение занимало больше времени, чем на Земле, и опытный ребёнок успевал изменить положение тела ещё до касания пола. Взрослые удивлялись, наблюдая, как дети без труда делали вещи, невозможные для их земных родителей. Мира знала, что чудес здесь нет. Просто тело с самого рождения училось миру, в котором каждая вещь весила меньше.

Самуэля она встретила не в одной из сетей знакомств. Один земной архив собирал записи повседневных звуков с обитаемых миров, и Мира прислала туда шесть минут из игрового зала: тонкие удары обуви по настилу, дыхание детей, скрип страховочных ремней и чей-то смех, который начался за пределами записи и оборвался посередине. Самуэль отвечал за земную часть проекта. Он написал ей длинное письмо с вопросами о микрофонах, расположении стен и о том, почему в записи совершенно не слышно шагов взрослых. Она объяснила, что взрослые стоят вдоль стен и следят, чтобы дети не ударились головой. Он попросил прислать ещё одну запись. Вместо этого Мира спросила, что за глухой звук слышен на его материале из старого прибрежного квартала. Самуэль ответил: это волна бьёт по каменной лестнице под набережной. Она не поверила. Волна показалась ей слишком маленькой и сердитой для океана.

Сперва они переписывались о звуках. Потом Самуэль прислал фотографию чашки с треснувшей ручкой и рассказал, как случайно уронил её, когда отвечал на рабочий звонок. Мира не понимала, почему человек не починил чашку или не выбросил, и он объяснил, что чашка принадлежала его бабушке. Позже у них появились общие шутки, длинные споры, дни молчания, не требовавшие объяснений. Со временем Мира обнаружила, что рассказывает ему вещи, о которых не говорила ни матери, ни подругам. В ответ приходили истории о людях, с которыми он встречался, о болезнях его родителей, о том, что он иногда неделями не может заставить себя выйти из дома, хотя с детства живёт в нескольких минутах от океана. Иногда он записывал для неё собственное дыхание, чтобы не писать ничего. Она однажды сделала то же самое. Им обоим стало стыдно, и они долго смеялись, когда наконец осмелились это обсудить.

Пока их разделяли планеты, они обладали удивительной роскошью: могли выбирать время ответа. Ни одна ссора не была окончательной в ту минуту, когда прозвучала резкость; прежде чем чужая реакция преодолевала расстояние, оставались часы, иногда почти сутки. Мира называла это хорошим воспитанием межпланетной связи. Самуэль говорил, что на Земле люди тоже умеют не отвечать сразу, но редко пользуются возможностью. Они хотели друг друга, и желание не становилось меньше от невозможности прикоснуться. Самуэль знал, как Мира поправляет волосы, когда злится, потому что она прислала ему видео после глупого спора. Мира знала, что он может заплакать от музыки, которую считает дешёвой, и что ему неприятно, когда его называют романтиком. Это казалось знанием человека. Им обоим предстояло обнаружить, сколько всего остаётся за пределами изображения и голоса.

Когда объявили программу возвращения людей, родившихся на Марсе, в земную тяжесть, Мира сначала не подала заявку. Её работа была нужна дома, и она не хотела быть первой, кому придётся учиться ходить в тридцать лет. Но однажды мать сказала: «Ты всё равно всегда где-то ещё. Съезди уже туда целиком». Мира рассердилась. На следующий день заполнила предварительную анкету. Ещё через месяц прошла обследование, а весной, когда список участников сократили с сорока двух до девяти, её имя осталось.

Самуэлю она сообщила об этом только после окончательного решения. «Если бы я сказал, что не хочу, чтобы ты рисковала, ты бы меня послушала?» — спросил он. Мира ответила: «Нет». Он долго не писал, а потом прислал подробный список дешёвых гостиниц возле больницы и признался, что на всякий случай уже узнал, где ему разрешат ночевать. Она прочитала письмо трижды и никому не рассказала, что расплакалась.

Теперь, лежа в палате, Мира думала о последней встрече с матерью. Та провожала её до границы закрытой зоны космопорта, где пассажиров забирали медицинские сотрудники. На прощание обняла дочь крепко, почти с раздражением, а потом спросила, взяла ли она мягкие перчатки. На Марсе люди часто надевали их для работы с холодными поручнями. Мира ответила, что на Земле перчатки, вероятно, не понадобятся. «Я не о Земле, — сказала мать. — Я о дороге». Дочь тогда не поняла. Через несколько месяцев перелёта, когда ей пришлось впервые за много лет самостоятельно зашивать разошедшийся шов на рукаве, она обнаружила перчатки в боковом кармане багажа и засмеялась так громко, что сосед по отсеку постучал через перегородку.

На двадцать третий день ей удалось пройти от палаты до окна в конце коридора, не останавливаясь. Доктор Энг шла рядом, но не поддерживала. В прозрачной двери у выхода отражались Мира, доктор и два пустых кресла на колёсах. Мира остановилась прежде, чем дошла до стекла. Ей казалось, что ноги сейчас подогнутся, однако они стояли, с трудом и сердито, и это вызывало почти детский восторг. Снаружи разгружали машину с бельём; мужчина в короткой куртке поднял сразу два тяжёлых контейнера, прошёл с ними несколько метров и бросил на тележку, даже не посмотрев, куда поставил ноги. Мира следила за ним, как за акробатом.

— Здесь все так ходят? — спросила она.

— Как именно?

— Не думая.

— Очень многие думают. Но не о том, как ходят.

Вечером пришёл Самуэль. Он принёс настоящую книгу, не редкую коллекционную вещь, а обычное дешёвое издание, купленное в магазине возле больницы. Мира взяла её обеими руками, чтобы не выронить. Переворачивая страницу, она поняла, почему отец любил бумажные книги: они сопротивлялись, и сопротивление было частью чтения. Самуэль с удовольствием рассказывал, как искал автора, которого она прежде не читала; потом сообщил, что договорился о короткой прогулке по саду при центре. Мира покачала головой.

— Я ещё не могу выходить без сопровождения.

— Я и буду сопровождением. Я поговорил с ними.

— С кем?

— С дежурным. Он сказал, если ты уверенно ходишь...

— Ты разговаривал с дежурным о том, куда мне разрешено ходить?

Самуэль осёкся. Мира сразу увидела на его лице растерянность и поняла, что должна была сказать мягче. Он не виноват, что здесь всё можно устроить, если попросить. Но обида уже была произнесена, и отменить её оказалось невозможно. Они посидели молча. Потом он рассказал о городе, о завтрашнем дожде и о том, что его племянник обнаружил паука в школьном рюкзаке и не захотел отдавать его учителю. Мира слушала, стараясь не злиться ещё и на паука. Самуэль ушёл раньше обычного. Она не позвала его обратно.

На следующий день доктор Энг сказала, что прогулка по саду действительно возможна, но сначала Мире предстоит решить, хочет ли она этого сама. Мира ответила, что не желает обсуждать отношения с земным мужчиной в медицинском кабинете. Доктор спокойно согласилась, после чего попросила её подняться со стула без помощи рук. Мира не смогла, хотя пыталась четырежды. Тогда доктор придвинула стул к стене и предложила попробовать ещё раз.

— Ваше тело сейчас делает очень тяжёлую работу, — сказала она, когда Мира наконец встала. — Вы всё время сравниваете её с тем, что умели раньше. Но вы не обязаны превращать выздоровление в соревнование с самой собой.

— Меня не интересует соревнование. Я хочу быть человеком, которого не нужно перемещать с места на место.

— Это хорошая цель. Только она не достигается с помощью злости.

Мира хотела возразить, но промолчала. Она давно знала, что злость иногда помогает. На Марсе её хватало, чтобы закончить работу в срок, отстоять проект игрового зала перед начальством, научить упрямого ребёнка не бросаться со второго яруса на пол. На Земле злость не добавляла мышцам силы. Впервые в жизни она столкнулась с обстоятельством, совершенно равнодушным к её упорству.

В плавательном бассейне она оказалась через пять недель. Ей предложили войти в воду по пологому спуску с поручнем, а медсестра стояла рядом на случай, если Мира потеряет равновесие. До этого она видела воду в больших объёмах только за прозрачными стенками накопителей. На Марсе были общественные бассейны, но вход туда стоил дорого, а строгие правила обращения с водой превращали купание в почти торжественное событие. Здесь вода была повсюду: прохладная, с запахом дезинфекции, в которой прятался более тонкий запах мокрой плитки. Мира шагнула и почувствовала, как тяжесть перестаёт держать её за плечи. По мере погружения колени разгибались сами. Она отпустила поручень, вытянула руки, двинулась вперёд и нечаянно ударила ногой по дну, потому что неверно рассчитала усилие.

Она засмеялась — впервые без опасения за грудь. Медсестра велела двигаться медленнее. Мира, уже не слушая, перевернулась на спину. Над нею лежал высокий потолок с трубами, окнами и несколькими длинными лампами. Она видела такой потолок впервые, но тело сразу поняло, что делать. Ей захотелось закричать от облегчения. Вместо этого она лежала, пока вода не затекла в уши, и слушала странное, почти знакомое гудение мира, приглушённое толщей воды.

Рядом занималась пожилая женщина по имени Тереза. После болезни у неё плохо работала левая рука, и она много месяцев училась выполнять обычные движения заново. Тереза с недоверием поглядывала на худую марсианку, которую приводили под наблюдением двух сотрудников. На третьем занятии она попросила показать, как Мира умеет поворачиваться в воде без опоры. Мира показала. Тереза попробовала повторить, чуть не захлебнулась и рассмеялась таким низким хриплым смехом, что медсестра посмотрела на обеих с неодобрением.

— Вы танцевали? — спросила Тереза.

— Я строила места, где танцевали другие.

— Странная профессия.

— Ваша не лучше. Вы ведь сказали, что раньше проверяли чужие страховки.

— Я разбиралась в чужих несчастьях и получала за это деньги. А теперь несчастья разбираются во мне.

Их разговоры были короткими: в бассейне быстро уставали от речи, а в раздевалку Мира уходила первой, потому что на переодевание у неё уходил почти час. Но после каждого занятия она стала ловить себя на том, что ждёт следующего. Тереза не спрашивала, почему марсианка приехала на Землю и будет ли когда-нибудь ходить нормально. Вместо этого приносила ей истории о соседях, жаловалась на цены на зелень и однажды попросила объяснить, как в условиях низкой тяжести дети учатся играть в мяч. Мира начала рассказывать, взяла из корзины маленький тренировочный мяч и к середине объяснения обнаружила, что семь человек вокруг слушают её с неподдельным интересом. Впервые на Земле ей задавали вопросы не о том, что с ней не так, а о том, что она умеет.

Когда доктор разрешила Мире выехать в город на полдня, она первым делом попросила Самуэля не составлять маршрут. Он ответил: «Хорошо», и на следующее утро всё равно появился с бумажным листом, на котором отметил места, где можно присесть, общественные туалеты и входы без ступеней. Мира посмотрела на лист, потом на его лицо и неожиданно поцеловала его. Он был так удивлён, что на мгновение не ответил. После этого они оба смутились. Девять лет им приходилось придумывать, как передать близость в словах, и теперь оказалось, что один короткий поцелуй способен отменить целую страницу объяснений. Мира уткнулась лбом в его грудь и услышала, как громко бьётся сердце. Ей всегда казалось, что на Земле сердце должно работать спокойно. Это заблуждение обрадовало её.

Город разочаровал Миру количеством случайного. На Марсе даже самые старые коридоры имели смысл: они вели к мастерским, жилым секциям, переходам, станциям транспорта. Здесь улица могла внезапно закончиться стеной, а лестница — спуститься к закрытой двери. Люди шли по тротуарам, не замечая собачьих поводков, мокрых газет, растущих из трещин травинок и тесных рядов торговых столиков. Каждый метр предлагал слишком много вещей, за которыми следовало наблюдать. Через полчаса у Миры разболелась голова. Ещё через пятнадцать минут она попросила сесть, хотя до этого уверяла, что совсем не устала.

Самуэль достал воду и маленькую коробку с едой. Мира молча ела хлеб с мягким сыром, наблюдая за женщиной, которая спорила с продавцом из-за цены на цветы. У цветов было больше лепестков, чем у большинства растений, которые она видела на Марсе. Несколько сломанных лежали на асфальте. Никто не собирал их. Это показалось ей жестоким, пока она не вспомнила, что так здесь устроен мир: большое количество вещей позволяет относиться к ним небрежно. Самуэль спросил, о чём она думает, и она рассказала ему о лепестках. Он выслушал с таким серьёзным вниманием, с каким прежде читал её сообщения издалека. Мира почувствовала нежность к нему, но одновременно подумала, что через месяц он, вероятно, устанет от её бесконечного удивления обычным мусором.

Они пошли к морю. Мира прежде видела записи и знала, как должны выглядеть волны, однако ей не хватило воображения представить расстояние до горизонта. Перед ней не было стены, ограничивающей пространство, и не было потолка. Небо отделялось от воды неясной линией, которую ветер то открывал, то прятал в тумане. Мира остановилась задолго до парапета. На Марсе внешняя поверхность станции не воспринималась как пространство, в которое можно случайно упасть: между человеком и пустыней существовали шлюзы, замки, сигнализация, последовательность разрешений. Здесь достаточно было сделать ещё несколько шагов. Никто не мешал ветру ударять в лицо, птицам садиться на металлическую ограду, а людям наклоняться над краем и смотреть вниз. Она отступила. Самуэль протянул руку; на этот раз она взяла её сама.

— Я всю жизнь думала, что хочу это увидеть, — сказала она.

— И что теперь?

— Теперь не знаю, нравится ли мне.

— Это честно. Я тоже не всегда люблю море.

Мира повернулась к нему. В письмах Самуэль никогда не говорил подобного. Он называл море своим единственным постоянным собеседником, писал, что на берегу ему проще принимать решения, сравнивал приливы с дыханием, хотя Мира не понимала, в чём сходство. Здесь он признался, что зимой море раздражает его шумом, летом туристами, а осенью запахом гниющих водорослей. Её собственная Земля стала чуть меньше, и от этого сделалась ближе.

Дом Самуэля находился на третьем этаже старого здания. Лифт был узкий, с зеркальными стенками, пах мокрой одеждой и отдавал металлическим толчком при каждой остановке. Он встретил их так радостно, словно заранее рассчитывал, что Мира останется на ночь. Она действительно могла остаться: доктор разрешила короткие поездки с возвращением утром. Но, переступив порог квартиры, Мира поняла, что никогда прежде не задумывалась, как Самуэль живёт. В её воображении он существовал возле окна с видом на воду и среди устройств для записи звука. В действительности его квартира была занята сушившимися вещами, книгами, коробками с проводами, пустыми чашками и большим растением, которое упорно росло в сторону кухни. За дверью кладовой стояла инвалидная коляска его отца. Мира знала об этом отце и его болезни всё, что Самуэль рассказывал в сообщениях. Но кресло, на котором застряла чужая куртка, заставило её впервые представить вес повседневного ухода, не помещавшийся ни в одном из писем.

Он хотел приготовить ужин, но обнаружил, что купленная рыба испортилась. Мира предложила заказать еду; Самуэль рассердился на себя, сказал, что мог проверить упаковку, затем раздражённо отодвинул с дороги коляску. Она прислонилась к дверному косяку и наблюдала за ним. Перед ней был знакомый человек, и вместе с тем она видела мужчину, который оставлял в раковине грязную посуду, говорил слишком быстро, когда нервничал, и плохо переносил собственные неудачи. В сообщениях о сломанной чашке не было ни запаха испорченной рыбы, ни липкого следа на кухонном столе. Мира поняла, что ей всё это нравится больше, чем безукоризненно устроенная жизнь, которую она ему приписала.

После ужина они долго сидели рядом, прислушиваясь к дождю. Самуэль показал ей комнату, где монтировал записи для музеев, школ и выставок. Вдоль стены стояли старые акустические панели, на столе лежали наушники, а над рабочим местом висела фотография Марса, сделанная автоматическим аппаратом много лет назад. На снимке не было города, в котором выросла Мира, только голый светлый склон. Она спросила, почему он повесил именно эту фотографию.

— Потому что ты жила где-то там, — сказал он.

— Там никто не жил.

— Я знаю. Мне нравилось думать, что между снимком и тем, где ты на самом деле, есть расстояние, которое я пока не умею понять.

Слова были красивыми. Мира раньше непременно попросила бы записать их, чтобы потом послушать, когда они снова окажутся разделены временем связи. Теперь она спросила, почему он не повесил настоящий снимок её города. Самуэль задумался и ответил, что, наверное, привык к первому. Это была пустяковая подробность, но именно она задела Миру. Ей показалось, что на стене висит не её дом, а удобная пустота, в которую можно поместить любую мечту.

Самуэль заметил перемену в её лице, подошёл, хотел обнять, но Мира отвела руку и сказала, что устала. Он сразу предложил отвезти её обратно, хотя до согласованного времени оставалось несколько часов. Она согласилась с такой быстротой, что сама потом удивлялась, зачем это сделала. Уже в машине, пристёгнутая к сиденью, она смотрела на его профиль и пыталась найти слова, способные объяснить незнакомое ей чувство. Если бы они находились на разных планетах, Мира записала бы длинное письмо, удалила половину, оставила самое важное и отправила утром. Здесь Самуэль сидел рядом и молчал. Ей пришлось впервые выдержать его молчание без возможности выключить связь.

В сентябре Самуэль пригласил её на открытие выставки. Он работал над ней почти два года; Мира знала это по письмам, хотя прежде редко расспрашивала о подробностях. Выставка называлась «На расстоянии» и была посвящена тому, как люди слышат места, в которых никогда не бывали. В ней должны были звучать голоса моряков, записанные на старых кораблях, шум пустынного ветра, звук снега под обувью, первый смех ребёнка, родившегося на орбитальной станции, и материалы, переданные марсианскими архивами. Самуэль говорил, что после выставки получит возможность расширить мастерскую и перестанет брать случайные заказы. Мира радовалась за него и, когда он предложил приехать, согласилась почти без раздумий. Ей хотелось увидеть, чем были заняты его руки все те годы, когда она слышала только голос.

Открытие проходило в старом железнодорожном складе. Внутри было прохладно, и Мира взяла из больницы лёгкую тёплую накидку, которую ненавидела за сходство с покрывалом. По широкому пандусу она вошла в зал, опираясь на складную трость, и почти сразу почувствовала, что не в состоянии долго стоять. Самуэль устроил её в кресле, извинился и исчез среди людей. Они подходили к нему, обнимали, задавали вопросы, отводили за собой; он то и дело оборачивался к Мире, но не мог выйти из круга гостей. Она смотрела, как легко он здесь существует. В палате, рядом с её кроватью, Самуэль казался человеком, терпеливо ожидающим своей настоящей жизни. Теперь жизнь происходила вокруг него, а Мира была в ней гостем, которого привезли и поставили возле стены.

Сначала она слушала. В одном помещении звучал дождь по крыше дома, которого больше не существовало. В другом дети из старого земного посёлка смеялись, пытаясь перекричать ветер. Потом Мира услышала знакомый лёгкий стук: детская обувь касалась пола в зале её собственного комплекса. Она узнала запись, которую много лет назад отправила незнакомому сотруднику архива. По стене двигались светлые точки, повторяя траектории воображаемых прыжков. Мира подошла ближе, улыбаясь, и услышала собственный голос. Не рабочий комментарий, не интервью, а голос из частного письма, записанного поздней ночью после смерти отца.

«Иногда мне стыдно, что я хочу на Землю, — говорила молодая Мира. — У нас здесь всё построено людьми, которые не могли вернуться назад, а я думаю о месте, где никогда не жила. Наверное, каждый человек однажды начинает скучать по чужой жизни».

Запись оборвалась на вдохе. Начался звук прибоя. На стене появилась тонкая светлая линия, затем другая, словно кто-то пытался разделить пространство пополам и не мог провести границу. Посетители стояли неподвижно. Женщина рядом сказала своему спутнику: «Представляешь, никогда не видеть Землю и так по ней тосковать». Тот ответил, что в этом вся идея выставки. Мира стояла, глядя на стену, и испытывала странное ощущение: словно сама стала частью экспозиции, на которую люди имеют право смотреть, пока она не шевелится.

Она нашла Самуэля у столика с напитками. Он увидел её лицо и прежде, чем она открыла рот, понял, о чём пойдёт речь.

— Ты же разрешала использовать записи, — сказал он.

— Запись из игрового зала. И те, что мы делали для архива.

— Ты прислала это в наш общий рабочий каталог несколько лет назад. Помнишь, мы договаривались, что можем выбирать из него всё, что подходит для выставки?

— Это было письмо тебе.

— Я знаю. Я не назвал твоего имени. Даже город не указан.

— Ты назвал меня там, где стоишь сам.

Он хотел что-то объяснить, но вокруг продолжали ходить люди. Мира услышала, как кто-то позвал Самуэля, и увидела на его лице секундное раздражение. Наверное, не на неё, а на ситуацию: он давно ждал этот вечер и хотел, чтобы всё получилось хорошо. Она тоже хотела. Её мучило не только предательство, но и сознание, что теперь придётся испортить ему праздник.

— Не сейчас, — тихо сказал Самуэль. — Я сниму запись после открытия. Пожалуйста, дай мне закончить этот вечер.

Мира не ответила. Она пошла к выходу, и он догнал её у пандуса. В одной руке у него была бутылка воды, в другой — забытая ею сумка. Он хотел помочь, но Мира отстранилась. На улице моросил дождь. До машины было сорок или пятьдесят метров, которые она могла бы пройти без труда при нормальных обстоятельствах. Теперь ноги дрожали, ладонь болела от трости, и Самуэль шёл рядом, не зная, позволят ли ему хотя бы придержать дверь.

— Прости, — сказал он возле машины. — Я действительно не подумал, как это будет выглядеть с твоей стороны.

— Ты прекрасно подумал, как это выглядит с твоей. Ты смонтировал запись, подобрал море, сделал красивые линии. Просто там не было меня.

— Ты там есть.

— Нет. Там есть девочка с другой планеты, которая тоскует по Земле. С ней удобно. Она не попросит тебя выключить звук.

Самуэль опустил голову. Дождь барабанил по крыше машины, и Мира вдруг испугалась, что сейчас начнёт плакать, а он, как обычно, станет её утешать. Слёзы не приходили. Ей хотелось, чтобы он понял разницу между близостью, которой она добровольно с ним делилась, и правом распоряжаться этой близостью. Но объяснить её так, чтобы Самуэль не начал защищаться, оказалось труднее, чем тысячу раз описывать ему жизнь на Марсе.

На обратной дороге он признался, что именно голос Миры помог получить финансирование. На первом показе куратор сказал, что без этой записи выставка остаётся собранием красивых звуков. Самуэль несколько раз собирался спросить у неё разрешения, но каждый раз откладывал. Потом она прилетела, началась больница, и он решил, что согласие подразумевается давней договорённостью. Он говорил всё это, не пытаясь оправдаться, однако Мира понимала: слова о финансировании являются оправданием даже тогда, когда их произносят шёпотом.

— Ты любишь меня? — спросила она.

Самуэль посмотрел на неё так, словно вопрос был несправедлив.

— Да.

— Тогда почему ты не смог спросить?

— Потому что боялся, что ты откажешь.

Этот ответ оказался хуже любой лжи. Мира вдруг увидела не случайную ошибку, а полноценное решение, принятое человеком, которого она считала самым близким. До конца пути они не разговаривали. У входа в больницу она позволила Самуэлю помочь ей выбраться из машины, потому что больше не могла держать вес на одной ноге. Благодарность за эту помощь, как ни странно, не уменьшила обиды. Наоборот: она почувствовала, что за возможность стоять ей приходится расплачиваться уступками, которые раньше никому не требовались.

Через несколько дней Мира получила предложение пройти следующую часть программы. Доктор Энг объяснила, что результаты лучше ожидаемых по нескольким показателям и хуже по другим. Сердце приспособилось к нагрузке быстрее, чем предполагали, но мышцы, удерживавшие колени и позвоночник, всё ещё не справлялись с повседневной ходьбой. Недавняя прогулка под дождём вызвала воспаление, которое потребовало отдыха. Продолжение испытаний означало ещё как минимум год жизни на Земле — с ежедневной работой, болью, периодами отката и без гарантии того, что Мира когда-нибудь сможет отказаться от вспомогательных устройств. Возвращение на Марс оставалось возможным, но решение следовало принять до следующего подходящего рейса, на который ещё сохранялись места.

Доктор не советовала ни оставаться, ни возвращаться. Она объяснила, что никому из людей, родившихся на Марсе, до Миры не приходилось проживать на Земле достаточно долго, чтобы можно было уверенно предсказать результат многолетней адаптации. Данные о первых участниках программы были разрозненными и противоречивыми. Одни переносили повышение нагрузки лучше, другие хуже; на исход влияли десятки обстоятельств, большинство из которых медицина ещё не умела оценивать заранее. Мира слушала и думала, как легко взрослому человеку стать материалом для выводов, которыми когданибудь воспользуются люди моложе его собственных детей.

— Что бы вы сделали на моём месте? — спросила она.

Доктор сняла очки, которых почти никогда не носила в кабинете, и внимательно посмотрела на неё.

— Я не была на вашем месте. Это не вежливый способ уйти от ответа. Я действительно не могу представить, что вы потеряете при любом выборе. Поэтому моя работа — не подменять ваш выбор своим.

Мира вышла из кабинета с двумя листами рекомендаций, хотя могла получить их на экран. Бумага весила удивительно мало. В сумке лежал билетный запрос, который она пока не отправила, и распечатка результатов обследования, которую совершенно не хотела читать. Самуэль больше не приходил без приглашения. Иногда он писал короткие сообщения: что убрал запись из выставки, что куратор согласился заменить её другим материалом, что старые гости ещё помнят фрагмент, но дальнейших показов не будет. Он не просил прощения каждый раз. После единственного длинного письма, в котором признал, что использовал её доверие, наступило молчание. Впервые за девять лет это молчание не зависело от расстояния между планетами.

Мира записала матери сообщение, которое потом несколько раз стирала. Она хотела попросить совета и одновременно боялась услышать, что должна возвращаться домой. В конце концов сказала только: «Мне предлагают остаться ещё на год. Я пока не решила». Ответ пришёл не сразу, хотя ждать его следовало всего несколько минут: мать, вероятно, была на работе, потом обдумывала слова. Она появилась на экране в знакомой кухне, возле белой стены, которую Мира когда-то помогала ремонтировать. За её спиной висело старое полотенце, вытертое почти до прозрачности.

«Когда ты была маленькая, — говорила мать, — отец показывал тебе всё, что мог вспомнить о Земле. Я иногда злилась на него. Мне казалось, что он нарочно воспитывает тебя недовольной Марсом. А потом поняла, что он рассказывал не о Земле, а о себе, каким был до нашего знакомства. Ему хотелось, чтобы и ты знала того человека. Он не вернулся, потому что не захотел оставлять нас. Но это не значит, что ему легко было остаться. Ты не обязана повторять его решение, чтобы доказать, что любишь нас. И не обязана оставаться там, чтобы оправдать своё путешествие. Только, пожалуйста, не решай за меня, чего я от тебя жду». Мать помолчала, поправила полотенце на крючке и добавила: «Если сумеешь, пришли мне звук настоящего дождя. Только без музыки. Я хочу услышать, как он тебе мешает».

На следующем занятии в бассейне Мира рассказала Терезе, что собирается уехать. Тереза спросила куда, и Мира ответила: ещё не знаю. Старуха выслушала рассказ об испытаниях, о Самуэле и о том, как трудно находиться в стране, где даже кресло требует от человека правильно рассчитанного движения. Потом Тереза предложила ей показать упражнение, которым Мира недавно развлекала людей в воде. Мира помогла ей поставить ноги, выпрямить спину, перенести руку вперёд. Тереза долго пыталась повторить движение, сердито фыркала, а затем сумела развернуться без помощи бортика. Она не смогла поднять левую руку, как требовалось, но впервые за долгое время сделала полный оборот на месте. Медсестра захлопала. Тереза посмотрела на неё с таким возмущением, что Мира едва не захлебнулась от смеха.

После занятия подошёл инструктор, молодой мужчина с бритой головой и руками в ссадинах от постоянной работы с оборудованием. Он спросил, не хотела бы Мира помочь ему придумать занятия для людей, которым трудно удерживать равновесие. Обычно он предлагал им повторять земные движения в облегчённых условиях, но упражнения Миры выглядели совсем иначе: она учила сначала доверять пространству, а уже потом пытаться соответствовать привычному образцу. Мужчина говорил о своём деле без всякого почтения к её марсианскому происхождению. Он спрашивал, как она измеряет сложность движений, может ли объяснить методику и сколько часов в неделю готова работать. Мира поймала себя на том, что отвечает с прежней профессиональной уверенностью. Её перестали рассматривать как исключение, с которым необходимо обращаться осторожно. На короткое время она снова оказалась человеком, умеющим делать полезную работу.

Вечером, вернувшись в палату, она открыла форму продления программы и начала заполнять. Прежде чем отправить, остановилась. Она ещё не знала, сможет ли жить на Земле вне медицинского центра, не знала, где найдёт квартиру, как будет платить за неё и кому позвонит, если однажды утром не сумеет подняться с кровати. Ответа не существовало. Но впервые эти вопросы показались ей похожими на те, которыми она занималась всю жизнь: какое пространство нужно построить, чтобы человек мог в нём жить, несмотря на собственные ограничения. Она отправила форму и только после этого заметила, что всё время держала дыхание.

Самуэлю она написала через неделю, когда получила согласие на продолжение программы. Попросила встретиться возле бассейна, на скамье под деревом, которое теперь знала по виду листвы, хотя названия его всё ещё не помнила. Он пришёл без подарков. Увидев трость, стоявшую рядом с ней, спросил, может ли сесть. Мира кивнула. Они какое-то время смотрели на людей, проходивших по дорожке. На Земле в октябре было прохладно; ветер приносил запах влажной травы и выхлопов машины, развозившей больничное бельё.

— Я остаюсь, — сказала она.

Самуэль повернулся к ней, но ничего не ответил. Мира обрадовалась, что он сумел удержаться от немедленной радости.

— Не из-за тебя. И не вопреки тебе. Я получила предложение работать в центре. Пока несколько часов в неделю. Я сниму комнату, когда мне разрешат жить без постоянного наблюдения. Не хочу, чтобы ты искал её за меня.

— Не буду.

— Ты имеешь право сказать, что тебе это не нравится.

— Мне не нравится, что ты будешь далеко. Хотя до центра всего сорок минут на машине, и это звучит глупо после наших девяти лет.

— Не глупо. Раньше ты всегда знал, где я. Теперь я тоже не всегда буду знать.

Самуэль смотрел на мокрый гравий под ногами. Потом сказал, что фотографии в его мастерской больше нет. Он снял её не потому, что Мира попросила, а потому, что впервые понял, насколько удобным было изображение пустой местности вместо места, где действительно жили люди. Теперь там висела другая фотография: её город, снятый с высокой технической площадки, с жилыми секциями, освещёнными окнами и огромной тенью от купола. Мира спросила, откуда он взял снимок. Самуэль ответил, что нашёл в открытом городском архиве. На этот раз, добавил он, ни у кого не пришлось спрашивать разрешения.

Она засмеялась, хотя смех вышел неловким. Потом они говорили об отце Самуэля, которому стало немного лучше, о Терезе, о больничной еде. Мира не пыталась решить, будет ли когда-нибудь снова жить с Самуэлем или захочет ли просыпаться рядом с ним. Он тоже не просил обещаний. Когда пора было уходить, Мира поднялась сама. Самуэль не бросился помогать; он просто встал рядом, готовый подхватить её, если потребуется. Она прошла до двери, опираясь на трость, а он шёл чуть позади, стараясь не подстраивать её шаг под свой.

Ночью начался сильный дождь. Мира не включала свет. Она сидела у окна, положив на колени устройство для записи, и слушала, как вода падает на стекло, на подоконник, на листья и на землю под деревом. Некоторые капли звучали отчётливо, другие растворялись в общем шуме. Ветер время от времени менял направление, и ветка за стеклом снова касалась рамы, но теперь этот звук не казался ей сигналом тревоги. Она записывала дождь для матери, стараясь не двигаться, чтобы не добавить в запись скрип стула.

Когда память устройства почти заполнилась, Мира остановила запись и прослушала последние несколько секунд. Там было слышно, как за стеной кто-то чихнул, потом коротко закашлялся, а в коридоре за дверью прошли тяжёлые шаги ночной медсестры. Она хотела обрезать эти звуки, оставить матери один только дождь, но вспомнила просьбу и ничего не стала исправлять. Утром файл уйдёт на Марс. Между двумя планетами пройдёт время, прежде чем мать его услышит. А пока дождь продолжался сам по себе, не ожидая, чтобы кто-нибудь разрешил ему закончиться.