Дров да папирос

1

«Раньше писателям давали водки, селёдки, дров да папирос. Властям надо было много разной писанины, а умел писать мало кто. Ну а публике хотелось развлекаться, и не так много было развлечений, конкурентных письменному слову: представления всяческие не каждый день, да и денег на все не хватит, киносеансы — ну, допустим, даже и каждый день. Ну а после сеанса? А дома что делать в свободную минутку? Можно взять да почитать что-то. А детей чем занять и развивать? Хоть книгу можно сунуть, и то ладно.

Сейчас писателю не знаю, что дадут. В лучшем случае — словесный комплимент. Хотя писать люди так и не научились. Зато разучились читать, так что писанина им более не надобна.

Обожаю историю, которую привёл критик и журналист (в старом смысле слова) Сергей Чупринин в своём интервью. Процитирую её.

«Рассказывают, что в сороковые — пятидесятые годы, когда человек выходил из Центрального дома литераторов в сильном подпитии и едва держался на ногах, его встречал милицейский мотоцикл, а позже — милицейская машина. Писатель доставал из кармана членский билет, и тогда его с большим почетом усаживали в эту машину или коляску мотоцикла, везли домой, брали под козырек и желали спокойной ночи. Это ведь писатель. Очень большой человек. Он может себе позволить.

В те годы, которые я уже застал, в шестидесятые, под козырек, разумеется, не брали, никуда не везли — но ни в вытрезвитель, ни в отделение милиции не отвозили тоже. В позднейшие годы, в девяностые, в нулевые, в ответ на писательское удостоверение можно было получить по физиономии от того же самого милиционера, потому что эпоха литературоцентризма сходила на нет, а статус писателя упал едва ли не до нуля».

Такие вот дела. Только не до нуля упал статус писателя, а до минусовых значений. Причём тётеньки мечтаю, прости господи, НАПИСАТЬ КНИГУ. Но от тех, кто по правде занимается литературным трудом прямо сейчас, они презрительно нос воротят. И отвратительно, и смешно одновременно».

Так я думаю (и пишу), полусидя-полулёжа на своём протёртом матрасе, который лежит на полу в комнате площадью шесть квадратных метров (в лучшем случае шесть). Я вот, может, тоже писатель. Или хотел бы им считаться. Публикации, встречи в библиотеках, тиражи. Вопросы о духовном пути родины.

Ой, да ладно, надо оно мне? Нет, конечно. Мне надо водки, селёдки, дров да папирос. И чтобы дали мне их за то, что занимаюсь своим делом. Но не за сдачу текста к сроку — со сроком я сам разберусь.

Правда, водки я уже не пью, селёдки не ем, папирос не курю, а дров нынче не надо, центральное отопление вещает как центральное телевидение. Может, поэтому писателем стать не получается?

2

«Удивительно: даже бездарные, по общему признанию, авторы в конце девятнадцатого и начале двадцатого века худо-бедно жили литературным трудом. Жили — значит, что ничем больше не занимались! Можно было и заняться. Но меня сильнее интересует, что больше ничем не занимались. Если я сейчас стану заниматься только лишь литературным трудом, я не то, что впроголодь не проживу — я через месяц лишусь жилья, будучи уже много дней с пустым животом».

Голубь подставляет живот. Зачем он это делает? Я в растерянности.

Была когда-то шутка: зачем курица перешла дорогу? И «философские» ответы на неё (как часть шутки). Я тогда, вроде, понимал, но смешно не было. Или было? Ну, пожалуй, было. Но это, как говорили в одной телепередаче, шутка не на «ха-ха», а на «а-а-а-а-а...» [в смысле: а-а-а, вот оно что! Да-да, я понял! Как тонко!]

Но нет. Этими отступлениями я от вопроса о животе голубя не отделаюсь.

Зачем голубь подставляет живот? Возможно... Это грустно тогда. Возможно, он болеет или ранен. И не понимает, что творит. Или делает отчаянную попытку пойти на контакт с человеком — единственным, кто может его спасти.

Снова воспоминания. Об однолапом голубе, который припрыгивал на своей лапе вдоль стены хрущёвки. Я ничем ему не помог. Я остановился, подумал (это только так называется — «подумал»), но ничего не придумал. И пошёл дальше. Ей-богу, я не знал, как ему помочь. И вряд ли бы смог сильно облегчить его участь. Домой бы я его не взял. Отдать его тоже было бы некому и отнести некуда. А если бы я перенёс его в более безопасное место, он бы, вероятно, погиб, но не так скоро (не знаю, помогают ли городские голуби своим сородичам. ). И всё же меня это гложет. Как и история с сургутским щенком.

Но это уже отступление от отступления. Это уже чересчур.

«Всё же литературным трудом прожить можно. В широком смысле. Под литературным трудом имеется в виду составление текстов. Не художественных. Впрочем, возможно, что даже и художественными возможно прожить (ну или хотя бы беллетризованными). Но писать ради этих денег придётся такое говно, что уж лучше не надо. Это уже чересчур».

Зачем голубь подставляет живот? Может, он доверяет.

3

Стихи не разговаривают со мной. Они перестали. Может, мы стали слишком разными. Может, они чувствуют, что я постоянно отнимаю от них своё внимание ради всяких, прости господи, дел. Как говорится, не удивляйтесь, если в старости ваш ребёнок перестанет вам звонить.

Ну что ж, может, сейчас так и надо. Или не надо, но, раз настало, давайте в этом пребудем. Может, это возможность обратиться к презренной прозе. К водке, селёдке, дровам да папиросам.

Правда, водки я уже не пью, селёдки не ем, папирос не курю, а дров нынче не надо. Только вот холодно что-то в комнате.

4

Итак, вот сюжет рассказа. Я подсмотрел часть материала в жизни, а до сюжета довёл сам. Раз уж стихи больше не говорят со мной, надо учиться подсматривать в жизни не кусочки поэзии, а прозаические сюжеты.

Итак. Школьница получает травму на перемене: балбесы-одноклассники играли на перемене тяжёлыми предметами и угодили девочке в голову. Мало того, что она плачет от обиды — ей действительно больно, у неё и так головные боли. Или: мало того, что ей действительно больно (у неё и так головные боли), она плачет от обиды. Сначала её поручают однокласснице. Но уроки возобновляются. Медпункта в этой современнейшей школе нет. Надо вести девочку домой. Это поручают учителю — опускающемуся в социальном лифте человеку средних лет.

[место для цитаты — типа пишу этот рассказ]

Сегодня днём я подумал: чем я могу заняться вечером? Ну вот, есть время пописать рассказ. Но я «забыл» об этом. Я занимался разными делами — безусловно, нужными и полезными. Занялся этим, занялся тем. По работе, по быту. И вообще не подумал о рассказе. Я бегу от занятия искусством.

Даже сейчас бегу, рассказывая об этом. Или нет? Ну ладно, идём дальше. Учитель соглашается (правда, всё равно вести девочку домой больше некому). Он думает: сделаю хоть что-то полезное людям, что-то правильное.

Идти недалеко, но надо пройти мимо некоторых мест первой линии, как говорится. Напомню, учитель опускается в социальном лифте. Они идут мимо киоска с пирожками — и учитель думает: блин, надо пожрать, давно не ел, и чёрт знает, когда ещё доведётся. Он спрашивает у девочки: ты как? Подождёшь минутку? Она молча кивает с выражением страдания на лице. Ей-то всё равно деваться некуда. Учитель покупает себе беляш и девочке беляш. Девочка от беляша отказывается, и тогда учитель съедает девочкин беляш сам.

[место для цитаты — типа пишу этот рассказ]

Они идут дальше. ТУТ НУЖНО ВТОРОЕ ИСПЫТАНИЕ.

[место для цитаты — типа пишу этот рассказ]

Наконец, они почти пришли к дому девочки. Но тут учитель видит рюмочную. Он её знает — когда-то он часто в ней бывал. Там вкусно и недорого.

[место для цитаты — типа пишу этот рассказ]

И вот «там» превращается в «здесь». И учитель сидит на высоком табурете перед стопкой водки, а девочка с больной головой — рядом, тоже на высоком табурете, перед тарелкой варёных яиц, которые сердобольный учитель для неё заказал.

Финал — открытый. Привёл ли учитель девочку домой? К ней домой он её привёл или, забывшись, к себе? Нашли ли его и девочку в этой рюмочной (или в комнате учителя), наконец, родители девочки? Или родители и коллеги учителя? Или его нашли уже с милицией? Этого мы не узнаем. Да оно и неважно: главное в рассказе — глубина морального падения зависимого человека. Для этой художественной задачи открытый финал даже лучше подходит.

Да херня это всё. Не глубина морального падения зависимого человека. Не это главное. Главное — художественная форма, композиция. Вот хотя бы три испытания — фольклорные мотивы! Элитно!

5

Сегодня я шёл из конфетного магазина в почтовое отделение по тёмной дубовой улице. Я шёл под светом фонарей и о чём-то думал. Забыл, о чём я думал, но твёрдо помню: поймал себя на ощущении, что становлюсь... обычным. Будто бы перестаю считать себя особенным. А это значит: не ожидать, что стихи наконец получат причитающееся им признание, ибо никакого особого признания, отличного от имеющегося, им не причитается. А это значит: не считать, что я занимаюсь чем-то из ряда вон выходящим, не тем, чем другие, ибо я занимаюсь примерно тем же самым. Возможно, это значит, что я взрослею? Возможно, это значит, что я перестану выёбываться? Могу ли я позврослеть, но продолжать выёбываться?

«Я шёл под светом фонарей, стуча дешёвым каблуком, и думал: стану я взрослей! Но перестану жить стихом...»

Увы, это значит ещё и то, что действительно никакого нового признания стихи не получат. Ибо его получали стихи поэтов, которые отчасти всегда оставались детьми. Это, может быть, важная часть искусства — частичный инфантилизм. Полностью взрослый человек такой хернёй просто не станет заниматься. (Или этот абзац как раз инфантилен?)

Но тут я испугался: а что, если я и в садике больше не смогу работать? Ведь контакту с детьми моя недостаточная взрослость, мне кажется, тоже помогала. Но я скоро успокоился. Детям нужен как раз обычный человек. Обычный «добрый дядя», как сказала А. Не нужен им выдающийся и особенный.

Самое интересное, что с детьми я как раз и был обычным!

«Я стучал дешёвым каблуком по пути к почтовому ларьку. Думал: у особенных с дымком для людей не хватит огоньку».

6

На мосту работают две бригады украшателей (украсителей?).

Так уж вышло, что граница двух административных районов проходит посередине моста. Несколько лет назад, когда страна обрела долгожданную независимость, энтузиазменный чиновник лихой рукой черкнул по карте немножко не там, где надо было. Да так всё и осталось. Теперь одна половина места в ненастье бывает почищена, а вторая — нет, и наоборот. Ну и тэ дэ.

Но сейчас — настоящее хмурое соперничество. Две бригады украсителей (украшателей?) друг друга не любят.

«Евгеньич, вся бригада с тобой. Надо этих щеглов из сто восьмой по носу щёлкнуть!»

И вот сто пятая бригада во главе с Евгеньичем выходит на сверхурочную работу, не требуя оплаты — сами по себе. Им надо опередить сто восьмую, чтобы у тех жопы подгорели. Опередить удаётся: с левой стороны моста новогодние «ёлки» из люминесцентных трубок появляются скорее, чем с правой. Но удаётся ли шёлкнуть по носу и поджечь жопы?

«— Фархатов, ты чего такой спокойный?

— А чего мне беспокоиться?

Фархатов уходит от Евгеньича, который остановил его после общей планёрки бригадиров. В горле пересохло, и не смог сказать: мол, у нас уже все перила в ёлках, а вы ещё даже и не начали. Не понадобилось. Фархатов и не думал с ним соревноваться. Он даже не знал, что у них соревнование. К сроку бригада и так успевает, так что силы бросил на другой объект».

В общем, не задалось соперничества. А ведь такие подходящие условия! Хоть кино снимай!

7

О дровах пишет в своём мемуаре Малахов. Кто это? Да не всё ли вам равно? Писатель раннесоветский.

8

В наше время глупо быть бедным. Столько возможностей заработать денег, честных и нечестных! Даже не то, что глупо — почти абсурдно. Когда люди узнают, что у меня денег нет, они теряются. Ты чо, дебил? Вроде, нет. Так чо у тебя денег-то нет?

Даже не то, что абсурдно — это уже издевательство над окружающими, над жизнью. Ты что, вообще никого не уважаешь? Считаешь себя лучше нас?!

Вспоминаю слова персонажа одного хорошего писателя (тоже небогатого, хотя ему и папирос курить нельзя было, и мёрзнуть не рекомендовалось): «Барские замашки в наше время бросить надо. Да вы все идиоты какие-то! — рассердился он. — Воли у вас к жизни совсем нет. Не хотите постоять за современность, не хотите деньги получать».

Но бедный — это не нищий. На дрова и папиросы хватает. Как говорится, есть, чего выпить-закусить.

9

Я делаю шаг. Так, ну что ж, он даётся неплохо. Ладно. Можно попробовать сделать следующий. И я тут же шагаю снова — но оступаюсь и едва не падаю. Чудом сохраняю равновесие. Дааа, не так-то это просто — совершать шаги.

Мне надо сходить за дровами, и я слишком слаб — тревоги и волнения завладевают, конечно, не только умом и душой, но и телом. Я слишком слаб — оттого, что не хватает дров. Но и оттого, что не хватает папирос. Оттого, что не хватает водки. И оттого, что не хватает селёдки. А по правде — не хватает сытных и полезных обедов и ужинов. Пузо дешёвыми пирожками можно набить, их для этого требуется немного. Только вот полезного от них тоже мало. И совершать шаги, питаясь дешёвыми пирожками, со временем становится тяжелее.

А время — это шаги, которые я совершаю.

Так и живём мы. Раз денег нет — едим, пьём, курим и греемся чем попало, что подешевле и что легче достать. А потом оступаемся на — кажется, таком знакомом! — пути.

Но самое тяжёлое — когда ослабшим ногам приходится идти незнакомым путём. И что же я делаю в этом случае?

В этом случае я тихонько делаю шаг. Если он даётся неплохо — ладно. Можно попробовать сделать следующий.

10

Ночь. Сижу, читаю. Сейчас показалось, что на улице заиграла музыка. То ли из машины, то ли, прости господи, духовой оркестр играет. Открыл окно. Оказалось, уборочные машины.

Закрыл окно, сел снова читать. И опять — будто оркестр.

11. ТЕЛО, КОТОРОЕ (У)СТАНЕТ [1]

1.

Только что я ещё сижу чуть с краю от центра весёлой и шумной кутерьмы, а иногда даже сажусь в её центр. Только что я ещё среди понятных мне людей, в безопасной и дружелюбной обстановке.

Только что я ещё глохну под холодным ветром, швыряющим дождь по моему лицу. Только что я ещё слепну на границе ебучих автомобильных лампочек.

Только что я ещё благодарно щурюсь вблизи автобусной печки и воркующих бабушек — наверное, едут с концерта.

Только что я ещё прячусь внутрь остатков тепла от вернувшегося холодного ветра вокруг меня.

И вот я в тишине. И в тепле. Как так быстро? Я иду вперёд, слегка ошалев. Я как бы смотрю перед собой, но больше слушаю каждый неуверенный шаг, а ещё больше — чувствую этот шаг. Шаг тела, которое устанет.