Дом на перекрёстке Времён. Мастер

Глава 12. Мастер на фотографии

Закладка:

Ирина Ульяненко

Дом на перекрёстке Времён. Мастер

Часть вторая. Мастер

Через три недели после того майского обеда Леон приехал один.

Я увидела его из окна библиотеки. Обычно он ещё от калитки поднимал руку, здоровался с Сергеем, если тот работал в саду, задерживался возле сирени. Сегодня быстро прошёл по дорожке и сразу позвонил.

В руках у него была плоская папка.

— Катя, Сергей дома?

— В мастерской. Что случилось?

— Позови его, пожалуйста.

Я не стала расспрашивать.

Пока Сергей шёл из сада, Леон стоял в прихожей возле отметок своего роста. Провёл пальцем по самой верхней черте, потом посмотрел на маленькую, оставленную недавно для дочери.

— Она с мамой? — спросила я.

— Да. Всё хорошо.

Но на меня он не посмотрел.

Мы сели в библиотеке.

Леон положил папку на стол и достал два больших снимка.

— Мне прислали это из музея. Они готовят выставку о старых городских мастерских. Попросили осмотреть сохранившийся верстак, а вместе с фотографиями повреждений отправили архивные материалы.

Когда Леон выбрал реставрацию мебели, никто из нас особенно не удивился. Он с детства любил разбираться, как устроены вещи. В нашей библиотеке для этого находилось достаточно примеров, а у Сергея — терпения отвечать на вопросы.

Теперь у Леона была собственная мастерская. Иногда он привозил фотографии законченных работ. Я привыкла разглядывать стулья, шкафы, потемневшие столешницы, которым он возвращал прежний вид.

Но сегодня на снимке была не отреставрированная вещь.

На снимке был Леон.

Фотография потемнела по краям. В центре изображение сохранилось довольно хорошо.

Во дворе стоял деревянный каркас дивана.

Я узнала широкие подлокотники, изгиб ножек, тяжёлую спинку. Кожи ещё не было. Возле одной из ножек лежали стружки, чуть дальше — длинный обрезок бруса.

Рядом сидел незнакомый мужчина в застёгнутом сюртуке.

За диваном стоял молодой мастер. Рукава рубашки закатаны. Правая ладонь лежала на спинке, в левой был зажат какой-то инструмент. Он смотрел прямо в камеру, чуть сощурившись от света.

То же лицо, которое я видела перед собой.

Я медленно подняла глаза.

Леон молчал.

Сергей придвинул фотографию ближе.

— Когда это снято?

Вместо ответа Леон положил рядом вторую копию — оборотную сторону снимка.

Три строчки выцветшими чернилами:

«Господин Валье с мастером.

Новый диван.

Июнь 1864 года».

Я прочитала надпись дважды.

— Валье, — произнесла наконец.

— Тот самый? — спросил Леон.

— Возможно.

Сергей посмотрел на меня.

Мы оба помнили свидетельство человека, который заказал диван из старой дубовой балки. Того, кто потом провёл в другом времени семнадцать лет, а дома отсутствовал всего шесть дней.

Андре Валье.

В его бумагах были расчёты, наблюдения, неудачные попытки понять происходящее. Счёт за работу и материалы.

Имени мастера мы тогда не нашли.

Леон осторожно вытащил фотографию из-под моей ладони и развернул к себе.

— Я сначала решил, что кто-то шутит.

— А сейчас? — спросил Сергей.

— Не знаю.

Он помолчал.

— В музее есть оригинал. Я ездил смотреть. Этот снимок числился в собрании задолго до моего рождения. Мне показали старую опись.

— Это ещё может быть похожий человек, — сказала я.

Леон кивнул.

— Может.

Он не спорил. От этого мне стало тревожнее.

Когда Леон был уверен в своей правоте, он обычно начинал объяснять. Показывал детали, рисовал, иногда забывал, что остальные понимают в дереве значительно меньше него.

Теперь он просто смотрел на снимок.

— Что ещё? — спросила я.

Леон поднял голову.

— Нужно посмотреть диван.

По дороге в маленькую комнату я поймала себя на знакомом ощущении. Так было в первые месяцы после переезда: идёшь по собственному дому и вдруг перестаёшь понимать, что увидишь за следующей дверью.

За много лет мы научились жить рядом с его странностями. У нас появились записи, привычки, осторожность. Мы знали, как ждать, как звать человека обратно, как встречать растерянного гостя.

Сейчас этого казалось недостаточно.

Я открыла дверь.

Леон остановился на пороге.

— Я ведь ни разу на нём не спал.

Я знала. Он оставался рядом с другими, помогал нам, читал тетради. Сам путешествовать не хотел. Однажды сказал, что ему пока хватает того времени, в котором он живёт.

— Помню, — ответила я.

Он прошёл к дивану, присел перед левым подлокотником и провёл пальцами по резьбе. Потом достал маленький фонарь.

— Сергей, помоги немного наклонить. Разбирать не будем.

Они осторожно приподняли край. Я придержала подушку, чтобы не соскользнула, а Леон направил свет под деревянное основание.

Сначала ничего особенного я не увидела. Потемневший дуб, соединения, следы инструмента. Всё это мы рассматривали раньше, когда пытались разобраться с происхождением балки.

— Вот здесь, — сказал Леон.

Я наклонилась ниже.

На внутренней стороне бруска была маленькая звезда.

Один луч у неё оказался короче остальных.

Мы вернули диван на место.

Леон сел в кресло и положил фонарь на колени.

— Это моё клеймо.

Сергей нахмурился.

— Ты его здесь ставил?

— Нет.

— Когда-нибудь раньше? Во время осмотра?

— Сергей, я никогда не ставлю своё клеймо на чужую старую работу. Только на вещи, которые делаю сам.

— Давно ты его используешь? — спросила я.

— С прошлого года.

Он достал телефон, открыл фотографию и протянул мне.

На кухонном столе лежал детский рисунок. Несколько разноцветных фигур, круг, похожий на солнце, и большая неровная звезда. Один луч был заметно короче остальных.

— Дочка нарисовала. Я перенёс контур.

Я помнила эту привычку Леона — сохранять её рисунки. В мастерской они висели возле стола, за которым он занимался самой тонкой работой.

— Она сказала, что это звезда, которая бежит, — добавил он. — Поэтому одна нога короче.

Сергей взял телефон у меня из рук. Долго смотрел, потом вернул Леону.

— Значит, нужно выяснить, откуда она появилась на диване.

В библиотеке я достала папку с бумагами Валье.

Когда-то мы читали их с ужасом и надеждой: искали способ помочь Луизе вернуться, понять, почему люди исчезают и что позволяет им находить дорогу домой.

Теперь Леон придвинул к себе счёт за изготовление дивана. Отдельно были перечислены дерево заказчика, работа, кожа, крепления.

Он провёл пальцем по строчке с оплатой мастеру.

— Ты ничего не обязан делать только потому, что увидел фотографию, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Я понимаю.

— Правда понимаешь?

Леон отложил лист.

— Катя, у меня маленькая дочь. Я не собираюсь сегодня ложиться на диван и проверять, окажусь ли в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году.

Я выдохнула. Только теперь заметила, как сильно сжала руки.

— Сначала нужно разобраться с фотографией, — продолжил он. — Узнать, откуда

Закладка:

Сергей кивнул.

— С этого и начнём.

Леон посмотрел на него с благодарностью. Ему, кажется, было важно услышать это «мы».

Перед уходом он ещё раз остановился у дверного косяка.

На самой нижней из его отметок имя было написано рукой Луизы:

«Леон. Семь лет».

Выше шли даты, чёрточки, наши исправления. Однажды Сергей случайно приложил книгу криво, и Леон целый год требовал считать правильной именно ту отметку.

Теперь он был выше нас обоих.

— Я всегда думал, что мне однажды придётся за ним присматривать, — сказал он.

— За диваном?

Он кивнул.

— Чинить, если понадобится. Беречь. Следить, чтобы никто не сделал глупостей.

Я посмотрела в сторону маленькой комнаты.

— Мы пока не знаем, что нам понадобится.

— Знаю.

Леон убрал телефон в карман.

— Я оставлю фотографии у вас. Завтра привезу остальные документы.

Когда он ушёл, я вернулась к столу.

На старом снимке молодой мастер держал ладонь на деревянной спинке. Теперь я заметила то, на что сначала не обратила внимания: часть резьбы ещё не была закончена. На правом подлокотнике оставались карандашные линии.

Если это действительно был Леон, ему ещё предстояло доделать диван.

Я придвинула лампу и открыла свидетельство Андре Валье на первой странице.

В этот раз меня интересовал человек, который выполнил заказ.

Нужно было узнать, вернулся ли он домой.

В музей мы поехали втроём.

Сергей сам предложил вести машину. Леон сидел рядом с ним и почти всю дорогу молчал. Я устроилась сзади, положив на колени папку с копиями бумаг Валье.

Ночью я прочитала их заново.

Андре подробно описывал собственные путешествия, но о человеке, который сделал диван, сообщал совсем немного. Работа его устраивала. Дуб оказался хорошим. Мастер выполнил заказ.

На этом обычная часть истории заканчивалась.

Мне впервые стало досадно, что Валье так мало интересовался своим столяром.

Хранительница встретила нас в небольшой комнате с длинным столом. На нём уже лежали несколько архивных коробок.

Она поздоровалась с Леоном, потом внимательнее посмотрела на его лицо.

— Сходство и правда удивительное.

— Поэтому хочется разобраться.

Она придвинула к нам фотографию в защитном конверте и старую опись собрания.

Я долго рассматривала оригинал. Бумага потемнела неравномерно. На одном краю виднелся след от капли, на другом — маленький надрыв. Лицо молодого мастера было менее чётким, чем на увеличенной копии, но сходство от этого не исчезало.

Запись о поступлении фотографии в собрание была сделана задолго до рождения не только Леона, но и Клары.

Сергей наклонился к снимку.

— А это точно наш дом?

— Ваш? — переспросила хранительница.

Я назвала адрес.

Она сверилась с карточкой.

— Да. Здесь он указан под прежним названием улицы.

Сергей показал на верхний угол изображения.

— Узнаю кладку над дверью. Мы там несколько лет назад меняли отлив.

Меня поразило это спокойное замечание. На старой фотографии стоял наш выросший мальчик возле недоделанного дивана, а Сергей узнавал место, где когда-то возился с отвёрткой.

Сначала нам показывали счета. Оплата перевозки дерева. Покупка креплений. Расходы на обивку.

Имя Валье встречалось несколько раз.

Затем хранительница открыла другую папку.

— Здесь сохранилась переписка владельца мастерской. Часть касается этого заказа. Я вчера просмотрела её после вашего звонка.

Леон сразу подался вперёд.

Письмо было датировано июлем 1864 года. Автор сообщал, что работа окончена, обивка принята заказчиком, оставшиеся материалы следует забрать из дома Валье. Дальше шли распоряжения о перевозке инструментов.

Я читала медленно, привыкая к почерку.

Внизу обнаружилась приписка:

«Сам мастер Леон к расчёту не явился. Господин Валье сообщил, что тот отбыл вместе с мальчиком. Куда они направились, мне неизвестно».

Я остановилась.

Леон прочитал строчку через моё плечо.

— С каким мальчиком?

Хранительница поправила очки.

— Я тоже обратила на это внимание. Там есть ещё несколько упоминаний. Похоже, ребёнок какое-то время находился в доме.

Сергей посмотрел на дату.

— Значит, диван был закончен.

— Да. По документам заказ выполнен полностью.

Леон ничего не сказал.

Что значило «отбыл»? Кто его видел? Почему он не забрал деньги?

В письме ответов не было.

Про мальчика нашлась запись, сделанная раньше, в конце мая.

Он появился в окрестностях дома один. Не сумел толком объяснить, откуда пришёл, называл незнакомый адрес и всё время просил связаться с матерью. Валье позволил ему остаться, пока выяснят, кто его родные.

— Здесь не указано, что он приехал с мастером, — заметил Сергей.

— Нет. Судя по датам, мальчика нашли прежде.

Я почувствовала, как Леон напрягся рядом со мной.

— А когда появился мастер?

Хранительница перелистнула несколько страниц.

— В начале июня. Первое упоминание о его работе — вот здесь.

Она повернула к нам лист.

Выходило, что ребёнок оказался в доме раньше него.

Леон провёл ладонью по лицу.

— Может быть, столяр просто забрал его к родственникам.

— Может быть, — согласилась я.

Мне очень хотелось, чтобы у этой истории обнаружилось простое объяснение. Потерявшийся мальчик. Человек, который помог ему вернуться домой.

Но я уже слишком хорошо знала, как может выглядеть со стороны человек, потерявшийся во времени.

Последний лист лежал отдельно.

Небольшой, сложенный вчетверо. На нём были выведены неровные крупные буквы и несколько строчек цифр.

— Это записка самого ребёнка, — пояснила хранительница. — Её сохранили вместе с перепиской. В старом описании отмечена ошибка в дате рождения. Возможно, мальчик был слишком напуган или неправильно понял вопрос.

Я придвинулась ближе.

Имя — Тим.

Ниже — имя матери.

Потом дата рождения.

2039 год.

Я не сразу смогла отвести от неё взгляд.

Этот ребёнок был младше Леона на двадцать лет. И его записка лежала среди документов 1864 года.

Сергей первым нарушил молчание:

— Можно сделать копию?

— Конечно.

Хранительница посмотрела на нас внимательнее.

— Вы что-нибудь узнали?

Я покачала головой.

— Пока нет.

Это была правда. Мы ещё не знали, кто такой Тим и как он оказался в доме Валье.

В музейном коридоре Леон остановился возле окна.

За стеклом люди переходили площадь. Женщина несла букет, двое подростков спорили у велосипедов, маленькая девочка пыталась попасть ногой на каждую светлую плитку.

Леон долго смотрел на неё. Потом достал телефон и написал жене.

Я не заглядывала в экран.

Он дождался ответа, убрал телефон и только тогда повернулся к нам.

— Дома всё хорошо.

— Хорошо, — отозвался Сергей.

Леон кивнул, словно извинялся за то, что ему понадобилось это проверить.

Я взяла его под руку, и мы пошли к выходу.

В машине никто сразу не заговорил.

Сергей положил ключ на приборную панель. Я открыла полученные копии, а Леон снова взял записку мальчика.

— Здесь номер телефона.

Я наклонилась.

Ниже имени матери шёл

Закладка:

Под номером было написано:

«Пожалуйста, позвоните моей маме».

Я представила мальчика за столом в незнакомом доме. Он пишет номер, который выучил наизусть. Уверен: сейчас взрослые позвонят, объяснят, где он находится, и мама приедет.

А взрослые рассматривают цифры и не понимают, что с ними делать.

Леон отложил лист.

— Если записка настоящая…

Он не договорил.

Сергей повернулся к нему.

— Позвоним.

— Номер мог измениться. Или там вообще другой человек.

— Тогда извинимся.

Я посмотрела на дату рождения.

В нашем времени Тиму могло быть девять лет. Он мог ходить в школу, ссориться с друзьями, забывать спортивную форму. Жить где-нибудь совсем рядом.

Я не знала, относилась ли эта записка к тому, что уже произошло с ним, или к тому, что ещё могло случиться.

Леон начал набирать номер. На исправленной цифре остановился.

— Здесь восемь?

Я рассмотрела копию.

— Похоже.

Он увеличил снимок на телефоне, сверил ещё раз и нажал вызов.

Ответили не сразу.

Я смотрела на его руку. На браслет, который сделала дочь. На маленькую царапину возле большого пальца.

Леон включил громкую связь.

— Да? — произнёс женский голос.

Усталый. Настороженный.

Леон выпрямился.

— Здравствуйте. Простите за беспокойство. Я хотел спросить о Тиме.

На другом конце стало тихо. Потом женщина резко вдохнула.

— Вы его нашли?

Сергей посмотрел на меня.

Я сжала папку так сильно, что край врезался в ладонь.

— У нас есть записка с этим номером, — осторожно сказал Леон. — Мы пока пытаемся понять…

— Где вы её взяли?

— Среди старых документов. Скажите, Тим сейчас с вами?

— Нет.

В её голосе что-то дрогнуло.

— Он пропал три дня назад. Мы обратились в полицию. Его ищут. Пожалуйста, если вы что-нибудь знаете…

Леон на секунду закрыл глаза, потом придвинул телефон ближе.

— Расскажите, где его видели в последний раз.

Я опустила взгляд на письмо.

«Отбыл вместе с мальчиком».

До этой минуты я искала в этих словах надежду на возвращение Леона.

Теперь мне нужно было знать, куда он привёл ребёнка.

Глава 13. «Мама, я не уходил»

— У моего отца, — ответила женщина. — Мы разбирали мастерскую. Тим был со мной.

Леон посмотрел на нас.

— Что он делал?

— Сначала рисовал. Потом устроил себе домик под старым рабочим столом. Там широкая нижняя полка, мы как раз всё с неё убрали. Он постелил куртку, залез туда…

Она замолчала. В трубке было слышно, как она дышит.

— Он уснул? — осторожно спросил Леон.

— Да. Я заглянула — он спал. Думала, устал. Мы рано встали в тот день.

Сергей медленно повернулся к нему.

— Я ушла в дом, наверх, за бумагами, — продолжила женщина. — Потом вернулась, а его нет. Куртка осталась. Сначала решила, что выбежал в сад. Звала его… У отца участок большой, за ним тропинка к лесу.

— Полиция осмотрела мастерскую?

— Всё осмотрели. И дом, и участок. Скажите, где вы нашли записку? Почему у вас его записка?

Леон снова поднял лежавшую на коленях копию.

— Я отправлю вам фотографию. Посмотрите, его ли это почерк. И дам телефон музея, где хранится оригинал.

— Какого музея?

Он назвал.

На том конце снова стало тихо.

— Мы должны были передать им стол для выставки, — сказала женщина.

Леон выпрямился.

— Старый верстак?

— Да.

Он закрыл глаза.

Теперь мы знали, почему музейный заказ привёл его к фотографии дивана.

Женщину звали Марина.

Она жила примерно в сорока минутах езды от музея, а мастерская её отца находилась ещё дальше, на окраине небольшого посёлка.

Прежде чем ехать, мы отправили ей снимок записки.

Ответ пришёл почти сразу:

«Это Тим. Он всегда так исправляет восьмёрку».

Следом она прислала фотографию сына.

Узкое лицо, торчащие волосы, щель на месте выпавшего зуба. Он стоял возле велосипеда и держал шлем под мышкой.

Я увеличила снимок. До этого момента Тим был для меня именем на старой бумаге. Теперь я знала, как он улыбается.

Марина переслала записку человеку, который занимался поисками сына, и предупредила, что мы приедем.

Мы не возражали.

Она ждала нас возле ворот.

На ней была свободная кофта с закатанными рукавами. Волосы собраны кое-как, телефон всё время оставался в руке.

Леон назвал своё имя.

Марина кивнула, но руку ему не протянула.

— Покажите.

Он достал папку.

Она взяла копию записки, поднесла ближе к лицу. Пальцы у неё дрожали.

— Это я заставляла его учить номер, — сказала она. — На случай, если потеряется. Он всё время путал одну цифру.

Она провела ногтем по исправлению. Потом заметила дату на соседнем документе.

— Что это?

Я подошла ближе.

— Записка лежала среди очень старых бумаг. Мы пытаемся понять, как она туда попала.

— Вы сказали, у вас есть сведения о моём сыне.

— Есть. Но они странные.

Марина посмотрела на меня с такой усталой злостью, что я замолчала.

— У меня третий день ищут ребёнка. Пожалуйста, не надо со мной играть.

— Мы не играем, — сказал Сергей. — Нам тоже нужно разобраться. Начнём с места, где вы видели его в последний раз.

Она ещё несколько секунд смотрела на нас. Потом развернулась и открыла калитку. Мастерская стояла за домом — невысокое здание с широкими окнами, двумя ступеньками у двери и старым навесом сбоку. Под навесом были сложены доски.

Внутри пахло деревом, пылью и машинным маслом.

Леон остановился сразу за порогом.

Посреди комнаты стоял длинный верстак. Тяжёлый, потемневший, с массивными тисками и вытертой передней кромкой. На левой ножке виднелась трещина, укреплённая старой металлической полосой.

— Это он, — сказал Леон.

Марина резко повернулась.

— Вы здесь были?

— Нет. Мне присылали фотографии повреждений. Музей попросил оценить, что нужно сделать перед перевозкой.

Она посмотрела на верстак.

— Мы ещё ничего не успели.

Леон медленно подошёл ближе. В этот раз он не стал сразу трогать дерево.

— Где именно лежал Тим? — спросила я.

Марина показала вниз.

Между ножками шла широкая полка, достаточно длинная, чтобы на ней мог устроиться ребёнок. На одном краю лежала синяя куртка.

— Я её не убрала. Всё оставила как было.

Я присела.

Куртка была сложена так, чтобы подложить её под голову. Рядом лежал короткий карандаш.

Я не стала его брать.

— Сколько этот стол у вашего отца? — спросил Сергей.

— Лет пятнадцать. Может, больше. Он купил его вместе с инструментами, когда закрывали старую мастерскую.

— Знал, откуда он?

— Только то, что очень старый. Потом музей заинтересовался. Они сами нашли документы.

Марина стояла в дверях, скрестив руки, и следила за каждым нашим движением.

Леон включил фонарь и осветил внутреннюю сторону основания.

На деревянных деталях

Закладка:

Я вспомнила похожие следы под диваном. Там они помогли нам понять, что дерево прежде служило частью дома.

Но одного сходства было мало. Старую древесину использовали повторно повсюду.

— Дуб? — спросила я.

Леон кивнул.

— Часть деталей явно старше самого верстака.

— Ты думаешь…

Он посмотрел на меня.

— Пока я ничего не могу утверждать.

Марина подошла ближе.

— Что не можете?

Я поднялась. Дальше говорить намёками было невозможно.

Мы вернулись в дом и сели на кухне.

Марина поставила перед нами стаканы с водой, но сама осталась стоять.

Я разложила на столе копии: записку Тима, упоминание о найденном мальчике, письмо, в котором сообщалось, что мастер Леон ушёл вместе с ним.

Марина читала молча. На последнем листе задержалась.

— Мастер Леон?

Она посмотрела на нашего Леона.

Он достал фотографию.

Марина сперва взглянула бегло. Потом наклонилась.

— Это вы?

— Похож, — ответил он.

— Что значит — похож?

Леон положил рядом копию оборотной стороны.

Июнь 1864 года.

Она медленно села.

— Я не понимаю.

— Мы тоже не понимаем всего, — сказала я. — Но с нами уже случалось то, что сначала казалось невозможным.

Я рассказала о доме. Коротко, стараясь не отвлекаться на подробности.

О диване, найденном за стеной. О первом сне. О том, что иногда человек просыпается в другом времени. О Луизе, которая оказалась в нашем столетии молодой девушкой, прожила здесь почти сорок лет и только потом сумела снова увидеть брата и сестру.

Марина слушала, не перебивая.

Когда я закончила, она спросила:

— Вы хотите сказать, что мой сын находится в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году?

Мне понадобилось усилие, чтобы ответить ровно.

— По этим бумагам мальчик с его именем, датой рождения и вашим номером телефона был тогда в нашем доме. Мы считаем, что это Тим.

— А этот стол?

— Пока не знаем, как он связан с происходящим. Раньше мы встречались с этим только рядом с диваном.

Марина закрыла глаза.

Я не пыталась её торопить.

Первым заговорил Сергей.

— Мы не просим прекращать поиски. Пусть проверяют всё, что могут. Бумаги настоящие, музей подтвердит, откуда они взялись.

Марина кивнула. Потом снова посмотрела на фотографию Леона.

— Вы сказали, он ушёл с мальчиком.

— Так написано в письме.

— Значит, вы его нашли?

Леон опустил глаза на снимок.

— Если на фотографии действительно я, то, возможно, найду.

Она подалась к нему.

— И вернёте?

Он не ответил сразу.

— Я хочу попытаться, — произнёс он наконец. — Но мы ещё не знаем, как это сделать.

Марина долго смотрела на него. Потом поднялась, вышла из кухни и вернулась с небольшим альбомом.

Нашла фотографию и осторожно вынула её из-под прозрачной плёнки.

На снимке Тим сидел на траве, прижимая к себе большого рыжего кота. Кот явно собирался уйти, а мальчик смеялся.

— Возьмите. Здесь его хорошо видно.

Я приняла фотографию.

— Спасибо.

— Он сначала молчит, когда боится. Может показаться, что всё нормально, но это не так. А ещё он не любит, когда незнакомые люди сразу берут его за руку.

Леон внимательно слушал.

Марина сглотнула.

— Скажите ему, что мама ждёт. Что я не сержусь.

— Скажем, — ответил он. Перед отъездом мы ещё раз заглянули в мастерскую.

Синяя куртка лежала на прежнем месте.

Леон остановился перед верстаком, но я коснулась его плеча.

— Сегодня мы здесь больше ничего не будем делать.

Он кивнул.

Я догадывалась, о чём он думает. Если Тим исчез отсюда, можно попробовать пойти тем же путём.

Но мы уже искали одного пропавшего человека.

Из дома вышла Марина. Заперла дверь, спрятала ключ и подошла к нам.

— Я поеду с вами.

— Куда? — спросил Сергей.

Она посмотрела на меня.

— Хочу увидеть ваш дом. И диван.

Я открыла для неё дверцу машины.

Фотография Тима лежала у меня в сумке, отдельно от музейных бумаг.

Теперь мы везли домой его мать.

Марина вошла первой и остановилась в прихожей, прижимая к груди сумку.

— Где он?

Я поняла, что она спрашивает о диване, но на мгновение мне захотелось ответить совсем другое: сейчас прибежит, сейчас услышите его шаги.

— Здесь. Пойдёмте.

В маленькой комнате было душно. Я приоткрыла окно, отодвинула одно из кресел. Марина осталась у порога.

Перед ней стоял старый кожаный диван. На сиденье лежала подушка в светлой наволочке, возле ножки виднелась царапина на полу.

Марина медленно обошла его.

— И что нужно делать?

— Заснуть, — ответила я.

Она сразу поставила сумку на стол.

— Тогда я попробую.

— Марина…

— Вы же сами сказали.

Я предложила ей сесть, но она осталась стоять.

— Мы не умеем выбирать, куда попадём. Я видела разные годы. Иногда вообще ничего не происходило.

— Но мой сын там.

— Сначала попробую я, — сказал Леон из дверей.

Марина повернулась к нему.

— Почему вы?

Он положил на стол копию старой фотографии.

— Потому что меня уже видели в этом доме в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году. И в письме написано, что мальчик ушёл со мной. Пока это всё, за что мы можем держаться.

Она долго смотрела на снимок.

— Ты уже решил? — спросила я.

Леон кивнул.

— Только сначала позвоню домой.

Он ушёл в сад. Сквозь окно было видно, как он ходит вдоль дорожки, слушает, потом останавливается и что-то долго объясняет. Наконец сел на нижнюю ступеньку крыльца.

Я отвела взгляд.

Марина всё-таки опустилась на стоявший у стола стул.

— Он обычно просыпается раньше меня, — сказала она. — Приходит и спрашивает, можно ли уже вставать. Даже в выходные.

Я села рядом.

— А я говорю: ещё пять минут. Всегда говорю.

Она раскрыла сумку, достала телефон, посмотрела на экран и убрала обратно.

Леон вернулся минут через десять.

— Я обещал позвонить, как только проснусь.

Он снял часы и положил их возле музейных бумаг.

— Катя, если я засну, вы будете здесь?

— Будем.

— И позовёте?

— Да.

Сергей подвинул второе кресло ближе к дивану. Марина осталась у стола.

Я достала фотографию Тима с рыжим котом.

— Возьмёшь?

Леон посмотрел на Марину. Она кивнула.

Он убрал снимок в нагрудный карман, лёг и неловко устроил голову на подушке. Ноги пришлось чуть согнуть.

Несколько минут мы слушали птиц за окном.

— Чувствую себя ужасно глупо, — признался он, не открывая глаз.

— Я в первый раз просто промокла и устала, — сказала я. — Ничего торжественного не было.

Он улыбнулся.

Потом улыбка исчезла. Дыхание постепенно стало ровнее.

Я много раз сидела здесь, пока спала Луиза. Сергей столько же раз сидел возле меня. Но сейчас я впервые заметила, как беспомощно выглядит

Закладка:

Марина не двигалась.

Через некоторое время зазвонил её телефон. Она вздрогнула и поспешно вышла в коридор.

— Да, это я… Нет. Пока ничего.

Сергей тихо прикрыл за ней дверь.

Леон повернул голову. Его правая рука соскользнула с живота и легла на край сиденья ладонью вверх.

Я посмотрела на часы.

Прошло чуть больше двадцати минут.

— Леон, — позвала я.

Он не ответил.

Я наклонилась ближе.

— Леон, возвращайся. Мы здесь.

Пальцы его согнулись, словно он пытался за что-то ухватиться.

Я взяла его за плечо.

— Леон.

Он резко вдохнул и открыл глаза.

Несколько секунд смотрел прямо на меня, не узнавая. Потом сел так быстро, что я едва успела отступить.

— Тим?

В дверях стояла Марина.

Леон перевёл взгляд на неё.

— Я нашёл его.

Она шагнула к дивану.

— Где он?

— Там. В доме. Он жив.

— Почему вы без него?

Леон посмотрел на свою руку.

Между пальцами был зажат сложенный листок.

Марина взяла его обеими руками.

Бумага была плотная, желтоватая, с неровным краем. На сгибе остался грязный отпечаток пальца.

Она развернула листок и сразу села.

Я видела только верхнюю строчку:

«Мама, я не уходил».

Марина провела пальцем над буквами, потом закрыла рот ладонью.

Леон сидел, упершись локтями в колени. На манжете его рубашки темнело пятно.

— Дайте ему воды, — сказал Сергей.

Я принесла стакан.

— Рассказывай.

Леон выпил почти всё, прежде чем заговорить.

Он очнулся в комнате, которую не сразу узнал. У окна не было нашего стола. На полу лежали щепки, пахло известью и свежераспиленным деревом.

Дивана под ним не оказалось.

— Я сидел на брусе, — сказал он. — На длинном дубовом брусе. Он лежал на двух низких козлах. Я сначала решил, что упал с дивана и всё ещё сплю.

Он протянул мне руку. В основании ладони сидела тонкая заноза.

— Узнал комнату по окну. По нише справа. Только дверь была с другой стороны.

Он вышел в коридор и услышал мужской голос. Кто-то говорил о доставке кожи.

Во дворе стоял человек с музейной фотографии.

— Валье? — спросил Сергей.

Леон кивнул.

Андре Валье принял его за человека, пришедшего по делу. Спросил, от хозяина ли он мастерской.

— Я назвался. Сказал, что занимаюсь мебелью. Он даже не удивился. Только обрадовался: наконец-то кто-то пришёл посмотреть материал.

— Какой был год? — спросила я.

— Тот самый. Начало июня. На столе лежала газета, я специально посмотрел.

Марина подняла голову.

— А Тим?

— Я спросил о мальчике. Сказал, что его ищет мать.

Валье сразу перестал говорить о диване.

Мальчик был на кухне. Сидел за большим столом, подложив под себя сложенное одеяло, и рисовал обломком карандаша. Перед ним стояла нетронутая тарелка.

— Он даже не повернулся, когда я вошёл, — сказал Леон. — Хозяин позвал его по имени. Тогда посмотрел. Очень внимательно.

Я вспомнила слова Марины: когда Тим боится, он становится тихим.

Леон сел напротив, оставив между ними стол. Сказал, что видел маму. Что она ждёт его и совсем не сердится.

Мальчик молчал.

Тогда Леон достал фотографию.

Марина всхлипнула — коротко, словно подавилась воздухом.

— Он узнал?

— Сразу. Спросил, почему у меня ваша фотография. Я объяснил, что вы дали её, чтобы я не ошибся.

— А потом?

— Потом спросил, нашли ли вы его куртку.

Марина зажмурилась.

— Нашла. Конечно, нашла.

Леон подождал, пока она снова посмотрит на него.

— Я сказал, что она осталась под верстаком. Он заплакал. До этого держался, а тут…

Он умолк.

Сергей поставил перед Мариной воду, но она не заметила. Тим рассказал немного.

Проснулся под верстаком, услышал чужие голоса. Выбрался наружу и увидел незнакомую мастерскую. Дедушкиных инструментов не было. Исчезли лампа, розетка возле двери, зелёный ящик с шурупами.

Он выбежал искать маму.

На улице тоже всё оказалось чужим. До вечера он ходил вокруг дома, возвращался, снова уходил. Потом его заметил Валье.

— Он хорошо с ним обращается? — спросила Марина.

— Да. Тим живёт в маленькой спальне возле кухни. Ему дали одежду. Пытаются найти родных.

— А верстак? — спросил Сергей.

— Стоит в мастерской за домом. Тот же самый. Я видел его.

— Тим пробовал снова заснуть под ним?

— Каждый день.

Леон посмотрел на Марину.

— Он думал, что просто неправильно лёг. Пробовал головой в другую сторону. Закрывал глаза и представлял вашу мастерскую.

Она согнулась над листком.

Мне захотелось позвать кого-нибудь ещё, более опытного, способного объяснить нам, что делать. Но в комнате были только мы.

— Я услышал вас, когда мы сидели на кухне, — продолжил Леон. — Сначала едва-едва. Будто вы звали из сада.

— Почему не вернулся сразу?

— Я хотел забрать его.

Он потёр лицо ладонями.

— Спросил, даст ли он мне руку. Объяснил, что меня зовут домой и я попробую взять его с собой. Он согласился.

Никто не перебивал.

— Я держал его пальцы. Очень крепко. А потом почувствовал диван под спиной. Сразу и то и другое. Попытался удержаться там, но уже слышал птиц за вашим окном, машину на дороге… Сказал Тиму, что вернусь. Он сунул мне записку. Мы успели написать её раньше.

Леон посмотрел на пустую ладонь.

— Бумага осталась. Он — нет.

Некоторое время мы молчали.

Потом Марина расправила листок на столе.

Внизу, под первыми словами, было написано:

«Я только заснул. Дядя Леон сказал, что ты знаешь где я. Забери меня пожалуйста».

— У вас есть ручка? — спросила она.

Я открыла ящик.

Марина придвинула чистую бумагу и начала писать. Рука у неё дрожала, поэтому первые слова она зачеркнула и начала ниже.

Леон поднялся и подошёл к дивану. Провёл пальцами по дубовому подлокотнику, задержался возле резного завитка.

— Валье спросил, возьмусь ли я за работу.

Я посмотрела на него.

— Ты ответил?

— Сказал, что мне нужно вернуться.

— Он понял, куда?

— Думаю, решил, что домой за инструментами.

Леон нагнулся, рассматривая соединение ножки с рамой.

— Тим пока не может вернуться через верстак. Мы не знаем почему. Но диван там ещё можно сделать.

— И ты думаешь, он поможет? — спросил Сергей.

— Это единственная вещь, через которую люди возвращались при нас.

Марина перестала писать.

— Сколько времени вам понадобится?

Леон посмотрел на кожу, на массивную спинку, снова на подлокотники.

— Не один день.

Она кивнула и дописала письмо. Потом сложила его пополам и протянула Леону.

— Сначала отдайте ему это. Сразу, как увидите.

Он взял листок.

— Обязательно.

— Скажите, что я прочитала. Что я ему верю.

Леон осторожно убрал письмо в нагрудный карман.

На этот раз он уже знал, кому его отнести.

Глава 14. Шесть

Закладка:

Прежде чем снова лечь на диван, Леон попросил нас помочь его отодвинуть.

Мы с Сергеем взялись за спинку, а он опустился на колени и посветил под сиденье.

— Только ничего не разбирай, — попросила я.

— Не буду. Мне нужно понять, как он собран.

Марина стояла рядом с письмом Тима. Сложила его, потом снова развернула.

Леон достал из сумки блокнот. Измерял, рисовал, заглядывал под диван. Иногда на несколько секунд замирал, прикасаясь к дереву.

— Что там? — спросил Сергей.

— Вот это соединение. Я бы сделал его иначе.

— А сделал так?

Леон посмотрел на него снизу вверх.

— Пока не сделал.

Сергей смутился.

— Да. Прости.

Я принесла настольную лампу. При её свете стали видны старые неровности дуба, которых мы прежде не замечали: неглубокая выемка, след инструмента возле ножки, тёмный сучок на внутренней стороне рамы.

Леон долго рассматривал сучок, потом зарисовал его.

Из кухни донёсся телефонный звонок. Он сразу поднялся: после возвращения так и не успел позвонить домой сам.

Мы остались возле дивана.

— У него маленькая дочь? — спросила Марина.

— Да.

Она опустила глаза на письмо.

— Я даже не спросила.

Во второй раз Леон засыпал долго.

Поворачивался, открывал глаза, проверял, на месте ли письмо в нагрудном кармане. Между страницами блокнота он положил обе музейные копии — фотографию и её оборотную сторону. Блокнот с чертежами устроил на животе и придерживал рукой.

— Не получается, — сказал он наконец.

— Полежи.

— А если попаду совсем в другое время?

Я не ответила сразу.

Он посмотрел на меня и всё понял.

— Хорошо. Не надо.

За окном уже темнело. Сергей включил свет в коридоре и оставил дверь приоткрытой. Полоса света легла на пол возле дивана.

Марина сидела у стола. Телефон лежал перед ней экраном вверх.

Леон уснул, когда мы перестали на него смотреть.

Я заметила это по его руке: пальцы разжались, и блокнот начал сползать набок. Я осторожно поддержала его и поправила под ладонью.

На этот раз мы ждали почти час.

Потом я позвала.

Леон нахмурился, что-то тихо произнёс и повернул голову. Я повторила его имя.

Он проснулся с таким выражением лица, будто его прервали на середине трудного разговора.

— Уже?

— Почти час, — сказала я.

Он сел и посмотрел на ладони. Правая покраснела у основания пальцев.

— А там прошёл почти весь день.

Марина придвинулась к нему.

— Вы отдали письмо?

— Да.

— Он прочитал?

Леон кивнул.

— Сначала сам. Потом попросил меня прочитать вслух.

Она закрыла глаза.

— Всё?

— Всё. Два раза.

Леон появился в той же комнате, возле дубового бруса.

Но теперь на полу не было щепок. Их подмели. У окна стояли прислонённые к стене доски, а на подоконнике лежал кусок кожи, прижатый ножницами.

Тим сидел в коридоре.

Увидев Леона, он не бросился к нему. Встал, уронил какую-то палочку и остался на месте.

— Ты пришёл.

Леон вынул письмо.

Мальчик узнал почерк ещё прежде, чем развернул листок. Пока читал, нижняя губа у него двигалась. На одной строчке он остановился, вернулся к началу и прочёл снова.

— Что там было? — спросила я Марину.

Она ответила не сразу.

— Что я тоже очень хочу его обнять.

Леон потёр переносицу.

— Он потом долго ничего не говорил. Просто сидел рядом.

Валье нашёл их на ступеньках во дворе.

Леон поднялся навстречу, но хозяин дома даже не поздоровался.

— Где вы были?

— Мне пришлось уйти.

— Я заметил.

Он посмотрел на Тима и предложил Леону отойти.

Разговор получился неприятный.

Валье сказал, что мальчик каждый день ждёт у ворот. Отказывается идти гулять, потому что может не увидеть, как вернётся человек, знающий его мать. Что взрослый не имеет права давать ребёнку такую надежду, а потом исчезать.

— Каждый день? — переспросил Леон.

— Вы отсутствовали шесть дней.

У нас в комнате стало тихо.

— Шесть? — прошептала Марина.

— Да.

Между двумя снами Леона прошло всего несколько часов.

Я посмотрела на часы, которые он оставил на столе перед первым путешествием. Стрелки исправно двигались. Но сколько Тим ждал за это время, мы не могли узнать, пока кто-нибудь не приходил к нему снова.

— Я объяснил Валье, — сказал Леон. — Всё, что смог.

— Он поверил?

— Не знаю. Но выслушал.

Леон рассказал ему о доме, который простоит ещё много лет. О диване, который мы нашли за стеной и перенесли к камину. О мальчике, родившемся в другом столетии.

Валье долго молчал.

Потом сказал:

— Он всё время повторяет, что на нашей улице должны ездить машины без лошадей. Я решил, что он наслушался каких-нибудь историй.

Леон достал из блокнота музейную фотографию.

Хозяин взял её за края.

На снимке он сидел возле ещё не обитого дивана, которого пока не существовало даже в виде рамы. Из-под сюртука виднелся тот же жилет, что был на нём сейчас.

— Кто это снимал?

— Я ещё не знаю.

Леон протянул ему второй лист — копию надписи на обороте.

Валье прочёл её. Вернул оба листа не сразу.

— Вы можете доказать, что вернёте мальчика матери?

— Нет, — ответил Леон. — Но могу помочь ему и попытаться найти дорогу.

К работе они приступили после завтрака.

Валье привёл Леона в мастерскую, показал инструменты и рассказал, кто должен доставить остальные материалы. Обивкой собирался заниматься другой мастер. Дерево было приготовлено давно, но столяр, с которым хозяин договаривался, так и не взялся за заказ.

— Хороший дуб, — сказал Валье. — Жаль было отдавать на дрова.

Леон провёл рукой по брусу.

В одном месте древесина потемнела возле старого отверстия. Чуть дальше выступал сучок. Тот самый, который он зарисовал у нас.

— Я его узнал, — сказал Леон. — Даже не сразу понял, почему остановился. Потом открыл блокнот.

Сергей наклонился к рисунку.

— Значит, это точно тот брус?

— Насколько я могу судить.

Леон начал с разметки.

Тим стоял в дверях мастерской. Когда ему предложили сесть, он покачал головой. Когда позвали есть — тоже.

Тогда Леон спросил:

— Поможешь мне?

Мальчик подошёл.

Ему поручили придерживать конец мерной рейки. Потом — подавать карандаш. Потом они вместе отбирали небольшие деревянные бруски, которые можно было подложить под заготовку.

— Это будет тот диван? — спросил Тим.

— Я постараюсь сделать такой же.

— На котором ты спишь дома?

— Да.

Мальчик задумался.

— А мне можно будет на нём спать?

— Для этого я и хочу его сделать.

Тим посмотрел на длинный брус.

— Он твёрдый.

— Пока твёрдый. Потом будут пружины, набивка, кожа.

— И подушка?

— Обязательно.

К обеду мальчик уже сидел на высоком табурете возле верстака и следил за работой. Есть согласился только там. Валье принёс ему тарелку и поставил на свободный край,

Закладка:

Леон успел подготовить несколько деталей.

Когда он начал строгать, Тим подобрал с пола длинную дубовую стружку, свернул её колечком и надел на палец.

— Маме, — сказал он.

Леон попросил пока сохранить кольцо в комнате.

— Раздавится же, — объяснил он мне. — У меня руки были заняты. Я собирался закончить одну деталь и пойти с ним…

Он замолчал.

— И я позвала? — спросила я.

— Да.

Перед возвращением Леон успел убрать инструменты.

Тим сразу понял, что происходит. Соскочил с табурета и подошёл к нему.

— Опять?

— Меня зовут.

— А если ты опять долго?

Леон присел перед ним.

Он не стал обещать, что вернётся завтра.

— Я постараюсь придумать, как больше не оставлять тебя одного.

— Я не один. Тут господин Валье.

— Знаю.

Мальчик стоял, глядя ему в плечо. Потом поправил отогнувшийся уголок маминого письма в кармане и отошёл.

Когда Леон рассказывал об этом, Марина отвернулась к окну.

Мне казалось, она заплачет, но она только спросила: Он ел?

— Да. Суп и хлеб.

— Хорошо.

Она произнесла это несколько раз, всё тише.

Сергей убрал со стола пустые чашки. За окном совсем стемнело.

Леон сидел перед своими чертежами.

— Так не получится, — сказал он.

Я знала, о чём он говорит.

— Мы можем позвать тебя позже. Через несколько часов.

— Здесь через несколько часов. А там? Сегодня я пришёл через шесть дней. В следующий раз могу появиться, когда уже закончится лето.

— Местные мастера могут помочь с диваном, — сказал Сергей.

— Конечно. И помогут. Но Тим не знает, как вернуться. Валье тоже не знает. Я сам знаю слишком мало, чтобы оставить им рисунок и исчезнуть.

Леон закрыл блокнот.

— Мне нужно быть там, когда диван будет готов. Сесть рядом с Тимом. Дождаться, пока он уснёт. Попробовать позвать его, если потребуется. Всё, что мы делали здесь.

Я посмотрела на его покрасневшую ладонь.

Ещё накануне мы собирались только проверить музейные бумаги. Теперь он обсуждал работу, на которую могли уйти недели.

Дома его ждала дочь. Наверняка уже спрашивала, скоро ли папа приедет.

— Леон, — сказала я, — ты понимаешь, что для этого придётся…

— Понимаю.

Он поднял глаза.

— Мне придётся остаться там на ночь.

Я вспомнила Луизу. Потом Валье, прожившего семнадцать лет, пока дома прошло шесть дней.

Марина медленно покачала головой.

— Я не могу вас об этом просить.

— Вы и не просите.

Леон потянулся за телефоном.

На экране появилась фотография его маленькой дочери. Она смеялась, зажмурившись от солнца, и держала перед собой листок с кривой звездой.

Он несколько секунд смотрел на неё.

Потом встал и вышел звонить домой.

Глава 15. Остаться

Жена Леона приехала, когда мы уже перестали делать вид, что собираемся ложиться спать.

Я открыла ей дверь. Ася стояла на крыльце с небольшой дорожной сумкой.

— Он здесь?

— На кухне.

Она прошла мимо меня, остановилась перед мужем и несколько секунд смотрела на него. Потом обняла.

Леон прижал её к себе и закрыл глаза.

Мы с Сергеем вышли. Марина осталась сидеть у окна в гостиной, повернувшись к нам спиной.

Из кухни доносились голоса. Слов было не разобрать, и я старалась не прислушиваться.

Минут через двадцать Ася позвала меня.

На столе лежали чертежи, фотография Тима и копия музейной карточки. Сумка стояла возле стула.

— Я привезла ему одежду, — сказала она. — Хотя понятия не имею, что туда нужно брать.

— Перед первым намеренным путешествием я тоже не представляла, что может понадобиться.

— Но вы собирались вернуться через полчаса.

— Да.

Она посмотрела на Леона.

— А он собирается прожить там несколько недель.

Я села напротив.

Ася не плакала. Говорила спокойно, только всё время поправляла лежавшие перед ней листы.

— Я спросила, может ли кто-нибудь другой закончить диван. Может. Спросила, можно ли оставить мальчика у этого господина. Можно. Но потом всё равно нужно прийти за ним. И попасть именно туда.

Леон молчал.

— Я правильно поняла?

— Правильно, — ответила я.

Ася провела пальцем по краю музейной фотографии.

— Значит, я останусь здесь.

— Конечно.

— Дочь пока побудет у Клары. Я буду ездить к ней, а на ночь возвращаться. Если он появится…

Она не договорила.

Леон взял её руку.

— Я очень постараюсь.

— Знаю. Только помни, что тебя тоже ждёт ребёнок.

Перед самым уходом он ещё раз осмотрел диван.

Записал несколько размеров, зарисовал крепление подлокотника. Сергей сделал копии чертежей для нашей папки. Сам блокнот Леон убрал во внутренний карман жилета, который Ася нашла среди его рабочих вещей.

— В этой рубашке хотя бы будешь похож на человека с фотографии, — сказала она.

Леон улыбнулся, но она не улыбнулась в ответ.

Марина передала ему новое письмо. На этот раз короткое.

— Здесь про кота. Что он опять спит в Тимовой кровати. И ещё… просто всякое домашнее.

— Хорошо.

— Пусть читает, когда захочет.

Леон осторожно сложил листок.

За этот вечер Марина несколько раз забирала письмо обратно, чтобы дописать ещё одно предложение. Леон всякий раз терпеливо ждал.

Наконец он лёг. Дорожную сумку устроил рядом, продев кисть в ручку.

Ася села возле подлокотника. Я — с другой стороны.

— Если проснёшься раньше, чем хотел, ничего страшного, — сказала я. — Будем думать дальше.

Он кивнул.

Уже закрыв глаза, спросил:

— Дверь оставите открытой?

— Оставим.

Первые полчаса ничего не происходило.

Потом Леон чуть повернулся на бок. Ася поправила рубашку, сбившуюся у него на плече.

Сергей принёс воды.

Я взяла стакан, отпила и поставила на стол. Когда повернулась обратно, Ася стояла.

Её рука была протянута над пустым сиденьем.

Подушка сохранила вмятину. Сумки тоже не было.

Несколько секунд никто не произнёс ни слова.

Потом Ася коснулась кожи дивана.

— Только что был здесь.

Я подошла и обняла её за плечи.

Марина остановилась в дверях. Посмотрела на нас, на диван.

— Он ушёл?

Я кивнула.

Сергей медленно опустился в кресло.

Сколько бы мы ни говорили об этом заранее, пустое место оказалось страшнее всех разговоров.

О первой ночи в доме Валье Леон рассказал мне гораздо позже.

Он появился почти в тот же час, в который ушёл. Тим ещё сидел на табурете возле верстака, а Валье собирал оставленные инструменты.

Увидев Леона, мальчик так резко выпрямился, что табурет качнулся.

— Ты уже?

— Уже.

— Тебя больше не зовут?

Леон поставил сумку и присел перед ним.

— Я останусь здесь. Будем вместе делать диван.

Тим посмотрел ему за спину, словно ожидал увидеть ещё кого-то.

— Надолго?

— Пока не закончим.

Мальчик хотел что-то сказать, но только кивнул.

Валье выслушал объяснение молча. Потом отвёл Леона в небольшую спальню

Закладка:

Там стояли узкая кровать, умывальный столик и стул. Окно выходило во двор, на мастерскую.

— Если чего-нибудь не хватает, скажите, — произнёс хозяин.

Он задержался у двери.

— Вы действительно верите, что сможете увезти его домой?

— Иначе я бы не остался.

Валье посмотрел на дорожную сумку.

— Тогда постарайтесь выспаться. Уставший мастер чаще ошибается.

Тим пришёл, когда Леон уже снял ботинки.

Стоял на пороге в длинной чужой ночной рубашке и держал оба маминых письма.

— Можно тут посижу?

— Конечно.

Мальчик забрался на край кровати.

— Мама написала, что кот на мою подушку лёг. Он всегда так делает.

— Значит, охраняет.

— Нет. Шерсть оставляет. Потом у меня всё лицо чешется.

Леон рассмеялся.

Тим тоже улыбнулся — совсем ненадолго.

Они поговорили о коте, о велосипеде, о том, что летом Тим собирался научиться плавать без нарукавников. Потом мальчик вдруг спросил:

— А у тебя есть дети?

— Дочка.

— Маленькая?

— Пять лет.

Тим задумался.

— Она знает, где ты?

— Знает, что я помогаю одному мальчику вернуться к маме.

— А она не сердится?

Леон не сразу ответил.

— Ей будет меня не хватать.

Тим разгладил письма на коленях.

— Тогда надо быстрее сделать.

В свою комнату он ушёл только после того, как Леон пообещал оставить дверь открытой.

Ночью мальчик дважды вставал.

В первый раз Леон услышал босые шаги и позвал его. Тим сказал, что хотел попить.

Во второй раз не стал придумывать причину.

— Проверяю, — прошептал он из коридора.

— Я здесь.

После этого шагов больше не было.

Утром Леон проснулся от стука в дверь.

За окном кричали птицы. По двору проехала тележка; колесо подпрыгнуло на камне с таким громким треском, что он вздрогнул.

Некоторое время Леон лежал неподвижно.

Он привык просыпаться под низкий гул улицы, слышать, как на кухне включается вода, как дочь открывает дверь в спальню и объявляет, что уже утро.

Здесь пахло мылом и нагретым деревом. На стуле лежала его рубашка.

Он остался.

— Ты проснулся? — спросил Тим за дверью.

— Да.

— Я тоже.

Леон сел, нашёл ногами ботинки.

— Тогда пойдём работать.

В следующие дни во дворе почти не смолкал стук.

Валье договорился о помощнике. Приходил пожилой столяр с тяжёлым ящиком инструментов, смотрел на чертежи Леона, иногда ворчал и показывал, как можно сделать проще.

Они спорили о соединениях, о высоте сиденья, о ширине спинки. Первоначальный рисунок Леон несколько раз исправлял.

Оказалось, что соединение, удивившее его под нашим диваном, позволяло обойти повреждённый участок старого дуба. Другое решение диктовала длина уцелевшей древесины.

Он узнавал диван постепенно.

Однажды отложил карандаш и долго сидел, глядя на раму.

— Что-то не выходит? — спросил помощник.

— Наоборот.

Тим к этому времени получил собственные обязанности. Складывал небольшие обрезки, следил, чтобы карандаши не терялись в стружке, носил воду. Острые инструменты ему брать не разрешали. Зато он первым замечал, если кто-нибудь оставлял стамеску не на месте.

После обеда Леон уводил его из мастерской.

Они обходили сад, считали маленькие зелёные яблоки на низких ветках. Тим задавал вопросы о доме.

— А в вашем времени это дерево ещё будет?

Леон посмотрел на тонкую яблоню.

— Кажется, нет.

— Жалко.

— Зато у ворот вырастет большая сирень.

— Кто посадит?

— Мои друзья.

Тим потрогал лист.

— Им надо сказать, чтобы и яблоню посадили.

Фотограф появился в ясный день.

Валье хотел сохранить снимки дома после ремонта и заодно похвастаться новой мебелью. Раму дивана вынесли во двор.

Когда хозяин сел возле неё, Леон остановился с инструментом в руке.

Он узнал всё: положение стула, тень от стены, руку Валье на колене. Даже складку на собственном рукаве.

— Мастер, подойдите ближе, — попросил фотограф.

Леон занял место за диваном.

Тим стоял позади фотографа и смотрел на большую камеру.

— Не двигайтесь.

Леон положил ладонь на дуб.

Щёлкнул затвор.

Вечером, когда помощник ушёл, а Валье вернулся в дом, Леон наклонился над рамой.

С внутренней стороны нижнего бруска оставалось небольшое гладкое место.

Он взял карандаш и нарисовал звезду.

Один луч получился короче остальных.

Тим заглянул через плечо.

— Кривая.

— Так и нужно.

— Почему?

— Дочка такую нарисовала. Сказала, что звезда бежит.

Леон осторожно вырезал знак. Сдул мелкую пыль, провёл по дереву большим пальцем.

Тим молча наблюдал.

— Она любит рисовать?

— Очень.

— Я ей тоже нарисую. Когда приедем.

— Что?

— Кота. Только нормального. У меня хорошо получаются.

Леон положил инструмент.

— Ей понравится.

Мальчик ещё немного посмотрел на звезду. Потом нашёл среди обрезков чистую дощечку и спросил, можно ли взять карандаш.

В тот вечер он впервые сам ушёл из мастерской раньше Леона.

Ему нужно было закончить рисунок.

Глава 16. Я уже вернулся

На четвёртый день Ася принесла в маленькую комнату подушку.

— Спина затекает, — объяснила она, устраивая её в кресле.

Я предложила сменить её, но она покачала головой.

— Я только посижу ещё немного.

Эти слова мы теперь повторяли по очереди.

Марина уезжала к отцу, разговаривала с теми, кто искал Тима, возвращалась. Ася ездила к дочери. Сергей готовил, отвечал на звонки, открывал окна, когда мы забывали, что в доме бывает душно.

Жизнь продолжалась, но все мы прислушивались к одной комнате.

Однажды я застала Марину возле дивана. Она сидела на полу, положив локоть на кожаное сиденье, и рассказывала, как их кот стащил со стола кусок сыра.

Увидев меня, замолчала.

— Вы говорили, что иногда слышали Сергея.

— Да.

— Вот я и подумала…

Я села в кресло.

— Рассказывайте дальше.

Она посмотрела на пустую подушку.

— Его зовут Пончик. Кота. Тим сам назвал.

И продолжила.

Позже Леон рассказал, что последние дни работы оказались самыми трудными.

Наступил июль.

Каркас уже стоял в комнате, где он впервые проснулся. Валье заходил по несколько раз в день, трогал спинку, хвалил резьбу и спрашивал обивщика, скоро ли можно будет наконец сесть.

Тим задавал тот же вопрос.

Обивщик отвечал, что хорошая вещь спешки не любит.

Леон выходил во двор, чтобы не сказать ему чего-нибудь резкого.

Всё, что зависело от него, было сделано. Подлокотники вырезаны, ножки подогнаны, соединения проверены. Звезда с коротким лучом скрылась внутри рамы.

Оставалось ждать.

Он несколько раз просил у Валье бумагу и начинал письмо Асе.

В первом написал, что всё идёт хорошо. Посмотрел на эти слова и зачеркнул.

Во втором подробно описал работу. Получилось так, будто он уехал выполнять обычный заказ и просто задерживался.

Третий лист сложил чистым.

— Не пишется? — спросил Валье, застав его за столом.

— Не знаю, что сказать.

— Напишите, что скучаете.

Леон усмехнулся.

— Этого мало.

— Тому, кто ждёт, бывает достаточно и этого.

Закладка:

Леон убрал его в карман, хотя не знал, сможет ли передать раньше, чем вернётся сам.

Когда диван был готов, Тим долго ходил вокруг него.

Кожа тускло блестела в свете окна. На полу ещё лежали обрезки шпагата, пахло клеем. Обивщик собирал инструменты.

— Уже можно? — спросил мальчик.

— Теперь можно.

Тим осторожно сел. Потом лёг, вытянув ноги.

На большом диване он занимал совсем немного места.

— Подушка нужна, — сказал Леон.

Валье сам принёс подушку и тонкое одеяло.

В тот день решили сначала попробовать с Тимом. Леон должен был остаться рядом.

Мальчик прижал к груди мамино письмо, закрыл глаза и лежал так старательно, что Леон через несколько минут сказал:

— Можно повернуться, если неудобно.

— А так не испорчу?

— Нет.

Тим повернулся на бок.

Уснул он только к вечеру.

Леон просидел возле него до темноты. Слушал дыхание, следил за лицом, вздрагивал, когда мальчик шевелился.

Потом Тим открыл глаза. Посмотрел на окно, на Леона, на одеяло.

— Не получилось?

Леон сел рядом.

— Пока нет.

Мальчик отвернулся к спинке.

— Я всё правильно делал.

— Знаю.

— Я про маму думал.

Леон положил ладонь на край сиденья, не касаясь мальчика.

Тим долго молчал. Потом спросил:

— Может, ты сделал что-нибудь не так?

Леон посмотрел на свои руки. На зажившую царапину, на затвердевшую кожу возле пальцев.

— Может, — ответил он.

Он не смог сказать ребёнку, что боялся этого с самого первого дня.

Ночью Леон снова осмотрел диван.

Провёл рукой под рамой, проверил крепления. Раскрыл блокнот. Долго сравнивал рисунки с тем, что стояло перед ним.

Валье нашёл его сидящим на полу.

— Что случилось?

— Он не вернулся.

Хозяин постоял рядом.

— Вы говорили, что у вас это тоже происходило не каждый раз.

— Говорил.

— Тогда почему сейчас решили, что всё кончено?

Леон закрыл блокнот.

Он потом признался мне: больше всего ему хотелось услышать какой-нибудь точный ответ. Что нужно передвинуть диван к другой стене. Дождаться дождя. Погасить свет. Сделать что-нибудь, после чего всё обязательно получится.

Но Валье ничего такого не знал.

Он мог только поставить рядом второй стул.

Следующий день они провели в саду.

Леон заставил себя отойти от дивана. Тим сначала не хотел, потом взял дощечку с рисунком кота.

Они сидели в тени яблони.

— Твоя дочка поймёт, что это кот? — спросил мальчик.

— Конечно.

— Тут лапа не очень.

— Хорошая лапа.

— Ты просто так говоришь.

Леон взял дощечку, внимательно посмотрел.

— Вот здесь можно чуть стереть.

Тим исправил рисунок.

Вечером они вернулись в комнату вместе. Леон принёс свою сумку, которую держал собранной с того дня, как закончили диван, и положил у подлокотника.

Тим устроился рядом.

Никто не просил его засыпать.

Они читали мамино письмо. Потом Леон рассказал, как его дочь училась кататься на велосипеде и требовала отпустить руль, а когда он отпускал — возмущалась.

Тим засмеялся.

— Я тоже так делал.

— Значит, это у всех.

Мальчик положил голову на подушку.

Через некоторое время попросил:

— Ты сегодня тут останься.

Леон снял ботинки и устроился полулёжа у другого подлокотника. Письмо Асе держал в руке.

Валье заглянул в дверь, увидел, что они затихли, и придвинул себе стул.

У нас было около пяти утра, когда я услышала стук.

Негромкий. Два удара, потом пауза.

Я сразу села в кровати.

Сергей уже вставал.

В коридоре горел ночник. Дверь маленькой комнаты была прикрыта. Незадолго до этого я уговорила Асю прилечь, а Марина ушла умываться.

Я подошла первой.

За дверью что-то шевельнулось.

— Откройте, пожалуйста.

Детский голос.

Я взялась за ручку и не сразу смогла её повернуть — пальцы не слушались.

Тим стоял босиком на пороге.

В чужой длинной рубашке, с растрёпанными волосами. В одной руке держал небольшую дощечку.

Он посмотрел на меня.

— Тут мама?

Я не успела ответить.

Марина появилась из ванной с полотенцем в руках. Остановилась.

Полотенце упало на пол.

Тим увидел её и вдруг весь изменился. До этого стоял прямо, почти неподвижно, словно боялся нарушить какое-то правило.

Теперь бросился вперёд.

Марина опустилась перед ним на колени. Они столкнулись так неловко, что она качнулась, ухватилась за его плечи и прижала к себе.

— Мам…

Дальше он уже не смог говорить.

Я отступила к стене. Сергей положил руку мне на спину.

Марина целовала сына в волосы, в висок, отстраняла на секунду, чтобы посмотреть на него, и тут же прижимала обратно.

— Я не уходил, — повторял Тим. — Я правда не уходил.

— Знаю. Знаю, маленький.

На шум вышла Ася.

Она увидела ребёнка, потом посмотрела в открытую дверь.

На диване никого не было.

— Леон с тобой? — спросила она.

Тим поднял мокрое лицо от маминого плеча.

— Мы вместе лежали.

Ася прошла в комнату.

Я пошла за ней.

Подушка лежала возле подлокотника. На столе остались копии чертежей, которые Сергей сделал перед уходом Леона.

Ася остановилась перед диваном.

— Леон?

Тишина.

Из коридора доносился голос Марины. Она спрашивала Тима, не холодно ли ему.

Ася опустилась в кресло.

— Леон, мы здесь.

Она произнесла это негромко, совсем буднично. Так, наверное, звала его из кухни.

Потом закрыла лицо ладонями.

Я повернулась к двери, собираясь попросить Сергея принести воды.

За моей спиной скрипнула кожа.

Ася резко вдохнула.

Леон сидел на диване.

Босой, в помятой рубашке, с отросшей бородой. Одной рукой держался за подлокотник, другой прижимал к груди сложенный листок. Рядом лежала дорожная сумка.

Он смотрел на нас, часто моргая.

— Тим?

— С мамой, — сказала я.

Леон медленно выдохнул.

Ася подошла и взяла его лицо в ладони. Несколько секунд просто смотрела.

Потом прижалась лбом к его лбу.

— Ну здравствуй.

Леон обнял её.

Листок выпал из его руки и остался лежать на сиденье.

Мы не сразу решились радоваться без оглядки.

Мы ещё не знали, останутся ли они здесь после следующего сна. Помнили только, как Луиза когда-то закрепилась в другом времени, уснув на обычной кровати. Сейчас у нас не было лучшего способа.

Марина уложила сына в гостевой комнате и легла рядом.

Он держал её за рукав.

— Если я усну…

— Я буду здесь.

— А когда проснусь?

— Тоже.

Ася увела Леона в другую спальню.

Перед тем как закрыть дверь, он оглянулся на меня.

— Там Валье остался. Возле нас.

— Мы постараемся дать ему знать. Сейчас отдыхайте.

Первые часы мы с Сергеем просидели в коридоре.

Потом я ходила на цыпочках от одной двери к другой, прислушивалась, заглядывала.

Все были на месте.

Ближе к полудню из гостевой комнаты донёсся сонный голос Тима:

— Мам, а что у нас есть поесть?

Закладка:

И только тогда заплакала.

Тим съел две тарелки каши и попросил хлеба с вареньем.

Марина сидела напротив и смотрела, как он ест.

— Мам, ты чего?

— Ничего.

— У меня на лице?

Она улыбнулась и протянула салфетку.

— Немного.

Когда он потянулся за хлебом, рукав чужой рубашки сполз до пальцев. Я принесла одну из Сергеевых футболок. Она оказалась почти до колен, и Тим впервые за это утро рассмеялся.

Потом приехали люди, которые его искали.

Марина сообщила о возвращении сына ещё на рассвете. Теперь предстояло отвечать на вопросы.

Мужчина, сидевший за нашим кухонным столом, несколько раз уточнил, где именно появился мальчик.

— В комнате, — сказала я.

— Он вошёл с улицы?

— Нет.

— Кто видел, как он оказался в доме?

Я посмотрела на открытую дверь кухни.

— Самого появления мы не видели. Услышали стук и открыли дверь.

Он записал мой ответ.

Тим сидел рядом с мамой. Когда спросили его, рассказал про верстак, господина Валье и диван, который сделал Леон.

— Где находится этот господин?

Мальчик посмотрел на меня.

Я придвинула папку с музейными копиями.

Разговор затянулся.

Мы ничего не придумывали, но от этого наши объяснения не становились понятнее. Нам ещё предстояло повторять их, показывать письма, давать контакты музейной хранительницы.

В какой-то момент Тим спросил:

— А мне теперь можно домой?

Мужчина отложил ручку.

— Ты хочешь домой?

— Там Пончик.

Он посмотрел на Марину, и она объяснила:

— Кот.

К вечеру приехала Клара с дочкой Леона.

Девочка остановилась в прихожей, увидев отца.

Он присел и раскрыл руки.

Она подбежала, обняла его за шею, потом отстранилась.

— Ты колючий.

— Исправлюсь.

— И пахнешь не так.

Леон уткнулся носом ей в волосы.

— А ты всё так же.

Клара стояла возле двери. Леон поднял на неё глаза, и она подошла, положила ладонь ему на затылок.

— Мама…

— Потом, — сказала она. — Всё потом.

Тим ждал, пока они поздороваются. Дощечку с котом держал за спиной.

Наконец подошёл к девочке и протянул рисунок.

— Это тебе.

Она приняла подарок серьёзно, двумя руками.

— А почему на деревяшке?

— Бумаги мало было.

— У нас много. Я тебе дам.

Тим кивнул.

Они ушли к столу в гостиной, где я положила карандаши. Через несколько минут уже спорили, бывают ли у котов зелёные носы.

Леон стоял в дверях и слушал.

Я заметила, что он всё ещё держит в руке сумку, которую вынес из спальни.

— Поставь, — сказала я.

Он посмотрел вниз, словно только сейчас её увидел.

Марина забрала Тима домой вечером.

Перед отъездом он обошёл гостиную, нашёл Леона и обнял его за пояс.

— Ты к нам придёшь?

— Приду.

— Пончик настоящий ещё лучше.

— Обязательно посмотрю.

У машины Марина долго искала ключи. Они были у неё в руке.

Наконец она перестала перекладывать вещи и повернулась ко мне.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Привезите его как-нибудь в гости.

Она кивнула, но не села в машину.

— А верстак?

Мы обе посмотрели на Леона. Он стоял на крыльце рядом с Асей.

— Пока пусть мастерская остаётся закрытой, — сказал он. — Я позвоню вашему отцу.

Марина сжала ключи.

— Он хотел его разобрать.

— Поговорю с ним.

Она открыла дверцу, помогла Тиму пристегнуться. Мальчик сразу опустил стекло.

— А господин Валье знает, что я доехал?

Леон спустился к нам с крыльца.

— Пока нет.

— Ему надо сказать. Он же волноваться будет.

— Надо, — согласилась я.

Тим помахал нам.

Мы стояли у ворот, пока машина не скрылась за поворотом.

Через несколько дней мы с Сергеем и Леоном поехали к отцу Марины.

Он встретил нас возле мастерской. Сухощавый мужчина с обветренным лицом, в выцветшей рабочей куртке. Я видела его впервые и сразу узнала Тимовы уши.

Поздоровавшись, он долго не мог попасть ключом в замок.

— Руки какие-то, — пробормотал он.

Сергей сделал вид, что рассматривает навес.

Наконец дверь открылась.

В мастерской ничего не изменилось. Свет падал из широких окон на пыльный пол. Под верстаком всё ещё лежала синяя куртка.

Отец Марины остановился возле неё.

— Он постоянно тут играл. Я ему говорил: смотри, не стукнись головой.

Он наклонился, поднял куртку и стряхнул пыль.

— Вот чего боялся. Что головой ударится.

Леон ничего не ответил.

Провёл ладонью по истёртому краю верстака, проверил тиски. Потом присел возле ножки, стянутой железной полосой.

— Там он стоял у другого окна. И свет падал слева.

Отец Марины смотрел на него.

— Вы на нём работали?

— Да.

— В том году?

Леон кивнул.

Старик сел на табурет.

Он не просил доказательств. За эти дни Марина, наверное, рассказала ему всё, что знала. Но услышать это здесь, возле собственного верстака, оказалось совсем другим делом.

Мы осмотрели нижнюю полку, соединения, старые отверстия в дубе.

После изготовления дивана Леон лучше узнавал следы прежнего использования древесины. Вот паз, в который когда-то входила другая деталь. Вот участок, закрытый прежде соседним брусом и сохранивший более светлый цвет.

Но он не мог показать нам одно определённое место и сказать: из-за этого Тим исчез.

— Если снять полку? — спросил Сергей.

— Не знаю.

— А заменить старые детали?

Леон покачал головой.

— Мы даже не знаем, какая из них связана с происходящим.

Отец Марины погладил синюю куртку.

— Значит, сжечь.

Он сказал это без злости. Просто предложил выход.

Я посмотрела на широкую нижнюю полку.

Представила ребёнка, который просыпается там и слышит незнакомые голоса. Потом — кого-то другого, взрослого, уставшего, уверенного, что прилёг на несколько минут.

— А если кто-нибудь ещё попробует через него вернуться? — спросила я.

Старик поднял голову.

— Оттуда?

— Мы не знаем, куда он уже уводил людей. И все ли вернулись.

Он долго молчал. Потом положил куртку на колени.

— Тогда скажите, что с ним делать. Только здесь я его больше не оставлю.

Музею Марина отказала в выдаче верстака.

Хранительница огорчилась, но после возвращения Тима не стала настаивать. Для выставки начали искать другую вещь.

А мы освободили небольшую комнату рядом с той, где стоял диван.

Когда-то там хранили бельё. Остались узкий шкаф, пустые полки и выцветший прямоугольник на стене — след давно снятой картины.

Сергей измерил дверной проём.

— Пройдёт. Только придётся снять дверь.

Леон пришёл помочь.

Он уже побрился и снова был похож на себя. Но иногда замолкал посреди разговора, особенно если слышал стук инструмента по дереву.

Однажды я нашла его возле дивана.

Он сидел на корточках и смотрел под раму.

— Проверяешь звезду?

— Нет.

— А что?

— Здесь у меня стамеска сорвалась.

Он показал едва заметную выемку.

Я наклонилась.

Столько лет мы жили с этой вещью. Я проводила по

Закладка:

— Ты собираешься исправлять? — спросила я.

Леон улыбнулся.

— Пусть остаётся.

Верстак привезли в субботу.

Отец Марины приехал вместе с ним. Следил, как его проносят через прихожую, подсказывал, с какой стороны удобнее взяться.

Когда верстак поставили у окна, он попробовал тиски. Ручка легко повернулась.

— Хорошее место.

Потом отошёл.

Марина привезла Тима после обеда.

Он заглянул в комнату с порога.

Я не торопила его.

— Теперь он тут будет?

— Да.

Тим посмотрел на нижнюю полку.

— Куртку дедушка забрал?

— Забрал.

Он кивнул и отступил в коридор.

— Я внутрь пока не хочу.

— Хорошо.

Мы уже собирались уйти, когда он заметил на подоконнике приготовленные мной бумагу и карандаш.

— Это для чего?

— Хотела оставить записку. Если кто-нибудь здесь появится.

— А что написать?

Я задумалась.

В голове было много нужных слов. Про дом, про годы, про то, что нельзя пугаться. Но я помнила, как сама впервые очнулась среди чужой мебели и не могла понять даже того, видит ли меня кто-нибудь.

— Можно я? — спросил Тим.

Я вынесла бумагу и карандаш в коридор. Он устроился у низкого столика и долго писал, старательно выводя буквы.

Потом протянул мне листок:

«Если вы потерялись, выходите в коридор. Здесь вам помогут».

Ниже он добавил:

«Меня зовут Тим. Я уже вернулся».

Я положила записку на полку возле двери, там, где её сразу можно было увидеть.

Тим проверил с порога, хорошо ли она лежит.

— Сквозняком унесёт.

Я прижала листок маленьким деревянным бруском.

Он кивнул.

— Теперь пойдём.

Глава 17. Семнадцать лет

Марина написала Валье три страницы.

Благодарила, рассказывала о возвращении Тима, о том, как кот первые полчаса ходил за ним по квартире и громко мяукал. Потом перечеркнула несколько строк.

— Здесь я написала, что теперь всё хорошо. А Тим всё ещё просыпается ночью. Наверное, лучше сказать правду.

— Лучше.

Она взяла новый лист.

Леон передал короткое письмо и попросил сказать, что денег за работу не нужно. Ася добавила несколько слов от себя.

Тим принёс фотографию.

На ней он сидел рядом с мамой на ступеньках нашего крыльца. Пончик остался дома, поэтому мальчик держал на коленях новый рисунок кота.

На обороте было написано:

«Господину Валье. Я дома. Спасибо, что вы меня нашли».

— Отдашь? — спросил он.

— Попробую.

Он уже понимал, почему я не могу обещать точнее.

В первый раз я просто уснула.

Проснулась от того, что Сергей осторожно поправлял на мне одеяло. За окном шёл дождь, в коридоре пахло ужином.

— Ничего? — спросил он.

Я покачала головой.

Письма лежали у меня под ладонью.

Во второй раз я проснулась от скрипа двери.

Свет падал слева. На окне стоял кувшин с водой, которого у нас никогда не было. Кожа под щекой пахла иначе — сильнее, свежее.

Я приподнялась.

В дверях стоял мужчина.

Сначала я решила, что ошиблась. Попала в другой год, к другому хозяину.

Но он повернул голову, и я узнала профиль с фотографии.

Только волосы у висков были седыми.

— Простите, — сказала я, садясь.

Он не отступил и не позвал на помощь. Смотрел так внимательно, что мне стало неловко.

— Вы от Леона?

— Да.

Пальцы его сильнее сжали дверную ручку.

— Мальчик?

— Тим с мамой. Леон тоже дома.

Он закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, затем открыл дверь шире.

— Слава богу. Я надеялся… Но ведь знать наверняка невозможно.

Я встала.

— Вы господин Валье?

— Андре Валье.

— Меня зовут Екатерина.

— Леон рассказывал о вас.

Он указал на стул возле окна.

— Прошу. Я велю принести…

— Не нужно. Я привезла письма.

Я достала сложенные листки и фотографию.

Валье взял снимок первым. Поднёс ближе к окну.

На фотографии Тим смеялся. Марина смотрела на него, придерживая за плечо. Ступеньки, летнее платье, детская ладонь на нарисованном коте.

Валье коснулся края снимка.

— Он всё время спрашивал, узнает ли мать, где его искать.

— Узнала.

— Да. Вижу.

Он сел.

Я ждала, пока он прочитает письма.

За окном звякнуло ведро. Кто-то прошёл по двору, негромко напевая.

Валье начал письмо Марины заново.

— Простите, — сказал он, заметив, что я жду. — Здесь некоторые слова… Но смысл я понимаю.

— Она очень хотела поблагодарить вас лично.

— Я сделал немного.

— Вы забрали к себе чужого ребёнка.

Он посмотрел на фотографию.

— Я увидел мальчика, который несколько раз прошёл мимо ворот. Уже темнело. Спросил, кого он ждёт. Он сказал: маму.

Валье сложил письмо.

— Я решил, что они разминулись. Велел оставить ворота открытыми. Думал, вот-вот придёт женщина, начнёт ругать его, потом благодарить нас за беспокойство.

Он замолчал.

— Мне и в голову не пришло, что она ещё не родилась.

Я посмотрела на его руки.

На музейной фотографии они лежали на коленях молодого мужчины. Сейчас пальцы казались суше, суставы выступали сильнее.

Валье заметил мой взгляд.

— Леон описал меня иначе?

— Я видела ваш снимок.

Он кивнул.

— С тех пор многое произошло.

Я вспомнила листы, которые когда-то принёс Мартин. Копию старого свидетельства. Возвращение через шесть дней.

— Семнадцать лет, — тихо сказала я.

Валье медленно поднял голову.

— Откуда вы знаете?

Я объяснила, что его записи сохранились.

Он долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на лежащие на столе письма.

— Значит, я всё-таки напишу.

На письменном столе за его спиной лежали чистые листы. Рядом стояла открытая чернильница.

— Как давно вы вернулись? — спросила я.

— Три дня назад.

Он произнёс это устало, почти с раздражением. Наверное, за эти три дня ему много раз пришлось повторить те же слова.

— Дома говорят, меня не было шесть дней. Я помню, как уходил. Помню лица. Теперь вижу их снова — и всё в них привычно. Только я…

Он провёл ладонью по щеке.

Я не стала его торопить.

— Вы пытались вернуться раньше?

— Да.

— Не получалось?

— Иногда я видел другой год. Иногда оставался там же. Первое время был уверен, что достаточно повторить всё, как в первый раз.

Он усмехнулся.

— Мне очень хотелось найти хоть какую-нибудь закономерность.

За стеной пробили часы.

Валье повернулся на звук.

— Я привык к другим часам. Всё ещё прислушиваюсь, хотя знаю, что здесь их нет.

Он немного рассказал о жизни там. О комнате, которую снимал. О работе. О людях, постепенно переставших расспрашивать, откуда он приехал.

За семнадцать лет у него появились привычки, знакомые, вещи, которые он считал своими.

— Я хотел домой, — сказал он. — Но

Закладка:

Я вспомнила Луизу. Её дочь, внука. Всё, что выросло из однажды принятого решения остаться.

— Понимаю.

Валье посмотрел на меня внимательнее.

— Наверное, понимаете.

Он спросил, как мы забрали Тима.

Я рассказала про ожидание, про стук на рассвете, про то, как мальчик бросился к матери.

Валье слушал, не перебивая.

— Значит, вы были рядом?

— Да.

— А у меня они спали. Я сидел на стуле, потом задремал. Когда открыл глаза, мальчика уже не было. Леон ещё оставался.

Он посмотрел на диван.

— Я решил его разбудить. Даже подошёл. Но он просил не будить без необходимости. Боялся, что это помешает возвращению. Я подождал ещё немного — и остался один.

Теперь я знала, что произошло по другую сторону той минуты, когда Ася сидела перед пустым диваном.

— Они оба добрались, — сказала я. — Вы дождались.

Валье опустил глаза.

— Хорошо, что вы приехали.

Он поднялся, подошёл к столу и взял чистый лист.

— Вы говорите, мои записи сохранились. И их читают?

— Мы сделали копии. Держим возле дивана.

— Тогда помогите мне написать так, чтобы никто не принял это за выдумку.

Я посмотрела на чернильницу.

Мне хотелось сказать ему, что мы всё равно приняли. Вначале. Даже после первого сна я поехала в архив, потому что искала разумное объяснение.

— Напишите, что произошло с вами. Всё, что помните. И отдельно — чего не знаете.

Он кивнул и придвинул стул.

Я рассказала о верстаке.

Валье нахмурился.

— Он всё ещё существует?

— Теперь стоит рядом с диваном, в другой комнате.

— Значит, дело может быть в дереве.

— Может. Леон не смог это доказать.

Валье обмакнул перо.

— Тогда я не буду писать, что знаю причину.

Он сделал несколько строк и остановился.

— Но диван должны оставить в доме.

— Чтобы можно было найти дорогу обратно?

— Да. Человек может вернуться очень нескоро.

Мы помолчали.

Потом он начал писать снова.

Когда Сергей впервые позвал меня, я услышала его словно из сада.

Валье заметил, что я повернула голову.

— Вас ждут?

— Муж.

— Тогда не задерживаю.

Он открыл ящик стола.

— Только ещё одно. Для Тима.

На ладони у него лежало маленькое деревянное колечко.

Я не сразу поняла, что это такое.

— Он сделал из стружки. Хотел подарить матери. Я нашёл возле его кровати.

Тонкая полоска дуба свернулась в несколько витков. Один край чуть раскрошился.

Валье положил колечко в маленькую коробочку.

— Так, пожалуй, доедет.

Я убрала её в карман.

— Передам.

Он проводил меня к дивану.

Я легла, устроила голову на подушке. Было странно закрывать глаза под взглядом человека, чью историю я прочитала задолго до знакомства с ним.

— Екатерина?

Я посмотрела на Валье.

— Когда увидите мальчика, скажите, что его письму я очень рад.

— Скажу.

Он помедлил.

— И пусть больше не волнуется за меня. Теперь я знаю, что он дома.

Проснувшись, я сразу схватила Сергея за руку.

— Всё хорошо? — спросил он.

Я кивнула.

Он помог мне сесть.

На столе стоял стакан воды. За окном проехала машина. Из кухни доносилось гудение вытяжки.

Сергей был в старой домашней рубашке, которую давно собирался выбросить.

Я притянула его к себе.

— Катюш?

— Подожди немного.

Он обнял меня и больше ничего не спрашивал.

Колечко я отвезла Тиму на следующий день.

Он узнал его сразу.

— Я забыл!

Осторожно достал из коробочки, проверил пальцем край.

— Господин Валье сохранил?

— Да. И просил сказать, что очень рад твоему письму.

Тим улыбнулся. Потом побежал на кухню.

— Мам, дай руку.

Марина вытерла ладони полотенцем и протянула ему правую.

Он попробовал надеть кольцо на один палец, потом на другой. Наконец оно поместилось на мизинце.

Марина подняла руку к свету.

— Красивое.

— Только не мочи, — предупредил Тим. — И не потеряй.

Она посмотрела на тонкую дубовую полоску.

— Не потеряю.

Потом сняла колечко и положила в коробочку.

— Я его сохраню. А надевать буду, когда ты захочешь посмотреть.

Тим подумал и кивнул.

— Сейчас ещё хочу.

Глава 18. На одну ночь

Через неделю после моей поездки к Валье Марина принесла свёрнутый лист бумаги.

Она положила его на стол и долго разглаживала ладонями.

Это было объявление о пропаже Тима.

Та самая фотография: велосипед, шлем под мышкой, щель на месте выпавшего зуба. Под ней — дата, приметы, номер телефона.

— Последнее, — сказала Марина. — В магазине за кассой висело. Продавщица сняла и отдала мне.

Я не знала, что ответить.

На фотографии был мальчик, которого мы теперь хорошо знали. Он любил рисовать котов, не сразу доверял взрослым и всегда проверял, остался ли кто-нибудь рядом.

Марина свернула объявление обратно.

— Выбросить не могу.

— Не выбрасывай.

— А хранить тоже тяжело.

Из сада донёсся смех Тима. Они с Сергеем пытались прикрутить расшатавшуюся доску на скамейке. Тим держал коробку с шурупами и считал себя главным помощником.

Марина прислушалась. Потом убрала листок в сумку.

— Пока пусть полежит.

Дом постепенно возвращался к обычной жизни.

Леон снова работал в своей мастерской. Ася приехала с дорожной сумкой и собрала вещи, которые за время ожидания успели расселиться по нашим шкафам.

Дочка Леона не хотела уезжать.

— У вас комнат больше, — объяснила она. — Можно долго прятаться.

Ася встретилась со мной взглядом.

— Только договариваться, где играете, — сказала я.

Девочка кивнула и побежала за Тимом.

Я услышала, как он остановил её в коридоре:

— Вот туда нельзя.

— Почему?

Тим немного помолчал.

— Там легко потеряться.

Она не стала спорить.

Я стояла на кухне с мокрой тарелкой в руках. По голосу Тима было ясно: он не пугал девочку, не придумывал игру. Просто предупреждал.

Вечером, когда гости уехали, я рассказала об этом Сергею.

Он вытер стол, повесил полотенце и сел напротив.

— Мы не можем сделать так, чтобы ничего не произошло.

— Знаю.

— Но можем помочь ему снова почувствовать себя здесь спокойно.

Я посмотрела в сторону коридора.

— А всем остальным?

Сергей не ответил сразу.

Потом сказал:

— Нам тоже.

Разговор о доме начался с крана.

На кухне опять капало. Сергей принёс инструменты, разобрал смеситель и обнаружил, что нужную деталь придётся покупать.

— Завтра съезжу, — сказал он.

Я стояла рядом, подсвечивая фонариком.

Он попробовал подняться с пола, поморщился и попросил подать руку.

Ничего страшного не случилось. Он просто долго сидел неудобно.

Но я вдруг увидела нас со стороны: двоих людей в большом старом доме, где нужно чинить краны, следить за крышей, отвечать на письма и иногда открывать дверь тем, кто потерял целое столетие.

— Серёж.

— Что?

— А

Закладка:

Он понял сразу.

Сел на край стула, не выпуская гаечного ключа.

— Не знаю.

Мне стало легче оттого, что он не назвал Леона.

За последние недели я слишком часто ловила себя на этой мысли. Леон знал дом с детства. Сделал диван. Вернулся за Тимом. Кому ещё доверить всё это?

Будто его согласие уже прилагалось к вырезанной на дубе звезде.

— Надо поговорить, — сказала я.

— Надо. Только не так, словно мы уже всё решили.

В воскресенье мы позвали Леона и Асю на ужин.

Первые полчаса я никак не могла начать. Спрашивала о работе, подкладывала салат, тянулась за тарелками, хотя гости ещё не доели.

Наконец Ася остановила мою руку.

— Катя, что случилось?

Я поставила блюдо на стол.

— Мы хотим поговорить о доме.

Леон посмотрел на Сергея.

— Что-то с крышей?

— С крышей пока всё хорошо.

Я рассказала о кране. О том, что мы не становимся моложе. О папках, которые лежат в разных комнатах, о предупреждениях, понятных нам только потому, что мы помним, когда и зачем их записывали.

— Я не хочу, чтобы когда-нибудь сюда пришли люди и начали всё сначала. Ломали стены, разбирали мебель. Искали объяснения, пока кто-нибудь не исчезнет.

Леон отодвинул тарелку.

— Что вы предлагаете?

— Пока ничего окончательного. Хотим узнать, как вы к этому относитесь.

Он помолчал.

— Я не могу сейчас обещать, что мы переедем сюда.

— Мы и не просим, — сказал Сергей.

Ася положила руку мужу на предплечье.

— Я люблю этот дом. Но мне нужно ещё немного времени, чтобы перестать смотреть на дверь той комнаты всякий раз, когда Леон из неё выходит.

Он накрыл её ладонь своей.

Я кивнула.

— Понимаю.

За окном Тим и дочка Леона возились возле яблони. Марина привезла его ненадолго и теперь сидела с ними в саду.

Ася посмотрела туда.

— И если когда-нибудь мы станем здесь жить, это должно быть нашим общим решением.

— Конечно.

Леон поднял глаза.

— Но помогать мы можем уже сейчас.

Мы начали с записей.

Я принесла тетради из библиотеки, Сергей — папку из комнаты с диваном. Леон достал блокнот, с которым уходил в прошлое.

На обложке проступило жирное пятно, страницы пахли древесной пылью. Рядом мы разложили копии, сделанные перед его уходом. На них ещё не было исправлений, появившихся во время работы с пожилым столяром.

Ася открыла одну из моих старых тетрадей.

— Здесь написано: «Проверить после следующего раза».

Я наклонилась.

— Это про шаль Луизы.

— Вы проверили?

— Да.

— А где ответ?

Я задумалась. Потом рассмеялась.

— В другой тетради.

Сергей поднял палец.

— Или ты мне сказала, а записать забыла.

Так и оказалось.

Мы не пытались объяснить всё за один вечер. Складывали вместе то, что относилось к одному случаю, подписывали фотографии, убирали в отдельную стопку наши догадки.

У одного листа Леон задержался.

На нём я когда-то записала, что диван, возможно, связан с людьми, которые приходятся друг другу родными.

Рядом стоял вопросительный знак.

— Это теперь можно вычеркнуть, — сказал он.

Я посмотрела на него. Потом на Тима за окном.

— Можно.

Через несколько дней пришла Луиза.

Она долго рассматривала рисунок кота, который дочка Леона оставила у нас на полке.

— Хорошая работа.

— Автор будет рад.

Луиза села возле окна. Я принесла ей воды и рассказала о нашем разговоре.

Она слушала внимательно, иногда поправляя очки.

— Вы хотите передать дом Леону?

— Мы хотим, чтобы у дома было будущее. Но не знаю, справедливо ли просить их об этом.

— Просить можно.

— А если они откажутся?

Луиза посмотрела на меня поверх очков.

— Значит, нужно будет думать дальше.

Она сказала это без тревоги.

Я вспомнила девятилетнюю Элеонору, нарисовавшую женщину, которую ждут дома. Потом ту же Элеонору, уже взрослую, решившую сохранить комнаты для людей, которых почти не знала.

— Столько всего зависело от чужого решения, — сказала я.

Луиза кивнула.

— Поэтому хорошо, что вы оставляете им возможность решить.

В первый раз после возвращения Тима мы уехали всего на одну ночь.

Сергей давно хотел выбраться к озеру. Раньше мы тоже уезжали, но в последние недели любая мысль оставить дом пустым казалась мне неправильной.

Теперь Леон и Ася согласились побыть здесь.

Я показала, где лежит запасной ключ, начала объяснять, как закрывается окно в библиотеке, потом вспомнила про кран.

— Катя, — сказал Леон, — я это окно лет с десяти открываю.

— Там ручка заедает.

— Я помню.

Ася забрала у меня сумку и протянула Сергею.

— Езжайте. Мы позвоним.

Я обняла её.

У ворот обернулась.

В кухонном окне стояла дочка Леона и махала нам обеими руками. Позади неё Ася доставала из шкафа чашки.

Мне захотелось вернуться и ещё что-нибудь объяснить.

Сергей открыл дверцу машины.

— Всё?

Я посмотрела на дом.

— Всё.

У озера было ветрено.

Мы долго шли вдоль берега, пока не нашли скамейку в тени. Сергей сел, вытянул ноги и закрыл глаза.

Я достала телефон.

Сообщение от Аси:

«Поужинали. Всё спокойно. У вас закончился сахар».

Следом пришла фотография. Леон стоял у плиты, дочка сидела за столом. На заднем плане была видна знакомая дверь в коридор.

Я увеличила снимок. Потом уменьшила обратно.

— Что там? — спросил Сергей.

— Сахар закончился.

— Купим по дороге.

Я убрала телефон.

Некоторое время мы сидели молча. По воде шли мелкие волны, возле берега качалась привязанная лодка.

— Завтра домой? — спросила я.

Сергей открыл один глаз.

— А ты уже хочешь?

Я подумала.

— Завтра. Но можно после обеда.

Он взял меня за руку.

И мы остались смотреть на воду.

Глава 19. Теперь все

Сахар мы всё-таки забыли.

Вспомнили уже у ворот, когда Сергей достал из багажника сумку, а я — коробку с пирогом, купленным по дороге.

— Зато с вишней, — сказал он.

— Очень полезно, когда дома нет сахара.

Он улыбнулся и толкнул калитку.

Дверь открыла Ася.

— Хорошо съездили?

— Хорошо. А вы как?

— У нас гостья.

Я сразу посмотрела ей за плечо.

Ася мягко придержала меня за локоть.

— Всё спокойно. Проходите.

Из гостиной донёсся знакомый голос:

— Я уверена, раньше эта комната была меньше.

Леон ответил:

— Перегородку убрали. Давно.

— Ну да. Я всё время забываю, насколько у вас это давно.

Я остановилась на пороге.

У окна сидела Элеонора.

На ней было тёмно-синее платье с узким воротником. Перчатки лежали на коленях, рядом стояла чашка. Дочка Леона устроилась на ковре и внимательно рассматривала её ботинки.

Элеонора подняла голову.

— Катя.

Я поставила пирог на ближайший стул.

Она встала мне навстречу.

⁂

Первые несколько минут мы только обнимались и говорили одновременно.

Элеонора отстранилась,

Закладка:

— Вы…

— Да, — сказала я. — Время всё-таки идёт.

Она улыбнулась немного растерянно.

Когда-то передо мной стояла женщина намного старше меня. Теперь я смотрела на её гладкий лоб, на тёмные волосы, собранные так же, как при нашей первой встрече, и не сразу находила, что сказать.

Сергей поздоровался и забрал у неё перчатки.

— Куда положить?

— Куда угодно. Только так, чтобы потом найти.

— Это у нас сложнее всего.

Элеонора рассмеялась.

Я посмотрела на Асю.

— Давно она здесь?

— Около часа.

— И вы не позвонили?

Ася чуть смутилась.

— Я хотела. Но вы уже написали, что едете. А Элеонора сказала, что подождёт.

— Меня накормили, — добавила гостья. — Всё необходимое было сделано.

Дочка Леона подняла голову.

— И я показала, где туалет.

— Именно, — серьёзно подтвердила Элеонора.

⁂

Позже Ася рассказала, что услышала стук, когда убирала со стола.

Сначала решила, что это дочь чем-то стучит в коридоре. Позвала её, услышала ответ из сада и только тогда подошла к маленькой комнате.

За дверью стояла женщина, чей портрет висел у нас в столовой.

Ася узнала её сразу.

Но всё же спросила имя.

— Элеонора, — ответила гостья. — Простите, Катя дома?

— Скоро вернётся.

— А вы?

— Ася. Жена Леона.

Элеонора повторила имя. Потом посмотрела через её плечо и увидела Леона, который вышел из кухни с мокрыми руками.

По словам Аси, именно в этот момент гостья впервые растерялась.

— Тот самый Леон?

Он кивнул.

— Здравствуйте.

— Который вырезал бумажные звёзды?

Леон улыбнулся.

— Уже не только бумажные.

⁂

Луизе позвонили ещё до нашего возвращения.

Она приехала с Кларой вскоре после нас.

Я открыла дверь и помогла ей снять лёгкий жакет. Луиза даже не спросила, где сестра. Услышала её голос и пошла в гостиную.

Элеонора стояла у окна.

Они остановились в нескольких шагах друг от друга.

Я вспомнила их первую встречу после долгой разлуки. Тогда Луиза тоже оказалась старше той, кто когда-то поправлял ей воротник и следил, чтобы она не убегала из дома без шапки.

Теперь разница стала ещё заметнее.

Элеонора первой протянула руки.

— Лу.

Луиза подошла и обняла её.

Долго не отпускала.

Потом сказала:

— Ты опять похудела.

Элеонора засмеялась ей в плечо.

— Я знала, что ты найдёшь что сказать.

Мы с Кларой вышли в кухню.

Сергей как раз пытался разрезать пирог так, чтобы вишнёвая начинка не вытекла на стол.

— Чай? — спросил он.

Я кивнула.

Клара взяла поднос.

Никому из нас не хотелось торопить сестёр.

⁂

Они проговорили почти час.

Потом Луиза позвала меня.

На столике возле окна лежал её небольшой альбом. Она привезла его с собой и теперь показывала сестре рисунки.

Я видела многие из них: яблоки в миске, мокрую дорожку возле дома, Кларины очки, забытые на раскрытой книге.

Элеонора осторожно перелистывала страницы, придерживая за уголки.

— Вот этот хороший, — сказала она.

На рисунке был обычный кухонный стул. Через спинку перекинуто полотенце, под сиденьем — чья-то потерянная тапочка.

— Ничего особенного, — ответила Луиза.

— Поэтому ты и нарисовала его хорошо. Не старалась придать важности.

Она подняла глаза на меня.

— А у вас бумага найдётся?

— Для чего?

— Хочу попробовать кое-что набросать.

Луиза подвинула ей альбом.

— Бери здесь.

— Не жалко?

— Элеонора.

Та улыбнулась и взяла карандаш.

⁂

Она начала с окна.

Потом появились край стола, часть шкафа, кресло Луизы. Я думала, что она рисует комнату, пока не заметила на листе согнутую руку и знакомый поворот головы.

— Не двигайся, — сказала Элеонора сестре.

— Я ещё не двигалась.

— Ты собиралась.

Луиза устроилась удобнее.

Клара села рядом, положив руку на спинку её кресла. На мгновение повернулась к дочке Леона, которая пыталась заглянуть в альбом.

— Не заслоняй свет.

Элеонора быстро провела несколько линий.

— Останьтесь так.

— Я? — спросила Клара.

— Да.

Потом позвала Леона.

Он стоял в дверях.

— Идите сюда. Вы всё время будто готовы уйти.

Ася тихо рассмеялась.

— Есть такое.

— И вы тоже, — сказала ей Элеонора.

Постепенно мы все оказались возле окна.

Сергей пытался пристроить поднос и одновременно выяснить, считается ли он частью рисунка или ещё может сходить за ложками.

— Ложки подождут, — ответила Элеонора.

— Чай тоже?

Она посмотрела на чашки.

— Чай, пожалуй, нет.

Пришлось сделать перерыв.

⁂

Рисунок не был похож на чинный семейный портрет.

Дочка Леона сидела на полу, привалившись к отцовскому колену. Ася наклонилась к ней. Луиза держала чашку обеими руками, Клара что-то говорила матери.

Мы с Сергеем стояли немного в стороне. У меня в руке оставалось полотенце — я так и не заметила, когда принесла его из кухни.

Элеонора ничего не исправляла ради красоты. Оставила чашки, крошки возле тарелки, край дорожной сумки у двери.

Когда она повернула альбом к нам, я долго смотрела на лист.

— Здесь не хватает вас, — сказала Луиза.

— Я же рисовала.

— Это не причина.

Она протянула руку.

Элеонора отдала карандаш.

Луиза подвинула альбом к себе и несколькими осторожными линиями добавила возле стола ещё одну фигуру. Женщину с поднятой рукой, держащую карандаш.

— Вот, — сказала она. — Теперь все.

Элеонора посмотрела.

Улыбнулась.

Но ничего не ответила.

⁂

Николя позвал её ближе к вечеру.

Она замолчала посреди фразы и повернула голову к коридору.

Луиза сразу поняла.

— Уже?

— Кажется, да.

— Передай ему…

Она остановилась. Потом покачала головой и достала из сумки сложенное письмо.

— Здесь всё написано.

Элеонора убрала его к себе.

Мы пошли провожать её в маленькую комнату.

У двери она задержалась, посмотрела на Асю.

— Спасибо, что открыли.

— Конечно.

— Я слышала голоса и не знала, знакомы ли вы с нашими обстоятельствами.

Ася улыбнулась.

— Теперь знакома.

Элеонора взяла её за руку.

— Очень рада, что вы здесь.

Ася ничего не сказала. Только пожала её пальцы в ответ.

⁂

Потом дом затих.

Клара увезла Луизу. Леон собирал вещи, а его дочка ходила за ним и спрашивала, почему нельзя остаться ещё на одну ночь.

Я стояла в столовой перед рисунком.

Мы положили его на пустую полку, подальше от чашек и детских рук.

Ася подошла ко мне.

— Хотите, я найду для него рамку?

— Хочу.

Она немного помолчала. Потом положила на стол ключи, но не убрала руку.

— Катя, пусть один комплект пока останется у нас?

Я посмотрела на неё.

— Конечно.

— На случай, если вы снова захотите уехать.

Я подвинула ключи обратно к ней.

Ася убрала их в сумку.

Без торжественных слов, без обещаний на всю жизнь.

Из прихожей позвал Леон.

Она откликнулась и пошла к нему.

⁂

Поздно вечером я села за свои записи.

Открыла первую тетрадь. Бумага

Закладка:

«Рождество. 2026 год».

Ниже:

«Леон подарил Элеоноре и Николя бумажные звёзды. Луиза обещала передать. Очень просил не складывать».

Я провела пальцем под строчкой.

Потом перелистала страницы — комнаты, диван, рассказы о первых снах, имена людей, которых тогда ещё почти не знала.

Некоторые записи хотелось переписать. Где-то я слишком торопилась, где-то путала догадку с уверенностью. Но строчку о звёздах решила оставить как есть.

Сергей заглянул в дверь.

— Долго ещё?

— Немного.

Он подошёл, посмотрел на раскрытую тетрадь.

— Всё начиналось с ремонта.

— Он, между прочим, до сих пор не закончен.

— Завтра кран доделаю.

Я засмеялась.

Он поцеловал меня в макушку и ушёл выключать свет.

На чистой странице я написала дату.

Ниже — о том, как Ася открыла дверь Элеоноре. Как Луиза дорисовала сестру. Как Сергей держал поднос и боялся разлить чай.

Потом остановилась, прислушалась к его шагам в коридоре и закрыла тетрадь.

Остальное можно было дописать утром.

Глава 20. Руки мастера

Приглашение в музей пришло в конце лета.

Выставка называлась просто: «Руки мастера».

На открытке были изображены рубанок, клубок шпагата и деревянная стружка. Я долго смотрела на неё, прежде чем позвонить Леону.

— Пойдёшь?

Он помолчал.

— Наверное.

— Можно в другой день. Когда будет меньше людей.

— Нет. Пойдём на открытие.

⁂

В музей мы приехали почти одновременно с Мариной и Тимом. Леон с Асей и дочкой уже ждали у входа.

Мальчик вылез из машины, придерживая на плече рюкзак. Увидел Леона и сразу подошёл к нему.

— А тот верстак тут не будет?

— Не будет. Он у нас.

— Я знаю. Просто спросил.

Марина поправила лямку его рюкзака и ничего не добавила.

У входа нас встретила хранительница. Я помнила, как впервые сидела напротив неё, разглядывая фотографию человека, который ещё не успел стать мастером старого дивана.

Теперь она пожала Леону руку.

— Рада, что вы пришли.

Потом наклонилась к Тиму.

— И ты тоже.

Он поздоровался и спрятал руки в карманы.

Мы вошли.

⁂

В первом зале пахло деревом.

На стендах лежали инструменты, возле стен стояли стулья, ящики, небольшие шкафчики. Вещи были простые, местами грубо починенные. У одного стула отличалась ножка. На дверце шкафа виднелся след снятой ручки.

Я поймала себя на том, что теперь смотрю прежде всего на такие места.

Раньше мне хотелось увидеть вещь целиком, понять, красива ли она, подойдёт ли к стенам и шторам. Теперь я замечала чужую попытку продлить ей жизнь.

Сергей остановился возле старого замка.

— Смотри, почти как у нас в кладовой был.

Я подошла.

— Тот ты выбросил?

— Лежит где-то.

— Конечно.

Он посмотрел на меня.

— А вдруг понадобится?

Мы оба рассмеялись.

Из соседнего зала донёсся голос дочки Леона:

— Папа!

Я обернулась.

Она стояла перед большой фотографией на стене.

⁂

Снимок увеличили.

Теперь можно было разглядеть не только Валье и Леона возле деревянной рамы, но и щели между камнями, складку жилета, мелкие обрезки под ногами.

Леон подошёл медленно.

Его дочь прижала палец к краю рамы.

— Это ты?

Несколько человек рядом повернулись.

Ася присела возле девочки.

— Помнишь, папа рассказывал, как делал большой диван?

Та кивнула.

— Вот это та работа.

Пожилая женщина рядом улыбнулась Леону.

— Какое сходство.

— Да, — ответил он.

Женщина ещё немного посмотрела на фотографию и пошла дальше.

Леон остался.

Под снимком была небольшая табличка:

«Андре Валье с мастером Леоном. Новый диван. Июнь 1864 года».

Я прочитала её несколько раз.

Всё было верно.

И всё казалось невозможным.

⁂

Хранительница подошла к нам.

— Мы решили оставить имя, как оно указано в документах. Фамилию установить не удалось.

Леон кивнул.

— Хорошо.

— Здесь ещё копия счёта. Древесину предоставил заказчик. Видимо, после ремонта дома.

— Да, — сказал он.

Она взглянула на него, но ничего не спросила.

За стеклом лежали знакомые бумаги.

Я помнила, как мы читали их впервые. Тогда каждая строчка обещала ответ. Мы искали имя, дату, хоть что-нибудь, что объяснило бы фотографию.

Теперь за словами «столярные работы» я видела Леоновы руки. За короткой записью о получении кожи — дни, когда Тим спрашивал, скоро ли можно будет лечь на диван.

Письма Марины и детской записки в витрине не было. Марина попросила их не выставлять.

Вместо них хранительница положила увеличенный фрагмент снимка с инструментами на земле.

Тим долго его рассматривал.

Потом тихо сказал Леону:

— Это я поставил.

Он показывал на небольшой ящик возле стены.

— Помнишь? Ты попросил убрать, чтобы не мешал.

— Помню.

Тим посмотрел на фотографию целиком.

— А меня не видно.

— Ты стоял за фотографом.

— Да.

Он задумался. Потом взял маму за руку.

— Я тебе покажу, где была кухня.

И начал объяснять ей, что находится за стеной на снимке.

⁂

В соседнем зале стоял стол, за которым разрешали попробовать некоторые инструменты.

Молодой сотрудник показывал, как зажимать заготовку, как держать рубанок. Дочка Леона немедленно захотела участвовать.

Леон помог ей устроиться на подставке.

Она взялась за рукоятки, он положил руки поверх её пальцев.

По дереву прошёл рубанок.

Первая стружка получилась короткой и рваной.

— Плохая, — сказала девочка.

— Первая, — ответил Леон.

Они попробовали снова.

На этот раз тонкая полоска свернулась почти целым колечком.

Девочка подняла её над головой.

— Получилось!

Я посмотрела на Марину.

Она улыбалась.

Тим стоял рядом с ней. Когда сотрудник спросил, хочет ли он попробовать, мальчик покачал головой.

— Я лучше посмотрю.

Леон не стал уговаривать. Он отдал рубанок следующему посетителю и отошёл вместе с дочкой. Та несла свою стружку на раскрытой ладони.

⁂

Перед уходом хранительница догнала нас возле гардероба.

— Леон, можно вас на минуту?

Он вернулся.

Мы с Сергеем ждали у лестницы.

Разговор был коротким. Хранительница что-то показала ему в буклете, он спросил о времени, потом кивнул.

Когда подошёл к нам, я заметила, что он улыбается.

— Что там?

— Предложили провести занятие.

— По реставрации?

— Для начала — по простому ремонту мебели. Как подклеить расшатавшийся стул. Как понять, стоит ли браться самому.

— Согласился?

— Да.

Он посмотрел в сторону зала, где висела старая фотография.

— Только попросил представить меня нынешним мастером.

Сергей усмехнулся.

— Хорошо, что уточнил. А то пришлось бы отвечать за всю мебель с восемнадцатого века.

— С девятнадцатого, — поправил Тим.

— Тем более.

⁂

На обратном пути мы заехали к нам.

Никто не собирался устраивать праздник, но Сергей вынес большой стол в сад, Марина помогла нарезать овощи, Ася нашла в холодильнике всё, что я считала недостаточным для гостей.

Дети разложили на скамейке музейные буклеты.

Тим показывал

Закладка:

— Здесь ещё кожи нет. Видишь?

— Вижу.

— А звезда потом будет. Внутри.

— Моя?

— Твоя.

Она внимательно посмотрела на снимок.

— Очень далеко спрятал.

— Чтобы не стёрлась, — сказал Леон, проходя мимо.

Она приняла объяснение и побежала за карандашами.

К вечеру на столе лежало несколько новых звёзд: длинных, толстых, совсем кривых. Одна была больше похожа на цветок.

Ни одна в точности не повторяла ту, что Леон вырезал на дубе.

⁂

После ужина он помогал Сергею убрать стол.

Я собирала со скамейки забытые буклеты, когда Тим подошёл ко мне.

— Катя, а там всё останется?

— В музее?

Он кивнул.

— Выставка ещё будет открыта какое-то время.

— А потом фотографию уберут?

— Уберут в архив. Там её сохранят.

Тим провёл пальцем по краю буклета.

— Чтобы не забыли?

— Да.

Он помолчал.

— Господина Валье тоже?

— Его тоже.

Тим вытащил из рюкзака карандаш.

На свободном месте рядом с фотографией осторожно написал:

«Он помог мне вернуться к маме».

Посмотрел, перечитал.

— Этот можно мне оставить?

— Конечно.

Он сложил буклет пополам и убрал в рюкзак.

⁂

Позже, когда все разъехались, я нашла Леонов экземпляр приглашения на кухонном столе.

На обороте рукой хранительницы были записаны день и время занятия.

Обычная дата нашего года.

Я положила открытку возле телефона, чтобы утром напомнить ему.

Сергей вошёл из сада и закрыл

дверь.

— Всё убрали?

— Кажется.

Он поставил на подоконник маленькое блюдце.

На нём лежала забытая девочкой деревянная стружка.

— Выбросить?

— Пусть до завтра полежит. Может, спросит.

Он кивнул.

Я выключила свет над столом.

В коридоре оставалась гореть лампа — та самая, при которой мы встречали Тима. Дальше были две закрытые двери, диван, верстак и наши тетради.

Я прошла мимо них в спальню.

Утром Леону нужно было возвращаться к работе.

А нам с Сергеем — наконец закончить ремонт крана.

Глава 21. Пятьдесят лет

Кран мы починили в четверг.

В пятницу утром я ещё по привычке прислушивалась, не капает ли вода, когда услышала в коридоре незнакомый голос:

— Простите… Здесь кто-нибудь есть?

Я выглянула из кухни.

У двери комнаты с верстаком стояла женщина. На ней были джинсы, светлая рубашка с подвёрнутыми рукавами и рабочий фартук. Волосы стянуты резинкой. Большой палец левой руки заклеен пластырем.

В руках она держала Тимову записку.

— Вы знаете этого мальчика?

Я поставила чашку на стол.

— Знаю.

— Он правда вернулся?

— Да.

Она закрыла глаза и прислонилась плечом к косяку.

Я подошла, остановилась в нескольких шагах.

— Меня зовут Катя.

Женщина посмотрела на меня.

— Марта.

— Пройдёмте на кухню, Марта.

— Я не понимаю, как сюда попала.

— Расскажете. Хотите сесть?

Она кивнула и пошла за мной, всё ещё держа листок двумя руками.

⁂

Сергей вышел из сада с корзинкой яблок.

Остановился на пороге, посмотрел на незнакомую женщину, потом на меня.

— У нас гостья, — сказала я.

Он поставил корзинку.

— Здравствуйте.

Марта поздоровалась, но её взгляд уже вернулся к кухонному окну.

— Это совсем другой дом.

— Вы проснулись возле верстака? — спросила я.

— На нём. Я прилегла на минуту. У нас в мастерской больше негде.

Она говорила быстро, словно старалась восстановить события, пока они ещё не рассыпались окончательно.

В мастерской заканчивали большой заказ. Марта помогала мужу: шлифовала дверцы, убирала, отвозила мелкие детали. Накануне почти не спала. Утром муж ушёл за фурнитурой, а она решила немного полежать.

— Под голову куртку положила. Ещё подумала, что опять вся будет в пыли.

Я подвинула ей воду.

Она взяла стакан.

— А потом открыла глаза — потолок другой. Вокруг полки. И эта бумага.

Марта разгладила Тимову записку на столе.

— Я сначала решила, что муж разыгрывает. Но верстак наш. На ножке железная полоска. Её ещё до нас прикрутили.

Сергей сел.

— Какой сейчас год? — спросил он.

Она посмотрела на него настороженно.

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой.

На кухне стало тихо.

Марта перевела взгляд на меня.

— Да?

Я взяла со стола свой телефон, включила экран и положила перед ней.

Она прочитала дату. Потом наклонилась ближе.

— Это какая-то настройка?

— Сейчас две тысячи сорок восьмой год, — сказала я.

Она медленно отодвинула телефон.

— Нет.

Мы не стали спорить.

⁂

Ей было тридцать пять лет.

Сыну — девять.

Он только начал учебный год и накануне потерял сменную обувь. Марта ругалась, потом они вместе нашли пакет под скамейкой в раздевалке.

Она рассказала нам об этом неожиданно, посреди разговора о верстаке.

— Я ему сказала: когда ты уже научишься смотреть за своими вещами.

Пальцы её лежали на стакане, но она так и не отпила.

— А теперь сама…

— Он остался с кем-то? — спросила я.

— В школе. Муж должен забрать.

Она посмотрела на часы над дверью.

— Во сколько они здесь ходят?

— Часы показывают наше время, — ответил Сергей. — С вашим оно может не совпадать.

Марта сжала губы.

Я рассказала ей о Тиме. О диване. О том, как сама впервые очнулась в чужой комнате.

Она слушала, иногда задавая короткие вопросы.

— Вы могли потрогать вещи?

— Могла.

— И вас видели?

— Не сразу. Потом — да.

— А домой как?

Я посмотрела на Сергея.

— Меня позвал муж.

⁂

Марта попросила показать верстак ещё раз.

Мы вернулись в комнату.

Она провела ладонью по дереву, повернула ручку тисков. Потом нагнулась и посмотрела под столешницу.

— Здесь мы крючок прибили. Для щётки.

Она нашла его.

Маленький, погнутый, почти незаметный в тени.

Несколько секунд держала на нём палец.

— Значит, всё это…

Не договорила.

Я придвинула стул.

— Можно пока побыть здесь.

Марта села.

Тимову записку она положила обратно на полку и прижала бруском, как было.

— Кто написал?

— Тим.

— Ему сколько?

— Девять.

Она кивнула. Потом тихо сказала:

— Хорошо написал.

⁂

Мы не знали, как именно помочь ей вернуться.

С диваном у нас было больше опыта. С верстаком — только история Тима, да и тот ушёл одним путём, а вернулся другим.

Я объяснила это Марте.

Она выслушала и спросила:

— Мне нужно снова заснуть?

— Возможно. Но обещать я не могу.

— Понятно.

Она положила руки на колени.

Некоторое время мы просто сидели рядом.

Из кухни донёсся звук упавшего яблока. Сергей перекладывал их из корзинки в ящик.

Марта вздрогнула. Потом вдруг спросила:

— А вы можете узнать, что стало с моим сыном?

Я посмотрела на неё.

— Можем попробовать найти сведения. Если вы хотите.

Она открыла рот, собираясь назвать имя.

И остановилась.

Я ждала.

— Нет, — сказала Марта наконец. — Пока не надо.

Она достала из кармана фартука маленький блокнот. Между страницами был заложен карандаш.

— Какой сегодня день?

Закладка:

Она записала её. Потом спросила мой адрес и имя Сергея.

— Если не получится сразу уйти, я хоть буду знать, где нахожусь.

Почерк у неё был мелкий, ровный.

Под адресом она поставила черту.

⁂

Минут через двадцать Марта подняла голову.

— Что?

Я ничего не говорила.

Она повернулась к двери.

— Вы слышали?

— Нет.

Марта встала.

На лице у неё появилось такое выражение, что я тоже поднялась, хотя не понимала, что происходит.

— Он зовёт, — прошептала она.

— Муж?

Она кивнула.

— Сердится. Говорит, я дверь не заперла.

В голосе её вдруг прозвучал смех, неровный, почти плачущий.

Я отступила, освобождая место возле верстака.

Марта положила ладонь на столешницу.

— Павел!

Сергей появился в дверях.

Она посмотрела на нас.

— Спасибо…

Потом её пальцы соскользнули с дерева.

Я шагнула вперёд, решив, что она падает.

Но передо мной уже никого не было.

⁂

Мы долго стояли в комнате.

Сергей первым подошёл к верстаку, коснулся столешницы.

— Вернулась?

— Надеюсь.

Мне хотелось сказать уверенно. Так же, как я говорила когда-то Марине, что Леон найдёт способ.

Но подтверждения у нас не было.

Я проверила записку на полке.

«Если вы потерялись, выходите в коридор. Здесь вам помогут».

Вышла в кухню и наконец допила остывший чай.

Потом позвонила Леону.

Он выслушал, спросил, не назвала ли Марта мастерскую. Я пересказала всё, что запомнила.

— Запишите, пока не забыли, — сказал он.

Я достала тетрадь.

На этот раз постаралась ничего не оставить на потом.

⁂

В тот же день, после обеда, у калитки остановилась машина.

Я видела её из окна, но не сразу вышла: решила, что водитель сверяется с адресом.

Из машины выбрался мужчина лет шестидесяти. Обошёл её, открыл пассажирскую дверь и протянул руку женщине.

Она выходила медленно.

Невысокая, седая, в светлом жакете. В одной руке держала трость, в другой — небольшую сумку.

Я пошла открывать.

Мужчина поздоровался.

— Простите за беспокойство. Здесь живёт Екатерина?

— Я Екатерина.

Женщина подняла голову.

Смотрела на меня долго и внимательно.

Потом улыбнулась.

— А вы совсем не изменились.

Я замерла.

Она протянула левую руку.

На большом пальце виднелся тонкий белый шрам.

— Марта?

Мужчина рядом с ней выдохнул и отвернулся к машине.

Марта кивнула.

— Утром всё-таки получилось немного попугать друг друга.

⁂

Я позвала Сергея так громко, что он прибежал.

Марта сидела на садовой скамейке. Её сын поставил трость у стены и отошёл на несколько шагов, давая нам поговорить.

— Пятьдесят лет, — сказала я.

— Почти день в день.

Я не могла перестать смотреть на её лицо.

Утром передо мной сидела женщина моложе меня. Теперь она осторожно разминала пальцы и просила говорить чуть громче, потому что одним ухом слышит хуже.

— Вы сразу вернулись?

— Павел меня разбудил. Я лежала на верстаке. Куртка упала на пол, шея затекла.

Она улыбнулась.

— Он никак не мог понять, почему я его так обнимаю.

— А сын?

Марта посмотрела на мужчину возле машины.

— Забрали из школы вместе.

Я повернулась к нему.

Он улыбнулся в ответ.

— У меня потом долго спрашивали, не потерял ли я обувь.

Марта покачала головой.

— Не так уж долго.

— Мам.

— Ну хорошо.

⁂

Она рассказала, что сохранила блокнот.

Сначала часто перечитывала запись. Потом убрала в ящик вместе с семейными бумагами.

Жизнь шла.

Менялись квартиры, работа, привычки. Сын вырос. У него появились свои дети.

Она не стала перечислять всё, что случилось за полвека. Я и без того понимала, сколько может стоять за словами «жизнь шла».

— Я иногда думала, что всё приснилось, — призналась Марта. — Но блокнот оставался. И адрес.

Из сумки она достала его.

Обложка выцвела. По сгибу шла полоска старой клейкой ленты.

Марта открыла нужную страницу.

Я увидела наш адрес, своё имя, имя Сергея и дату, которую продиктовала всего несколько часов назад.

Бумага пожелтела, карандашные строчки местами потёрлись, но каждое слово ещё можно было разобрать.

Я осторожно коснулась края страницы.

— Почему вы не приехали раньше?

— Хотела. Несколько раз.

Она посмотрела на дом.

— Потом решила дождаться этого дня. Если получится.

— И получилось.

— Как видите.

⁂

Мы позвали её сына к столу.

Сергей принёс чашки, а я стала искать, чем угостить гостей. Всё время открывала не тот шкаф.

Марта наблюдала за мной с улыбкой.

— Вы и утром волновались.

— Утром было другое.

— Согласна.

Когда чай был разлит, она спросила о Тиме.

Я сказала, что он дома, с мамой. Ходит в школу, рисует, иногда приезжает к нам.

Марта попросила передать ему спасибо за записку.

— Я обязательно передам.

Она кивнула. Потом посмотрела на сына.

Он сидел рядом, придерживая её блюдце, пока она устраивала чашку поудобнее.

Я вспомнила, как утром Марта почти решилась спросить, что с ним стало.

Теперь он был перед ней.

Пожилой мужчина, который привёз маму в гости.

— Хорошо, что я тогда не стала искать, — сказала она.

Сын наклонился:

— Что, мам?

Марта положила ладонь ему на руку.

— Ничего. Подвинь мне варенье, пожалуйста.

⁂

Марта допила чай и посмотрела в сторону коридора.

— А как верстак оказался у вас?

Я рассказала о мастерской отца Марины, о музейных фотографиях, о том, как Тим заснул на нижней полке.

Она слушала, всё сильнее хмурясь.

— На нижней?

— Да.

— Она была открыта?

Я кивнула.

Марта повернулась к сыну.

— Значит, ящики всё-таки сняли.

Он поставил чашку.

— Мам, после нас там всё переделывали.

Она опустила глаза.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Марта попросила показать ей комнату.

⁂

Она подошла к верстаку, опираясь на руку сына.

На этот раз не трогала столешницу и не проверяла тиски. Нагнулась, насколько могла, и указала на внутреннюю сторону ножки.

— Здесь должны остаться отверстия. Четыре, одно над другим.

Сергей принёс фонарик.

Отверстия были.

Маленькие, тёмные, почти незаметные среди старых следов ремонта.

— После моего возвращения Павел поставил сюда ящики, — сказала Марта. — Закрыл всю нижнюю часть. Чтобы никто не забирался.

— Он вам поверил?

— Не сразу. Но спорить не стал.

Она посмотрела на широкую полку.

— Я думала, этого достаточно. Верх завалили инструментами. Я сама следила, чтобы никто не оставался ночевать в мастерской.

Её сын придвинул стул.

Марта села.

— Потом прошло много лет. Ничего больше не случалось. Мы постарели, продали дело. Я рассказала новому хозяину. Оставила ему листок.

— С предупреждением? — спросила я.

— Да.

Она потёрла большим пальцем край рукава.

— Он выслушал вежливо. Даже обещал сохранить. Только я видела, что он думает.

Я села рядом.

— Вы не знаете, что он потом сделал.

— Не знаю.

Сын Марты стоял у окна.

— Мастерскую позже закрыли. Часть оборудования

Закладка:

Марта молча смотрела под верстак.

Мне вспомнились снятые нами перегородки, выброшенные старые шторы, мусорные мешки во дворе. Как легко было принять след чужой осторожности за ненужную переделку.

— Тим дома, — сказала я.

Она кивнула.

— Хорошо, что вы его нашли.

⁂

Мы вернулись в гостиную.

Марта устала, но уезжать пока не хотела. Попросила ещё воды и снова достала свой старый блокнот.

— Я ведь после того случая приезжала сюда.

Я посмотрела на неё.

— В девяносто восьмом?

— Через несколько дней после возвращения. Не могла успокоиться. Адрес был записан, дом стоял на месте. Захотелось убедиться, что я его не придумала.

Сергей сел напротив.

— Кто тогда жил здесь?

— Мужчина. Я не запомнила имени. Вернее, запомнила, конечно, но теперь…

Она досадливо махнула рукой.

— У него ещё сын был. Я видела фотографию возле телефона.

Я почувствовала, как у меня похолодели ладони.

— Вы с ним разговаривали?

— Да. Долго. Сначала стояли у ворот. Он решил, что я ищу прежних жильцов.

Марта улыбнулась.

— Я сказала, что ищу будущих.

Сергей посмотрел на меня.

Мы оба подумали об одном человеке.

⁂

У меня сохранилась фотография, которую когда-то прислал Мартин.

Я нашла её не сразу. Пришлось пролистать старую переписку, остановиться на нескольких снимках дома до нашего переезда.

Наконец протянула телефон Марте.

На фотографии отец Мартина стоял возле крыльца с секатором в руке. Рядом рос куст, который мы давно пересадили.

Марта поднесла экран ближе.

— Да.

Потом уверенно повторила:

— Он. Только когда я приезжала, был моложе.

Я села.

Его я никогда не знала.

Для меня он долго оставался прежним владельцем, чьи записи сын нашёл среди бумаг. Человеком, который почему-то занимался историей дома, собирал копии, оставлял предупреждения.

— Что вы ему рассказали?

— Всё, что смогла. Про верстак. Про вас. Про мальчика и записку.

— И он поверил?

Марта задумалась.

— Он меня выслушал. Потом спросил, не соглашусь ли я изложить это на бумаге. С датой и подписью.

— Вы согласились?

— Да. Сидела примерно здесь.

Она указала на угол комнаты, где теперь стоял книжный шкаф.

— Там был стол. Большой, тёмный. Я ещё испачкала палец чернилами, ручка у него подтекала.

Я посмотрела на место возле шкафа.

Марта писала здесь о встрече со мной за много лет до того, как я впервые увидела этот дом.

⁂

Она рассказала, что хозяин проводил её до ворот и попросил не разбирать верстак.

— Сказал, что попробует поискать сведения. В старых документах, в архиве. Может быть, раньше уже случалось что-нибудь похожее.

— Он потом связывался с вами?

— Несколько раз. Спрашивал, откуда у Павла верстак, кто владел мастерской раньше. Я отвечала, что знала.

Марта закрыла блокнот.

— Однажды сказал, что нашёл упоминание о каком-то диване. Я тогда удивилась: при чём здесь диван?

Я вспомнила папку, которую Мартин принёс нам много лет назад.

«История дома. Передать следующим хозяевам».

Копии старого свидетельства. Имя Валье. Предупреждение о возвращении через шесть дней.

Марта посмотрела на меня.

— Это помогло вам?

Я не сразу смогла ответить.

— Очень.

⁂

Мартину я позвонила вечером.

Рассказала о гостье, о её первом визите в девяносто восьмом году, о разговоре с его отцом.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— Она ещё у вас?

— Уже уехала. Но недалеко живёт.

— Катя, я помню эту женщину.

Я выпрямилась.

— Вы встречались?

— Кажется, один раз. Не уверен. Но отец о ней говорил. Называл её свидетельницей. Я думал, это что-то связанное с прежними жильцами.

В трубке послышался шорох.

— Он тогда и начал ездить в архив. До этого тоже интересовался домом, но после того разговора прямо увлёкся.

Я посмотрела на лежавшие передо мной тетради.

— Вы сможете приехать?

— Завтра.

⁂

Они встретились у нас в саду.

Мартин принёс конверт с несколькими фотографиями отца. Марта — свой блокнот.

Её сын помог ей сесть и отошёл к Сергею, который возился возле яблони.

Марта долго рассматривала снимки.

— Вот таким я его помню, — сказала она, выбрав один. — Он мне тогда чай предлагал. А я всё смотрела на дверь.

Мартин улыбнулся.

— Какую?

Она показала в сторону дома.

— Боялась, что снова окажусь где-нибудь.

Я поставила чашки на стол.

Мартин достал из конверта ещё один лист.

Это была копия отцовской записи.

Наверху стояла дата. Ниже — несколько строк о женщине, утверждавшей, что она побывала в этом доме через пятьдесят лет.

Имя Марты было записано полностью.

Моё имя и имя Сергея стояли рядом, в скобках.

Я смотрела на них так долго, что Мартин повернул лист к себе, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь.

— Раньше вы этого не видели?

Я покачала головой.

— Вы привезли тогда другие бумаги. Про Валье.

— Здесь отец большей частью записывал вопросы. Я не понял, к чему этот лист относится.

Внизу было приписано:

«В рассказе много бытовых подробностей. Женщина напугана. Ничего не просит».

Марта прочитала и тихо рассмеялась.

— Кроме объяснений.

⁂

Мартин сложил лист.

— Я иногда злился на него из-за этих папок. Он мог весь вечер просидеть над одной датой. Я приезжал, хотел поговорить, а он начинал рассказывать, что нашёл.

Марта слушала внимательно.

— Он любил вас, — сказала она.

Мартин поднял голову.

— Он о вас говорил. Показывал фотографию. Я запомнила, потому что сама всё время рассказывала про сына.

Мартин взял один из снимков.

Провёл пальцем по белой кайме.

Мы с Сергеем отошли к дому, оставив их разговаривать.

⁂

На кухне Сергей открыл окно.

Из сада доносились голоса. Марта что-то вспоминала, Мартин уточнял, потом они оба смеялись.

Я оперлась ладонями о подоконник.

— Если бы она тогда не приехала…

Сергей повернулся ко мне.

Я не закончила.

Мы не могли знать, что было бы. Может, отец Мартина всё равно нашёл бы старые бумаги. Может, мы сами добрались бы до свидетельства Валье.

Но теперь я видела человека, который стоял за этими копиями и пометками.

Он не был уверен.

Всё равно поехал в архив.

— Надо добавить её рассказ к его записям, — сказала я.

— Добавим.

Я посмотрела на Сергея.

— И написать, что именно мы благодаря ему узнали.

Он кивнул.

⁂

Перед отъездом Марта попросила ещё раз заглянуть в комнату с верстаком.

Я пошла с ней.

Она постояла у порога, посмотрела на Тимову записку.

— Теперь хоть слова ясные, — сказала она. — А я тогда написала целую страницу. Про сон, про даты. Наверное, начинать надо было проще.

— Как?

Марта подумала.

— «Если вам страшно, здесь можно попросить помощи».

Я принесла карандаш.

Она добавила эту строчку на свободном месте, стараясь

Закладка:

Потом положила листок обратно.

У калитки её ждал сын.

— Мам, поедем? Скоро стемнеет.

— Иду.

Марта взяла меня под руку, и мы медленно прошли по дорожке.

На этот раз она точно знала, куда вернётся вечером.

Глава 22. Можно остаться

В начале октября я нашла в коридоре туфлю.

Маленькую, обтянутую светлой тканью, с узким каблуком и потемневшей пряжкой. Она лежала возле стены, будто кто-то сбросил её на ходу.

Я нагнулась, подняла — и услышала шаги в столовой.

У портрета Элеоноры стояла девушка.

Она держалась одной рукой за спинку стула. Вторая туфля ещё оставалась на ноге. Подол длинного платья был мокрым и испачканным землёй.

Девушка смотрела на портрет.

— Где она?

Я остановилась в дверях.

— Элеонора?

Она резко повернулась.

Глаза покрасневшие, на щеке след от высохшей слезы. В волосах запуталась тонкая веточка.

— Да.

— Сейчас её здесь нет.

— Но это её дом.

Я осторожно поставила туфлю на пол.

— Меня зовут Катя. А вас?

Девушка посмотрела на мою одежду, на лампу над столом, на розетку возле плинтуса.

Её пальцы сильнее сжали спинку стула.

— Что вы сделали с домом?

⁂

Сергей был в магазине.

Я позвонила ему, попросила вернуться и осталась с девушкой в столовой.

Она назвала себя Аделью.

Ей было двадцать три года. Шёл, по её словам, тысяча девятьсот второй год.

Я принесла полотенце и поставила рядом со стулом пару домашних тапочек.

Адель посмотрела на них, но не пошевелилась.

— Я здесь уже бывала. Раньше. Элеонора сказала, что я могу приехать.

— Она вас ждала?

— Нет. Не сегодня.

Я села на другой стул.

— Вы уснули на кожаном диване?

Адель кивнула.

— Элеонора велела приготовить комнату. Я ждала её. Потом… не помню.

Она оглянулась на дверь.

— Здесь есть кто-нибудь ещё?

— Сейчас мы вдвоём. Скоро приедет мой муж.

При этих словах она выпрямилась.

Я заметила тёмные следы на её запястье, там, где сполз край рукава.

— Его зовут Сергей, — сказала я. — Он знает, что здесь иногда появляются люди из другого времени.

Адель медленно повернула голову ко мне.

⁂

Пришлось рассказывать.

Я уже произносила эти слова раньше. Называла год, показывала дом, объясняла, что сама когда-то ничего не понимала.

Но Адель слушала иначе.

Она почти не задавала вопросов.

Когда я показала дату на телефоне, долго смотрела на экран. Потом попросила повторить год.

— Две тысячи сорок восьмой.

— Сто сорок шесть лет?

— Да.

Она положила ладони на колени.

Посидела неподвижно.

И вдруг расплакалась.

Я придвинула коробку с салфетками, но она не поняла, что это. Пришлось достать одну и протянуть.

Адель прижала её к лицу.

— Простите.

— Ничего.

— Я сейчас перестану.

— Не нужно торопиться.

Она качнула головой, стараясь что-то сказать.

Наконец выговорила:

— Значит, он не придёт сегодня.

⁂

Сергей вошёл тихо.

Оставил пакеты в кухне, поздоровался и, посмотрев на меня, не стал подходить ближе.

— Воды принести?

Я кивнула.

Когда он вышел, Адель проводила его взглядом.

— Вы ему всё расскажете?

— Только то, что нужно, чтобы помочь вам.

Она вытерла щёки. Потом поправила рукав, закрывая запястье.

— Это сделал человек, за которого я должна выйти замуж.

Слова прозвучали отчётливо, почти спокойно.

Я не перебивала.

— Я сказала, что не хочу. Он решил, что я намеренно унижаю его перед родственниками.

Она посмотрела на свою руку.

— Потом извинился. При всех. Очень красиво.

За стеной открылась дверца шкафа.

Адель вздрогнула.

— Я уехала, когда они сели ужинать. Элеонора давно говорила: если понадобится, приезжай. Я не думала, что когда-нибудь действительно…

Она умолкла.

Я вспомнила Элеонору у нашего окна. Её уверенный голос, привычку сначала усадить человека, а потом разбираться, что произошло.

— Она вам помогла?

Адель кивнула.

— Сказала, что сегодня никто меня не тронет. Что завтра поговорим.

— А потом вы заснули.

— Да.

⁂

Мы перешли в гостиную.

Адель наконец надела тапочки. Мокрые туфли я поставила возле двери, подложив старое полотенце.

Сергей принёс чай, хлеб, сыр. Девушка вежливо отказалась, потом всё же взяла маленький кусок хлеба и съела так быстро, что я отвела глаза.

Когда он вышел в кухню, она спросила:

— Вы можете отправить меня обратно?

Я осторожно поставила чашку.

— Иногда человек возвращается, когда его зовут и будят там, где он уснул. Со мной так было. Но мы не умеем управлять этим точно.

Адель посмотрела на дверь в коридор.

— Элеонора будет меня искать.

— Возможно.

— Она подумает, что я опять убежала.

— Если удастся с ней связаться, мы объясним.

Я сказала это и сразу услышала, как привычно прозвучало: объясним, вернём, передадим.

Адель молчала.

Потом спросила:

— А обязательно?

— Что?

Она сжала край пледа, которым я укрыла ей ноги.

— Возвращаться.

⁂

Я не ответила сразу.

Все последние месяцы мы искали пути домой.

Звали, ждали, считали часы. Радовались, когда человек снова оказывался рядом с теми, кто его любил.

Сейчас передо мной сидела девушка, для которой возвращение означало совсем другое.

— Нет, — сказала я. — Не обязательно.

Адель посмотрела мне в лицо.

— Вы знаете кого-нибудь, кто остался?

— Да.

Я рассказала ей о Луизе. Без чужих подробностей, которые мне не принадлежали. О том, как она пришла в незнакомое время, нашла работу, создала семью.

— Она жива? — спросила Адель.

— Жива.

— Её можно увидеть?

— Думаю, она согласится с вами поговорить.

Адель медленно разжала пальцы.

— Я не прошу оставить меня навсегда. Я умею шить. Могу работать, могу…

— Сегодня ничего решать не нужно.

Она покачала головой.

— Нужно. Вы сказали, меня могут разбудить.

⁂

Я позвала Сергея.

Мы сели втроём.

Я объяснила Адели всё, что знала о том, как люди оставались в другом времени. Рассказала про обычную кровать, про исчезновение Леона с дивана, про возвращение Тима.

Сергей слушал, положив руки на колени.

— Но мы видели только отдельные случаи, — добавила я. — Я не могу обещать, что у вас получится точно так же.

— Понимаю.

— И здесь вам тоже будет непросто. Многое незнакомо.

Она оглядела комнату.

— Я уже заметила.

Сергей чуть улыбнулся.

— С лампами разберёмся быстро.

Адель впервые посмотрела на него без испуга.

Потом снова обратилась ко мне:

— Мне можно попробовать остаться?

— Можно.

Она опустила голову.

Некоторое время я видела только пробор в её волосах и маленькую веточку, застрявшую возле шпильки.

— У вас там ветка, — сказала я.

Адель машинально коснулась головы.

— Зацепилась, когда выходила из сада.

— Помочь?

Она кивнула.

Я осторожно вынула веточку и положила на стол.

⁂

Гостевую комнату я приготовила сама.

Достала чистую рубашку, поставила воду у кровати. Показала, как включается свет и где ванная.

Адель

Закладка:

Когда я собралась выйти, она спросила:

— Дверь можно закрыть?

— Конечно.

Я показала щеколду.

Она попробовала её дважды.

Потом открыла дверь и осталась стоять на пороге.

— Катя…

— Да?

— Если он всё-таки позовёт…

Я ждала.

— Не говорите мне, что я обязана идти.

— Не скажу.

Она кивнула.

И закрыла дверь.

⁂

Луизе я позвонила вечером.

Рассказала коротко. Она сразу спросила, спит ли девушка.

— Пока не знаю.

— Я приеду утром.

— Не торопись. Клара сможет тебя привезти?

— Я ей позвоню.

Потом Луиза немного помолчала.

— Ты правильно сказала, что ей не обязательно возвращаться.

Я села на край стула.

— Мне страшно, что я чего-то не учла.

— Мне тоже было страшно, Катя. И тем людям, которые помогли мне тогда, наверное, тоже.

Из коридора донёсся осторожный скрип двери.

Я закончила разговор и вышла.

Адель стояла у стены в моей рубашке. Та была ей велика в плечах.

— Я слышала голос, — сказала она.

У меня пересохло во рту.

— Чей?

— Элеоноры. Кажется.

Девушка обняла себя руками.

— Она беспокоится.

Я подошла ближе.

— Хочешь вернуться к ней?

Адель долго смотрела в коридор.

Потом покачала головой.

— Хочу, чтобы она знала, что я жива.

— Постараемся передать.

Она вернулась в комнату.

На этот раз дверь осталась приоткрытой.

⁂

Утром я проснулась раньше обычного.

Полежала немного, прислушиваясь.

Рядом спокойно дышал Сергей. За окном шумел дождь.

Я надела халат и вышла в коридор.

Из гостевой комнаты тянулась узкая полоса света.

Адель сидела на кровати. Волосы распущены, плед собран у пояса. Она смотрела на свои руки.

Увидев меня, подняла голову.

— Я всё ещё здесь.

— Да.

Она повернулась к окну.

Некоторое время слушала дождь.

Потом спросила:

— А что у вас обычно делают утром?

— Умываются. Завтракают.

— Мне помочь?

Я посмотрела на неё — на девушку, которая ещё вчера готовилась проснуться от чужого приказа.

— Пойдём, покажу, где чашки.

Адель встала и пошла за мной.

⁂

Она долго не могла разобраться с электрическим чайником.

Я показала кнопку. Адель нажала, отдёрнула руку и уставилась на загоревшуюся полоску света.

— Он уже греется?

— Да.

Она наклонилась, прислушиваясь.

Потом выпрямилась и неожиданно улыбнулась.

— Я думала, здесь всё будет гораздо страшнее.

— Погоди, пока увидишь, сколько у нас средств для мытья посуды, — сказал Сергей, входя в кухню.

Адель посмотрела на него, потом на бутылочки возле раковины.

— Они для разной посуды?

— Вот и я спрашиваю.

Я показала ему на стул.

Он послушно сел.

Адель расставила чашки. Одну поставила ручкой к Сергею, вторую — ко мне. Всё делала осторожно, словно пока боялась, что любая вещь может оказаться не тем, чем кажется.

Когда закипела вода, она уже не отступила.

⁂

Луиза приехала около десяти.

Клара помогла ей выйти из машины и достала с заднего сиденья небольшую сумку.

— Мама кое-что привезла, — сказала она.

— Ничего особенного, — отозвалась Луиза. — Просто одежду. Может, подойдёт.

Адель ждала в гостиной.

Увидев вошедшую женщину, встала.

Луиза остановилась у двери.

Я заметила, как изменилось её лицо: сначала внимательный взгляд, потом удивление.

— Адель?

Девушка кивнула.

— Мы знакомы?

Луиза медленно подошла.

— Я Луиза.

Адель посмотрела на меня.

Потом снова на неё.

— Сестра Элеоноры?

— Да.

Молчание затянулось.

Адель села, будто ноги перестали её держать.

— Но мы виделись…

— Очень давно для меня.

Луиза опустилась в кресло напротив.

Девушка смотрела на её лицо, и я видела, как она ищет знакомые черты. Как взгляд задерживается на глазах, на губах, на повороте головы.

— Ты смеялась, когда Николя пытался открыть банку варенья ножницами, — вдруг сказала она.

Луиза улыбнулась.

— Он потом утверждал, что так и полагается.

Адель прикрыла рот ладонью.

— Господи.

⁂

Они поговорили о том вечере.

Я узнала, что Адель и раньше приезжала к Элеоноре, иногда оставалась на несколько дней. Луиза была моложе её, но разница в три года тогда казалась им значительной.

Теперь между ними лежала целая жизнь.

Адель наконец решилась спросить:

— Ты знаешь, что со мной случилось?

Луиза не отвела глаз.

— Знала, что ты исчезла. Элеонора очень тревожилась.

— Она думала, я ушла?

— Не понимала, что думать. Ты приехала без вещей. Она хотела приготовить тебе постель, послала за горячей водой. Когда вернулась, тебя уже не было.

Адель сжала ладони.

— Я не хотела её пугать.

— Знаю.

— Она ведь мне поверила. Сразу. Даже ничего не стала спрашивать.

Луиза потянулась и накрыла её руку своей.

— Значит, теперь нужно дать ей знать, что она помогла.

⁂

Письмо Адель писала за столом в библиотеке.

Несколько раз начинала заново. На одном листе было слишком много извинений. На другом — только благодарность, после которой она долго не могла продолжить.

Я оставила её одну.

Когда вернулась, она сидела перед чистым листом.

— Что сказать человеку, которому я обязана всем?

Я придвинула стул.

— Что ты жива. И где хочешь быть сейчас.

Она посмотрела на меня.

— Этого мало.

— Ей, думаю, сначала нужно узнать именно это.

Адель взяла ручку.

Вскоре на бумаге появились первые строки.

Она писала медленно, красивым ровным почерком. Рассказала, что проснулась в нашем доме, что встретила Луизу. Что её никто не заставляет возвращаться.

На словах о своём решении задержалась.

Потом дописала:

«Я хочу попробовать жить здесь. Я ещё очень многого боюсь, но вчера впервые за долгое время смогла спокойно уснуть».

Она перечитала письмо и протянула мне.

— Вы сможете передать?

— Попробую.

Адель кивнула.

Теперь она уже понимала, почему я говорю именно так.

⁂

Перед сном я долго рассматривала её письмо.

Сергей сидел рядом.

— Что тебя беспокоит?

— Хочется попасть вовремя.

Он взял меня за руку.

Мы оба знали, что пожелания здесь ничего не гарантируют.

Я легла на старый диван.

Последним звуком, который услышала в маленькой комнате, был скрип кресла: Сергей устраивался удобнее.

А потом кто-то осторожно коснулся моего плеча.

— Катя?

Я открыла глаза.

Элеонора стояла возле дивана.

За её спиной горела лампа. На столе лежали раскрытая книга и пяльцы с недоконченной работой.

— Я услышала, что здесь кто-то есть, — сказала она.

Я села.

Письмо оставалось в руке.

— Какой сейчас год?

Элеонора не удивилась вопросу.

— Тысяча девятьсот седьмой.

Я посмотрела на конверт.

— Что случилось? — спросила она.

— Адель нашлась.

⁂

Элеонора не сразу взяла письмо.

— Адель?

— Она у нас. Пришла из того вечера, когда приехала к вам.

Её лицо побледнело.

Она села рядом со мной.

— Почти пять лет.

Я молчала.

Для Адели прошла одна ночь. Для меня — немного больше суток.

Элеонора всё это время не знала, куда исчезла девушка, попросившая у неё защиты.

Наконец она протянула руку.

Я

Закладка:

Она читала быстро. Потом вернулась к началу.

Провела пальцем под одной строчкой, словно проверяя, правильно ли поняла.

— Луиза её видела?

— Сегодня утром.

Элеонора подняла на меня глаза.

— И она действительно хочет остаться?

— Да.

Она выдохнула.

Я ждала вопроса о возвращении. О том, когда мы сможем привезти Адель, как убедим её поговорить с родственниками.

Но Элеонора только сложила письмо.

— Хорошо.

⁂

Она рассказала, что произошло после исчезновения.

Николя обошёл сад. Проверил ворота, дорогу, хозяйственные постройки. Позже они расспрашивали людей, которые могли видеть девушку.

Её жених приехал на следующий день.

Элеонора не пустила его дальше прихожей.

— Он говорил так, будто я украла принадлежащую ему вещь.

Она поднялась и подошла к окну.

— Я тогда ещё думала, что Адель могла спрятаться поблизости. Не хотела, чтобы он решил, будто мы сами её ищем.

— Он вернулся?

— Несколько раз.

Элеонора повернулась ко мне.

— Потом перестал.

В её голосе не было удовлетворения. Только усталость от давнего разговора, который пришлось вспомнить.

— Я всё думала, что надо было остаться с ней. Пусть бы постель готовили без меня.

— Вы не могли знать.

— Не могла.

Она помолчала.

Потом посмотрела на письмо.

— Но теперь знаю, что она выжила.

⁂

Элеонора попросила немного подождать.

Достала бумагу, села за стол.

Её ответ оказался коротким. Она не стала расспрашивать о далёком будущем, требовать обещаний или объяснять Адели, какой жизнью следует дорожить.

Закончив, положила перо.

— Можно прочту вам?

Я кивнула.

— «Милая Адель. Я получила твоё письмо. Больше всего рада, что ты можешь спать спокойно. Не извиняйся за то, что попросила у меня помощи. Я хотела помочь и сделала бы это снова. Живи там, где сама решила жить. Если однажды захочешь приехать ко мне, приезжай. Тебе не нужно заранее придумывать причину».

Элеонора остановилась.

— Остальное личное.

— Конечно.

Она подписала листок и сложила.

Потом открыла ящик стола, вынула небольшой тканевый мешочек.

Внутри лежал напёрсток.

— Дайте ей. Мой. Помню, она всегда смеялась, что он мне великоват.

Я взяла мешочек.

— Ей будет приятно.

— Пусть пользуется, если подойдёт.

Издалека донёсся голос Сергея.

Я подняла голову.

Элеонора сразу поняла.

— Передайте Луизе, что я жду её нового рисунка.

— Передам.

Она проводила меня к дивану.

Перед тем как я закрыла глаза, наклонилась и тихо сказала:

— Спасибо, что не отправили Адель обратно только потому, что здесь её знали раньше.

⁂

Адель ждала в кухне.

Перед ней лежала раскрытая тетрадь. Луиза написала для неё несколько слов, которые часто звучали в нашем доме, и объяснила их значение.

Но сейчас девушка ничего не читала.

Увидев меня, сразу встала.

— Получилось?

Я протянула конверт.

Она узнала почерк ещё до того, как развернула письмо.

Читала стоя.

Потом села.

Мешочек с напёрстком остался у неё на коленях.

— Она не сердится.

— Нет.

Адель провела ладонью по листку.

— Сколько для неё прошло?

Я ответила.

Она долго смотрела перед собой.

— А я даже не знала.

Я села рядом.

— Она получила твоё письмо. Мы уже не сможем убрать из её жизни эти годы тревоги. Но сегодня она узнала, что ты в безопасности.

Адель кивнула.

Не сразу, но кивнула.

Потом развязала мешочек и достала напёрсток.

Надела на палец.

Он подошёл.

⁂

Под вечер она попросила показать ей сад.

Дождь закончился, на дорожках ещё стояли лужи. Адель вышла в одолженных у Клары брюках и тёплом кардигане. Перед крыльцом остановилась, придерживая слишком длинный рукав.

— Так можно ходить по улице?

— Можно.

— Никто не будет смотреть?

— На улице носят самую разную одежду.

Она осторожно спустилась по ступенькам.

Мы дошли до калитки.

По дороге проехала машина. Адель отступила на шаг, проводила её взглядом.

Потом посмотрела на меня.

— Куда ведёт эта улица?

Я показала, где магазин, где остановка, в какой стороне начинается парк.

Она внимательно слушала.

— Завтра можно будет пройти дальше?

— Да.

Адель положила ладонь на калитку, но открывать её пока не стала.

Постояла ещё немного.

Потом повернулась к дому.

— На сегодня хватит. Я хочу попробовать пришить пуговицу к кардигану. У него одна почти оторвалась.

Мы вернулись за иголкой и нитками.

Глава 23. Тетрадь и булочки

На следующий день у калитки Адель остановилась.

На ней были джинсы Клары, мой кардиган и туфли, в которых она пришла из прошлого. Другой обуви подходящего размера у нас пока не нашлось.

Она посмотрела направо, потом налево.

— Мы пешком?

— Сначала да. Здесь недалеко есть магазин.

Адель кивнула и вышла на тротуар.

Я закрыла калитку.

Она сразу обернулась.

— Ключ у вас?

Я показала связку.

— У меня.

После этого она пошла чуть увереннее.

⁂

До магазина мы добирались почти полчаса, хотя обычно я тратила на дорогу десять минут.

Адель останавливалась возле витрин. Рассматривала дорожные знаки. Испугалась велосипедиста, который бесшумно обогнал нас, и долго провожала взглядом женщину, разговаривавшую, как ей показалось, сама с собой.

Я объяснила про наушники.

Адель потрогала собственное ухо.

— А если не хочешь, чтобы с тобой разговаривали?

— Можно не отвечать.

Она задумалась.

— Удобно.

Возле перехода взяла меня под руку. Когда машины остановились, мы пошли.

На другой стороне улицы Адель выдохнула.

— Я чувствую себя маленькой.

— Просто многое непривычно.

Она покачала головой.

— Вчера я знала, как купить хлеб. Сегодня боюсь войти в булочную.

Я посмотрела на дверь за её спиной.

— Давай начнём с неё.

⁂

В булочной было тепло.

За стеклом лежали булочки, хлеб, пирожные с блестящими ягодами. Адель подошла к прилавку и сразу немного успокоилась.

Продавщица спросила, что мы хотим.

Я стала рассматривать соседнюю витрину, давая Адели время ответить.

Она выбрала две булочки с корицей.

Когда продавщица протянула пакет, Адель взяла его обеими руками. Я расплатилась.

На улице она заглянула внутрь.

— Я даже не спросила цену.

— В следующий раз спросишь.

— У вас всё подписано. Я поздно заметила.

Мы сели на скамейку возле сквера.

Адель отломила кусочек булочки.

— Это знакомое, — сказала она.

— Корица?

— И тесто. У нас в пекарне возле площади делали похожие.

Она ела медленно, стряхивая крошки в пакет.

Потом подняла голову.

— Я могу рассказать вам, как пройти к той пекарне. Каждый поворот помню.

— Расскажи.

Она рассказала.

Я слушала про лавку с зелёной дверью, про неровную плиту у водостока, которую лучше обходить после дождя.

По нашей улице шли люди, проезжали машины. Адель смотрела перед собой и называла места, которых здесь давно уже не было.

⁂

Обувь мы выбирали долго.

Продавщица принесла несколько пар. Адель осторожно провела пальцами по подошве ботинка, посмотрела на швы.

Закладка:

— Конечно.

Она прошла вдоль зеркала.

Потом вернулась, села и сняла ботинок.

— Велики?

— Нет. Очень удобно.

— Тогда почему сняла?

Она посмотрела на ценник.

Я села рядом.

— Нам всё равно нужно было купить тебе обувь.

— Я верну деньги.

— Когда сможешь. Сегодня мы покупаем ботинки.

Адель помолчала.

Потом попросила продавщицу принести второй.

Домой она шла уже в них. Старые туфли несла в коробке и несколько раз опускала взгляд на свои ноги.

— Они совсем не стучат, — сказала она.

⁂

Леон ждал нас в кухне.

На столе лежал его рабочий фартук.

— Опять порвал? — спросила я.

— Зацепился. Хотел попросить нитки.

Адель поставила коробку на стул и подошла ближе.

Провела пальцем возле прорехи.

— Здесь ткань уже истончилась. Если просто зашить, порвётся рядом.

Леон посмотрел на неё.

— Что лучше сделать?

— Подложить кусочек с изнанки. Но карман придётся отпороть.

Она перевернула фартук, внимательно рассмотрела крепление завязок.

Впервые за всё утро её движения стали быстрыми и уверенными.

— Ты разбираешься в шитье? — спросил Леон.

— Да.

Она ответила без привычной оговорки, что умеет совсем немного.

Леон улыбнулся.

— Тогда можно попросить тебя посмотреть? Я этим фартуком всё равно редко пользуюсь. Неудобный. Когда наклоняюсь, инструменты упираются в живот.

Адель подняла на него глаза.

— Наденьте.

Он надел.

Она отошла на шаг.

— Теперь наклонитесь. Как за работой.

Леон послушался.

Адель показала на карман.

— Его нужно перенести ниже и разделить. И завязки слишком короткие.

Я прислонилась к шкафу и больше не вмешивалась.

⁂

После обеда Адель разложила фартук на столе в библиотеке.

Я принесла швейную коробку.

Она открыла её, вынула ножницы, проверила лезвия. Потом нашла распарыватель и спросила, для чего он нужен.

Я показала.

Адель попробовала на одном стежке.

— Хорошая вещь.

Через несколько минут карман уже лежал отдельно.

Я достала из шкафа машинку, которой давно не пользовалась. Пришлось вспоминать, как заправляется нить.

Адель наблюдала внимательно.

— У нас дома была с ручным приводом, — сказала она. — Эту ногой приводят в движение?

— Здесь педаль регулирует скорость.

Она попробовала нажать.

Машинка резко застрочила.

Адель отдёрнула ногу.

Мы обе вздрогнули, потом рассмеялись.

— Я поторопилась.

— Я сама её побаиваюсь после долгого перерыва.

Сначала она шила на ненужном лоскуте. Первая строчка ушла в сторону. Вторую пришлось распороть.

На третьей Адель уже не поднимала плечи к ушам.

⁂

Леон приехал за фартуком на следующий день.

Адель попросила его примерить и дала несколько деревянных линеек разной длины.

— Положите в карманы. Я не знаю, какие у вас инструменты, но нужно проверить.

Он наклонился, повернулся, поднял руки.

— Теперь лучше.

— Нигде не тянет?

— Нет.

Она ещё раз осмотрела боковой шов.

— Тогда можно носить.

Леон снял фартук.

— Сколько я должен?

Адель посмотрела на меня.

Я промолчала.

Она повернулась к нему.

— За ремонт?

— Да.

— Но я здесь живу.

Леон не сразу ответил.

Потом положил фартук на стол.

— Это моя рабочая вещь. Ты потратила на неё время.

Адель медленно убрала ножницы в коробку.

— Я не знаю, сколько у вас стоит такая работа.

— Можно узнать. Я не тороплюсь.

Она кивнула.

— Тогда я сначала посчитаю, сколько времени потратила.

— Хорошо.

Он не стал называть цену вместо неё.

⁂

Вечером мы с Аделью смотрели расценки нескольких ремонтных мастерских.

Часть слов пришлось объяснять. Она записывала их в тетрадь, которую дала ей Луиза.

Потом долго думала и наконец назвала сумму.

Я спросила, уверена ли она.

— Да. На машинке я пока работаю медленно. Но заплату с изнанки поставила хорошо.

На следующий день она сама сказала цену Леону.

Он расплатился, поблагодарил и забрал фартук.

Адель осталась стоять возле стола.

Посмотрела на деньги.

Потом аккуратно сложила их.

— Я думала, он начнёт смеяться, — сказала она.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Так привыкла.

⁂

После обеда Адель попросила ещё раз сходить в город.

— За чем-нибудь определённым? — спросила я.

— За тетрадью. Эту мне Луиза дала для слов, а я уже всё смешала.

— Идём.

На этот раз у калитки она не остановилась.

У перехода сама посмотрела на светофор и дождалась нужного сигнала.

В канцелярском магазине выбрала тетрадь в плотной зелёной обложке. Долго сравнивала две почти одинаковые.

— Эта лучше раскрывается, — объяснила она.

Я кивнула.

На кассе Адель сама достала деньги.

Продавщица отсчитала сдачу и протянула чек.

Она взяла всё, поблагодарила и отошла к двери.

Я догнала её уже на улице.

— Купила?

Адель показала тетрадь.

Потом убрала её в сумку и неожиданно улыбнулась.

— Можно ещё зайти в булочную?

⁂

Домой мы принесли четыре булочки.

Сергей как раз вернулся из сада. Увидев пакет, потянулся поставить чайник.

— Хорошо погуляли?

— Да, — ответила Адель.

Она достала тарелку, разложила булочки и села за стол.

Через несколько минут из коридора донёсся знакомый скрип двери.

Адель перестала улыбаться.

Я тоже прислушалась.

Это Сергей закрывал окно в комнате с диваном.

Он вышел, вытирая мокрую от подоконника ладонь.

— Дождь начинается.

Адель медленно разжала пальцы.

Я подвинула к ней чашку.

— Всё хорошо.

Она кивнула, но ещё какое-то время смотрела в коридор.

Потом достала новую тетрадь.

На первой странице написала своё имя.

Ниже — наш год.

Помедлила и добавила:

«Починила фартук. Купила тетрадь и булочки».

Она прочитала написанное.

— Очень мало получилось.

— Для начала достаточно, — сказала я.

Адель поставила дату и оставила следующую строчку свободной.

Глава 24. Анри Мерсье

На третий день после ремонта фартука Адель попросила бумагу для выкроек.

Мы освободили стол в библиотеке. Она разложила на нём старую наволочку, которую я разрешила распороть, и начала обводить детали.

Я сидела рядом со своими записями.

Некоторое время слышались только шорох бумаги и короткие щелчки ножниц.

Потом Адель спросила:

— Вы можете узнать, что стало с моим отцом?

Я подняла голову.

Она продолжала смотреть на ткань.

— Вы рассказывали, что предлагали Марте поискать её сына.

— Можем попробовать.

Адель положила ножницы.

— Я понимаю, что он давно умер.

Я ничего не сказала.

— Просто раньше это было… где-то далеко. А теперь я выхожу на улицу и всё время думаю, что он тоже ходил здесь. И никто уже не помнит.

Она провела ладонью по распоротому шву.

— Его звали Анри Мерсье.

Впервые она назвала свою фамилию.

Я придвинула чистый лист.

— Что ты о нём знаешь?

⁂

Отец Адели торговал тканями.

Лавка находилась недалеко от площади, над ней были жилые комнаты. В детстве Адель любила сидеть на нижней ступеньке лестницы и смотреть, как отец разворачивает перед покупательницами отрезы.

— Он всегда встряхивал ткань одним движением, — сказала она. — И она ложилась

Закладка:

Мать шила.

Адель помогала ей с мелочами, потом научилась кроить, подгонять платья. Мать умерла, когда ей было семнадцать.

После этого в доме многое изменилось.

— Отец не любил, когда я задерживалась наверху одна. Звал в лавку. Говорил: здесь хоть люди.

Она улыбнулась, вспоминая.

Потом улыбка исчезла.

— Он познакомил меня с женихом.

Я ждала.

— Сначала всё было хорошо. Тот умел разговаривать с отцом. Слушал его, спрашивал о торговле. Приносил мне цветы.

Адель взяла край ткани и стала складывать его вдвое.

— Потом начал говорить, с кем мне не стоит встречаться. Какие платья носить. Я думала, он просто ревнует.

— Отец знал?

— Не всё.

Она помолчала.

— Я пыталась рассказать. Он сказал, что перед свадьбой все волнуются. Что мне нужно быть терпеливее.

Ткань в её руках превратилась в маленький плотный квадрат.

— После того вечера я уже не пошла к нему. Уехала сразу к Элеоноре.

⁂

Мы искали несколько дней.

Адель помнила адрес, имя матери, названия соседних лавок. Этого оказалось достаточно, чтобы найти старую справочную запись, а потом несколько газетных страниц.

На одном снимке была её улица.

Адель придвинула стул к экрану.

— Вот здесь.

Она указала на тёмный проём между витринами.

— Наша дверь. Наверху два окна. В левом моя комната.

Я увеличила фотографию.

Лица прохожих расплылись, вывески стали неразборчивыми. Но Адель всё равно узнавала каждый выступ стены.

— Водосток всегда подтекал. Отец ругался на хозяина соседнего дома, потому что вода шла к нам.

Она вдруг рассмеялась.

— Я совсем забыла.

Потом мы нашли объявление.

Короткое, набранное тесными строками.

Отец просил сообщить любые сведения о местонахождении его дочери Адели Мерсье, покинувшей дом осенью тысяча девятьсот второго года.

За информацию предлагалось вознаграждение.

Адель прочитала один раз.

Потом ещё.

— Он меня искал.

— Да.

— Элеонора говорила, что не знала, куда я делась. А отец, наверное…

Она не закончила.

Я открыла следующую страницу.

Такое же объявление появилось и позднее.

А потом ещё раз.

⁂

Вечером Адель долго сидела в саду.

Я принесла ей тёплый шарф.

Она взяла его, поблагодарила, но не стала надевать.

— Я думала, он сердится.

— Возможно, сначала сердился. Мы не знаем.

— А потом решил, что я умерла.

Я села рядом.

На мокрой дорожке лежали листья. Один прилип к носку её нового ботинка.

— Я не могла остаться, — сказала Адель.

— Знаю.

Она посмотрела на меня.

— Но ведь он не знал, что я жива.

Мне нечего было возразить.

Адель надела шарф.

— Можно любить человека и всё равно не хотеть возвращаться к нему?

— Можно.

Она кивнула и снова посмотрела на дорожку.

Я осталась рядом, пока не начало темнеть.

⁂

Сведения о смерти Анри Мерсье нашлись в старом указателе захоронений.

Тысяча девятьсот восемнадцатый год.

Я не стала открывать запись без Адели.

Позвала её, объяснила, что мы нашли.

Она прочитала дату молча.

Потом спросила, далеко ли кладбище.

— На другом конце города.

— Я хочу поехать.

Сергей отвёз нас на следующий день.

По дороге Адель держала на коленях небольшой букет. Цветы выбрала сама — белые и тёмно-красные, без лент и блестящей бумаги.

Мы почти не разговаривали.

⁂

Старую часть кладбища окружала низкая каменная стена.

У входа росли огромные деревья. Корни местами приподняли плиты дорожки, и приходилось смотреть под ноги.

Сергей остался немного позади.

Мы с Аделью шли между рядами, сверяясь с планом.

Нужная ограда была невысокой. На одном углу не хватало металлического завитка. За ней стоял потемневший памятник с двумя именами.

Анри Мерсье.

Жанна Мерсье.

Адель остановилась.

Я открыла калитку.

Она вошла, опустилась на колени и положила цветы.

На камне ещё можно было разобрать годы жизни матери.

Тысяча восемьсот пятьдесят шестой — тысяча восемьсот девяносто шестой.

Адель провела пальцами по буквам.

— Ей было сорок, — сказала она.

— Да.

— Когда она умерла, мне казалось, что она прожила очень долго.

Я стояла рядом и смотрела на её склонённую голову.

Потом Адель заметила надпись внизу.

Мелкие буквы почти скрылись под тёмным налётом.

Она наклонилась ближе.

Я прочитала вместе с ней:

«В память о нашей дочери Адели, исчезнувшей в 1902 году».

⁂

Она отняла руку от камня.

Посмотрела на свои пальцы, на букет, снова на надпись.

— Здесь меня тоже…

— Это память о тебе, — тихо сказала я.

Адель кивнула.

Но ещё долго не поднималась.

Сергей подошёл, положил рядом чистый платок и снова отошёл.

Я не пыталась её утешать.

Она была жива. Стояла на коленях перед могилой родителей, которых пережила на столетие, почти не успев повзрослеть.

Наконец сказала:

— Я столько раз сердилась на него. Думала: если бы он хоть раз меня услышал.

— У тебя были причины сердиться.

— Были.

Она вытерла щёку.

— А теперь я вижу, что он ждал.

Я присела рядом.

— Одно не отменяет другого.

Адель медленно кивнула.

⁂

На обратном пути она попросила остановиться возле той улицы, где стояла отцовская лавка.

Здание сохранилось.

Первый этаж переделали. В витрине висели светильники, за стеклом виднелись столы и люди.

От старой двери осталась каменная арка.

Адель вышла из машины.

Постояла на тротуаре, подняв голову к верхним окнам.

Я встала рядом.

— Которое твоё?

Она показала.

Из-за занавески на мгновение выглянул человек. Потом отошёл, и окно снова стало обычным чужим окном.

— Там теперь кто-то живёт, — сказала Адель.

— Да.

Она смотрела ещё немного.

Потом повернулась к машине.

Входить внутрь не попросила.

⁂

Дома Адель убрала в вазу цветы, которые остались от букета. Вымыла руки, переоделась.

Я думала, что она захочет побыть одна.

Но через некоторое время она пришла в библиотеку с зелёной тетрадью.

Села напротив меня.

— Когда вы видели Элеонору, был тысяча девятьсот седьмой год?

— Да.

— Отец тогда ещё жив.

Я положила ручку.

— Судя по тому, что мы нашли, да.

Адель раскрыла тетрадь, но ничего не написала.

— Если бы я передала ему письмо…

— Мы могли бы попробовать.

Она посмотрела на свои руки.

— Я хотела написать, что прощаю его. Ещё на кладбище подумала.

Я ждала.

— Но это было бы неправдой. Я пока не знаю.

— Тогда не пиши этого.

Адель подняла глаза.

— Можно просто сказать, что я жива?

— Конечно.

Она взяла ручку.

Написала обращение.

Потом остановилась.

За стеной Сергей складывал дрова возле камина. Иногда полено задевало другое, и раздавался короткий сухой стук.

Адель слушала.

— Он всегда вставал раньше меня, — сказала она. — Отец. Открывал ставни в лавке. Я просыпалась от этого звука.

Она закрыла тетрадь.

— Я хочу с ним поговорить.

Я не ответила сразу.

Адель

Закладка:

— Не вернуться насовсем. Не выйти замуж. Я хочу, чтобы он увидел меня и услышал, что я сама выбрала другую жизнь.

— Мы не умеем выбирать точное время, Адель.

— Я помню.

Она положила ладонь на обложку.

— Тогда сначала помогите мне понять, как можно попытаться и вернуться сюда.

Я посмотрела на дверь, за которой находился диван.

Потом придвинула к нам тетрадь с записями о возвращениях.

Адель пересела ближе.

На этот раз она сама открыла первую страницу.

Глава 25. Письма домой

Перед отъездом я зашла к Жанне.

Она спала. Адель сидела рядом и держала на коленях книгу, которую так и не открыла.

Я показала конверт.

— Поеду сегодня.

Адель кивнула, потом достала из сумки ещё один.

— Передай ей.

На конверте было написано только имя.

Адель.

Я взяла письмо.

— Хорошо.

— Не знаю, что она обо мне думает.

— Ты ведь иногда вспоминаешь, что происходило с ней.

Адель покачала головой.

— Не всё. Иногда появляется кусочек, а остальное остаётся прежним. Я помню, как боялась за маму. Но что почувствовала, увидев себя… Пока не могу вспомнить.

Она посмотрела на мать.

— Я написала то, что хотела бы тогда услышать.

В прошлое я попала под вечер.

На столике возле дивана горела лампа. В кресле спал Анри — неудобно запрокинув голову, с рукой, свесившейся почти до пола.

Возле его ног стояли туфли Жанны.

Я долго смотрела на них.

Мы так спешили, что увезли её в тёплых чулках. Кто-то потом привёз сюда обувь, предполагая, что она понадобится.

Обычная предусмотрительность человека, который ждёт возвращения жены.

Я осторожно позвала:

— Анри.

Он проснулся сразу.

Несколько секунд смотрел на меня, не двигаясь. Потом резко подался вперёд.

Я достала письмо прежде, чем он успел спросить.

— Она жива. Ей немного лучше.

Он не взял конверт.

— Вы её видели?

— Сегодня утром.

Анри закрыл лицо ладонью.

Я стояла перед ним с протянутой рукой, пока он не смог поднять голову.

— Простите, — сказал он.

— Вот. Она сама подписала.

Пальцы у него плохо слушались. Я помогла раскрыть конверт.

Он прочёл первые строчки и остановился.

Потом начал заново.

Младшая Адель прибежала из соседней комнаты.

Остановилась в дверях, увидев письмо у отца.

— Мама?

Я кивнула.

Анри протянул ей лист.

Она читала стоя. На словах о том, что всё сделала правильно, губы её задрожали.

— Я ведь почти ничего не сделала, — сказала она. — Только помогла одеться.

— Ей это было нужно.

Девушка опустилась на край дивана.

Я спросила число.

Семнадцатое ноября.

Здесь прошло два дня.

Анри услышал мой вопрос и посмотрел на меня.

— У вас дольше?

— Да.

— Сколько нам ещё ждать?

— Я не знаю.

Он медленно сложил письмо.

Я видела, как трудно ему принять такой ответ. Он привык к вещам, которые можно пересчитать, заказать, привезти к определённому сроку. Даже задержка товара имела причину: дождь, плохая дорога, сломанная ось.

Здесь не было человека, которому он мог предъявить требование.

Анри встал, прошёл до окна и вернулся.

— Возьмите меня к ней.

Элеонора вошла, когда я объясняла, что мы не можем обещать попасть в одно время даже вдвоём.

На мгновение я замолчала.

Она была моложе той Элеоноры, к которой я привыкла приезжать. В волосах не было седины. Движения казались быстрее, а взгляд — резче.

За эти дни ей уже рассказали о двух Аделях и об исчезнувшей Жанне.

Теперь она смотрела на меня.

— Значит, это вы.

— Да.

Элеонора подошла к Анри и попросила письмо. Прочитала, задержавшись на подписи.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Только одно слово.

Но я увидела, как опустились её напряжённые плечи.

Анри повторил:

— Я хочу поехать.

Элеонора вернула ему лист.

— Тогда сначала вы поедите.

— Мне сейчас не до еды.

— Вы со вчерашнего вечера почти ничего не ели. Жанне не станет легче, если вас тоже придётся укладывать в постель.

Он собирался возразить, но дочь вдруг сказала:

— Папа, пожалуйста.

Анри посмотрел на неё.

И сел.

Пока ему несли еду, я отвела младшую Адель к окну и отдала второй конверт.

Она прочла своё имя.

— От неё?

— Да.

Девушка вскрыла письмо, потом подняла глаза.

— Мне нужно читать при вас?

— Как тебе удобнее.

Она ушла в соседнюю комнату.

Я осталась у окна.

Сад был тёмным, мокрым. В стекле отражалась лампа, белая скатерть и Анри, который ел, почти не глядя в тарелку.

Мне вдруг вспомнилась его встреча со взрослой дочерью в 1907 году. Как он уронил шляпу, увидев её живой. Как не мог понять, куда делись почти пять лет.

Теперь он знал о путешествиях уже в 1896-м.

Я помнила оба разговора. Не могла найти между ними объяснения и больше не пыталась немедленно его придумать.

Из соседней комнаты вышла Адель.

Глаза у неё были красные, но держалась она спокойно.

— Она пишет, что умеет зарабатывать шитьём.

— Умеет.

— И что у неё есть своя комната. С окном в сад.

— Да.

Девушка посмотрела на письмо.

— А я ещё никогда не жила без родителей.

Я ждала.

— Мне страшно думать, что я должна прожить всё, что прожила она.

— Я не знаю, как теперь пойдёт твоя жизнь, — сказала я. — Но она тоже не знала, что сможет снова увидеть маму.

Адель долго молчала.

Потом спросила:

— Можно ей ответить?

— Конечно.

Она писала быстро, стоя возле небольшого столика.

Я не читала через плечо.

Анри тем временем вернулся в комнату. Принёс туфли Жанны, завёрнутые в чистую ткань, и гребень с потёртой ручкой.

— Она не любит чужие расчёски, — объяснил он.

Положил вещи рядом с диваном.

Элеонора подвинула кресло ближе. Мы договорились, что она останется здесь и позовёт Анри, если ожидание затянется.

Я ещё раз рассказала всё, что знала о возвращении.

Он выслушал внимательно.

— То есть вы сами не вполне понимаете, как это происходит.

— Не вполне.

Анри посмотрел на письмо жены.

— Но вы добрались до неё.

— Да.

Он снял пиджак и аккуратно сложил его на спинке стула.

Адель подошла к отцу.

Вложила ему в карман записку.

— Это маме.

Потом отдала мне другой конверт.

— А это ей.

Она всё ещё не могла назвать взрослую Адель своим именем.

Отец обнял её.

— Я постараюсь вернуться быстро.

Девушка прижалась к нему на мгновение и отступила.

— Только узнай, как мама. Не торопись из-за меня.

Анри долго не мог уснуть.

Он лежал, закрыв глаза, но при каждом шорохе поворачивал голову. Дважды спрашивал, не нужно ли сделать что-нибудь ещё.

Потом усталость всё-таки взяла своё.

Я слышала его дыхание рядом.

Закладка:

А затем меня позвал Сергей.

Я открыла глаза в нашей маленькой комнате.

Сергей сидел рядом.

— Есть новости?

— Передала им письмо Жанны.

Я села.

На другом конце дивана никого не было.

— Анри попытался приехать со мной.

Сергей сразу встал и вышел в коридор.

Я прислушалась.

Тишина.

Затем из гостиной донёсся короткий, сдержанный возглас.

Анри стоял возле окна.

Он держал свёрток с туфлями и смотрел на улицу, где под фонарём медленно проезжала машина.

Я подошла.

— Анри.

Он обернулся.

Взгляд метнулся к потолочному светильнику, к Сергею, к фотографии над комодом.

На ней была взрослая Адель.

Анри сделал шаг ближе.

— Это здесь?

— Здесь.

Он смотрел на фотографию ещё несколько секунд.

Потом повернулся ко мне.

— Отвезите меня к Жанне.

По дороге Анри почти не говорил.

Сидел рядом с Сергеем, крепко прижимая к коленям свёрток. Иногда поворачивал голову к окну, но не задавал вопросов.

В больнице остановился перед дверьми, которые разошлись сами.

Я коснулась его локтя.

Он пошёл дальше.

Адель ждала нас у лифта. Увидев отца, прижала ладони к груди.

Анри приблизился к ней.

Теперь у него было время рассмотреть её без лихорадочной спешки, без второй дочери за спиной, без кашля из соседней комнаты.

— Ты здесь живёшь, — сказал он.

Она кивнула.

Он осторожно коснулся её волос.

— Как странно.

Адель взяла его за руку.

— Пойдём к маме.

Жанна не сразу поняла, кто вошёл.

Посмотрела на дочь, на меня. Потом увидела мужа.

Её лицо изменилось.

— Анри?

Он поставил свёрток на стул слишком резко, и что-то внутри тихо стукнуло.

Гребень.

— Я привёз твои вещи.

Жанна протянула руку.

Он подошёл к кровати и взял её ладонь обеими руками.

Я отошла к двери.

Анри что-то говорил — негромко, торопливо. О дочери, которая осталась у Элеоноры. О закрытом магазине. О письме, которое он перечитал столько раз, что уже помнил наизусть.

Жанна слушала.

Потом спросила:

— Ты совсем не спал?

— Почти, — ответил он.

Она чуть подвинула пальцы в его руках.

— Присядь.

Адель придвинула стул.

Анри сел, не выпуская руки жены.

В коридоре я отдала Адели письмо.

Она открыла его сразу.

Читала недолго, потом перечитала ещё раз.

— Что она пишет? — спросила я.

Адель протянула мне лист.

Почерк был очень похож на её собственный, только буквы крупнее и нажим сильнее.

«Я пока боюсь тебя. Прости. Но я рада, что мама с тобой.

Не говори мне всё, что будет. Только, пожалуйста, рассказывай, как она выздоравливает.

Если сможешь, привези её домой».

Ниже, после небольшого промежутка, была ещё одна строчка:

«И приезжай сама. Я постараюсь привыкнуть».

Адель забрала письмо и бережно сложила.

За стеклом палаты Анри наклонился ближе к Жанне, чтобы расслышать её слова.

Она слабо улыбнулась.

Адель посмотрела на них.

— Мне понадобится ещё бумага, — сказала она.

Анри услышал зов, когда Жанна уже начала уставать.

Она закрывала глаза между фразами, но всякий раз снова открывала их, чтобы убедиться: муж ещё рядом.

Он вдруг повернул голову к двери.

— Меня зовут.

Я прислушалась.

Ничего.

Анри посмотрел на меня.

— Элеонора. Я слышу её.

Жанна крепче сжала его руку.

— Тебе пора?

Он не ответил сразу.

Потом наклонился к ней и поцеловал в лоб.

— Я скажу дочери, что видел тебя.

Жанна кивнула.

Адель достала из сумки письмо, которое успела дописать в коридоре, и вложила ему в карман.

— А это ей от меня.

Анри успел коснуться её щеки.

Затем его не стало.

На сиденье осталась вмятина, которая медленно расправилась у нас на глазах.

Жанна долго смотрела на неё.

— Он доберётся? — спросила она.

— Его позвали оттуда, — ответила я. — Обычно так мы и возвращаемся.

Она кивнула и наконец позволила себе закрыть глаза.

После ухода отца Адель стала тише.

Раньше её страх был понятным, почти осязаемым: хватит ли матери воздуха, подействует ли лечение, что скажет врач утром.

Теперь, когда Жанне понемногу становилось лучше, появилось что-то ещё.

Я заметила это через два дня.

Мы вернулись из больницы, и Адель сразу пошла в библиотеку. Когда я заглянула туда, перед ней лежала копия старой записи о смерти.

Она прикрыла лист ладонью.

— Я не ищу другую дату, — сказала она.

— А что ищешь?

— Пока не знаю.

Я села напротив.

Адель убрала руку.

Восемнадцатое ноября 1896 года.

Бумага не изменилась. Чернила не побледнели. Смерть Жанны, которую мы уже несколько недель пытались предотвратить, оставалась записанной ровным почерком.

— Когда мама вернётся, у неё будет дочь, — сказала Адель.

— Да.

— Которая не потеряла её в семнадцать лет.

Я молчала.

— Она вырастет иначе. Может быть, никуда не убежит. Не окажется у Элеоноры в тот вечер.

Адель подняла на меня глаза.

— Тогда откуда взялась я?

Я посмотрела на её ладонь, лежавшую возле документа. На маленький шрам, который Жанна узнала в магазине.

— Ты сидишь передо мной.

— Сейчас.

Мне очень хотелось сказать что-нибудь убедительное. Найти правило, которое защитило бы её от этого страха.

Но у нас были наблюдения, письма, вещи. И человек, у которого появлялись новые воспоминания, пока старые оставались на месте.

— Я не знаю, Адель.

Она кивнула.

Не рассердилась. Кажется, другого ответа и не ожидала.

Потом сложила копию.

— Маме не говори. Она захочет остаться здесь из-за меня.

— А ты хочешь, чтобы она осталась?

Адель долго смотрела на свои руки.

— Я хочу, чтобы она могла выбрать.

Я рассказала Сергею о нашем разговоре.

Он выслушал, стоя возле раковины. Потом выключил воду и вытер руки.

— Мы уже столько раз боялись, что что-нибудь исчезнет, — сказал он. — Дом, Леон, наши воспоминания. А теперь боимся за неё.

— У неё появляются воспоминания о том, чего раньше не было.

— Знаю.

Он подошёл к окну.

Я ждала, что он продолжит. Но Сергей молчал.

Я тоже молчала. Всё, что успела придумать по дороге из библиотеки, теперь казалось неубедительным.

Потом он сказал:

— Может, спросим её, что помогает ей чувствовать себя здесь? Пока она ждёт.

Оказалось, помогает работа.

Не всегда и ненадолго, но помогает.

Адель вернулась к шитью. Разобрала отложенные выкройки, ответила Лиде, сходила на встречу в магазин.

Вечером принесла оттуда полоску ткани с несколькими неровными швами.

— Училась работать с материалом, который тянется, — объяснила она. — Совсем другой способ держать ткань.

Положила образец рядом с материнскими выкройками.

Ночью я заметила свет под её дверью и постучала.

Адель сидела за столом.

Перед ней лежала страница зелёной тетради. Вверху было написано: «Сегодня».

Дальше — несколько коротких строк.

Сходила в магазин.

Разговаривала с Лидой.

Мама прошла

Закладка:

— Я всё время думаю о том, что было, — сказала Адель. — Иногда уже трудно понять, что случилось со мной сегодня.

Я посмотрела на последнюю строчку.

— Далеко прошла?

Адель улыбнулась.

— До окна. А потом рассердилась, что устала.

Анри появился снова через несколько дней.

На этот раз мы застали его в прихожей. Он успел снять пальто и теперь стоял, не зная, куда его повесить.

Сергей взял у него вещь.

— Освоитесь, будете сразу на кухню идти.

Анри слабо улыбнулся.

Он выглядел лучше. Побрившийся, выспавшийся, в чистом воротничке. Под мышкой держал небольшой свёрток.

— Для Жанны, — объяснил он. — Её сорочка. Адель выбрала простую, без кружева.

Я невольно посмотрела на взрослую дочь.

Она стояла на лестнице.

Анри достал письмо.

— И это тебе.

Адель спустилась, взяла конверт.

— Какое у вас число?

— Двадцать третье ноября.

Она не сразу смогла вскрыть письмо.

Я видела, как её пальцы задержались на сгибе бумаги.

Восемнадцатое уже прошло.

Там, откуда приехал Анри.

Он рассказывал Сергею о магазине, о том, как трудно было снова заняться счетами. Адель читала.

Потом протянула лист мне.

Письмо начиналось с новостей о доме Элеоноры. Дальше младшая Адель жаловалась на погоду и на отца, который теперь всё забывал.

На середине страницы я остановилась.

«Восемнадцатого мы впервые открыли магазин на целый день. Я боялась, что кто-нибудь спросит о маме. Одна женщина спросила. Папа сказал, что она лечится и ей лучше. Мне понравилось, как он это произнёс».

Я подняла глаза.

Адель смотрела на меня.

— Я помню другое восемнадцатое, — тихо сказала она.

— Знаю.

— Но вот это тоже случилось.

Она коснулась страницы.

Я кивнула.

На лестнице скрипнула ступенька. Сергей позвал нас обедать.

Адель сложила письмо и положила в карман.

Потом пошла мыть руки.

Мы ничего не объявляли победой.

Жанна всё ещё быстро уставала. Иногда после хорошего дня наступал такой, когда ей хотелось только лежать. Она сердилась на слабость, пыталась сделать больше, чем могла, и потом нехотя соглашалась отдохнуть.

Но её выписали.

Врач подробно объяснила, что предстоит дальше, назначила контрольный осмотр. Адель слушала и записывала. Анри задавал вопросы. Я держала пакет с вещами и почему-то всё время проверяла, на месте ли серый платок.

Из больницы Жанна вышла медленно, под руку с дочерью.

Возле машины остановилась.

За те недели, что она провела здесь, на деревьях почти не осталось листьев.

Она подняла голову к небу.

— Холодно.

Адель сразу потянулась поправить ей воротник.

Мать поймала её руку.

— Я просто сказала, что холодно.

Анри открыл дверцу.

Жанна посмотрела на него и осторожно села.

В нашем доме мы приготовили ей комнату внизу, чтобы не нужно было подниматься по лестнице.

Она осмотрелась, поблагодарила и попросила на несколько минут оставить её одну.

Адель задержалась возле двери.

— Позови, если что-нибудь понадобится.

— Позову.

Мы вышли.

Из-за двери послышался скрип кровати. Потом ещё один.

Я увидела, как Адель напряглась.

Через минуту Жанна сама позвала её.

Дочь вошла почти бегом.

Мать сидела на краю кровати и пыталась снять туфлю.

— Вот это пока без тебя не получается.

Адель опустилась перед ней на колени.

Расстегнула застёжку. Сняла одну туфлю, потом другую.

Жанна положила ладонь ей на затылок.

Они некоторое время оставались так.

Я тихо закрыла дверь.

Через несколько дней Жанна попросила показать ей комнату дочери.

Поднимались медленно. На середине лестницы остановились отдохнуть. Адель стояла рядом, не торопила и не пыталась подхватить мать раньше, чем та попросит.

В комнате у окна лежала ткань.

Жанна подошла к столу и сразу узнала свою шкатулку.

Коснулась круглого пятна на крышке.

— Я всё собиралась заменить эту ткань.

Адель улыбнулась.

— Не надо.

Мать открыла шкатулку, посмотрела на знакомые ножницы, на катушки, перемешанные с новыми.

Потом перевела взгляд на выкройку.

— Что шьёшь?

— Блузку.

— Заказ?

— Нет. Себе.

Жанна села на приготовленный для неё стул.

Адель подняла смётанную вещь, показала воротник. Заговорила о ткани, о рукаве, который сначала никак не ложился.

Мать слушала, временами касаясь шва пальцем.

Я уже собиралась уйти, когда Адель вдруг сказала:

— Мне страшно, что будет, когда ты вернёшься.

Жанна опустила ткань.

Дочь смотрела на неё прямо.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Но мне страшно.

Мать протянула руку, и Адель вложила в неё свою.

— Мне тоже, — сказала Жанна. — Я думала, дорога назад будет понятнее.

Они помолчали.

Потом Жанна посмотрела на оставшуюся у дочери в другой руке блузку.

— Давай пока примерим.

Адель кивнула.

— Только ты говори честно, если рукав плохой.

Мать чуть улыбнулась.

— Ты же знаешь, я скажу.

Рукав Жанна всё-таки велела переделать.

Адель сначала спорила, потом примерила блузку ещё раз и сама увидела, где ткань собирается под мышкой.

Они просидели над ней почти час. Жанна больше смотрела, чем помогала: руки ещё быстро уставали. Но в какой-то момент забрала у дочери иглу и сделала несколько стежков сама.

Я принесла им чай и задержалась в дверях.

Адель держала ткань, мать поправляла складку. Они негромко обсуждали шов.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы перестать прислушиваться к дыханию Жанны и услышать, о чём они говорят.

К возвращению начали готовиться не сразу.

Сначала Жанна научилась проходить по дому, не останавливаясь возле каждого стула. Потом стала выходить в сад. В первый раз дошла только до ступенек крыльца и рассердилась на себя.

Во второй — до сирени у калитки.

Адель сопровождала её, но постепенно перестала предлагать руку каждые несколько шагов.

На очередном осмотре врач сказала, что восстановление идёт хорошо. Жанна внимательно выслушала рекомендации, сама задала несколько вопросов и попросила записать то, что боялась забыть.

В машине она прижала папку к коленям.

— Теперь хочу домой.

Адель посмотрела в окно.

— Я знаю, мама.

Анри к тому времени уже вернулся в своё время.

Он увёз письма и подробный рассказ о том, как Жанна выздоравливает. Мы договорились, что он подготовит для неё комнату и позаботится, чтобы ей не пришлось сразу возвращаться ко всем домашним делам.

Когда Жанна услышала об этом, только покачала головой.

— Если он решит навести порядок в моём шкафу, я потом ничего не найду.

На следующий день она начала собирать вещи.

Их оказалось немного: старая одежда, несколько новых тёплых вещей, гребень, папка из больницы.

Шкатулку для шитья Жанна оставила на столе Адели.

— Она твоя.

— Ты можешь забрать.

— У тебя здесь работа.

Мать посмотрела на катушки, лежавшие возле выкройки, и добавила:

— Только ножницы не клади вместе с булавками. Порежешься, когда станешь искать.

Адель улыбнулась.

— Хорошо.

Вечером она пришла ко мне в библиотеку.

Закладка:

— Ты уверена?

— Нет.

Она села напротив.

— Но хочу увидеть, как мама войдёт домой. Хочу знать, что она добралась.

Я кивнула.

Адель провела пальцем по краю стола.

— И потом вернусь сюда.

— Сергей будет ждать нас.

Она посмотрела на дверь, за которой слышался его голос. Он разговаривал с Леоном: тот согласился приехать в день нашего отъезда и побыть рядом.

— Мне от этого легче, — призналась Адель.

Она говорила спокойно, не извиняясь за свой страх.

Утром Жанна оделась раньше всех.

Когда я спустилась, она сидела на кухне возле окна. Пальто лежало на соседнем стуле, сумка стояла у ног.

— Не спалось? — спросила я.

— Проснулась и подумала, что дома сейчас, наверное, ещё темно.

Она посмотрела на сад.

— Потом вспомнила, что не знаю, который там час. И какое число.

Я налила себе чай.

Жанна некоторое время следила за мной, потом сказала:

— Я боюсь, что не узнаю собственную жизнь.

— Почему?

— Потому что для меня всё изменилось. А там, возможно, всё ещё ждут, что я просто спущусь утром и открою магазин.

Она обхватила чашку ладонями.

— Анри старается понять. Я вижу. Но и я сама ещё не понимаю.

— Не обязательно разбираться во всём в первый день.

Жанна кивнула.

На лестнице послышались шаги Адели.

Мать подняла голову и улыбнулась ей — устало, тревожно, но уже по-утреннему просто.

На диване мы устроились втроём.

Жанна сидела посередине, опираясь на подушку. Адель держала её под руку. Я заняла место у другого подлокотника.

Сергей поправил плед у Жанны на коленях.

Леон подвинул второе кресло.

Я посмотрела на него и вдруг вспомнила фотографию 1864 года: молодой мастер возле ещё не обитого кожей каркаса.

Теперь он стоял перед собственным диваном, состарившимся на сто восемьдесят четыре года, и проверял, удобно ли сидеть женщине, которую эта вещь помогла спасти.

— Всё хорошо? — спросил он.

Жанна кивнула.

Я закрыла глаза.

Мы очнулись от запаха яблок.

Где-то рядом их чистили: слышался короткий сухой звук ножа по кожуре.

За окном лежал снег.

Жанна первой выпрямилась.

На столике стояла миска с очистками. Возле неё — корзина, накрытая полотенцем.

Дверь открылась.

Младшая Адель вошла с тарелкой в руках и остановилась.

Несколько секунд она смотрела только на мать.

Потом тарелка дрогнула, и девушка торопливо поставила её на ближайший стол.

— Мама?

Жанна поднялась.

Слишком быстро — я потянулась поддержать её, но она уже сделала шаг.

Дочь подбежала и обняла её так крепко, что Жанна тихо охнула.

Девушка сразу отстранилась.

— Я больно?

— Нет. Только дай мне сесть.

Они опустились на диван.

Адель держала мать за плечи и рассматривала её лицо. Прикасалась к волосам, к щеке, к рукаву нового кардигана.

Словно ей нужно было проверить каждую мелочь.

Взрослая Адель стояла рядом со мной.

Я почувствовала, как она взяла меня за руку.

Анри пришёл через несколько минут.

Его позвали из соседней комнаты, где он вместе с Николя разбирал какие-то бумаги.

Он вошёл, увидел жену и остановился у порога.

Жанна улыбнулась.

— Я вернулась.

Анри подошёл и опустился перед ней на одно колено.

Взял её руку, прижал к губам.

Младшая Адель отвернулась, вытирая лицо рукавом.

— Не рукавом, — машинально сказала Жанна.

Девушка замерла.

Потом засмеялась.

И мать тоже.

Я посмотрела на нашу Адель. Она плакала, не пытаясь спрятать слёзы.

Было шестое декабря 1896 года.

До дома Мерсье мы доехали в экипаже.

Анри хотел перенести жену на руках от дверцы до порога, но Жанна остановила его.

— Дай мне руку. Я попробую сама.

Он подчинился.

Она поднялась по ступенькам медленно, останавливаясь. Младшая Адель шла с другой стороны, готовая подхватить её в любой момент.

В магазине пахло тканью и печным теплом.

Жанна остановилась возле прилавка.

Провела ладонью по дереву.

Здесь всё было знакомым. Даже ножницы лежали на прежнем месте, привязанные длинной тесёмкой к ножке стола.

— Ты всё-таки переставил зелёные отрезы, — сказала она мужу.

Анри посмотрел на полку.

— Там было удобнее.

— Тебе.

Он впервые улыбнулся совсем свободно.

Наверху Жанна долго не отпускала младшую дочь.

Они сидели на кровати, разговаривали о мелочах: что покупали, кто заходил, почему опять течёт возле окна.

Анри принёс подушку, потом ушёл за ещё одной, хотя его никто не просил.

Я стояла в коридоре.

Взрослая Адель подошла к той самой ступеньке и осторожно наступила на неё.

Доска не подалась.

Она посмотрела на меня.

— Уже починил.

Из спальни донёсся голос Анри:

— Пока вас не было. Хотел, чтобы мать могла спокойно ходить.

Адель медленно убрала ногу.

Я вспомнила её рассказ о том, что отец починил ступеньку после смерти Жанны.

Ничего не сказала.

Она тоже.

Но мы обе некоторое время смотрели на одну и ту же доску.

Позже младшая Адель вышла к нам.

Остановилась перед взрослой.

— Спасибо.

Та покачала головой.

— Не нужно.

— Мне нужно.

Девушка помолчала, подбирая слова.

— Я всё ещё не знаю, как с тобой разговаривать.

— Я тоже.

Это, кажется, немного её успокоило.

Она посмотрела на сумку старшей.

— Ты уедешь?

— Да.

— А ещё приедешь?

— Постараюсь.

Младшая кивнула.

Потом неожиданно шагнула вперёд и обняла её.

Они были почти одного роста.

Наша Адель сначала растерялась, затем осторожно положила руки ей на спину.

Я отвернулась к окну.

Жанна уснула после обеда.

Обычным сном в собственной кровати.

Анри сел возле неё с раскрытой книгой, но не читал. Младшая Адель попросила нас остаться до ужина.

Мы не успели ответить.

Я услышала Сергея.

Адель подняла голову.

— Мне тоже слышно.

Я заглянула в спальню.

Жанна лежала на боку, положив руку под щёку. На стуле возле кровати висел серый платок.

Анри посмотрел на нас.

— Уже?

— Нас зовут.

Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить жену.

В коридоре пожал мне руки.

Потом обнял взрослую дочь.

— Я не знаю, как мне быть отцом вам обеим, — сказал он тихо.

Адель прижалась щекой к его плечу.

— Начни с писем.

Он кивнул.

Голос Сергея стал громче.

Я успела увидеть, как младшая Адель берёт со стола два пустых стакана.

Затем вместо старого коридора передо мной оказалось лицо мужа.

Мы вернулись вдвоём.

Леон стоял возле двери. Сергей держал меня за руку.

— Добрались? — спросил он.

Я кивнула.

Адель сидела рядом, прижав ладони к коленям.

Место между нами было пустым.

— Жанна исчезла немного раньше, — сказал Леон. — Просто остался плед.

— Она уснула дома, — ответила я.

Адель поднялась.

Сделала несколько шагов, остановилась возле окна.

Я не торопила её.

Наконец она обернулась.

— Я помню, как мама вернулась.

— Мы только что…

— Нет, Катя. Оттуда.

Закладка:

— Я несу тарелку. Открываю дверь. А она сидит на диване. Я так боюсь уронить тарелку, что почему-то сначала думаю о ней.

Адель улыбнулась сквозь слёзы.

— И ещё помню, как ты стоишь рядом со мной. С другой мной.

Сергей предложил ей сесть в кресло.

Она опустилась в него.

— Всё прежнее тоже осталось, — сказала она после долгой паузы. — Но теперь у меня есть день, когда мама вернулась домой.

Глава 26. Письмо из другой весны

Первое время после отъезда Жанны Адель по утрам спускалась к её комнате.

Останавливалась у двери, вспоминала — и шла на кухню.

Однажды я встретила её там с двумя чашками.

Она посмотрела на них и усмехнулась.

— Всё время забываю.

— Садись. Выпью с тобой.

За окном медленно падал снег. На календаре уже был январь 2049 года, но я ещё несколько раз по привычке написала в тетради прежний год.

Адель сняла с подоконника сухой лист, упавший с комнатного цветка.

— Раньше, когда я забывала, что мамы нет, потом становилось ужасно, — сказала она. — А теперь вспоминаю, что она просто дома.

Я пододвинула ей сахарницу.

Она взяла ложку и вдруг улыбнулась.

— Наверняка опять сердится на папу из-за зелёной ткани.

Мы понемногу возвращались к обычным делам.

Сергей разобрал коробки, которые простояли в кладовой с осени. Леон забрал на ремонт стул с расшатавшейся ножкой. Ася принесла фотографии с семейного праздника, и мы наконец нашли время их посмотреть.

Адель снова ходила в магазин к Лиде.

Однажды привела её к нам.

Я открыла дверь и увидела двух девушек с большим бумажным пакетом, из которого торчал край синей ткани.

— Мы ненадолго, — сказала Адель.

Они остались до вечера.

Сверху доносились голоса, шум машины, смех. Потом обе спустились на кухню с вопросом, нет ли у нас чего-нибудь поесть.

Сергей посмотрел на часы.

— А вы обедали?

Девушки переглянулись.

Он молча достал ещё две тарелки.

Лида рассказывала о покупательнице, которая трижды меняла решение насчёт длины штор. Адель слушала и вдруг вставила замечание, от которого Лида расхохоталась.

Я не сразу поняла, почему этот вечер так меня успокоил.

Потом заметила: Адель не смотрела на дверь маленькой комнаты. Не прислушивалась к шагам в коридоре. Она была занята разговором, в котором я знала далеко не всех людей.

Николя появился спустя несколько дней.

Привёз письма и небольшой свёрток.

— Жанна велела передать лично, — сказал он Адели.

Внутри лежали два аккуратно сшитых мешочка для мелочей. На одном были вышиты её инициалы, второй оставался без вышивки.

Короткая записка поясняла:

«Второй можешь отдать своей подруге. Я не знаю, как правильно написать её имя».

Адель прижала записку к губам.

Потом развернула письмо.

У Жанны уже был март 1897 года.

Она писала, что снова понемногу помогает в магазине, хотя Анри сердится, когда застаёт её возле высоких полок. Что купила неудачные яблоки и сварила из них варенье. Что новая тёплая кофта очень удобная, но соседка замучила вопросами о том, где удалось приобрести такую вещь.

В конце спрашивала, закончила ли Адель блузку.

Мать так и не увидела её готовой.

— Нужно сфотографироваться, — сказала Адель.

— Помогу, — ответила я.

Она положила письмо на стол и взялась за следующее.

От младшей.

Читала она долго.

Не потому, что письмо было большим. Просто всё время возвращалась к началу.

Я не мешала.

Николя разговаривал с Сергеем. Рассказывал о дороге, о погоде, о каких-то хлопотах Элеоноры. Наконец ушёл в маленькую комнату, услышав зов из своего времени.

Только после этого Адель подошла ко мне.

— Она хочет уехать учиться.

— Куда?

— К портнихе, у которой когда-то заказывала платья одна из маминых знакомых. В другом городе. Сначала на несколько месяцев.

Она протянула лист.

Младшая Адель писала взволнованно, перескакивая с одного на другое. У портнихи было много работы, и ей требовалась помощница. Жанна уже написала знакомой. Анри попросил сначала выяснить, где дочь будет жить и сколько всё обойдётся.

Последняя часть письма была приписана другими чернилами:

«Мама сказала, что поедет со мной в первый раз, если будет достаточно сил. А папа велел научиться считать расходы прежде, чем я стану самостоятельной. Вчера я ошиблась в сложении, и теперь он ужасно доволен собой».

Я улыбнулась.

Адель — нет.

— Ты не рада?

— Рада.

Она села рядом.

— Только я этого не помню.

Я посмотрела на неё.

— Совсем?

— Совсем. В ту весну я почти не выходила из дома без дела. Папа работал внизу, я наверху разбирала мамины вещи. Потом спускалась ему помогать.

Она указала на письмо.

— А она собирается учиться. С мамой. Они обсуждают дорогу, комнату, деньги.

Я не услышала в её голосе зависти. Скорее удивление: девушка помнила ту же лавку, ту же комнату, а собиралась прожить эту весну совсем иначе.

— Может быть, новое воспоминание ещё появится, — сказала я.

— Может быть.

Адель сложила лист, но через минуту снова развернула.

На следующий день она попросила съездить в архив.

Я не сразу согласилась.

— Что именно ты хочешь найти?

— Ту запись. Посмотреть, осталась ли она там.

— У нас есть копия.

— Копия была сделана раньше.

Она говорила спокойно. Я поняла, что решение уже обдумано.

Мы попросили проверить только известную нам запись за 1896 год. Новые даты смерти Адель искать не хотела.

— Мама сейчас живёт, — сказала она. — Мне пока достаточно знать это.

В архиве нас узнали.

Сотрудница уточнила фамилию, подняла прежний запрос и пообещала подготовить нужное дело.

Когда через несколько дней мы вернулись, на столе уже лежала раскрытая книга.

Я узнала страницу.

То же имя. Тот же адрес. Возраст — сорок лет.

Восемнадцатое ноября 1896 года.

Я несколько раз сверила сведения. Сотрудница помогла проверить соседние записи, чтобы исключить ошибку с годом.

Ошибки не было.

Адель стояла рядом и смотрела на страницу.

— Можно получить ещё одну копию? — спросила она.

На улице шёл мокрый снег.

Мы дошли до машины и некоторое время сидели, не включая двигатель.

— Я не понимаю, — сказала Адель.

— Я тоже.

— Мама вернулась. Мы были там. Я помню это дважды. А здесь всё осталось, как было.

Я посмотрела на папку у неё на коленях.

Раньше мне казалось, что однажды мы найдём правильное объяснение. Оно свяжет диван, верстак, письма, исчезновения. Разложит события по порядку.

Теперь перед нами лежала запись о смерти женщины, которая после указанной даты лечилась в больнице, спорила с дочерью из-за рукава и вернулась к мужу.

— Это не отменяет того, что мы видели, — сказала я.

Адель кивнула.

— Я знаю.

Закладка:

Вечером мы разложили всё на столе.

Старую копию.

Новую.

Письмо Жанны, датированное мартом 1897 года.

Письмо её младшей дочери.

Сергей прочёл обе копии и отложил.

— Мы ожидали, что запись изменится?

— Наверное, — ответила я.

— А почему?

Я хотела сказать: потому что изменились события.

Но именно этого мы и не понимали.

Изменились ли они здесь? Там? Для всех? Только для тех, кого мы встретили?

Адель провела пальцем по сгибу материнского письма.

— Если её жизнь теперь идёт иначе, почему я помню отдельные дни? Почему не помню всё?

Никто не ответил.

Мы не стали придумывать правило только ради того, чтобы стало спокойнее.

Я взяла тетрадь и записала то, что могли подтвердить.

Жанна вернулась домой шестого декабря.

Адель помнит возвращение с двух сторон.

Запись в архиве по-прежнему сообщает о смерти восемнадцатого ноября.

Пришло письмо от Жанны, написанное следующей весной.

Я остановилась.

Впервые мои записи не складывались даже в приблизительную последовательность одной жизни.

Адель забрала письма наверх.

Я осталась в библиотеке, листая старую тетрадь.

Нашла первую схему дома. Шесть комнат, девять скрытых. Рядом — мои торопливые заметки о сне, украшениях и женщине у камина.

Тогда мне казалось, что главное — узнать, кто замуровал комнаты.

Я услышала шаги Сергея.

Он поставил передо мной чашку.

— Уже поздно.

— Я только посмотрю одну запись.

Он взглянул на раскрытые передо мной три тетради.

Я закрыла их сама.

Утром Адель попросила помочь с фотографией.

Надела готовую блузку, встала возле окна. Сначала держалась слишком прямо, потом засмеялась, потому что Сергей из коридора спросил, нужно ли ему тоже переодеться.

Снимок получился хорошим.

Мы распечатали две фотографии: одну для Жанны, другую для младшей Адели.

Днём я застала её за письмом.

Она отложила ручку.

— Можно я прочитаю тебе начало?

— Конечно.

Адель подняла лист.

— «Я рада, что ты хочешь учиться. Я не знаю этой портнихи и не могу подсказать, будет ли тебе у неё хорошо. Но мне интересно, что ты выберешь».

Она посмотрела на меня.

— Раньше я всё время хотела её предупредить. Про каждую ошибку. Про людей. Про то, чего стоит бояться.

— А теперь?

Адель немного подумала.

— Теперь боюсь помешать ей рассказами о моей жизни.

Она перевернула лежавшее рядом письмо, перечитала несколько строк и снова взяла ручку.

Я вышла, чтобы не мешать.

Через некоторое время она спустилась с двумя готовыми конвертами.

— Отправим, когда будет возможность?

— Отправим.

На конверте для младшей Адели чернила ещё не совсем высохли.

Последнюю строчку я успела увидеть, прежде чем она сложила письмо:

«Расскажи мне, как пройдёт твой первый день. Этого я ещё не знаю».

Письма пролежали на столике возле дивана четыре дня.

На пятый приехал Николя.

Я услышала, как он позвал из коридора, и вышла навстречу. Он снимал перчатки, оглядываясь на закрытую дверь библиотеки.

— Добрый день. Надеюсь, я не помешал?

— Конечно нет. Проходите.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, возле виска я заметила несколько седых волос, которых прежде будто не было.

Впрочем, я давно перестала угадывать возраст наших гостей.

Николя достал из внутреннего кармана конверт.

— Анри просил передать дочери. Она дома?

— Наверху. Сейчас позову.

Я уже повернулась к лестнице, когда он добавил:

— Он волнуется, получила ли она выкройки. Я уверяю, что отдал лично, но ему хочется услышать от неё самой.

Я остановилась.

Выкройки мы получили давно. До того, как нашли больную Жанну, до больницы, до её возвращения.

— Николя, какое у вас сейчас число?

Он назвал день.

Апрель 1907 года.

— А когда вы были здесь в последний раз?

— Несколько дней назад.

Я посмотрела на конверт у него в руке.

Адель спустилась, увидела гостя и улыбнулась.

— У меня как раз письма готовы.

Николя протянул ей конверт.

— А это вам.

Она узнала почерк отца.

— Как они?

Он не сразу ответил.

— Кто?

— Папа и мама.

Улыбка исчезла с его лица.

Николя посмотрел на меня, словно я могла объяснить вопрос.

Я почувствовала, как похолодели руки.

— Вы давно видели Жанну? — спросила я.

Он осторожно положил перчатки на стол.

— Екатерина…

Адель перестала распечатывать письмо.

— С ней что-то случилось?

Николя сделал шаг к ней.

— Адель, ваша мать умерла.

Она побледнела.

Я сразу взяла её под руку.

— Когда, Николя?

Он растерянно переводил взгляд с одной на другую.

— В ноябре девяносто шестого. Вы ведь знаете.

Адель не отстранилась от меня, но выпрямилась.

— Восемнадцатого?

— Да.

Несколько секунд никто не двигался.

Потом я сказала:

— Давайте сядем. Нам нужно поговорить.

Николя слушал, не перебивая.

Мы рассказали о поездке в 1895 год. О встрече с Жанной в магазине. О её тетради. О том, как привезли её сюда, лечили, а потом отвезли домой.

На рассказе о двух Аделях он поднял голову.

— Анри видел вас обеих?

— Да, — ответила Адель.

— И вы говорите, что он приезжал сюда?

Я кивнула.

Николя помолчал.

— Несколько дней назад он расспрашивал меня, как вы здесь живёте. Что за люди вас приютили. Ему всё ещё трудно представить этот дом.

Я вспомнила Анри у нашей кухонной раковины, возле больничной кровати, на переднем сиденье машины.

Николя продолжал:

— Он говорил, что хотел бы увидеть его сам.

Адель закрыла глаза.

— Но он уже был.

— Тот Анри, которого видели мы, — тихо сказала я.

Она посмотрела на меня.

Мне самой стало не по себе от собственных слов.

Я принесла письма Жанны.

Николя узнал почерк.

Внимательно прочёл дату, затем несколько строк. Перевернул лист, посмотрел на подпись.

— Это её рука.

— Мы получили письмо недавно. Вы его привезли.

Он покачал головой.

— Нет.

— Николя, я сама открыла вам дверь.

— Я не привозил этого письма.

В его голосе не было раздражения. Он говорил уверенно, но смотрел на нас с растущей тревогой.

Адель достала мешочек с вышитыми инициалами.

— И это тоже привезли вы. Мама сшила его для меня.

Николя взял вещь, провёл пальцем по вышивке.

Потом аккуратно вернул.

— Я понимаю, что вы не шутите.

— Мы тоже понимаем, что вы не шутите, — сказала я.

Он откинулся на спинку стула.

Я увидела, как он оглядел комнату: дверь, окно, книжные полки. Будто хотел убедиться, что хотя бы здесь всё осталось на месте.

Сергей вернулся из магазина, когда мы уже второй раз сверяли даты.

Выслушал. Принёс из библиотеки нашу тетрадь.

— Давайте по одному. Николя, вы помните, как Адель встречалась с отцом у Элеоноры?

— Помню. Я привёз его.

— Жанны тогда уже не было?

— Почти одиннадцать лет.

— А о её поездке сюда вы слышите впервые?

— Впервые.

Сергей посмотрел на

Закладка:

Это был тот Николя, которого мы знали прежде.

Тот, кто помогал разыскивать Луизу. Кто принёс шкатулку Жанны из дома овдовевшего Анри. Кто видел встречу отца с дочерью, пропавшей в 1902 году.

Я узнавала каждый эпизод.

И точно так же помнила другого Николя, который разговаривал с живой Жанной и передавал её письма.

— Возможно, мы ошиблись не в дате, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Мы всё время спрашивали, когда попали. Может быть, этого вопроса недостаточно.

Николя медленно кивнул.

— Вы думаете, это разные дома?

— С виду один. Я не знаю, как их различить. Но у людей, которых мы там встречаем, уже не одна и та же история.

Адель держала на коленях мешочек матери.

— Поэтому запись осталась в архиве?

— Возможно.

Мне хотелось произнести это твёрже. Но мы только начинали понимать, какие вопросы вообще нужно задавать.

Николя попросил посмотреть старую запись.

Я принесла копию.

Он прочёл её и задержался взглядом на имени.

— Я помню те дни, — сказал он. — Элеонора ездила к Мерсье. Возвращалась поздно. Однажды привезла Адель к нам, потому что Анри нужно было заняться похоронами.

Адель смотрела на него.

— Я помню эту ночь.

Николя повернулся к ней.

Она кивнула.

— Спала в комнате возле лестницы. Элеонора принесла ещё одно одеяло, хотя мне не было холодно. Я просто дрожала.

Он медленно выдохнул.

Впервые за весь разговор они нашли воспоминание, которое полностью совпало.

Адель сжала мешочек.

— Но я также помню, как мама вернулась шестого декабря. Стою с тарелкой в руках и вижу её на диване.

Николя молчал.

Потом спросил:

— А там, где она вернулась, вы остались?

— Младшая — да. Я вернулась сюда.

Он посмотрел на меня, затем на Сергея.

— Тогда, может быть, и я приехал сюда оттуда, где она не вернулась.

Никто не ответил сразу.

За окном хлопнула калитка. Пришёл почтальон, опустил что-то в ящик и направился к соседнему дому.

Я смотрела ему вслед и думала о том, как просто выглядит доставка письма, когда известно, кому и куда его нести.

Адель попросила оставить её ненадолго.

Ушла наверх с письмом отца.

Николя проводил её взглядом.

— Я не хотел причинить ей боль.

— Вы ничего не сделали, — сказала я.

Он некоторое время сидел молча.

Потом спросил:

— А я смогу вернуться к Элеоноре?

Этого вопроса я ждала.

И всё равно не знала, как ответить так, чтобы не обещать лишнего.

Сергей придвинул к нему стул.

— Кто остался возле вас?

— Она.

— Она знает, что нужно позвать?

Николя кивнул.

— Мы так уже делали. Я приезжал сюда несколько раз.

— Тогда будем ждать её голоса.

Николя посмотрел на дверь маленькой комнаты.

Я не стала предлагать ему снова лечь на диван и пытаться что-нибудь проверить. Он хотел домой. Сейчас этого было достаточно.

Адель вернулась с новым конвертом.

— Передайте папе, пожалуйста.

Николя поднялся.

— Конечно.

Она протянула письмо и задержала его в руках ещё на мгновение.

— Тому папе, который дал вам конверт для меня.

Он понял.

— Ему.

Письма для Жанны и младшей Адели остались на столике.

Наша Адель посмотрела на них, потом сказала:

— В своём письме папа спрашивает, не холодно ли в моей комнате. И хватает ли мне денег на еду.

Голос у неё дрогнул.

— Я так долго думала, что он уже всё это видел.

Я подошла ближе.

— Что ты ему ответила?

— Рассказала про комнату. Про работу. Что у меня есть друзья.

Она вытерла щёку.

— И что хочу снова с ним увидеться.

Элеонора позвала Николя ближе к вечеру.

Он сразу поднял голову.

Потом посмотрел на нас.

— Это она.

Сергей встал рядом, хотя мы знали, что удержать или помочь руками здесь вряд ли получится.

Николя проверил карман с письмом.

— Если я приеду снова…

Он замолчал.

— Расскажете, откуда приехали, — сказала я. — Мы тоже расскажем, что произошло у нас. Не будем считать, что и так всё знаем.

Николя кивнул.

Через несколько секунд его не стало.

На столе остались перчатки.

Я взяла их и положила рядом с письмами, которые он не увёз.

Вечером Адель помогала мне убирать посуду.

Долго молчала, потом спросила:

— Там, где мама умерла, всё по-прежнему было?

— Судя по тому, что он рассказал, да.

Она поставила тарелку.

— Значит, мы не сделали так, чтобы этого никогда не случалось.

Я покачала головой.

Адель посмотрела в окно.

— Но мама, которую мы привезли сюда, живёт.

— Да.

Она постояла ещё немного и взяла следующую тарелку.

Позже я нашла её в библиотеке.

Перед ней лежало письмо младшей Адели — о поездке учиться, о комнате в другом городе, о матери, которая собиралась проводить дочь.

Адель перечитывала его без прежней растерянности.

— Я всё пыталась вспомнить её жизнь, — сказала она. — Как будто она должна была целиком стать моей.

Она осторожно сложила лист.

— А она ведь сама мне напишет. Когда захочет.

Я села рядом.

На столе лежали два письма от одного отца, который помнил разные встречи с дочерью. Письмо живой матери. Копия записи о её смерти.

Адель положила их в отдельные конверты.

На одном написала: «Папа, которого я встретила в 1907 году».

На другом: «Мама и папа после возвращения».

Потом придвинула чистый лист и вывела:

«Я получила твоё письмо. Расскажи, как у тебя сейчас дома».

Глава 27. Ещё один свидетель

Я долго смотрела на два конверта, оставленные возле дивана.

На одном было имя Жанны. На другом — Адели.

Раньше этого казалось достаточно.

Сергей подошёл с Николиными перчатками.

— Куда положить?

— Пока сюда.

Он посмотрел на письма.

— Поедешь сама?

Я кивнула.

— Хочу увидеть Жанну. И убедиться, что письма попадут к ней.

Сергей некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Я поеду с тобой.

Я подняла голову.

— Ты?

— Я.

Он усмехнулся, заметив моё лицо.

— Катя, я столько лет открываю дверь людям, которые приходят оттуда. Хотелось бы хоть раз самому посмотреть, как там.

Мне сразу захотелось возразить.

Потом я поняла, что не могу найти причину, которая не относилась бы и ко всем моим поездкам.

— Нам понадобится кто-то здесь.

— Леон согласился бы.

— Нужно спросить.

— Конечно.

Сергей положил перчатки на стол.

— И если мы попадём в разные места?

— Такое возможно.

Он кивнул.

Мы не стали делать вид, что этот вопрос решается тем, насколько крепко держаться за руки.

Леон приехал в субботу.

Адель осталась с ним.

Пока мы устраивались на диване, она проверила, лежат ли письма в моей сумке, и попросила передать матери, что блузку все хвалят.

— Все? — спросил Сергей.

— Лида и

Закладка:

— Уже достаточно.

Адель улыбнулась.

Леон придвинул кресло и посмотрел на нас.

На какое-то мгновение я увидела в нём того мальчика, который когда-то забирался ко мне на колени с бумажными звёздами.

Теперь он ждал, пока мы закроем глаза.

— Я буду здесь, — сказал он.

Сергей взял меня за руку.

Я проснулась одна.

Первое, что сделала, — посмотрела на другой конец дивана.

Пусто.

Я села и прислушалась.

В доме разговаривали. Слышался женский смех, затем быстрые шаги по коридору. За окном шелестела листва.

Я позвала:

— Сергей?

Никто не ответил.

Дверь открылась, и вошёл Николя.

Моложе того, который недавно привёз письмо овдовевшего Анри.

Он улыбнулся.

— Екатерина. Доброе утро.

Я поднялась.

— Вы не видели Сергея?

— Вашего мужа?

— Да. Он отправился со мной.

Николя сразу оглянулся в коридор.

Мы проверили соседнюю комнату, столовую, вышли к лестнице.

Сергея не было.

Николя предложил поискать в саду.

Я уже хотела согласиться, но остановилась.

Сергей мог находиться совсем не здесь. А в нашем времени возле него сидел Леон, который знал, что делать.

— Подождём немного, — сказала я.

Николя посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Нет. Но бегать по городу сейчас бесполезно.

Я вернулась в гостиную и села так, чтобы видеть дверь.

Был май 1897 года.

Я спросила о Жанне.

Николя ответил сразу:

— Вчера видел её у Анри. Она помогает собирать вещи дочери.

— Адель уезжает учиться?

— Через несколько дней. Спорят из-за сундука. Анри считает, что нужен побольше, Жанна — что дочь не сможет его поднять.

Я выдохнула.

Это ещё не объясняло, куда мы попали и как проходила дорога. Но здесь знали живую Жанну и девушку, которая собиралась уехать.

Я достала письма.

— Передадите им?

Николя взял конверты.

Потом я показала мешочек с вышитыми инициалами, который Адель попросила взять с собой.

Николя узнал его.

— Жанна жаловалась, что выбрала слишком толстую ткань для верхнего края.

Впервые за всё утро я немного расслабилась.

— Адель говорит, что вещь очень удобная. Подшила только возле завязки: там разошёлся шов. Хотела, чтобы мама посмотрела, хорошо ли теперь держится.

— Жанна будет довольна.

Он убрал письма и мешочек в ящик письменного стола.

— Зайдёте к ним сами?

Я посмотрела на пустой диван.

— Сегодня не уйду далеко.

Мы вышли только в сад.

Я надеялась, что на воздухе будет легче перестать прислушиваться к каждому звуку.

Николя рассказывал об Адели, о портнихе, к которой она собиралась. Анри уже съездил познакомиться, вернулся с целым списком вопросов и теперь делал вид, будто поездка дочери была его собственной затеей.

Я слушала, но всё время думала о Сергее.

Впервые за много лет мне пришлось ждать его там, где я ничем не могла ему помочь.

Из дома вышла Элеонора.

— Николя сказал, вы приехали с мужем.

Я объяснила, что случилось.

Она внимательно выслушала.

— Возле него остался человек, который умеет позвать?

— Леон.

Она вопросительно посмотрела на меня.

— Он надёжный?

— Да.

Элеонора кивнула.

Мы сели у стены, прогретой солнцем.

Я смотрела на открытое окно гостиной.

И наконец услышала:

— Катя.

Леон.

Я поднялась так быстро, что Элеонора тоже встала.

Голос прозвучал снова:

— Сергей вернулся. Всё хорошо. Возвращайся.

Я прижала ладонь к груди.

— Он дома.

Николя улыбнулся.

Элеонора успела коснуться моего плеча.

Потом сад исчез.

Сергей сидел в кресле напротив дивана.

В руках держал чашку.

Увидев, что я открыла глаза, поставил её на пол и подошёл ко мне.

Я обняла его, не вставая.

— Где ты был?

— Сейчас расскажу.

— Всё хорошо?

— Всё хорошо.

Он придержал меня за плечи и посмотрел в лицо.

— А ты?

— Я передала письма.

Сергей рассмеялся.

— Конечно. Было бы странно, если бы ты не успела сделать хоть одно дело.

Я только теперь заметила, как он бледен.

Леон отодвинул кресло.

— Давайте на кухню.

Сергей попал в 1998 год.

Очнулся в гостиной на незнакомом тканевом диване. На полу лежали стопки книг. Окно было закрыто, в комнате пахло пылью и крепким кофе.

Он сразу позвал меня.

Вместо меня пришёл незнакомый мужчина.

Остановился в дверях.

— Как вы сюда вошли?

Сергей сел.

— Боюсь, это будет трудно объяснить.

Мужчина посмотрел на диван. Потом на него.

— Вас как зовут?

— Сергей.

Тот молчал так долго, что Сергей успел подумать, не собирается ли хозяин звать полицию.

Затем мужчина спросил:

— А вашу жену — Екатерина?

Я поставила чашку на стол.

— Отец Мартина.

Сергей кивнул.

— Я понял не сразу. Он спросил, знаком ли я с женщиной по имени Марта.

Я вспомнила её старый блокнот. Записанный с моих слов адрес. Рассказ, с которым она когда-то пришла в этот дом.

— Она уже была у него?

— Несколько недель назад.

Сергей потёр ладонью лицо.

— Он всё записал. Достал листы, прочёл наши имена. Потом попросил назвать год.

— Что ты ответил?

— Правду.

— Он поверил?

Сергей немного подумал.

— По крайней мере, не стал выгонять.

Хозяин предложил ему кофе.

Руки у него заметно дрожали, когда он переставлял книги, освобождая стул.

— Я думал, женщина ошибается, — признался он. — Не обязательно врёт. Просто ошибается.

— Я бы тоже так подумал, — ответил Сергей.

Мужчина сел напротив.

Он уже начал собирать сведения о доме. Нашёл старые планы, пытался разобраться, почему часть помещений не совпадает с тем, что можно было увидеть из коридора.

Сергей не стал рассказывать ему, где именно нужно ломать стены.

Но подтвердил, что Марта действительно побывала у нас.

Рассказал про её возвращение, про взрослого сына, который привёз её к калитке через пятьдесят лет.

Отец Мартина слушал очень внимательно.

Потом спросил:

— Она прожила всё это время?

— Да.

— Обычной жизнью?

— Насколько я знаю.

Мужчина откинулся на спинку стула.

— Хорошо.

И Сергей сказал, что именно это слово запомнилось ему сильнее всего.

— Он много спрашивал о будущем? — поинтересовалась Адель.

Сергей покачал головой.

— Немного о доме. Кто здесь будет жить. Не собираемся ли мы всё снести.

— А о себе? — спросила я.

— Начал спрашивать.

Сергей посмотрел на чашку.

— Потом остановился.

Отец Мартина встал, подошёл к окну. Некоторое время смотрел на сад.

Вернувшись, сказал:

— Лучше расскажите, что нужно знать людям, которые столкнутся с этим после меня.

Сергей попросил бумагу.

Записал то, что мы успели проверить. Что спящего стоит кому-нибудь ждать. Что зов знакомого человека иногда помогает вернуться. Что гостю из другого времени может быть страшно и сначала ему нужно дать возможность объясниться.

— Я отдельно написал, чего мы не знаем, — сказал он. — Очень много получилось.

Леон усмехнулся.

— Это у нас самая большая часть.

Отец Мартина спросил, собирается ли Сергей остаться.

— Меня ждут дома.

— Здесь?

Сергей оглядел

Закладка:

— Здесь. Только позже.

И в этот момент услышал Леона.

Он рассказал хозяину, что его зовут.

Тот быстро поднялся.

— Мне что-нибудь сделать?

— Кажется, нет.

Мужчина стоял перед ним с листами в руках.

Сергей успел попросить:

— Сохраните бумаги вместе. Так будет легче тому, кто найдёт их после вас.

Потом проснулся.

Вечером мы остались вдвоём.

Адель ушла писать матери ещё одно короткое письмо. Леон уехал к семье.

Сергей стоял в библиотеке возле шкафа с нашими тетрадями.

— Теперь понимаю, почему ты не всегда можешь сразу рассказать, — сказал он.

— Что именно?

— Возвращаешься, а тот человек ещё будто перед тобой. Помнишь, как он чашку держал. Как искал карандаш. А здесь прошло совсем немного времени.

Я подошла и взяла его за руку.

— Испугался?

— Когда не увидел тебя рядом — да.

Мы постояли молча.

Потом Сергей посмотрел на полку с бумагами отца Мартина.

— Он очень хотел, чтобы те, кто будет жить здесь, не остались совсем без помощи.

Я достала его папку.

Ту самую, которую когда-то передал нам Мартин.

Сергей сел рядом и открыл её. Перебирал копии медленно, узнавая почерк человека, с которым ещё утром никогда не встречался.

Нужного листа мы пока не нашли.

Но между страницами лежала старая записка отца Мартина — короткая, почти затерявшаяся среди выписок:

«Продолжить поиски. Рассказ женщины подтверждён ещё одним свидетелем».

Сергей долго смотрел на неё.

Потом осторожно положил обратно.

— Надо будет рассказать Мартину, — сказал он. — Я видел его отца.

Мартин приехал на следующий день.

Сергей не стал рассказывать всё по телефону. Сказал только, что побывал в 1998 году и встретил его отца.

Мартин долго молчал в трубку.

Потом спросил:

— Он был дома?

— Да.

— Я приеду.

Теперь он сидел перед нами, не сняв шарфа, и смотрел на Сергея.

— Как он выглядел?

Сергей начал рассказывать. Про книги на полу, про кофе, про то, как хозяин освобождал стул и всё время перекладывал одну и ту же папку.

На этой подробности Мартин улыбнулся.

— Он никогда не мог положить бумагу просто на стол. Ему обязательно нужно было сначала решить, к чему она относится.

Сергей кивнул.

— А потом не сразу находил то, что только что отложил.

Улыбка Мартина дрогнула.

Он наконец снял шарф.

Мы показали ему найденную записку.

Мартин прочёл её несколько раз.

«Рассказ женщины подтверждён ещё одним свидетелем».

— Значит, это были вы.

— Похоже на то, — ответил Сергей.

Мартин провёл пальцем по краю копии.

— Он пытался мне рассказать. Я помню, как говорил про человека, который знает Марту. Я решил, что они знакомы и просто повторяют одну историю.

Он положил лист.

— Я тогда думал, что его обманывают.

— Вы не могли знать, — сказала я.

— Не мог.

Он произнёс это без облегчения, но и спорить не стал.

Сергей рассказал, что отец Мартина спрашивал о доме. О людях, которые будут жить здесь после него. Что попросил записать сведения, способные помочь следующему хозяину.

Мартин слушал, опустив голову.

Потом спросил:

— А обо мне?

— Он говорил о вас. Но почти не спрашивал о будущем вашей семьи.

— Почему?

— Начал и остановился. Я не стал настаивать.

Мартин кивнул, словно узнавал и это.

Он привёз небольшую папку.

Мы не просили искать новые бумаги, но после звонка Сергея он сам перебрал то, что осталось у него дома.

— Здесь были личные письма, — объяснил он. — Я не отдал их вместе с остальными материалами. Этот лист лежал среди них. Без даты.

Он достал сложенную вчетверо бумагу.

Сергей наклонился ближе.

Потом взял лист обеими руками.

— Это я писал.

Я узнала почерк сразу.

Только бумага выглядела старой. На сгибах потемнела, в одном месте почти протёрлась.

Сергей начал читать и замолчал на середине.

— Я помню эту ручку. Она плохо писала. Он принёс другую, и я дописал ею последние строки.

Внизу листа действительно менялся цвет чернил.

Мартин смотрел на него.

На мгновение мне стало трудно различить, кто из них сильнее потрясён: человек, державший собственную записку полувековой давности, или сын, которому наконец предъявили доказательство слов давно умершего отца.

Мы долго разговаривали.

Потом Мартин поднялся и прошёл к маленькой комнате.

Я пошла следом.

Он остановился у двери, посмотрел на диван.

— Вы думаете, я мог бы его увидеть?

— Можно попробовать. Но выбрать год мы пока не умеем. И не всегда попадаем вместе.

— Сергей рассказал.

Мартин вошёл и коснулся подлокотника.

Когда-то он сам жил в этом доме. Ходил по этим коридорам, складывал вещи в шкафы, сидел за столом у окна. Потом продал его нам, оставив вместе с ключами тайну, о которой знал гораздо меньше, чем мы теперь.

— Я не хочу ничего у него выпытывать, — сказал он. — Просто поговорить.

Я подождала.

— Без спешки. Раньше у меня вечно было мало времени.

Он посмотрел на меня.

— Вы поедете со мной?

— Если решите попробовать.

Мартин кивнул.

— Хочу.

Мы отправились через несколько дней.

Он приехал рано, но не торопил нас. Выпил чай, поговорил с Адель, помог Сергею занести в дом тяжёлую коробку.

Потом вдруг сказал:

— Я всё пытаюсь заранее придумать первую фразу.

— И что получилось? — спросила я.

— Ничего, что можно сказать живому человеку.

Мы устроились на диване.

Сергей сел рядом с моей стороны, Адель — возле Мартина.

Перед тем как закрыть глаза, он ещё раз посмотрел на них.

— Если я не сразу отзовусь…

— Будем звать, — сказал Сергей.

Мартин выдохнул и положил руки на колени.

Он проснулся раньше меня.

Я услышала, как он тихо произнёс:

— Вот этот запах.

Открыла глаза.

Гостиная была заставлена книгами. Возле окна стоял стол, на котором под листами бумаги едва виднелась скатерть. Под моей ладонью вместо кожи оказалась грубоватая ткань чужого дивана.

Мартин сидел рядом и смотрел на маленькую пепельницу.

В ней лежали канцелярские скрепки.

— Он бросил курить, но её не убрал, — сказал он.

Я поднялась.

В коридоре послышались шаги.

Мартин встал так резко, что задел коленом столик.

В дверях появился мужчина.

Я сразу узнала его по фотографиям Мартина: тот же взгляд, та же привычка чуть наклонять голову, когда нужно что-то рассмотреть.

Но перед нами он был живым.

И младше собственного сына.

Он посмотрел на Мартина, потом на меня.

— Вы от Сергея?

Я кивнула.

— Я его жена. Екатерина.

Хозяин медленно выдохнул.

— Значит, всё-таки…

Он не договорил.

Мартин сделал шаг вперёд.

— Папа.

Мужчина посмотрел на него.

На седые волосы. На лицо. На руки, которые тот не знал куда деть.

— Мартин?

Тот кивнул.

Отец подошёл ближе, но остановился, словно боялся ошибиться.

Мартин сам взял

Закладка:

— Это я.

Я отошла к окну.

За моей спиной скрипнула половица. Потом стало совсем тихо.

Они долго сидели друг напротив друга.

Отец всё рассматривал сына. Мартин то улыбался, то опускал глаза, не выдерживая его взгляда.

— Ты стал похож на деда, — сказал наконец хозяин.

Мартин засмеялся.

— Мне уже говорили.

Отец тоже улыбнулся.

Потом встал.

— Кофе будешь?

— Буду.

— Екатерина?

— Спасибо, да.

Он ушёл на кухню.

Мартин проводил его взглядом и прошептал:

— Даже ходит так же.

Я ничего не ответила.

Из кухни донёсся звон чашек.

Через минуту отец вернулся и сразу начал извиняться за беспорядок. Отодвинул папки, собрал рассыпавшиеся скрепки, поискал место для сахарницы.

Мартин взял её из его рук и поставил на подоконник.

Движение было таким привычным, что оба на секунду замерли.

Разговор о доме начал сам Мартин.

— Я его продал.

Отец кивнул.

— Сергей сказал, что они здесь живут.

— Я не смог оставить его себе.

Он говорил медленно, словно признавался в чём-то, что много лет пытался сформулировать.

— Сначала думал, буду приезжать. Потом понял, что всё стоит закрытое. Я откладывал ремонт. Злился, когда нужно было снова ехать и что-то проверять.

Отец слушал.

— Ты не обязан был жить здесь, — сказал он.

— Но это был твой дом.

— Сейчас мой.

Он взял чашку.

— А у тебя есть дом?

— Есть.

— Тебе там хорошо?

Мартин кивнул.

Отец посмотрел на меня.

— Здесь теперь тоже, кажется, не пустует.

— Не пустует, — сказала я.

Мартин опустил голову.

Отец не стал добавлять ничего про долг, память или семейные вещи.

Спросил, удобно ли сыну сидеть на старом стуле.

Я вышла в сад, чтобы дать им поговорить вдвоём.

Из приоткрытого окна доносились голоса. Иногда смех. Один раз они заговорили одновременно, и Мартин, уже совсем по-молодому, воскликнул:

— Да подожди ты!

Я прошлась по дорожке.

Сирени у калитки ещё не было. На её месте лежали доски, прикрытые куском плёнки.

Я вспомнила, как мы с Сергеем сажали кусты в 2026 году, как спустя двадцать два года он срезал ветку для меня, молодой.

В этом саду прошлое всё время оказывалось чьими-то ещё не наступившими буднями.

Из окна позвали:

— Екатерина, кофе остынет.

Я вернулась.

Мартин сидел спокойнее.

Отец рассказывал ему о поисках в архиве. Показывал план дома, где карандашом были обведены участки стен.

Мартин слушал внимательно.

Не перебивал, не смотрел на часы.

Потом спросил:

— Ты сам хотел бы попробовать?

Отец пожал плечами.

— До недавнего времени не был уверен, что есть что пробовать. А теперь…

Он посмотрел на план.

— Теперь хочется. Только я даже не знаю, с чего начать. И страшно.

Мартин кивнул.

— Мне тоже было страшно.

— Ты ведь не один приехал.

— Да.

Отец некоторое время молчал.

Затем аккуратно сложил план.

— Значит, не буду торопиться.

Когда Сергей позвал меня, Мартин сразу понял по моему лицу.

— Пора?

Я кивнула.

Он встал.

Отец поднялся следом.

Мартин обнял его уже без прежней осторожности.

Потом отступил и вдруг сказал:

— Ты позвони мне.

Хозяин растерялся.

— Куда?

— Тому мне. Который сейчас живёт недалеко и вечно занят.

Отец тихо усмехнулся.

— Про дом опять не захочет слушать.

— Может быть. Тогда спроси, как дела.

— А если опять некогда?

Мартин посмотрел на него.

— Всё равно позвони.

Отец кивнул.

Я услышала Сергея ещё раз.

Успела поблагодарить хозяина за кофе.

Последнее, что увидела, — как он держит сына за рукав, будто хочет сказать ещё что-то.

Мартин проснулся со слезами на лице.

Адель протянула ему платок.

Он взял, поблагодарил и долго сидел молча.

Сергей не задавал вопросов.

Потом Мартин посмотрел на меня.

— Я думал, когда увижу его, начну просить прощения.

— А начали?

Он покачал головой.

— Мы спорили, где раньше стоял книжный шкаф.

Я улыбнулась.

— Кто оказался прав?

— Он. К сожалению.

Мартин засмеялся и вытер лицо.

Перед уходом он попросил оставить у нас найденный лист Сергея.

— Здесь ему место.

Мы положили его в папку вместе с отцовскими записями.

Мартин долго застёгивал пальто. Потом посмотрел на лестницу, на окно, на чашки, оставшиеся после завтрака.

— Вы будете дома в воскресенье?

— Будем, — ответил Сергей.

— Я мог бы приехать. Просто пообедать с вами.

— Приезжайте.

У калитки Мартин остановился, обернулся к дому и помахал нам.

Я стояла рядом с Сергеем.

В окне над нами появилась Адель, тоже подняла руку.

Мартин улыбнулся и пошёл к машине.

Глава 28. Первый рабочий день

В воскресенье Мартин приехал с пирогом.

Поставил коробку на кухонный стол и сразу предупредил:

— Сам не пёк.

— Мы и не собирались допрашивать, — сказал Сергей, заглядывая под крышку.

За ним приехали Леон с Асей и дочерью. Девочка принесла рисунок, на котором наш дом занимал почти весь лист, а рядом стояли люди с длинными руками.

— Почему руки такие? — спросила я.

— Чтобы все поместились.

Я прикрепила рисунок к холодильнику.

Адель спустилась последней.

На ней была блузка, которую они переделывали с матерью. В руках она держала небольшой конверт.

— У меня новость, — сказала она.

Сергей закрыл коробку с пирогом.

— Хорошая?

Адель кивнула, но говорить сразу не смогла.

В конверте лежал её временный документ.

Имя. Фотография. Несколько строчек, которые ещё предстояло уточнять, подтверждать, переносить в другие бумаги.

До окончательного решения оставалось немало встреч и вопросов. Люди, занимавшиеся её делом, по-разному относились к рассказу о 1902 годе. Одни выслушивали до конца, другие возвращались к вопросу, где она жила до появления у нас.

Мы предоставляли всё, что могли. Адель снова и снова рассказывала свою историю.

Иногда выходила после очередной беседы раздражённой.

Иногда молчала до самого дома.

Теперь она положила документ на стол.

— В пятницу получила.

Я взяла его, посмотрела на фотографию.

Адель вышла на ней очень серьёзной.

— Совсем на себя не похожа, — сказала она.

— Похожа, — возразил Сергей. — Когда думаешь, что я неправильно режу ткань.

Адель рассмеялась.

Ася обняла её.

Мартин отодвинул коробку с пирогом подальше, чтобы на документ не попали крошки.

Леон спросил:

— Можно посмотреть?

Она протянула ему карточку.

Я заметила, как внимательно Адель следит за каждым движением его рук.

— Это ещё не всё, — сказала она, когда мы сели за стол.

Я повернулась к ней.

— Мне предложили работу.

На кухне стало тихо.

Адель сразу добавила:

— Пока немного. Два утра в неделю. При магазине, где работает Лида. Они хотят принимать вещи на переделку и мелкий ремонт.

— И ты согласилась? — спросила Ася.

— Согласилась попробовать.

Она опустила глаза, поправляя край салфетки.

— У меня не всё получается. Особенно с некоторыми тканями и застёжками. Но

Закладка:

— Когда начинаешь? — спросил Леон.

— Завтра.

Я посмотрела на неё.

— Ты всё это держала в секрете?

— Хотела сначала понять, что точно получилось.

Сергей поднялся за ножом.

— Тогда пирог режем сейчас.

— До обеда? — удивилась я.

— До обеда.

Мартин придвинул коробку.

— Я удачно заехал в пекарню.

За столом говорили все сразу.

Леон рассказывал о занятиях в мастерской. Ася — о том, как дочь решила сама собрать сумку для прогулки и положила туда три книги, ложку и один носок.

— Второй был мокрый, — пояснила девочка.

Мартин смеялся вместе с нами.

Он сидел на том месте, откуда был виден коридор, но почти не смотрел туда. Спрашивал Адель о работе, помогал передавать блюда, спорил с Сергеем, какой дорогой теперь удобнее ездить в город.

Я поймала себя на том, что давно не видела его таким разговорчивым.

После обеда он сам предложил убрать со стола.

Мы с Асей остались в столовой, складывая салфетки.

Она посмотрела в коридор, где Леон помогал дочери надеть кофту.

— Катя, мы поговорили о доме.

Я остановилась.

Этот разговор мы начали ещё после возвращения Тима. Потом случилось столько всего, что я перестала ждать ответа.

Ася продолжила:

— Мы пока не хотим переезжать сюда.

Я кивнула.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Тебя это огорчает?

Я подумала, прежде чем ответить.

— Немного. Я успела представить, как это могло бы быть. Но это были мои представления.

Ася положила салфетку на стол.

— Нам здесь хорошо. Просто мы хотим сохранить и своё место. Где можно закрыть дверь и знать, что сегодня никто не придёт из другого времени.

Я невольно улыбнулась.

— Понимаю.

— Помогать мы будем. Как договорились. И оставаться, когда вам нужно уехать.

Я взяла её за руку.

— Спасибо, что сказала прямо.

Леон присоединился к нам чуть позже.

Он, оказывается, слышал конец разговора.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто мы ждём, когда дом станет нашим, — сказал он.

— Я так не думаю.

— И не хочу обещать сейчас то, что мы потом не сможем сделать.

Я посмотрела на него.

На взрослого человека, который когда-то вырезал за этим столом кривые бумажные звёзды.

— Хорошо, Леон.

Он выдохнул.

Из кухни выглянул Сергей.

— Если вы там уже всё решили, идите помогать. У меня почему-то посуды на двадцать человек.

— Потому что ты для каждой добавки доставал новую тарелку, — сказала я.

— Значит, нужно было приходить со своими.

Мы пошли на кухню.

Адель задержалась возле меня, когда гости начали собираться.

— Катя, я тоже хотела поговорить о комнате.

У меня внутри что-то сжалось.

— Ты собираешься уехать?

Она удивилась.

— Нет. Я хотела спросить, сколько теперь должна платить.

— Адель…

— Я знаю, ты скажешь, что ничего.

Я закрыла рот.

Она чуть улыбнулась.

— Но я буду работать. Пока мало, но всё равно. Мне хочется участвовать.

Я посмотрела на её руки. Она теребила край рукава, который совсем недавно помогала переделывать мать.

— Давай сначала ты начнёшь, — сказала я. — Поймёшь, сколько у тебя будет работы и расходов. Потом сядем и договоримся.

Адель кивнула.

— Только по-настоящему?

— По-настоящему.

Она помолчала.

— Мне здесь хорошо. Я пока хочу остаться.

Я обняла её.

На этот раз мне самой понадобилось немного времени, чтобы отпустить.

Мартин задержался у двери.

Спросил Сергея, не нужна ли помощь с садом, когда потеплеет.

— Нужна всегда, — ответил тот.

— Тогда позовите. Я помню, что здесь где росло.

Он посмотрел на меня.

— И если вам понадобится куда-нибудь уехать, я тоже могу побыть в доме. После всего, что вы рассказали, хотя бы не стану спрашивать гостя, зачем он пришёл через запертую дверь.

— Иногда спрашивать полезно, — сказала я.

— Хорошо. Спрошу вежливо.

Он надел пальто.

В этот раз мы не провожали его до калитки. Он сам закрыл за собой дверь, а мы ещё некоторое время слышали, как он о чём-то переговаривается с Леоном возле машины.

Вечером Адель готовилась к первому рабочему дню.

Проверила сумку. Положила туда ножницы в чехле, сантиметр, тетрадь, документ. Достала всё обратно, потому что решила иначе уложить вещи.

Я заглянула к ней перед сном.

— Помощь нужна?

— Нет.

Она посмотрела на стол.

— Наверное, нет.

На подоконнике лежали письма матери и младшей Адели.

Рядом стояла старая шкатулка.

Адель открыла её и некоторое время перебирала мелочи. Потом взяла напёрсток, который подарила Элеонора, и положила в отдельный кармашек сумки.

— Я весь день думаю, что завтра опоздаю, — призналась она.

— Во сколько нужно быть?

— В девять.

— Ты уже трижды спросила у меня, сколько туда идти. Успеешь.

Она кивнула, но всё равно проверила будильник.

Я собралась уходить.

— Катя.

— Что?

Адель сидела на краю кровати, держа сумку на коленях.

— А если мне скажут, что я не подхожу?

Я присела рядом.

— Тогда будет неприятно. И придётся решать, что делать дальше.

Она посмотрела на меня.

— Я ждала, что ты скажешь: такого не случится.

— Я не знаю, что случится. Но Еве понравилась юбка. Леон носит фартук, который ты переделала. Лида сама захотела работать с тобой.

Адель медленно провела пальцем по застёжке сумки.

— Да.

— Этого хватило, чтобы тебя пригласили. Остальное узнаешь завтра.

Она поставила сумку возле стула.

— Хорошо. Тогда попробую поспать.

На кухне Сергей накрывал тесто полотенцем.

— Что печёшь?

— Булочки. Утром поставлю в духовку.

Я посмотрела на него.

Он пожал плечами.

— В первый рабочий день надо нормально позавтракать.

Я села за стол.

Дом постепенно затихал. Наверху закрылась дверь Адели. Где-то щёлкнула батарея.

Мы ещё долго разговаривали о простых вещах: что купить, кому позвонить, какие работы в саду отложить до весны.

Потом Сергей спросил:

— Ты расстроилась из-за Леона и Аси?

— Немного.

Он кивнул.

— Я тоже успел представить, как они здесь живут.

— Теперь будем представлять что-нибудь другое.

Сергей посмотрел на потолок, откуда донёсся звук передвигаемого стула.

— Здесь и без того уже многое происходит.

Утром Адель спустилась слишком рано.

Села за стол, съела половину булочки и призналась, что больше не может.

Сергей завернул ей вторую с собой.

Потом она пошла за пальто, вернулась за сумкой, проверила ключ.

В дверях остановилась.

— Я после обеда приду.

— Будем ждать, — сказала я.

Она улыбнулась.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну.

Адель дошла до калитки, поправила сумку на плече и вышла на улицу. На углу её уже ждала Лида. Девушки помахали друг другу и пошли рядом.

Я вернулась на кухню.

На столе осталась недоеденная булочка.

Сергей поставил передо мной чашку.

— Ну что?

— Пошла.

Он кивнул и сел напротив.

Сегодня

Закладка:

Адель вернулась в половине третьего.

Я услышала, как в замке повернулся ключ, и заставила себя остаться на кухне. Не бежать навстречу, не спрашивать с порога, не рассматривать её лицо так, будто по нему можно прочесть весь прошедший день.

Она сама пришла ко мне. Поставила сумку на стул, сняла шарф и сказала:

— Я испортила наволочку.

Я выключила воду.

— Сильно?

— Пришила застёжку так, что её можно было открыть только изнутри.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Для очень самостоятельной подушки, — произнёс Сергей из-за стола.

Адель прыснула. Потом села и засмеялась уже по-настоящему, закрыв лицо ладонями.

— Я проверила! Дважды! И всё равно…

— Исправила? — спросила я.

— Да. Лида сказала, что в первый день сама продала женщине восемь метров ткани вместо трёх. От волнения неправильно посмотрела в запись.

— Женщина вернулась?

— Конечно. Сказала, что собиралась сшить юбку, а не обить комнату.

Я поставила перед Аделью тарелку супа. Она сразу взяла ложку, и только тут я заметила, как сильно она проголодалась.

Рассказывала она сначала обрывками. О высокой стойке, за которой ничего не видно, когда сидишь. О ножницах, которые все берут и никто не возвращает на место. О покупательнице, принёсшей брюки и попросившей укоротить их «немного, но чтобы не стали короче».

Потом достала зелёную тетрадь.

На новой странице был нарисован небольшой прямоугольник. От него шли стрелочки с подписями.

— Это машина?

— Касса.

Сергей наклонился поближе.

— Серьёзное сооружение.

— Я пока к ней не подхожу. Только смотрю, как Лида работает. Там можно отменить покупку, но я боюсь вместо этого отменить весь магазин.

Она снова засмеялась, однако, когда мы остались вдвоём, спросила тише:

— Ты думаешь, я привыкну?

— К работе?

— К тому, что чего-то не умею. И другие это видят.

Я присела напротив.

— Сегодня хозяйка что-нибудь сказала?

— Сказала, что распарывать у меня получается аккуратно. И что завтра приходить не нужно, потому что мой следующий день в четверг.

— Значит, ждёт в четверг.

Адель провела пальцем по краю тетради.

— Да. Наверное.

Потом достала из сумки свёрток. Внутри лежала половина булочки, которую Сергей дал ей утром.

— Не успела съесть?

— Хотела оставить на обед, а потом Лида поделилась своим. Можно я сейчас?

Сергей, услышав из коридора, заглянул в кухню.

— Нет. Теперь это историческая булочка. Её надо хранить в библиотеке.

— Тогда принеси к исторической булочке масло, — сказала я.

Глава 29. Зашитый карман

К концу недели мы привыкли к новому распорядку.

В четверг Адель ушла уже спокойнее. В пятницу долго возилась со своей блузкой: после целого утра за рабочим столом обнаружилось, что манжеты всё-таки мешают. Она решила передвинуть пуговицы.

В субботу приехал Леон.

Он привёз плоскую коробку с фотографиями старой мебели и попросил помочь ему найти в гардеробной мужской сюртук.

— Какой именно? — спросила я.

— Тёмный, с маленькой потёртостью на левом рукаве. Я видел его, когда мы разбирали шкаф у окна.

— Таких там несколько.

— У этого подкладка в узкую полоску.

Я вспомнила.

Сюртук висел в глубине шкафа, в чехле, который мы сшили ещё после ремонта. За все годы я доставала его, наверное, раза три. Однажды примерила перед зеркалом и тут же сняла: плечи оказались слишком широкими, а ткань пахла старой шерстью и чем-то горьковатым.

Мы перенесли его в библиотеку и разложили на освобождённом столе.

Леон достал увеличенную копию фотографии.

Той самой, сделанной в июне тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Валье сидел возле ещё не законченного дивана, а рядом стоял Леон — с закатанными рукавами, худее, чем сейчас, и с таким сосредоточенным лицом, словно фотограф помешал ему в самый неподходящий момент.

Я до сих пор иногда смотрела на этот снимок слишком долго.

— Вот, — Леон показал на рукав Валье. — Видишь?

Над локтем тянулась светлая черта.

Я наклонилась к сюртуку. На том же месте ткань была едва заметно повреждена.

— Думаешь, это он?

— Похоже. Ещё пуговицы совпадают. Но я хотел сначала посмотреть внимательно.

Адель стояла рядом, вытирая руки полотенцем: до этого она помогала Сергею лепить что-то из теста.

— Можно?

Леон подвинулся.

Она осторожно отогнула полу сюртука, рассмотрела подкладку, потом провела пальцами вдоль внутреннего шва.

— Его переделывали.

— Когда?

— Этого я не знаю. Но вот здесь ткань выпущена. Видишь старые проколы? И подкладка надставлена.

Я посмотрела на широкие плечи, на потёртый рукав.

Валье прожил семнадцать лет вдали от своего времени. Для его домашних прошло всего несколько дней. А он вернулся постаревшим, с привычками, о которых мы почти ничего не знали.

Разумеется, за семнадцать лет ему мог понадобиться сюртук посвободнее.

От этой простой мысли человек на фотографии вдруг стал гораздо ближе.

— Здесь что-то есть, — сказала Адель.

Её пальцы остановились под левой полой.

— Карман?

— Да. Только его зашили.

Леон наклонился.

Шов был сделан другой ниткой. Редкие косые стежки стягивали вход в небольшой внутренний карман.

— Это можно открыть, не повредив подкладку? — спросил он.

Адель кивнула.

Она принесла свои маленькие ножницы и села у окна. Мы с Леоном стояли рядом, стараясь не мешать, хотя смотреть спокойно у меня не получалось.

Из кухни донёсся голос Сергея:

— Если нашли деньги, половина на муку! У нас тут человек обещал помогать и исчез.

— Иди к нам, — ответила я.

Он вошёл как раз в тот момент, когда Адель осторожно вытянула из кармана плоский свёрток.

Тонкая ткань была сложена вчетверо.

Внутри лежали три фотографии.

На первой Валье стоял рядом с женщиной в светлом платье.

Я узнала его сразу, хотя здесь он улыбался — широко, немного неловко, будто фотограф потребовал от него чего-то непривычного. Женщина держала его под руку. Волосы были убраны, но одна прядь выбилась у виска.

Позади них виднелась деревянная веранда.

На обороте аккуратным почерком было написано:

«Наше первое лето. 1914».

Я перевернула снимок обратно.

Потом ещё раз посмотрела на дату.

— Вот где он был, — тихо сказал Леон.

— По крайней мере, в этом году, — ответил Сергей.

На второй фотографии та же женщина сидела на траве. Рядом стояла маленькая девочка, упрямо отвернувшаяся от объектива. Валье держал над ними раскрытый зонт, хотя солнце, судя по резким теням, светило вовсю.

Подпись оказалась длиннее:

«Вера, Андре и Лена. Июль 1924 года. Лена сердится, потому что ей не дали держать зонт».

Я невольно улыбнулась.

Девочка стояла именно так, как стоят обиженные дети: всем телом показывая, что фотографироваться она согласилась исключительно из вежливости.

На третьем снимке была только она.

Уже школьница. Волосы заплетены в две косы, на

Закладка:

Адель медленно прочла надпись на обороте:

— «Папе. Мне здесь уже одиннадцать, а ты всё говоришь — малышка. Лето 1930 года».

Никто не произнёс ни слова.

Сергей придвинул стул и сел.

Я знала, что за те семнадцать лет у Валье была жизнь. Он говорил об этом. Но до сих пор эти годы представлялись мне дорогой, длинной остановкой где-то между уходом и возвращением.

Теперь перед нами лежала фотография его дочери.

Девочки с книгой и сползшим носком.

— Он привёз их с собой, — сказала я.

Леон кивнул.

— И зашил карман, чтобы не потерять.

— Возможно, — тихо поправила Адель. — Или это сделала Вера.

Она смотрела на редкие стежки, оставшиеся в подкладке.

Я подумала о Жанне, о её коробке, о маленьком мешочке, который она сшила для дочери. О том, как легко мы называли подобные вещи находками, пока не узнавали, чьи руки их касались.

— Он рассказывал, как вернулся? — спросил Сергей.

— Не подробно. Я тогда больше спрашивала про диван.

Мне стало неприятно от собственного ответа.

В памяти всплыл Валье: постаревшее лицо, паузы перед словами. Я была так рада увидеть его, так хотела поблагодарить за Тима и Леона, что почти не спросила о нём самом.

— Катя, — сказал Сергей, будто прочёл мои мысли. — Ты не могла расспросить человека обо всей жизни за одну встречу.

Я кивнула, но фотографии не отпустила.

Адель осторожно забрала их у меня и положила на чистый лист.

— Он мог вернуться к ним позже.

— Мог, — согласилась я.

— Мы ведь не знаем.

— Не знаем.

Она ещё раз посмотрела на девочку.

— Тогда пока не надо думать самое плохое.

Мы решили поискать упоминания Веры и Лены в записях Валье.

Леон остался до вечера. Сергей принёс в библиотеку тарелку выпечки, которую мы почти не заметили. Адель устроилась у другого края стола и стала выписывать даты на отдельный лист.

Я достала тетрадь Валье и открыла страницы, написанные после его возвращения.

Раньше меня интересовали наблюдения о сне, голосах, времени. Я помнила их почти наизусть. Но между ними были совсем другие записи — короткие, бытовые, иногда всего в одну строку.

«Снова проснулся слишком рано».

«Надо привыкать к тишине по утрам».

И ниже, через несколько страниц:

«Не могу вспомнить, куда она положила синий шарф. Какая нелепость — помнить, что обещал найти его к воскресенью».

Я остановилась.

За окном уже стемнело. Адель включила настольную лампу. На миг в стекле отразились мы все, склонившиеся над столом.

Следующая запись была сделана сильным нажимом:

«Дом на месте. Диван тоже. Почему же я всё время возвращаюсь сюда?»

Я прочла её вслух.

Леон поднял голову.

— Значит, он пытался.

Я перелистнула страницу.

В самом низу, отдельно от остального текста, стояла ещё одна фраза:

«Сегодня услышал Лену. Она звала не меня».

— Прочитай дальше, — попросил Леон.

Я перевернула страницу. На следующей было всего несколько строк:

«Она звала Леона. Дважды. Я узнал имя мастера, но не разобрал, что он ответил. Потом всё исчезло. Проснулся с такой уверенностью, что был рядом с ними, что пошёл искать Лену в саду».

Леон медленно отодвинулся от стола.

— Меня?

— Возможно, другого человека с таким именем, — сказал Сергей.

— Валье решил, что именно мастера.

— Валье тоже мог ошибиться.

Я посмотрела на фотографию девочки. Ей было одиннадцать. Она сидела с книгой на коленях, не подозревая, что спустя больше века четверо незнакомых людей будут разглядывать её лицо.

— Это ещё не значит, что ты должен туда идти, — сказала я Леону.

Он потёр ладонью затылок.

— Я понимаю.

Но смотрел он уже на дверь.

На коридор, который вёл к маленькой комнате с диваном.

В ту ночь я долго не могла уснуть.

Сергей лежал рядом и, судя по дыханию, тоже не спал.

— Ты ведь хочешь сначала найти Валье, — сказал он наконец.

— Хочу поговорить с ним.

— Тогда так и сделаем.

Я повернулась на бок.

— Мы столько раз читали эти записи. Как я могла пропустить?

— Ты искала, как вернуть Тима. Потом помогала Адель. Там много страниц, Катюш.

— А он всё это время…

Я замолчала.

Говорить «всё это время ждал» было неправильно. Возможно, он давно вернулся к семье. Возможно, прожил с Верой ещё тридцать лет. Возможно, его дочь выросла, вышла замуж и до старости хранила ту самую фотографию.

Мы нашли три снимка и несколько записей. Этого было слишком мало, чтобы оплакивать чужую жизнь.

Сергей нащупал мою руку под одеялом.

— Завтра возьмёшь копии. Оригиналы оставим здесь.

— Да.

— И поешь перед тем, как спасать кого-нибудь.

— Я пока никого не спасаю.

— Вот и хорошо. Тогда поешь просто так.

На этот раз я проснулась от холода.

Огонь в камине почти погас. В комнате пахло золой, шерстью и яблоками. За окном по стеклу ползли дождевые капли, а на подоконнике лежал пожелтевший лист, прилипший к раме.

Я села.

На столике возле дивана стояла чашка. Чай был нетронутый, на поверхности плавала тонкая плёнка.

— Господин Валье?

Из соседней комнаты донёсся скрип стула.

Он появился в дверях почти сразу.

Я помнила его постаревшим, но сейчас особенно заметила седину у висков и то, как осторожно он расправил плечи, словно долго сидел согнувшись.

— Екатерина.

Он произнёс моё имя без удивления. Потом всё же улыбнулся.

— Вы опять пришли в плохую погоду.

— Здесь какой месяц?

— Октябрь. Тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Я кивнула, запоминая.

Он поднял кочергу, пошевелил угли и положил в камин полено.

— Мальчик здоров?

— Тим? Да. Живёт дома с мамой. Леон тоже в порядке.

Валье прикрыл глаза, как человек, которому сообщили хорошие новости после долгого беспокойства.

— Садитесь. Я велю принести чай.

— Подождите. Я кое-что нашла у нас в доме.

Из папки я достала копии фотографий.

Он взял первую.

Не спросил, откуда она. Не стал рассматривать бумагу, хотя та заметно отличалась от знакомой ему.

Просто сел.

Я положила перед ним остальные две.

Валье долго смотрел на девочку с книгой. Большой палец его правой руки едва заметно двигался по краю снимка.

— В кармане сюртука, — сказала я. — Внутренний карман был зашит.

— Вера зашила. После того как я однажды потерял кошелёк.

Он улыбнулся, не поднимая головы.

— Сказала, что деньги я ещё заработаю, а эти снимки существуют в единственном экземпляре.

Я села напротив.

— Вы вернулись к ним?

Он посмотрел на меня.

И я сразу поняла, как неудачно прозвучал вопрос.

Для меня он мог вернуться уже давно.

Закладка:

— Пока нет, — ответил Валье.

Сначала он говорил медленно, будто подбирал слова для человека, который всё равно не сможет понять.

Потом почти перестал замечать чашки, камин, меня напротив.

— Это был тысяча девятьсот тринадцатый год. Когда я впервые оказался там.

Семнадцать лет наконец получили начало и конец.

Тысяча девятьсот тринадцатый.

Тысяча девятьсот тридцатый.

— Я пытался вернуться, — продолжал он. — Не сразу понял, что произошло. Потом долго думал, что достаточно повторить всё в точности. Лечь так же. В тот же час. Не зажигать свет.

Я вспомнила, как сама когда-то старательно устраивалась на диване, надеясь заказать нужный сон.

— Иногда мне снился этот дом. Однажды я даже увидел человека, которого знал. Но он прошёл мимо. Словно меня не было.

У меня похолодели пальцы.

— Со мной такое случилось в первый раз.

Валье поднял голову.

— Вы тоже не могли заговорить с ними?

— Могла говорить. Они меня не слышали.

Он подался вперёд.

— Значит, я не выдумал.

— Я не знаю, что это было. Но помню совершенно ясно.

Он помолчал, потом снова посмотрел на фотографии.

Веру он встретил, когда пришёл в переплётную мастерскую с книгой. Она помогала там отцу. Спросила, почему незнакомец так одет. Он ответил что-то резкое, о чём потом долго жалел.

В следующий раз принёс ей яблоки.

— Решили извиниться?

— Решил снова принести книгу. Но она и в первый раз не нуждалась в переплёте.

Я улыбнулась.

Потом родилась Лена.

Он рассказывал, как она научилась ходить, цепляясь за край его жилета. Как однажды намазала вареньем страницы, потому что хотела оставить себе самые хорошие картинки, а вырывать ей запретили. Как в десять лет отказалась от короткого имени и потребовала, чтобы отец называл её Еленой.

— Продержалась до обеда, — сказал он. — Потом сама забыла.

Он говорил о ней охотно. Слишком охотно для человека, которому давно не с кем было произнести эти подробности вслух.

Я слушала.

Лишь когда он замолчал, спросила:

— Вера знала, откуда вы?

— Да.

— С самого начала?

— Нет. И это было ошибкой.

Он провёл ладонью по лицу.

— В тридцатом году я снова оказался возле дивана. Хотел только посидеть немного. Вспомнить. Я уже не думал, что получится.

— А когда проснулись…

— Было лето. Шесть дней после моего исчезновения. Люди искали меня. Кто-то плакал от радости. Все говорили, как хорошо, что я дома.

Он отвёл глаза к окну.

Я не стала спрашивать, что чувствовал он сам.

— В ваших записях есть слова о Лене, — сказала я немного позже. — Вы слышали, как она звала Леона.

Валье сразу повернулся ко мне.

— Он её видел?

— Пока нет.

— Но увидит?

— Я не могу этого обещать.

Он опустил взгляд.

Мне хотелось добавить что-нибудь обнадёживающее. Вместо этого я достала карандаш.

— Расскажите, что вы слышали. Всё, что помните.

Он закрыл глаза.

— Скрипела дверь. У нас она скрипит после дождя. Вера каждый раз просит меня починить, а я смазываю петли, и через неделю всё начинается снова.

— Это было у вас дома?

— Мне так показалось. Потом Лена сказала: «Леон, подождите». И ещё: «Мама сейчас принесёт».

— Что принесёт?

— Не знаю.

— Вы видели дочь?

— Только на мгновение. Она стояла у окна. Уже без кос.

Я посмотрела на фотографию.

— Старше, чем здесь?

— Возможно. Волосы были короче. Но ведь их могли просто обрезать.

Он говорил с внезапной настойчивостью.

Я кивнула.

— Могли.

Мы оба понимали, почему ему было так важно это уточнить.

Я записала адрес: Мельничная улица, дом семь. Зелёная веранда, калитка открывается туго, вход со двора.

— Отсюда можно дойти пешком, — сказал Валье. — Около получаса.

Потом он поднялся и достал из ящика лист бумаги.

— Вы можете передать письмо? Если встретите их.

— Могу.

Он писал долго, иногда останавливаясь. Я отвернулась к камину, чтобы не смотреть через плечо.

Когда письмо было закончено, Валье сложил его, но не заклеил.

— Здесь нет ничего, что вам нельзя знать.

— Всё равно это ваше письмо.

Он на секунду задержал руку на конверте.

— Скажите ей, что я не ушёл по своей воле.

— Скажу.

— И Лене тоже.

В этот момент я услышала Сергея.

Он звал негромко, но настойчиво.

Валье тоже поднял голову — заметил, что я прислушиваюсь.

— Вам пора?

— Да.

Я убрала письмо в папку.

Он встал, словно собирался проводить меня до обычной входной двери.

— Екатерина…

Я остановилась.

— Если вы их найдёте, сначала спросите, какой у них год.

Дома Леон прочёл мои записи стоя.

Адель разогрела мне обед. Сергей молча сел рядом, пока я ела, и только потом спросил, удалось ли поговорить.

Я рассказала всё.

Когда дошла до коротких волос Лены, Леон потёр лоб.

— Значит, мы можем попасть позже.

— Можем попасть куда угодно, — ответила я. — Или вообще никуда.

Он кивнул.

Потом взял копию фотографии тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года, где стоял рядом с Валье.

— Эту я возьму с собой.

Вечером он поговорил с Асей. На следующий день приехал снова.

Мы устроились на диване вдвоём. Сергей остался в кресле у двери, Адель — рядом с ним, с книгой на коленях.

Я долго слышала, как она переворачивает страницы.

Потом звук изменился.

Бумага больше не шелестела.

Под чьими-то шагами скрипел деревянный пол.

Я открыла глаза.

Леон уже стоял рядом с диваном.

В дверях была молодая женщина с коротко остриженными волосами. В руке она держала подсвечник.

Я узнала её глаза.

Она посмотрела на Леона, затем на меня.

— Вы от отца?

Я села, прижимая папку к груди.

— Елена?

Женщина побледнела.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Какой сейчас год? — спросила я.

Она ответила не сразу.

— Тысяча девятьсот тридцать восьмой.

Леон медленно повернулся ко мне.

Восемь лет.

Ей пришлось ждать восемь лет.

Лена первой отвела взгляд.

— Если вы пришли сказать, что он умер, говорите сразу.

Она держала подсвечник обеими руками. Пламя дрожало, хотя сквозняка я не чувствовала.

— Нет, — ответила я. — Я видела его живым.

— Когда?

Я замялась.

— Для меня это было вчера. Для него — октябрь тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.

Подсвечник наклонился. Леон шагнул вперёд и осторожно подхватил его за основание.

— Давайте поставим.

Лена позволила забрать свечу, но сама осталась стоять.

— Он седой?

— У висков. И немного сутулится, когда устал.

— Это ещё до того началось.

Она произнесла это почти сердито, словно защищала отца от чужого небрежного описания.

Я достала копию фотографии, на которой ей было одиннадцать.

Лена посмотрела.

Потом взяла снимок так быстро, что задела ногтем мою руку.

— Откуда?

— Из его сюртука. Внутренний карман был зашит. Это копия.

Она прижала

Закладка:

В коридоре послышались шаги.

— Леночка, кто там?

Женщина вошла без спешки. В руках у неё была большая связка ключей.

Я узнала Веру по первой фотографии — по форме лица и чуть приподнятой левой брови. Только волосы теперь были убраны туже, а возле рта появились глубокие складки.

Увидев нас, она остановилась.

— Мама, они видели папу.

Ключи негромко звякнули.

Вера положила их на стол.

— Где?

Письмо она прочитала стоя.

В середине первой страницы села, нащупав стул позади себя, и больше не поднимала глаз, пока не дошла до подписи.

Мы молчали.

Лена стояла у её плеча, но в письмо не заглядывала.

— Это его рука, — сказала Вера.

Она провела пальцем по последней строке.

— Он всегда так заканчивает букву. Будто торопится куда-то уйти.

Лена отвернулась к окну.

Я рассказала, как мы нашли снимки. Как прочли записи. Как я пришла к Валье и он заговорил о дочери, о варенье на книжных страницах, о том, как она потребовала называть её Еленой.

Лена тихо засмеялась.

Смех оборвался сразу.

— Он это помнит?

— Конечно.

— А я уже почти забыла.

Вера складывала письмо медленно, стараясь попасть в прежние сгибы. Получалось плохо.

— Он знает, сколько прошло здесь?

— Нет. Когда я уходила, не знал.

— Восемь лет, — произнесла она.

И посмотрела на дочь.

Только теперь я заметила, что Лена выше матери.

На снимке она ещё доставала ей примерно до плеча.

Они приезжали сюда несколько раз в месяц.

Иногда вместе, иногда поодиночке. Николя оставил им ключ и разрешил пользоваться комнатой, сколько потребуется.

В коридоре я заметила неровный проход в кирпичной перегородке. Края прикрыли досками, но над притолокой ещё виднелись оббитые кирпичи.

— Здесь была стена? — спросила я.

— Да, — ответила Вера. — Николя велел открыть комнату по просьбе Андре. В тридцатом году.

Я посмотрела на диван.

Значит, стены разбирали и до нас.

Когда и почему проход снова заложили, я не знала. Даже не была уверена, что в нашем прошлом всё произошло именно так. Сейчас спрашивать об этом не хотелось.

— Андре долго не мог сюда попасть, — продолжала Вера. — А когда наконец вошёл, попросил оставить его ненадолго. Я ждала в саду.

Она посмотрела на дверь.

— Потом он спал. Я никак не могла его разбудить.

Лена опустилась на подоконник.

— Мама позвала врача.

— Сначала он говорил, что надо дать отдохнуть, — сказала Вера. — Потом перестал это говорить. Я сидела рядом. Ночью задремала в кресле.

Её голос стал глухим.

— Когда открыла глаза, диван был пуст.

Я вспомнила Жанну. Пустое одеяло, которое Анри поднял в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Рассказ Адели о воспоминании, внезапно появившемся в её голове.

— Он мог уснуть в обычной кровати там, куда попал, — сказала я. — Мы видели, как после этого человек исчезает отсюда. Но точно объяснить не умеем.

Вера слушала внимательно.

— Значит, он действительно не ушёл.

— Он просил сказать вам именно это.

Она закрыла глаза.

Лена резко встала и вышла в коридор.

Никто не попытался её остановить.

Через несколько минут Леон поднялся.

— Я посмотрю, где она.

Вера кивнула.

Мы остались вдвоём.

За стеной что-то тихо стукнуло. Потом послышался голос Лены:

— Леон, подождите.

Я вздрогнула.

— Что такое? — спросила Вера.

— Валье слышал это.

Она не поняла.

Я пересказала запись из его тетради. Про дверь, про голос дочери, про имя мастера.

Вера смотрела на меня, не шевелясь.

— Значит, он может слышать нас сейчас?

— Я не знаю. Он записал эти слова раньше, чем мы их произнесли. У нас такое уже случалось.

Вера встала.

Подошла к дивану и положила ладонь на подлокотник.

— Андре?

Я задержала дыхание.

В коридоре затих разговор.

— Андре, если ты слышишь… Я получила письмо.

Она подождала.

За окном заскрипела ветка.

— Лена здесь. Она выросла. Ты бы, наверное, ворчал из-за волос, но ей очень идёт.

Лена появилась в дверях.

Лицо у неё было мокрым.

Вера протянула руку, и дочь подошла.

— Папа, — сказала она. — Я больше не сержусь за тот день. За то, что ты не пришёл.

Я смотрела на кожу дивана, на старые дубовые подлокотники.

Ничего не происходило.

Вера позвала ещё раз.

Потом медленно убрала руку.

Я думала, она станет расспрашивать, как добраться до него.

Вместо этого Вера попросила пройти с ней в соседнюю комнату.

Там стояли небольшой стол, две чашки и плетёная корзина. Из-под полотенца выглядывал хлеб.

— Мы сегодня собирались задержаться, — сказала она зачем-то. — Поэтому взяли поесть.

Я кивнула.

Она подвинула корзину, освобождая место для письма.

— Екатерина, мне нужно ответить ему самой.

— Конечно.

— Вы передадите?

— Постараюсь.

Вера сняла с полки чернильницу. Проверила перо. Положила чистый лист.

И осталась стоять над столом.

— Я вышла замуж.

Я посмотрела на неё.

— Четыре года назад, — добавила она.

В комнате было так тихо, что я услышала, как Лена за стеной что-то спросила у Леона.

Вера села.

— Я не знала, жив ли Андре. Николя говорил, что это возможно. Только никто не мог сказать, вернётся ли он через неделю. Или через сто лет.

Она стиснула пальцы.

— Я сначала считала дни. Потом перестала приглашать людей. Лена научилась слушать, когда я ночью встаю, и делала вид, что спит. Однажды я поняла, что ей тринадцать, а она следит, поела ли я.

Я молчала.

— Михаил помогал отцу в мастерской. Мы давно его знали. Он приходил чинить печь. Приносил дрова. Однажды остался ужинать.

Она посмотрела на письмо.

— Он знает об Андре. И о доме. Сегодня он сам нас сюда привёз.

Я поняла, что уже успела придумать, чем всё закончится.

Мы найдём Веру. Передадим письмо. Поможем им встретиться. Валье вернётся, Лена бросится ему на шею, и всё встанет на место.

А здесь стояли две чашки, лежал хлеб, и вечером за Верой должен был приехать человек, с которым она жила уже четыре года.

— Вам не нужно оправдываться передо мной, — сказала я.

Она кивнула, но, кажется, почти не услышала.

— Я рада, что он жив. Я хочу увидеть его. Очень хочу.

Она взяла перо.

Рука дрожала.

— Только я не знаю, как написать остальное.

Лена вошла, когда мать закончила первую страницу.

Посмотрела на неё, потом на меня.

— Ты сказала?

Вера кивнула.

Лена села рядом.

— Я тоже напишу.

— Конечно, детка.

— Только дай мне чистый лист. На обороте твоего не хочу.

Эти простые слова почему-то помогли Вере. Она подвинула дочери бумагу и промокашку, поправила чернильницу.

Несколько минут они писали молча.

Леон стоял у окна. Я подошла к нему.

— Ты как?

Он пожал плечами.

— Думаю об Асе.

Я поняла.

Закладка:

И о том, что эти четыре ночи могли стать восемью годами.

Вера позвала меня, когда письмо было готово.

— Здесь всё написано. Пожалуйста, отдайте ему, когда он будет один.

Я убрала конверт в папку.

Лена протянула свой следом.

Он был толще материнского.

— Я рассказала, чем занимаюсь. И про учёбу. Он ведь ничего не знает.

— Отдам.

— И вот это.

Она вложила между страницами маленькую карточку — недавнюю фотографию, где стояла в пальто, держа под мышкой несколько книг.

— Чтобы не искал девочку с косами.

В этот момент я услышала голос Сергея. Казалось, он зовёт из соседней комнаты.

Я подняла голову.

Леон тоже услышал.

— Нам пора, — сказала я.

Лена шагнула к нам, но остановилась.

— А вы вернётесь?

— Мы попробуем.

Вера подошла проводить нас.

У самого дивана она коснулась моего рукава.

— Екатерина… Если он после письма не захочет меня видеть, я пойму.

Я посмотрела на неё.

Она с трудом договорила:

— Только попросите его всё равно встретиться с дочерью.

Дом встретил нас электрическим светом и запахом ужина.

Адель сразу встала с кресла.

Сергей посмотрел на наши лица.

— Нашли?

— Нашли, — ответила я.

Он выдохнул.

Но я ещё не успела раздеться, а уже снова достала папку.

Два письма лежали рядом.

Одно — от дочери, которая выросла без отца.

Другое — от женщины, которая дождалась известия о муже спустя четыре года после того, как вышла замуж снова.

Я осторожно положила их на стол.

Нам удалось найти Веру и Лену.

Теперь предстояло вернуться к Андре.

Глава 30. Комната над мастерской

Я положила письма в верхний ящик стола и всю ночь думала о том, как достану их перед Андре.

Нельзя было начать с Лены, дать ему обрадоваться, а потом сообщить о Вере. Нельзя было пересказывать чужое письмо прежде, чем он сам его прочтёт.

Утром я сказала Сергею:

— Не знаю, как ему это отдать.

Он отложил нож, которым намазывал масло на хлеб.

— В руки, Катюш. А потом побыть рядом, если попросит.

Мы с Леоном попали в ноябрь того же 1864 года.

За окнами дома Валье лежал первый снег. Его было совсем немного — на голой земле, вдоль дорожек, на спинке садовой скамьи. В комнате горел камин, а на столе стояла тарелка с разрезанным яблоком.

Андре вошёл быстро.

Увидел нас и остановился у двери.

— Нашли?

— Да.

Он взялся за спинку стула.

— Обеих?

— Обеих. Они живы.

Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом выдохнул, опустил голову и тихо засмеялся — от облегчения, от невозможности сразу поверить.

Я достала папку.

— Только там прошло больше времени, чем мы рассчитывали.

Он поднял глаза.

— Сколько?

— Восемь лет. Мы встретили их в тысяча девятьсот тридцать восьмом году.

Его пальцы сжались на спинке стула.

Я положила на стол два конверта.

— Вера просила, чтобы вы прочитали её письмо наедине.

Он посмотрел на меня так внимательно, что мне захотелось отвернуться.

Но я выдержала взгляд.

— Мы будем рядом, — сказала я. — В соседней комнате.

Леон стоял у окна, засунув руки в карманы.

Я села на край кресла. Потом встала. Поправила складку на занавеске и снова села.

Из-за двери не доносилось ни звука.

Через некоторое время Леон тихо сказал:

— Давай выйдем в коридор. Ты на эту дверь смотришь так, будто сейчас прожжёшь.

В коридоре нас встретила пожилая женщина с корзиной белья. Она узнала меня, спросила, не нужно ли принести чаю.

— Немного позже, спасибо.

Женщина посмотрела на закрытую дверь.

— Он сегодня с утра повеселел. Сказал, что, кажется, кто-то придёт.

Я почувствовала, как к горлу подступил ком.

Леон взял у неё корзину и донёс до лестницы.

Мы ждали ещё долго.

Когда дверь наконец открылась, Андре держал в руках фотографию дочери.

— Ей девятнадцать.

Это прозвучало не как вопрос.

— Да.

Он кивнул.

— Я всё смотрю на её руки. На детских фотографиях она ещё не знала, куда их деть. То прятала за спину, то хваталась за платье.

Он перевернул карточку, прочитал что-то на обороте.

— А здесь держит книги.

Я не знала, что ответить.

Андре отошёл в сторону, пропуская нас в комнату.

Письмо Веры лежало на столе. Рядом — раскрытый конверт Лены.

Чай, который всё-таки принесли, давно остыл.

— Михаила я знаю, — сказал он.

Леон медленно сел.

— Он работал с отцом Веры?

— Да. Хорошо работал.

Андре взял чашку, но пить не стал.

— Я сам просил его заглядывать, когда уезжал по делам. Проверить печь, помочь с тяжёлым. У него руки… — Он посмотрел на Леона. — Примерно как у вас. За что ни возьмётся, получается.

Он поставил чашку.

Несколько капель выплеснулось на блюдце.

— Вот ведь какая нелепость. Я сейчас пытаюсь вспомнить в нём что-нибудь плохое.

Я опустила глаза.

— И не могу, — добавил Андре.

Он не сердился на нас.

От этого было почему-то ещё тяжелее.

Спрашивал, как выглядела Вера. Не похудела ли. Носит ли очки. Каким голосом говорила о нём.

Я отвечала, стараясь вспоминать точно.

— Она плакала?

— Да.

Он кивнул и долго смотрел на свои руки.

Потом спросил:

— А когда вы пришли, она была рада?

— Очень.

— Я понимаю, что это ничего не меняет.

Он произнёс это слишком быстро, будто боялся, что мы начнём ему объяснять.

Никто не стал.

За окном женщина стряхивала снег со ступенек. Скребла щёткой, время от времени останавливалась, чтобы распрямить спину.

Андре следил за ней.

— Я успел прожить там семнадцать лет, — сказал он наконец. — Женился, растил дочь. Здесь меня не было шесть дней. Люди, которые меня ждали, даже не успели понять, насколько я от них отдалился.

Он провёл ладонью по лицу.

— А теперь наоборот. Только я почему-то думал, что со мной так не случится.

Леон подвинул ему тарелку с яблоком.

Андре машинально взял дольку. Подержал, положил обратно.

— Я не готов сейчас видеть Веру.

— Хорошо, — сказала я.

Он посмотрел на меня с неожиданным испугом.

— Но это не значит…

— Я поняла.

Он снова взял фотографию.

— Лену хочу увидеть.

Письмо дочери он перечитал при нас.

Иногда останавливался и улыбался. Один раз покачал головой.

— Она пишет, что больше не боится темноты. Надеюсь, это правда. В детстве могла пройти ночью через весь дом, лишь бы не спать без света. А потом уверяла, что просто проверяла, закрыта ли дверь.

Он погладил край бумаги.

— Здесь целая жизнь. Восемь лет уместились на четырёх страницах, потому что она торопилась отдать

Закладка:

— Она сможет рассказать остальное при встрече, — сказал Леон.

Андре посмотрел на него.

— Если состоится.

— Если состоится, — согласился тот.

Я была благодарна ему за то, что он не стал ничего обещать.

Андре поднялся и подошёл к дивану.

Постоял рядом, не прикасаясь.

— Я уже ненавижу эту комнату.

В его голосе впервые прорвалась злость.

— Каждое утро захожу. Каждый вечер остаюсь ещё ненадолго. Здесь даже чай теперь пью, потому что боюсь уйти и пропустить… Не знаю что.

Он отвернулся.

— Простите.

— За что? — спросил Леон.

Андре не ответил.

Перед моим возвращением он спросил:

— У вас можно побыть?

Я сначала не поняла.

— У нас дома?

— Да. Если получится добраться. Я знаю, что это ещё не дорога к Лене.

Он оглядел комнату.

— Но мне нужно хоть ненадолго выйти отсюда.

— Можно, — сказала я.

Он кивнул и сразу стал собирать письма.

Потом остановился.

— А ваш муж?

— Я ему скажу. Он вас знает по нашим рассказам.

Андре слабо улыбнулся.

— Надеюсь, там не только о том, как я исчезал.

Сергей позвал меня вскоре после этого.

Леон остался ещё ненадолго — поговорить с Андре и объяснить женщине, которая вела хозяйство, что тот снова собирается лечь на диван и просит побыть поблизости.

Я вернулась домой одна.

Сергей выслушал меня, потом поднялся.

— Комнату приготовлю.

— Мы не знаем, получится ли у него прийти именно сюда.

— Комната всё равно пусть будет готова.

Леон проснулся через несколько минут.

Андре не было.

Мы не стали расходиться далеко. Адель принесла из кухни чайник, поставила чашки на столик у двери.

Я поймала себя на том, что уже второй раз за день не могу спокойно сидеть.

Когда в коридоре послышались шаги, мы поднялись почти одновременно.

Андре стоял возле книжного шкафа.

На нём было тяжёлое пальто, в руках — небольшая дорожная сумка. Он смотрел на электрическую лампу под потолком.

Потом увидел нас.

— Получилось?

— Получилось, — сказал Сергей. — Здравствуйте. Я Сергей.

Андре пожал ему руку.

— Спасибо, что согласились.

— Проходите. У нас ужин.

Он произнёс это так обыкновенно, что Андре на секунду растерялся.

Адель забрала у него сумку.

Я показала, где можно вымыть руки.

Никто не стал сразу расспрашивать его о дороге.

За столом Андре почти не ел, но внимательно слушал.

Адель рассказывала Леону, что на работе ей наконец доверили принять заказ самостоятельно. Сергей искал хлеб, который сам же поставил за чайником.

Однажды Андре улыбнулся.

Потом извинился и спросил, можно ли ему немного побыть одному.

Я проводила его в библиотеку.

Он сел у лампы, достал письма и фотографию Лены. Поставил карточку у тяжёлой бронзовой подставки для книг.

Я уже собиралась выйти, когда он окликнул меня.

— Екатерина. Посмотрите.

Из конверта Веры он вынул небольшой листок, сложенный пополам.

Я не взяла его сразу.

— Это можно читать?

— Да.

На листке было всего несколько строк, написанных другим почерком:

«Андре, я не знаю, как нам всем правильно встретиться. Но если вы вернётесь, комната над мастерской свободна. Печь починена. Остановиться там можно в любое время. Ключ у Лены.

Михаил».

Я прочитала и вернула листок.

Андре аккуратно разгладил сгиб.

— Он и раньше так писал. Коротко. Чтобы всё было понятно.

Я осталась возле стола.

За дверью Сергей что-то уронил на кухне. Адель засмеялась.

Андре ещё раз посмотрел на записку.

— Я пока не могу его благодарить, — сказал он тихо.

— Не нужно сейчас.

Он кивнул.

Потом придвинул к себе чистый лист.

— У вас есть ручка?

Я достала из ящика две и положила перед ним.

Андре выбрал простую, чёрную. Попробовал на уголке, поморщился от непривычного скольжения.

В верхней части страницы написал:

«Лена, я получил твоё письмо».

Остановился, посмотрел на фотографию и продолжил:

«Начни с экзамена. Ты совсем не написала, сдала ли его».

Утром Андре попросил вернуть ему письмо.

Я ещё никуда его не убирала: конверт лежал на краю письменного стола, возле лампы.

— Хотите что-то добавить?

— Нет.

Он повертел его в руках.

— Я хочу спросить её сам. Про экзамен.

Я отодвинула чашку.

— Тогда попробуем.

Он кивнул, но не ушёл. Постоял у стола, глядя на конверт.

— Екатерина, если я снова попаду не туда…

— Мы можем оказаться в разных местах. Со мной и Сергеем такое уже случалось. Тогда оставайтесь в доме, если сможете. Мы будем искать друг друга.

— А если там прошло ещё восемь лет?

Я не ответила сразу.

Он посмотрел на меня и сам кивнул.

— Понимаю. Вы не знаете.

Мы отправились через два дня.

Андре почти не выходил из библиотеки. Иногда читал, иногда сидел с письмом дочери. Вечером Сергей уговорил его немного пройтись по саду.

Я видела их из окна.

Сергей что-то показывал возле старой яблони. Андре слушал, потом взял у него секатор и осторожно повернул в руках, разглядывая механизм.

Когда они вернулись, у обоих на плечах лежал снег.

За ужином Андре впервые попросил добавки.

Утром он сложил в дорожную сумку письма, фотографии и чистую рубашку. Чёрную ручку, которой писал Лене, оставил возле моей тетради.

— Возьмите, — сказала я.

Он поколебался, затем спрятал её во внутренний карман.

В комнате с диваном ждали Сергей и Леон. Мы договорились: если Андре встретит дочь и решит остаться, я вернусь и расскажу. Торопиться будить его они не будут.

Он сел, положил ладони на колени.

Я устроилась рядом.

— Не получается, — сказал он через некоторое время.

— Что?

— Перестать прислушиваться.

За дверью Адель разговаривала по телефону с Лидой. На кухне щёлкнул чайник. Сергей перелистнул газету.

Я закрыла глаза.

Последнее, что помню, — Андре спросил, можно ли немного приоткрыть окно.

Когда я проснулась, окно было открыто.

В комнату тянуло прохладным воздухом. Занавеска колыхалась над подоконником.

Рядом сидел Андре.

Он смотрел на неровный проход в кирпичной перегородке.

— Кажется, здесь, — прошептал он.

Я коснулась его руки.

— Сначала узнаем год.

В коридоре послышались медленные шаги.

Николя вошёл, держа под мышкой несколько папок.

Я узнала его сразу. В прошлый раз он не встретился нам, и теперь я впервые видела его таким старым. Волосы почти побелели, веки отяжелели. Он двигался осторожно, чуть придерживаясь за дверной косяк.

Увидев нас, остановился.

Папки выскользнули у него из-под руки.

Андре поднялся.

— Простите.

Николя смотрел только на него.

Потом опустился на ближайший стул.

— Вы всё-таки вернулись.

Я присела, собирая бумаги.

— Какой сейчас год?

Николя повернул ко мне голову.

— Тридцать восьмой, Екатерина. С вашего прошлого посещения прошло шесть дней.

Я закрыла глаза на секунду.

Шесть дней.

Андре стоял рядом с диваном, будто боялся пошевелиться и изменить услышанное.

Закладка:

— Я сейчас сообщу в мастерскую.

Николя поднялся не сразу. Сначала протянул Андре руку.

Долго не отпускал.

— Ваша девочка была здесь позавчера.

Ожидание оказалось хуже дороги.

Андре прошёлся по комнате, остановился у окна, вернулся к столу. Поправил воротник. Проверил, застёгнуты ли все пуговицы.

— Я плохо выгляжу?

— Вы выглядите уставшим.

— Это значит плохо.

— Это значит уставшим.

Он неожиданно усмехнулся.

Потом снова подошёл к окну.

Я слышала, как внизу Николя с кем-то разговаривал по телефону. Разобрала имя Михаила и отвернулась, чтобы Андре не увидел моего лица.

Но он тоже услышал.

На мгновение плечи его напряглись.

— Он её привезёт? — спросил Андре.

— Не знаю.

Он кивнул.

Вскоре с улицы донёсся шум мотора.

Андре застыл.

Шаги внизу. Скрип двери. Быстрый голос Лены — слов я не разобрала.

Потом она появилась в проходе.

Без пальто. Должно быть, бросила его внизу. В руках держала длинный свёрток бумаги, перевязанный тесёмкой.

Увидев отца, остановилась.

Андре сделал шаг.

— Лена.

Она не двинулась.

Смотрела на него так, словно пыталась совместить с человеком, которого помнила.

Он тоже смотрел.

Восемь лет нельзя было разглядеть сразу.

Потом свёрток выпал из её рук.

Лена подошла быстро, почти побежала последние два шага, и уткнулась лицом ему в грудь.

Андре обнял её.

Сначала осторожно. Потом так крепко, что она всхлипнула.

— Папа.

Он что-то ответил, но я не расслышала.

Лена отстранилась, потрогала его щёку, волосы у виска, снова обняла.

— Ты настоящий?

— Да.

— Скажи ещё что-нибудь.

Андре попытался улыбнуться.

— Экзамен сдала?

Она смотрела на него несколько секунд.

Потом засмеялась сквозь слёзы.

— Сдала. Папа, я сдала.

Я вышла в коридор.

На нижней ступеньке лестницы стоял мужчина в расстёгнутом пальто. Он держал Ленин шарф и сумку.

Когда я спустилась, он поднял голову.

— Всё хорошо?

— Они разговаривают.

Он выдохнул.

— Хорошо.

Это был Михаил.

Выше, чем я представляла. С широкими ладонями и глубоким следом от очков на переносице. На манжете рубашки темнело чернильное пятно.

Он положил Ленины вещи на скамью.

— Вера знает, — сказал он. — Я успел ей сообщить.

Я кивнула.

Михаил посмотрел наверх.

— Мне, наверное, лучше…

— Подождите.

Андре стоял на лестнице.

Лена была рядом, держала его за руку.

Несколько мгновений мужчины молчали.

— Здравствуй, Андре, — сказал Михаил.

— Здравствуй.

Михаил снял очки, тут же надел обратно.

— Комната готова. Если понадобится.

— Мне передали записку.

— Да.

Снова наступила тишина.

Лена не пыталась её заполнить.

Я смотрела на перила, на потёртое место возле поворота лестницы.

— Я пока не знаю, что тебе сказать, — произнёс Андре.

Михаил кивнул.

— Не обязательно сейчас.

Он взял со скамьи свою шапку.

— Ключ у Лены. Я буду внизу, в мастерской, до вечера.

Потом посмотрел на девушку.

— Я скажу маме, что ты останешься с отцом.

— Спасибо.

Он ушёл.

Андре ещё немного постоял на ступеньке, потом повернулся к дочери.

— Покажешь свои бумаги?

Экзамен оказался по черчению.

Лена развязала тесёмку и развернула листы на большом столе. Прижала углы книгами, стала объяснять, где ошиблась, что заставили переделать и почему преподаватель не принял первый вариант лестницы.

Говорила быстро.

Андре наклонился над чертежом.

— Здесь ступени слишком узкие?

— Были. Я исправила.

— А это что?

— Разрез.

— Понимаю, что разрез. Почему здесь пустое место?

Лена ткнула пальцем в лист.

— Потому что ты смотришь на окно.

Он помолчал.

— Тогда разумно.

Она рассмеялась.

Я стояла у двери и старалась запомнить их именно такими: склонившимися над листом, спорящими о лестнице. Ещё недавно они не могли разжать объятия, а теперь Лена уже отодвигала отцовскую руку, чтобы показать размер на чертеже.

Через некоторое время она осторожно спросила:

— Ты надолго?

Андре выпрямился.

— Хочу остаться.

Она сжала тесёмку в руке.

— Здесь?

— В этом времени. Если получится.

— В комнате над мастерской?

Он посмотрел на неё.

— Тебе будет удобно туда приходить?

Лена кивнула слишком быстро.

Потом опустила глаза.

— Только я не каждый день смогу надолго. У нас занятия, и ещё…

— Я понимаю.

— Нет, я хочу. Просто…

Андре накрыл её руку своей.

— Покажешь мне расписание.

Она посмотрела на него и снова кивнула.

До мастерской мы шли медленно.

Лена несла чертежи. Андре — её сумку. Я шла немного позади.

Михаил встретил нас у входа и показал лестницу наверх. Комната оказалась небольшой: кровать, шкаф, стол под окном. Возле печи стояла корзина с дровами. На подоконнике лежало новое полотенце.

Андре провёл ладонью по спинке стула.

— Хорошая комната.

Михаил остановился у двери.

— Если будет холодно, скажи.

— Хорошо.

На этот раз их молчание длилось недолго.

Михаил ушёл работать.

Лена открыла шкаф, показала, куда можно положить вещи. Потом вдруг нахмурилась.

— У тебя почти ничего нет.

— Остальное привезём или найдём, — сказала я.

Андре сел на край кровати. Только тут стало заметно, насколько он устал.

Лена опустилась рядом.

— Поспи.

Он посмотрел на меня.

Я понимала вопрос.

Обычная кровать могла помочь ему остаться. Мы уже видели это с другими людьми. Но обещать, что всё непременно повторится, я не могла.

— Я побуду рядом, — сказала Лена, прежде чем я успела заговорить.

Она помогла ему снять пальто, поправила подушку.

Он лёг, не выпуская её руки.

Через час я тихо постучала.

— Можно?

Лена сидела у окна с раскрытой тетрадью.

Андре проснулся от моего голоса. Приподнялся, оглядел комнату.

— Я здесь?

— Здесь, папа.

Он лёг обратно.

Закрыл глаза ладонью.

Я оставила их ещё ненадолго.

Когда Сергей позвал меня, Андре уже сидел за столом. Перед ним лежало Ленино расписание.

Дочь объясняла, в какие дни заканчивает поздно.

— А в четверг мы можем пройтись, — говорила она. — Я покажу тебе школу.

Он заметил, что я прислушиваюсь.

— Вам пора?

— Да.

Андре поднялся.

Я думала, он начнёт благодарить. Он, наверное, тоже собирался.

Но вместо этого просто обнял меня.

В нашей комнате было светло.

Сергей сидел рядом, Леон стоял у окна. Место, где спал Андре, было пустым.

— Он исчез минут десять назад, — сказал Сергей.

Я села.

— Остался с Леной.

Леон прикрыл глаза и медленно выдохнул.

Сергей подал мне воду.

На столике всё ещё стояла чашка Андре — та, из которой он пил перед дорогой. Я взяла её, чтобы унести на кухню.

Под чашкой лежал маленький листок. Пока мы готовились, он успел написать несколько слов для человека, который ждал его в тысяча восемьсот шестьдесят четвёртом году:

«Я отправился к дочери. Если не вернусь, пожалуйста, не ищите меня в саду».

Я прижала листок к ладони.

Это письмо тоже нужно было доставить.

Глава 31. Дверь изнутри

Письмо я отдала женщине, которая

Закладка:

На этот раз она открыла мне сама.

За её спиной пахло натёртым полом и горячим воском. В коридоре было прохладно, а дверь в комнату с диваном стояла нараспашку.

— Он нашёл её, — сказала я, протягивая листок.

Женщина вытерла руки о передник.

Прочитала медленно, шевеля губами.

Потом прижала письмо к груди и села на стул возле стены.

— Значит, не надо больше смотреть в саду.

Я опустилась рядом.

— Не надо. Он с дочерью.

Она кивнула.

— Я ведь видела, как он исчез. Сначала решила, что опять глаза подвели. Отвернулась всего на минуту, поправить занавеску.

— Он ушёл туда, где ему помогут.

— А обратно?

— Не знаю. Он хочет остаться с Леной.

Женщина долго смотрела на письмо.

— Хорошо, — сказала наконец. — Пусть остаётся.

Она поднялась, аккуратно разгладила листок о край стола.

— Я сохраню. Чтобы потом никто не говорил, будто он просто бросил всё и ушёл.

Я проводила её взглядом до двери кабинета.

Впервые за долгое время мне не хотелось расспрашивать, что случится с домом дальше, кому достанутся вещи, кто распорядится комнатами.

Я оставила человеку известие, которого он ждал.

На этот раз этого было достаточно.

Следующая поездка привела меня в тысяча девятьсот тридцать восьмой год.

Для Андре прошло три недели.

Николя встретил меня в коридоре и сразу попросил помочь с окном: нижняя рама заела, а у него не хватало сил приподнять её.

Мы повозились вдвоём, наконец закрыли, и он довольно потёр ладони.

— Господин Валье теперь иногда заглядывает. Вчера починил ручку на двери библиотеки.

— Как он?

— Бывают хорошие дни.

Николя поправил занавеску.

— Сегодня он должен встретиться с Верой.

Я посмотрела на него.

— Здесь?

— Да. Он сам попросил.

Я уже собиралась сказать, что зайду позже, когда внизу хлопнула входная дверь.

Вера пришла одна.

Увидев меня, остановилась, потом подошла и взяла за руку.

— Хорошо, что вы здесь.

На ней было тёмное платье с маленькими пуговицами у горла. Пальто она сняла, но перчатки так и держала в руках.

— Я могу подождать в библиотеке, — сказала я.

Она кивнула.

Потом тихо спросила:

— Побудете сначала с нами? Только немного.

Андре появился минут через десять.

Я сразу заметила, что он привёл себя в порядок. Волосы были подстрижены, воротничок рубашки лежал ровно. Лена, наверное, помогла подобрать что-то из оставшихся вещей: пальто сидело на нём лучше того, в котором он пришёл к нам.

Вера поднялась.

Он остановился в дверях.

Они смотрели друг на друга так долго, что я почувствовала себя лишней раньше, чем успела придумать, как выйти.

— Здравствуй, — сказала Вера.

— Здравствуй.

Он шагнул к ней.

Она протянула руку, словно собиралась поздороваться, но на полпути передумала и коснулась его щеки.

Андре закрыл глаза.

Вера обняла его.

Я отвернулась к окну.

В саду Николя осторожно переставлял горшок, оставленный на дорожке. Поднял, пронёс несколько шагов, поставил и стал разглядывать собственные ладони.

Когда я снова посмотрела на них, они уже стояли отдельно.

Вера вытирала лицо платком.

— Ты почти не изменился.

Андре попытался улыбнуться.

— Лена говорит, что мне нужно больше ходить пешком.

— Она теперь всем даёт советы.

— Заметил.

Они сели.

Вера положила перчатки на колени, разгладила один палец, потом другой.

— Мне столько хотелось спросить, — сказала она. — А сейчас ничего не могу вспомнить.

— Спрашивай потом.

Она кивнула.

Андре смотрел на светлую прядь возле её виска.

Вера заметила.

— Да. Это за те годы.

Он опустил глаза.

— Я не знал, сколько ты ждёшь.

— Я знаю.

— Нет, я… — Он остановился, подбирая слова. — Я всё время думал о возвращении. Представлял, как открою калитку. Даже помнил, что её нужно приподнять, иначе заденет камень.

Вера слабо улыбнулась.

— Михаил убрал тот камень.

Андре замолчал.

Она тоже.

Потом Вера выпрямилась.

— Я люблю его, Андре.

Он посмотрел на неё.

— Я прочитал.

— Мне нужно было сказать самой.

Он кивнул, но не сразу.

Вера сжала платок.

— И я рада, что ты жив. Что сидишь здесь. Я думала, одно чувство должно вытеснить другое, а они оба есть.

Я тихо поднялась.

— Я подожду внизу.

Вера посмотрела на Андре.

Он кивнул.

Я закрыла за собой дверь.

Николя предложил мне чаю, но я попросилась немного пройтись.

До мастерской было недалеко.

Михаил сидел за большим столом. Перед ним лежали листы, подготовленные к переплёту. Он подравнивал стопку, поворачивал, снова подравнивал.

Когда я вошла, поднялся.

— Вы оттуда?

— Да. Они разговаривают.

— Хорошо.

Он убрал со стула кусок картона.

— Садитесь.

В мастерской было тепло. На полках стояли банки с клеем, коробки, свёртки бумаги. Возле окна сушились какие-то обложки.

Михаил поставил чайник на маленькую плитку.

— Я сегодня всё делаю дважды, — сказал он.

Я посмотрела на ровную стопку листов.

— Вижу.

Он усмехнулся, но тут же стал серьёзным.

— Я рад за Лену. Правда рад. Она теперь даже ходит иначе.

Он взял со стола металлическую линейку и положил обратно.

— Только раньше, когда Вера говорила об Андре, я мог её утешить. А сейчас не понимаю, имею ли право.

— Вы с ней об этом говорили?

— Пытался. Получилось так, будто я требую от неё отчёта.

Чайник начал шуметь.

Михаил отвернулся к плите.

— Она восемь лет боялась, что он умер. А я теперь боюсь, что он вернулся. Сказать это вслух довольно стыдно.

Я молчала.

Он разлил чай.

— Вы не обязаны меня успокаивать, Екатерина.

— Я и не знаю, что сказать.

— Вот и хорошо.

Мы сидели у рабочего стола, пока за окном проходили люди.

Потом Михаил взял иглу и наконец принялся сшивать лежавшие перед ним листы.

Лена появилась ближе к вечеру.

Она принесла хлеб и несколько яблок, которые сразу выложила на стол, потеснив мою чашку с блюдцем.

— Папа ещё у Николя?

Я кивнула.

Она посмотрела на Михаила.

— Они долго.

— Им есть о чём поговорить.

Лена сняла пальто, но садиться не стала. Подошла к окну, вернулась, поправила тесёмку на связке бумаги.

Я узнала эти движения.

Так же её отец ждал встречи с ней.

Вера пришла, когда мы уже начали зажигать свет.

Одна.

Михаил поднялся из-за стола.

Она подошла к нему и взяла за руку.

Они ничего не сказали.

Лена смотрела на мать.

— Папа?

— Скоро придёт. Остался поговорить с Николя.

Вера сняла пальто и повесила на привычный крючок.

Потом обернулась к дочери.

— Он обещал рассказать тебе, почему в детстве всё-таки разрешал держать зонт, хотя ты уверена, что запрещал.

Лена выдохнула и засмеялась.

— Неправда. Всегда забирал.

— Вот и спросишь.

Андре вернулся немного позже.

Увидел нас всех за столом и на

Закладка:

Лена сразу подвинула стул.

— Здесь свободно.

Он сел рядом с ней.

Михаил поставил перед ним чашку.

Андре поднял голову.

— Спасибо.

Потом, после короткой паузы, добавил:

— И за комнату тоже.

Михаил кивнул.

Вера разрезала хлеб. Лена принялась рассказывать о преподавателе, который умудрился потерять собственные чертежи и теперь обвинял в этом весь курс.

Не всё получалось легко.

Андре однажды начал: «Помнишь, Вера…» — и остановился. Михаил слишком долго искал сахар, хотя тот стоял перед ним. Вера устало потёрла виски и пропустила вопрос дочери.

Но никто не встал из-за стола.

Когда мне пора было возвращаться, Андре вышел проводить меня в коридор.

— Вы как? — спросила я.

Он прислонился к стене.

— Устал.

— Понимаю.

— Нет, сегодня это хорошо. Я устал от разговора. От того, что приходится слушать ответы, которых раньше не было.

Он посмотрел на дверь мастерской.

Оттуда доносился смех Лены.

— Завтра у неё занятия до четырёх. Мы договорились потом пройтись.

Я улыбнулась.

Андре тоже.

— И я больше не живу возле дивана, Екатерина.

Домой я вернулась поздним вечером.

Сергей сидел в кресле с книгой, но читать, похоже, перестал давно.

— Ну?

Я сняла шарф.

— Они встретились.

Он подождал.

— И что теперь?

Я подумала об Андре в маленькой комнате над мастерской. О Лене, которая заглянет к нему утром. О Вере и Михаиле, которым ещё предстоял свой разговор.

— Теперь им нужно пожить, — сказала я.

Сергей закрыл книгу.

— Тогда пойдём ужинать.

Я взяла его за руку.

На кухне горела лампа. Адель оставила на столе записку, что ушла к Лиде и вернётся к девяти. Возле записки лежали деньги на продукты — её первый взнос, о котором мы наконец договорились.

Сергей поставил передо мной тарелку и сел напротив.

Мы поели без спешки.

Потом в замке повернулся ключ.

— Я дома! — крикнула Адель.

Я подняла голову и улыбнулась, услышав, как она, ворча, стряхивает снег с ботинок.

В тот вечер никого не нужно было искать.

Меня всё-таки не отпускал проход, который Николя открыл для Андре.

В тысяча девятьсот тридцать восьмом году там можно было ходить. К нашему приезду в дом его снова заложили. Кто это сделал? И зачем?

Сергей выслушал меня за завтраком, посмотрел на тетрадь возле моей тарелки и спросил:

— Ты сегодня собираешься завтракать или реконструировать стену?

— Одно другому не мешает.

— Мешает. Ты намазала маслом карандаш.

Я посмотрела на руку.

На карандаше действительно остался кусочек масла.

Сергей протянул салфетку.

— Начни с Мартина. Может, он помнит какие-нибудь переделки.

Мартин не помнил.

Но через два дня приехал с нами в архив.

Мы просидели там почти всё утро. Я искала сведения о перегородках, он — даты ремонтов, которые мог заказывать его отец.

Попадались сметы, списки материалов, переписка о крыше. Несколько листов относились вообще к соседнему зданию и оказались в папке по ошибке.

План, который всё изменил, был сложен вчетверо и приклеился краем к старому конверту.

Сотрудница осторожно отделила его и развернула на столе.

— Здесь дополнительный проход. Возможно, вас заинтересует.

Я наклонилась.

Знакомые комнаты. Толстые наружные стены. Внутренняя часть дома, которую мы когда-то открывали, считая каждый новый дверной проём.

В углу стояла дата: тысяча девятьсот сорок первый год.

Ниже — подпись.

«Елена Валье».

Я не сразу смогла позвать Мартина.

Он сам заметил, что я перестала шевелиться.

— Что?

Я показала на имя.

Мартин прочитал, потом посмотрел на меня.

— Дочь Андре?

— Думаю, да.

К чертежу был подшит лист с пояснениями. Рядом с подписью автора значился обратный адрес: Мельничная улица, дом семь.

Я села.

Перед глазами вдруг возникла Лена, разворачивающая свои экзаменационные работы перед отцом. Книги по углам листов, тесёмка, упавшая под стол.

Здесь её линии стали увереннее. Пометок было мало, все короткие и аккуратные.

Одна из них находилась возле гардеробной:

«Дверь открывается со стороны внутренних помещений без ключа».

Домой мы привезли копии.

Сергей расстелил чертёж на кухонном столе. Адель придержала край сахарницей.

— Вот эта дверь, — сказала я.

Он нахмурился.

— Там шкаф.

— Знаю.

— Я его двигал, когда пол ремонтировал.

— И что было за ним?

Сергей задумался.

— Стена. Панели. Одна вроде отличалась по цвету, но там всё дерево разное.

Мартин достал ещё один лист.

— Здесь разрез. Смотри.

Мы склонились над столом.

С одной стороны была гардеробная, входившая в число девяти скрытых комнат. С другой — узкий служебный коридор, которым мы пользовались каждый день.

Дверь должна была соединять их напрямую.

Я столько раз проходила по этому коридору с корзиной белья. Останавливалась у окна. Прислоняла к стене гладильную доску.

И ничего не замечала.

— Значит, комнаты были не совсем замурованы, — сказал Мартин.

— Если эту дверь действительно сделали, — ответил Сергей.

Он ещё раз посмотрел на план.

— Позвоню Леону. Шкаф тяжёлый.

К вечеру гардеробная выглядела так, будто мы снова затеяли переезд.

Адель перенесла одежду на свободные вешалки. Я убрала коробки с нижних полок. Мартин подписывал листочки, чтобы потом вернуть всё на прежние места.

Леон осмотрел шкаф, заглянул под него и попросил Сергея помочь снять верхнюю часть.

Работали они медленно. Дерево поскрипывало, и каждый такой звук заставлял меня вздрагивать.

— Ему ведь не первая сотня лет, — сказала я.

— Поэтому мы и не торопимся, — ответил Леон.

Наконец шкаф отодвинули настолько, что за него можно было пройти боком.

Сергей посветил фонариком.

За шкафом оказалась деревянная обшивка.

Такая же, как вдоль всей стены.

Я просунула голову в щель.

— Ничего.

Леон провёл пальцами по стыку двух панелей.

Потом присел.

— Есть.

Он показал узкую вертикальную линию. Внизу её почти скрывал плинтус, а выше она терялась в резьбе.

— Вот край.

Я коснулась дерева.

Сколько лет мы жили рядом с этой дверью?

Сколько раз она была совсем близко, а я считала, что хорошо знаю каждую стену?

Леон попросил чертёж.

— Здесь должно быть что-то вроде ручки. Утопленной.

Адель, стоявшая у меня за плечом, наклонилась.

— Под выступом?

Леон посветил ниже.

В тени обнаружилось маленькое углубление.

Он осторожно надавил на деревянную планку.

Раздался сухой щелчок.

Дверь не открылась.

— Застряла? — спросила я.

— Похоже.

Он не стал дёргать. Ещё раз осмотрел край, потом попросил всех немного отойти.

Мы ждали.

Сергей ушёл в коридор, чтобы посмотреть с другой стороны.

Мартин стоял возле разобранного шкафа, держа в руках ненужную теперь полку.

Леон снова нажал на планку.

На этот раз в стене появилась тёмная щель.

Пахнуло пылью.

Дверь подалась на несколько сантиметров и остановилась.

С той стороны послышался голос Сергея:

— Сейчас.

Что-то заскребло по полу.

Дверь открылась шире.

В проёме

Закладка:

— Вот, — сказал он. — Главная преграда между веками.

Адель первая засмеялась.

Я тоже попыталась, но почему-то не смогла сразу.

Просто смотрела на обычный коридор.

На окно в его конце.

На полоску света из кухни.

Леон занялся дверью.

Механизм сохранился, но дерево немного повело, а с наружной стороны стык был забит несколькими слоями краски.

Ручки в коридоре не было.

Только изнутри — та самая небольшая планка, спрятанная под выступом.

— Теперь понятно, почему мы не нашли её, когда вскрывали комнаты, — сказал Сергей. — Снаружи не за что взяться. А изнутри шкаф стоял вплотную.

Я снова посмотрела на гардеробную.

В двадцать шестом году рабочие разбивали перегородки, мы выносили мусор, переставляли мебель. Шкаф оставили у той же стены, где он стоял при прежних владельцах.

До скрытой ручки просто никто не добрался.

Мартин провёл ладонью по наружной панели.

— Отец мог знать?

— Мог, — ответила я. — Но пока мы этого не знаем.

Леон снял узкую внутреннюю накладку, закрывавшую крепление.

На обороте виднелись карандашные строки.

Он поднёс её к свету.

— Катя.

Я взяла дощечку.

Почерк был мельче, чем на чертеже. Несколько букв почти стёрлись.

«Папа, попробуй ещё раз. Должно открываться одной рукой».

Ниже другим почерком:

«Открывается. Но ты опять сделала ручку слишком низко».

Я закрыла рот ладонью.

Адель заглянула через моё плечо.

— Он ей помогал.

Я кивнула.

Провела пальцем рядом с надписью, стараясь не коснуться карандаша.

Я почти видела Лену, присевшую возле механизма, и Андре, недовольного тем, что приходится наклоняться.

На обратной стороне дощечки сохранился их короткий спор. День, который они провели вместе.

На пояснительном листе нашлась ещё одна строка, которую утром я прочитала и почти не запомнила:

«Проход оставить действующим при закрытии основного входа во внутреннюю часть дома».

Теперь я понимала её иначе.

Лена предусмотрела, что эти комнаты могут снова закрыть. Что снаружи может не оказаться никого, кто услышит стук. Она видела мать возле пустого дивана, сама приходила сюда годами.

И сделала дверь, которую можно открыть изнутри.

— Шкаф сюда больше не ставим, — сказал Сергей.

Я кивнула.

— Найдём ему другое место.

Леон проверил механизм ещё несколько раз. Адель попробовала открыть дверь, придерживая второй рукой сложенное полотенце. Мартин прошёл из коридора в гардеробную и обратно.

Я стояла возле стены и смотрела, как по дому ходят люди.

Мы нашли ещё один проход между давно знакомыми помещениями.

Гардеробная больше не была тупиком.

Позже, когда все разъехались, я принесла в библиотеку копию чертежа.

Положила рядом со своими заметками о тысяча девятьсот тридцать восьмом годе.

Сергей заглянул в дверь.

— Ты ещё долго?

— Сейчас приду.

Он подошёл и посмотрел на подпись в углу.

— Ей бы показать, что дверь до сих пор работает.

— Да.

Я уже представляла, как Лена наклонится над фотографией, начнёт расспрашивать, что за шкаф мы умудрились придвинуть к выходу, и будет сердиться совершенно так же, как её отец сердился на низкую ручку.

Сергей положил ладонь мне на плечо.

— В следующий раз.

Я убрала бумаги.

По дороге на кухню мы прошли через гардеробную.

Новая старая дверь открылась легко.

С другой стороны Адель накрывала на стол. Увидела нас и рассмеялась:

— Теперь будете специально ходить кругами?

— Будем, — ответил Сергей. — Столько лет маршрут пропадал.

Я оглянулась.

В проёме ещё виднелся след от шкафа на полу. Его предстояло отмыть, подобрать цвет для потёртой панели, вернуть одежду на место.

Я оставила дверь открытой.

Глава 32. Барон и Гектор

Первым гостем, оценившим новый проход, оказался пёс.

Я услышала цокот когтей, когда раскладывала в библиотеке бумаги. Решила, что Сергей опять куда-то тащит лестницу, но звук приближался слишком быстро.

В дверях появился длинноногий серый пёс с узкой мордой.

Остановился.

Посмотрел на меня.

Потом вошёл, обнюхал край стола и положил голову мне на колено.

Несколько секунд я сидела неподвижно.

— Сергей?

— Что? — отозвался он из кухни.

— У нас собака.

— Какая собака?

— Пока не представилась.

Он появился в дверях с полотенцем в руках.

Пёс поднял голову, оценил его и снова посмотрел на меня.

— Ты впустила?

— Я думала, ты.

За спиной Сергея послышался ещё один цокот.

Второй пёс был темнее, с белой грудью и одним надорванным ухом. Он протиснулся между Сергеем и косяком, подошёл к первому и бесцеремонно оттеснил его от моего кресла.

Сергей медленно обернулся.

— Теперь у нас две собаки.

Они вели себя так, будто дом принадлежал им.

Тёмный сразу направился на кухню. Серый обошёл библиотеку, задержался возле камина, обнюхал ножку кресла.

На обоих были старые кожаные ошейники с потемневшими пряжками.

Я наклонилась к серому, пытаясь рассмотреть маленькую металлическую пластинку.

Он терпеливо постоял, потом лизнул меня в подбородок.

Буквы почти стёрлись.

— Что там? — спросил Сергей.

— Кажется, имя. Не могу разобрать.

Тёмный тем временем обнаружил корзинку с хлебом.

— Даже не думай, — сказал Сергей.

Пёс уже думал.

Очень сосредоточенно.

Мы убрали корзинку и поставили на пол большую миску с водой. Оба пили долго, толкаясь плечами, хотя рядом вполне могли поместиться.

Потом серый лёг поперёк дверного проёма.

Тёмный остался сидеть возле Сергея.

— Понимает, кто здесь готовит, — заметила я.

— Понимает, кто только что уронил хлеб.

Мы проверили входную дверь. Она была закрыта. Заднюю тоже никто не открывал.

Следы на полу начинались в служебном коридоре и вели через гардеробную.

Откуда псы появились прежде, мы не знали.

Я заглянула в маленькую комнату с диваном.

Там было пусто.

Адель вернулась около двух.

Ещё в прихожей начала рассказывать, что Лида наконец нашла ножницы, которые весь магазин искал с понедельника.

Потом замолчала.

Я услышала быстрые шаги.

— Барон?

Серый пёс поднялся так резко, что задел миску.

Адель присела прямо на пол.

— Барон!

Он сунул морду ей под руку, заскулил, неловко переступая длинными лапами.

Тёмный подбежал следом и чуть не сбил её с ног.

— Гектор, подожди! Ты всё такой же…

Она смеялась, прикрывая лицо ладонью.

Мы с Сергеем стояли у кухонного стола.

— Знакомые? — спросил он.

Адель подняла на нас глаза.

— Это собаки Элеоноры.

Я посмотрела на них.

На длинные лапы, узкие головы, привычку занимать всё пространство у камина.

И вспомнила свой первый сон.

Две собаки напротив дивана.

Они тогда даже не повернули ко мне головы.

— Эти? — тихо спросила я, сама не понимая, чего хочу от Адели.

Она обняла серого за шею.

— Барон был совсем молодым, когда я жила у неё. А Гектор уже тогда таскал всё со стола.

Тёмный пёс посмотрел на Сергея.

Закладка:

— С возрастом убеждения только укрепились.

Адель провела пальцами по серой морде.

— Ты поседел.

Пёс положил ей голову на плечо.

Она перестала смеяться.

Я увидела, как изменилось её лицо, и отошла к окну.

Мы не стали никуда выпускать собак.

Они обошли почти весь нижний этаж, изучили новые двери и вернулись к Адели.

Она сидела на ковре возле кресла и чесала Барона за ушами.

Гектор устроился рядом, прижавшись к её бедру.

— Они помнят тебя, — сказала я.

— Похоже.

Она улыбнулась, но глаза были мокрыми.

— Я думала, они забудут. Столько лет прошло.

Для неё — несколько месяцев.

Для них, если они пришли из того времени, в котором мы встречались с Николя, — около пяти лет.

Адель перебирала шерсть на шее Барона.

— Когда я не могла уснуть у Элеоноры, он приходил к моей двери. Скребся, пока я не открывала. Потом ложился поперёк порога.

— Охранял?

— Не знаю. Возможно, ему просто не нравилось спать одному.

Барон тяжело вздохнул, словно счёл разговор излишним.

Гектор снова посмотрел в сторону кухни.

Николя появился ближе к вечеру.

Я услышала его голос раньше, чем увидела.

— Екатерина, простите за совершенно нелепый вопрос…

Из гостиной донёсся лай.

Николя остановился в коридоре.

— Впрочем, уже не нужно.

Оба пса понеслись к нему. Серый поскользнулся на повороте, тёмный обогнал его и едва не опрокинул Николя.

— Тише! Господа, я тоже рад!

Он опёрся о стену.

Адель помогла ему пройти в гостиную.

Николя оглядел нас, собак, миску у кухни.

— Надеюсь, они ничего не испортили?

— Пока только наше представление о том, кто может пользоваться диваном, — ответил Сергей.

Николя сел.

Собак от него пришлось отодвинуть: обе пытались положить головы ему на колени одновременно.

— Какой у вас сейчас год? — спросила я.

— Тысяча девятьсот седьмой. Адель, ваш отец просил передать, что готовится к ярмарке. И что письмо получил.

Она кивнула.

Теперь я поняла, что это Николя, привозивший письмо овдовевшего Анри. Тот, кто оставил у нас перчатки.

Я сходила в комнату с диваном и принесла их.

Он посмотрел на свёрток.

— Вот где они.

— Ждали вас.

— Элеонора уверена, что я теряю перчатки намеренно, чтобы она покупала новые.

— А собаки? — спросил Сергей.

Николя вздохнул.

— Обе уснули на диване после прогулки. Обычно стоит шелестнуть бумагой на кухне — уже бегут. А тут ничего.

Он посмотрел на Гектора.

Тот немедленно поднял голову при слове «кухня».

— Мы позвали их. Не просыпаются. Тогда Элеонора сказала, что нужно попробовать найти вас.

— Вы легли рядом?

— Скорее втиснулся. Барон не считает необходимым уступать место.

Серый пёс, услышав своё имя, завилял хвостом.

Николя погладил его по голове.

— Оказывается, мало оставить возле дивана человека. Иногда ещё приходится считать собак.

Пока Сергей готовил чай, Адель расспрашивала Николя об отце.

Что продаёт на ярмарке. Сам ли поедет. Всё ли так же спорит с покупателями о том, какая ткань лучше держит складку.

Николя отвечал подробно.

Я заметила, что Адель слушает с удовольствием. Не выискивает в каждой фразе тревожного признака, не спешит спросить о прошлом.

Просто хочет знать, чем занят её отец.

Потом она помогла принести чашки.

Барон поднялся за ней.

Я смотрела, как он идёт следом, и пыталась вспомнить тот давний сон до мелочей.

Камин. Тяжёлая мебель. Женщина с чашкой.

Две собаки, которые меня не замечали.

Тогда мне казалось, что всё вокруг принадлежит одной страшной тайне.

Теперь Гектор сунул нос под край скатерти и стащил салфетку.

— Отдай, — сказал Сергей.

Пёс отступил на шаг.

— Это даже не съедобно.

Гектор подумал.

И отступил ещё на шаг.

Николя встал, привычным движением забрал салфетку и положил на стол.

— Он проверяет каждый раз.

Первым услышал зов Николя.

Он замолчал посреди фразы, повернул голову к двери.

— Мне пора. Элеонора волнуется.

Адель поднялась вместе с ним.

— Передайте папе, что я хочу приехать.

— Передам.

Он надел перчатки, потом снял одну, чтобы погладить Барона.

— Сейчас позовём и вас.

Николя исчез возле кресла.

Псы вскочили.

Гектор прошёл туда, где он только что стоял, понюхал воздух. Барон подошёл к Адели.

Несколько минут ничего не происходило.

Потом оба одновременно подняли головы.

Я ничего не услышала.

Гектор тихо тявкнул.

Барон ткнулся носом Адели в ладонь.

И их не стало.

Она ещё немного сидела, протянув руку.

Потом опустила её на колено.

— Надеюсь, дома.

Через несколько дней Николя подтвердил: оба проснулись почти одновременно и сразу начали требовать ужин.

Барон потом долго ходил по дому, заглядывая в двери.

Гектор украл полотенце.

Элеонора просила в следующий раз не давать им повода считать себя желанными гостями.

— Она серьёзно? — спросила я.

Николя улыбнулся.

— Она велела передать именно так.

В тот вечер я достала самую первую тетрадь.

Бумага пожелтела по краям. На одной странице осталось пятно от чая. Я давно перепечатала эти записи, но всё равно хранила их.

Нашла описание первого сна.

Прочитала, как боялась встать с дивана. Как прошла мимо незнакомой женщины. Как решила, что меня никто не видит.

Возле слов «две собаки» оставалось немного свободного места.

Я взяла ручку и дописала:

«Барон и Гектор».

Из кухни донёсся голос Сергея:

— Катя, ты миску убрала?

— Сейчас уберу.

— Не убирай. Поставь пока под раковину.

Я закрыла тетрадь.

Миска осталась.

Глава 33. Свободная страница

Адель собиралась к отцу почти неделю.

То доставала из сумки подарок, то снова заворачивала. Сначала хотела отвезти ему тёплый шарф, потом решила, что он обязательно спросит, сколько тот стоил, и весь вечер будет возмущаться.

В конце концов выбрала небольшой альбом.

На первой странице была она сама возле нашего дома. Дальше — её рабочий стол, Лида у входа в магазин, Сергей с противнем булочек, я в саду.

— Вот эту не надо, — сказала я.

Адель посмотрела на снимок.

— Почему?

— У меня там такое лицо, будто я собираюсь ударить фотографа лопатой.

— Ты собиралась. Сергей наступил на цветы.

— Тогда оставь. Историческая точность.

Она улыбнулась, но альбом не закрыла.

Между страницами лежал чистый лист.

— Что здесь будет? — спросила я.

— Не знаю пока.

Я села рядом.

Адель провела ладонью по обложке.

— Я ведь ему ещё не рассказала всё о маме.

Мы оказались в начале лета тысяча девятьсот седьмого года.

У Элеоноры были открыты окна. Из сада доносился лай, а в коридоре стояла корзина с бельём, которую мы едва не опрокинули.

Барон узнал Адель раньше всех.

Он подбежал, ткнулся мордой ей в ладонь и сразу лёг на ногу.

Элеонора остановилась в дверях.

— Вот и

Закладка:

Потом обняла Адель.

— Отец в лавке. Заканчивает сборы к ярмарке. Пойдёте сами или послать за ним?

— Сами, — ответила Адель.

Она сказала это быстро.

Словно стоило ещё немного подождать — и смелость могла закончиться.

Анри стоял на невысокой стремянке, снимая с полки тяжёлый рулон ткани.

Услышав колокольчик, не обернулся.

— Одну минуту.

Адель замерла у входа.

Я видела, как она смотрит на его спину, на жилет, на рукава рубашки, закатанные чуть выше запястий.

— Папа, дай помогу.

Он остановился.

Медленно повернул голову.

Потом начал спускаться, всё ещё держа рулон перед собой.

— Поставь, — сказала Адель. — Ну поставь же.

Он опустил ткань на прилавок.

Обнял дочь так крепко, что альбом, зажатый у неё под мышкой, упал на пол.

Я подняла его и отошла к двери.

На улице остановилась женщина с корзиной. Заглянула в лавку, увидела их и молча пошла дальше.

Анри отстранился, взял лицо дочери в ладони.

— Хорошо выглядишь.

— Ты тоже.

— Неправда. Я сегодня с пяти на ногах.

— Тогда вечером ещё раз скажу.

Он засмеялся.

И только после этого заметил меня.

— Екатерина. Простите.

— Всё хорошо.

Анри посмотрел на дверь, потом перевернул табличку.

— Закрыто.

— У тебя покупатели, — сказала Адель.

— Подождут.

Она вскинула брови.

— Ты раньше так не говорил.

Он убрал ключ в карман.

— Раньше много чего не говорил.

Наверху почти ничего не изменилось.

Стол стоял у того же окна. На спинке стула висел отцовский пиджак. Возле печи сохли две вымытые чашки.

На стене был портрет Жанны.

Я посмотрела на него и сразу отвела глаза.

Анри поставил перед нами хлеб, сыр, банку варенья. Потом принёс ещё одну чашку и долго искал чистую ложку, хотя две лежали прямо перед ним.

Адель открыла альбом.

Он рассматривал фотографии внимательно, задавал вопросы, возвращался на предыдущие страницы.

— Это твой стол?

— Да.

— Свет хороший.

— Сергей помог поставить его к окну.

— А это хозяйка магазина?

— Нет, Лида. Моя подруга.

Он задержался на снимке дочери у ворот.

— Можно мне этот отдельно?

— Я привезла второй.

Адель достала фотографию из конверта.

Отец сразу поставил её на полку.

Рядом с портретом Жанны.

После этого продолжать обычный разговор уже не получилось.

— Папа, я видела маму.

Анри повернулся.

— Во сне?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

Я не стала отвечать за неё.

Адель положила руки на колени.

— Мы нашли её раньше. До того, как она заболела. А потом ещё раз, когда ей стало плохо.

Лицо отца изменилось.

— Что значит «нашли»?

Она рассказала.

Про лето тысяча восемьсот девяносто пятого года. Про дневник. Про записку, в которой мать согласилась принять помощь. Про больницу в нашем времени.

Анри слушал, не перебивая.

Только когда Адель сказала, что Жанна выздоровела и вернулась домой, он поднял руку.

— Подожди.

Она замолчала.

Он посмотрел на портрет.

Потом снова на дочь.

— Я был рядом, когда она умерла.

— Я знаю.

— Ты тоже была.

— Знаю, папа.

— Я не мог…

Он не договорил.

Адель пересела к нему.

— Это не исчезло. Я всё помню. Но помню и другое. Как она вернулась. Как мы сидели у неё на кровати.

Анри отодвинул чашку.

— А я?

Адель посмотрела на него.

— Я там был? — спросил он.

Она кивнула.

— Был. Встречал её. Даже ступеньку починил до её возвращения.

Он долго молчал.

Мне казалось, я вижу, как он пытается представить тот дом. Ту лестницу. Себя, занятого обычной починкой, пока жена ещё жива.

— Значит, у неё всё хорошо? — спросил он наконец.

— В последний раз, когда мы получали известия, — да.

— А здесь она…

Он не повернулся к портрету, но мы обе поняли.

— Здесь всё осталось, — тихо сказала Адель.

Анри встал.

Подошёл к окну.

Я слышала, как внизу кто-то дёрнул дверную ручку, потом отошёл.

— Мне нужно подумать, — сказал он.

— Конечно.

Адель не стала за ним идти.

Мы убрали со стола, вымыли чашки.

Анри стоял у окна.

Потом вернулся и сел возле дочери.

— Она знала, что вы пришли?

— Да. Я сразу сказала, кто я.

— Поверила?

Адель улыбнулась.

— Не сразу. Потом спросила про шрам на пальце.

Он взял её руку.

Большим пальцем провёл по маленькому светлому следу.

— Ножницы.

— Да.

Он кивнул.

— Она тогда перепугалась сильнее тебя.

Адель достала телефон.

— Папа, у меня есть её голос.

Он посмотрел на маленький чёрный предмет.

Ничего не спросил.

Адель открыла запись, но сначала повернулась к нему:

— Хочешь послушать?

Он кивнул.

Из телефона донёсся шорох. Потом голос Жанны, спокойный, немного низкий, с той знакомой Адели интонацией, которую она когда-то боялась забыть.

Мать рассказывала про подушку, которую собиралась перешить, и про счета, которые Анри положил сверху, а потом искал всё утро.

Отец закрыл лицо ладонью.

Мы не двигались.

Адель остановила запись.

За окном проехала телега.

Анри опустил руку.

— Ещё раз можно?

Адель нажала на экран.

Когда Сергей впервые позвал меня, отец и дочь сидели рядом, склонившись над альбомом.

Телефон лежал между ними.

Я поднялась.

Адель сразу посмотрела на меня.

— Тебе пора?

— Да. Я скажу Сергею, что вы ещё побудете.

Анри поднял голову.

— Екатерина, а можно мне посмотреть, где она живёт?

Адель замерла.

Он осторожно прикрыл альбом.

— Я понимаю, что может не получиться. Но хотел бы попробовать.

— Можно, — сказала я.

Он повернулся к дочери.

— Если ты не против.

Она обняла его за плечи.

Я вернулась первой и предупредила Сергея.

— Тот Анри, которого мы встречали в больнице, остался в другом времени, — сказала я. — Этот к нам ещё не приходил.

Сергей кивнул.

— Понял.

Он убрал со стула инструменты, которыми чинил настольную лампу, и пошёл ставить чайник.

Адель проснулась примерно через час.

Отец появился позже.

Мы услышали, как в коридоре что-то негромко стукнуло. Он задел плечом стену, когда пытался одновременно оглядеться и снять шляпу.

Я вышла навстречу.

Анри посмотрел на светильник, на окно, на выключатель возле двери.

Потом увидел Адель.

— Добрался?

— Добрался, папа.

Сергей подошёл и протянул руку.

— Здравствуйте. Я Сергей.

Анри пожал её.

— Спасибо, что приняли.

Он произнёс это просто, без торжественности.

Потом ещё раз огляделся.

— На фотографиях коридор казался шире.

Адель засмеялась.

В свою комнату она повела его почти сразу.

Показала стол, лампу, полки. Открыла зелёную тетрадь, где записывала заказы и расходы.

Анри сел возле окна.

Я принесла им воду и уже собиралась уйти, когда он заметил швейную коробку.

Ту самую, которую сам сохранил после смерти Жанны и передал дочери через Николя.

Он провёл пальцем по круглому пятну на крышке.

Открыл.

Сверху лежал кусочек ткани с

Закладка:

— Ты оставила.

— Конечно.

Он взял его, поднёс поближе к свету.

— Адель, здесь почти каждый второй стежок разной длины.

— Мне было семь.

— Тогда понятно, почему ты брала с меня плату печеньем.

Она рассмеялась.

Анри положил лоскут обратно.

Потом посмотрел на её тетрадь, на аккуратно сложенную ткань, на блузку, приготовленную к следующему рабочему дню.

— Завтра покажешь магазин?

— Если останешься.

Он кивнул.

— Хотел бы.

Я тихо вышла.

Внизу Сергей как раз наливал чай.

— Как они?

— Разговаривают.

Он подвинул ко мне чашку.

Через несколько минут сверху донёсся голос Адели:

— Папа, я знаю, где у меня лежат ножницы.

Потом — его ответ:

— Тогда почему ищешь уже пять минут?

Я улыбнулась.

Сергей поднял на меня глаза.

— Что?

— Ничего. Всё хорошо.

Утром Анри спустился раньше всех.

Когда я вошла на кухню, он стоял у кофеварки и внимательно её рассматривал.

— Не решаюсь трогать, — признался он.

— Сейчас покажу.

Он отступил, давая мне место.

— Вчера я думал, что больше всего меня поразят машины. Или свет. А сегодня проснулся и не понял, почему в доме так тепло, хотя никто не топил печь.

Я достала чашки.

— К хорошему быстро привыкаешь.

— Надеюсь.

На лестнице послышались шаги Адели.

Она вошла уже одетая, с сумкой через плечо.

— Я сегодня до обеда работаю. Приходите ближе к двенадцати.

Анри посмотрел на часы.

— А завтрак?

— По дороге возьму.

— Сядь хотя бы на пять минут.

Она открыла рот, собираясь возразить, потом увидела, что он уже придвинул ей чашку.

Села.

Сергей, появившийся следом, поставил на стол хлеб и масло.

— Вот теперь у меня есть союзник.

Адель посмотрела на нас троих.

— Я начинаю понимать, почему взрослые дети съезжают.

Анри улыбнулся.

Но чашку от неё не отодвинул.

До магазина мы пошли пешком.

Анри надел Сергеево пальто: из своего летнего дня он попал в наш холод и вчера почти не заметил этого.

На улице он сначала молчал.

Смотрел на машины, на витрины, на людей с маленькими предметами в руках. Однажды остановился, провожая взглядом женщину, которая разговаривала сама с собой.

Я показала на наушник в её ухе.

— Она говорит с кем-то по телефону.

Анри кивнул.

Через несколько шагов спросил:

— А как понять, что человек обращается к тебе?

— Иногда никак. Я до сих пор отвечаю чужим собеседникам.

Он засмеялся.

У магазина мы немного постояли.

Через стекло было видно Адель. Она сидела за столом и аккуратно размечала ткань.

Анри не сразу потянулся к двери.

— Можно просто войти?

— Это магазин.

— Да. Конечно.

Внутри нас встретила Лида.

Она узнала меня, потом посмотрела на Анри.

— Вы папа Адели?

Он выпрямился.

— Да. Анри Мерсье.

— Лида. Очень приятно. Она с утра про вас рассказывает.

Из-за стола донеслось:

— Не всё утро.

— Почти всё.

Адель подошла, поцеловала отца в щёку и вдруг смутилась.

Я видела, как ей хочется сразу показать ему всё: рабочее место, ножницы, полки, коробку с заказами.

Но в магазин вошла покупательница, и Адель повернулась к ней.

— Добрый день.

Анри отошёл вместе со мной к витрине.

Женщина принесла платье. Долго объясняла, что именно её не устраивает, меняла решение, снова просила сделать так, как сказала сначала.

Адель слушала.

Потом разложила платье и показала два варианта.

— Вот так можно. Но здесь останутся следы прежнего шва. А если оставить ширину, лучше изменить длину.

Женщина нахмурилась.

— Мне нужно к вечеру.

— К вечеру не успею. Могу закончить к понедельнику.

Анри едва заметно подался вперёд.

Я коснулась его рукава.

Он остановился.

Покупательница ещё немного поворчала, потом согласилась.

Адель записала заказ и назвала цену.

Когда женщина ушла, Анри выдохнул.

— Я бы тоже не обещал к вечеру.

— Я знаю, папа.

— Хотел сказать тебе.

— Ты уже почти сказал.

Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Лида разрешила ему осмотреть образцы.

Через десять минут он уже забыл о машинах за окном.

Перебирал ткани, подносил к свету, сравнивал края. Названия некоторых волокон ему ничего не говорили. Он переспрашивал без стеснения.

Адель объясняла.

Иногда сама не знала ответа и шла смотреть этикетку.

— Вот эту ты использовала для карманов? — спросил он.

— Похожую. Здесь другая плотность.

Он кивнул.

Потом задержался возле стола, где лежала её работа.

Не трогал. Просто рассматривал.

Адель наблюдала за ним, делая вид, что убирает ножницы.

— Аккуратно, — сказал он наконец.

Она опустила голову, пряча улыбку.

Лида достала телефон.

— Давайте я вас сфотографирую.

Анри посмотрел на Адель.

Та взяла его под руку и поставила рядом с собой.

На снимке он получился очень серьёзным.

Дочь — счастливой.

Домой мы вернулись втроём.

Адель собиралась приготовить обед сама, но Сергей уже возился у плиты и никого туда не пускал.

— Праздничный день, — объяснил он. — У нас гость из другого века впервые инспектировал современную торговлю.

— Я не инспектировал, — возразил Анри.

Адель сняла пальто.

— Почти не инспектировал.

Он улыбнулся и достал из кармана маленький бумажный пакет.

Купил по дороге пуговицы. Долго выбирал и никак не мог поверить, сколько существует оттенков одного серого.

Пакет он отдал дочери.

— Для той блузки. Если подойдут.

Адель высыпала пуговицы на ладонь.

— Подойдут.

Потом поднялась к себе, чтобы убрать покупки.

Мы с Анри остались в гостиной.

Он устроился возле окна, а я принесла альбом с фотографиями сада. Ему хотелось увидеть, каким дом бывает летом.

Он медленно перелистывал страницы.

На одной остановился.

— Это дерево росло здесь и тогда.

— Яблоня?

— Нет, вот это. У забора.

Я наклонилась посмотреть.

В коридоре что-то негромко стукнуло.

Я подумала, что Адель уронила коробку.

Потом услышала женский голос:

— Екатерина?

Анри замер.

Жанна стояла возле двери в маленькую комнату.

На ней была лёгкая шаль. В руках — плетёная корзинка, прикрытая полотенцем.

Увидев меня, она улыбнулась.

— Я добралась. Не знала, получится ли сегодня.

Я подошла к ней.

— Жанна…

— Адель дома? Я привезла вишню. У нас в этом году…

Она посмотрела через моё плечо.

Улыбка исчезла.

Анри стоял в дверях гостиной.

Очень бледный.

Жанна медленно опустила корзинку на пол.

— Анри?

Он не ответил.

Она посмотрела на его волосы, на лицо, на руки, которыми он держался за дверной косяк.

— Но ты остался ждать меня.

Наверху послышались шаги Адели.

— Мама?

Жанна обернулась на её голос, потом снова посмотрела на Анри.

Я взяла её за руку.

— Какой у тебя сейчас год?

Она ответила не сразу:

— Тысяча восемьсот девяносто седьмой. Июль.

Адель остановилась на нижней ступеньке.

Я почувствовала, как похолодели пальцы Жанны.

— Этот Анри приехал из тысяча девятьсот седьмого, — сказала я.

Она смотрела на него.

— Из

Закладка:

Я кивнула.

Анри закрыл глаза.

Потом произнёс её имя.

Очень тихо.

Так тихо, что, если бы в доме кто-нибудь в эту секунду заговорил, мы бы не услышали.

— Жанна.

Она первой подошла к нему.

Не сразу обняла.

Взяла его руки, посмотрела на них, потом подняла глаза.

Анри не двигался.

Я видела, как он пытается что-то сказать и не может.

— Сядь, — попросила она.

Он покачал головой.

Тогда Жанна коснулась его щеки.

И он обнял её.

Резко, почти испуганно.

Адель закрыла лицо ладонями.

Я отступила к лестнице.

Сергей вышел из кухни, увидел нас и остановился. Я молча взяла его за руку.

Жанна что-то говорила Анри, но я не разбирала слов.

Он прижимал её к себе и плакал, не пытаясь отвернуться или унять голос. Несколько раз хотел что-то сказать, но вместо слов слышался только судорожный вдох.

Адель подошла к ним.

Жанна протянула ей руку.

Некоторое время они стояли втроём посреди коридора.

Потом мы всё-таки усадили их в гостиной.

Сергей принёс воду.

Я подняла оставленную корзинку. Из-под полотенца выкатилось несколько вишен. Одну раздавили — на полу осталось тёмное пятно.

Я собрала ягоды и отнесла на кухню.

Когда вернулась, Анри держал Жанну за руку.

Большим пальцем касался маленького шрама возле её запястья, словно проверял знакомую примету.

— Ты здорова? — спросил он.

— Да.

— Совсем?

— Быстро устаю иногда. Но врач сказала, что поправляюсь хорошо.

Он кивнул.

Потом снова посмотрел ей в лицо.

Жанна осторожно убрала с его лба прядь волос.

— Сколько лет?

— Одиннадцатый год.

Она опустила руку.

Адель сидела рядом, обхватив колени.

Жанна посмотрела на неё, потом опять на Анри.

— А после того, как она исчезла?

Он сглотнул.

— Почти пять.

Жанна прижала свободную ладонь ко рту.

Теперь плакала она.

Анри испугался.

— Не надо. Пожалуйста.

Он достал платок, но она только покачала головой.

— Мне нужно немного… понять.

— Конечно.

Он начал отпускать её руку.

Жанна удержала.

Мы с Сергеем ушли на кухню.

Обед стоял на плите. Я потянулась выключить огонь под кастрюлей, хотя он уже был выключен.

Сергей переставил корзинку подальше от края.

— Её там ждут? — спросил он тихо.

— Да.

Он посмотрел в сторону гостиной.

— И он знает?

— Знает.

Некоторое время мы молчали.

Потом я вернулась к двери.

Жанна уже вытерла лицо.

— Я не смогу остаться надолго, — говорила она. — Там волнуются.

Анри кивнул.

Его пальцы дрогнули, но руку он не убрал.

— Я понимаю.

— Я только хотела навестить Адель.

— Понимаю.

Она посмотрела на него с такой растерянностью, что мне захотелось подойти и сказать хоть что-нибудь, что облегчило бы это всем троим.

Но слов у меня не было.

Анри выдохнул.

— Можно пока просто посидеть?

Жанна придвинулась ближе.

— Можно.

На столике между ними лежал телефон Адели.

Экран давно погас.

Жанна спросила, как прошла ярмарка.

— Я ещё собираюсь, — поправил Анри. — Ярмарка через несколько дней. Заказал слишком много синей шерсти и теперь думаю, кто её купит.

Жанна улыбнулась.

— Ты каждый раз так говоришь.

— И каждый раз всё продаю.

— Значит, снова продашь.

Он смотрел на неё, будто эти простые слова были важнее всего, что услышал за годы разлуки.

Адель принесла вымытую вишню. Поставила миску на стол, села рядом.

Некоторое время они говорили о лавке.

Потом Жанна спросила о знакомой соседке, и Анри замолчал.

Она сразу поняла.

— Не надо. Потом расскажешь.

Он кивнул.

Я оставила их и вернулась на кухню. Сергей нарезал хлеб. Медленно, одинаковыми ломтиками, хотя никто пока не собирался есть.

— Сколько лет мы живём в этом доме, — сказал он, — а я всё равно не знаю, что делать в такие минуты.

Я взяла у него нож.

— Достань ещё тарелку.

Жанна услышала зов, когда мы наконец сели за стол.

Она повернула голову к двери.

Анри заметил это первым.

— Тебя зовут?

— Да.

Он опустил взгляд.

Жанна положила ладонь поверх его руки.

— Я расскажу ему о тебе.

Анри посмотрел на неё.

— Не знаю, что бы я сам почувствовал, услышав такое.

Она немного помолчала.

— Поэтому и расскажу сама.

Адель обняла мать. Долго не отпускала, прижавшись щекой к её плечу.

Анри поднялся следом.

На этот раз он не плакал. Только поправил край шали, который соскользнул с плеча Жанны.

— Ты всегда мёрзнешь у открытого окна.

— У нас июль.

Он слабо улыбнулся.

— Забыл.

Жанна обняла его, поцеловала в щёку.

Потом её не стало.

Анри остался стоять возле стола.

Я уже шагнула к нему, но Адель тихо взяла отца за руку.

— Пойдём наверх. Я покажу фотографию, которую сегодня сделала Лида.

Он кивнул.

Я услышала, как на лестнице он спросил:

— Я там, наверное, опять слишком серьёзный?

— Очень. Будто пришёл покупать весь магазин.

Ночью Анри почти не спал.

Я встретила его в коридоре, когда спустилась за водой.

Он стоял у окна в халате Сергея.

— Всё думаю, что утром придётся вспоминать её заново, — сказал он.

Я остановилась рядом.

— Какой была сегодня?

Он кивнул.

— Голос уже не могу удержать. Хотя слышал совсем недавно.

Я хотела напомнить о записи, но он продолжил:

— И ещё думаю о том, кто её встретит.

За стеклом темнел сад.

— Он ведь ничего не сделал плохого, — сказал Анри. — Сидел возле дивана и ждал жену. Так же, как ждал бы я.

Я молчала.

— А я всё равно ему завидую.

Он произнёс это с досадой, словно признался в мелкой, некрасивой хитрости.

Я подвинула к нему стул.

Анри сел.

— Когда Адель впервые рассказала, что Жанна жива, я представил, как просто войду в свой дом. Теперь понимаю, что там уже живут. И без меня всё продолжается.

— Ты хотел бы встретиться с ним?

Он посмотрел на меня.

— Пока не знаю.

Потом потёр ладонями лицо.

— Наверное. Мне хочется увидеть, что с нами бывает, когда всё складывается иначе.

Следующие два дня прошли спокойно.

Анри помогал Сергею на кухне, долго рассматривал книги, снова сходил с Адель в магазин. На этот раз я с ними не пошла.

Вернулись они с пакетом ткани.

— Только не говори ничего, — попросила Адель, увидев мой взгляд.

— Я ещё не начала.

— Папа сказал, что такой оттенок нельзя оставлять в магазине.

Анри снял пальто.

— Редкий цвет.

— Ты говорил, что у тебя в лавке почти такой же.

— Почти.

Она засмеялась и унесла покупку наверх.

Вечером отец написал несколько строк на отдельном листе. Долго перечитывал, потом попросил конверт.

На нём было только одно слово:

«Анри».

Я не спрашивала, что внутри.

Жанна вернулась на третий день.

Я встретила её в

Закладка:

— Он пришёл со мной. Элеонора осталась ждать нас.

Я кивнула.

— Анри в саду. Позову.

— Подожди.

Жанна провела ладонью по ручке корзинки.

— Мы долго разговаривали. Он хочет познакомиться. Но я не знаю, как…

Она замолчала.

Из маленькой комнаты послышались шаги.

На пороге появился Анри.

Тот, которого мы знали по больнице. Моложе. С более тёмными волосами и привычкой сразу оглядываться, проверяя, где Жанна.

Он увидел меня, поздоровался.

Потом спросил:

— Где он?

Я вышла в сад.

Старший Анри стоял возле Сергея, державшего в руках садовые ножницы. Они обсуждали яблоню.

Увидев меня, Анри сразу перестал говорить.

— Приехали?

Я кивнула.

Он провёл ладонью по жилету.

— Сейчас.

Мы вошли в дом вместе.

Младший Анри ждал в гостиной.

Они увидели друг друга и остановились.

Сходство было гораздо сильнее, чем я представляла. Я привыкла встречать их по отдельности и невольно замечала разницу: седину, усталость, более резкие складки у рта.

Теперь увидела одинаковый поворот головы. Одинаковые руки.

И совершенно разные выражения лиц.

Младший первым протянул руку.

Старший пожал её.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Адель стояла рядом со мной.

Я почувствовала, как она взяла меня за локоть.

Жанна придвинула стул.

— Сядем?

Оба Анри одновременно потянулись помочь ей.

Потом остановились.

Младший неловко усмехнулся. Старший отвёл глаза, но тоже улыбнулся.

Мы сели.

Сначала говорили с трудом.

Младший Анри всё время смотрел на старшего, потом смущался и переводил взгляд на чашку.

Старший держал руки на коленях.

— Жанна рассказала, что вы были у Адели на работе, — произнёс младший.

— Да. Хорошее место.

— Ей там нравится?

Адель подняла голову.

— Мне можно ответить самой?

Жанна улыбнулась.

Оба отца посмотрели на дочь.

— Нравится, — сказала она. — Не всё получается, но я учусь.

Младший Анри кивнул.

— Наша… — Он запнулся. — Та Адель, что осталась у нас, тоже учится. Уже уехала.

Старший поднял глаза.

— К портнихе?

— Да. Пишет, что первые дни только распарывала и подметала. Теперь ей стали доверять больше.

— Она давно хотела.

— Знаю. Я сначала сомневался. Всё-таки другой город.

— Ты её проводил?

— Конечно.

Старший Анри посмотрел на Жанну.

Потом снова на него.

— Хорошо.

Он сказал это негромко, но младший услышал.

— Я привезла её письмо, — добавила Жанна, обращаясь к Адели. — Потом прочтёшь.

Адель кивнула.

За столом стало немного легче дышать.

Позже они вдвоём вышли в сад.

Без Жанны.

Без Адели.

Я видела их через окно, но не слышала, о чём они говорили.

Старший Анри достал из кармана конверт. Младший взял, посмотрел на своё имя и убрал письмо, не открывая.

Некоторое время они стояли молча.

Потом младший что-то спросил.

Старший покачал головой, ответил. Они пошли вдоль дорожки.

Жанна подошла ко мне.

— Я боялась, что они не смогут даже смотреть друг на друга.

— Смогли.

Она прислонилась плечом к косяку.

— А дальше?

Я посмотрела на двух мужчин в саду.

— Не знаю.

Жанна кивнула.

Кажется, ей и не требовался другой ответ.

Когда они вернулись, младший Анри сам придвинул стул для старшего.

Тот сел рядом с дочерью.

— Я всё-таки поеду домой, — сказал он.

Адель замерла.

— В тысяча девятьсот седьмой?

— Да. Надо разобраться с делами. Люди ждут.

Он посмотрел на неё.

— Но я хочу приезжать.

— Приезжай.

— И ты приезжай ко мне.

Адель обняла его за плечи.

Младший Анри немного помолчал, потом добавил:

— К нам тоже. Мы договорились.

Жанна посмотрела на него.

Он взял её за руку.

Старший Анри заметил это. На мгновение опустил глаза, затем повернулся к Адели и спросил, в какие дни она теперь работает.

Я видела, что ему всё ещё больно.

Но он слушал ответ дочери, переспрашивал, запоминал.

Перед уходом Жанна попросила нас сфотографировать их всех.

Без долгих приготовлений. Просто раскрыла альбом, который Адель принесла показать ей.

— Здесь есть свободная страница.

Адель посмотрела на раскрытый разворот.

И улыбнулась.

Сергей взял телефон.

Мы поставили их возле окна.

Жанну — посередине. Адель сначала встала рядом с ней, потом оглянулась на отцов.

— Подойдите ближе. Вы оба.

Они послушались.

Сергей поднял телефон.

— Только не надо так серьёзно.

— Мы нормально стоим, — одновременно ответили оба Анри.

Адель рассмеялась.

В этот момент Сергей и сделал снимок.

Вечером, когда Жанна и младший Анри уже вернулись к Элеоноре, Адель сидела за своим столом.

Отец стоял рядом и смотрел на фотографию на экране.

— Нужно будет напечатать, — сказала она.

— Можно мне тоже?

— Конечно.

Он ещё немного постоял, затем поцеловал дочь в макушку и пошёл вниз.

Я осталась у двери.

Адель раскрыла альбом на той странице, куда почти неделю не знала, что положить.

Теперь она сняла с неё чистый лист.

Аккуратно сложила его и убрала в ящик.

Эпилог

Фотографию мы напечатали в трёх экземплярах.

Один Адель вклеила в альбом. Второй отложила для матери. Третий положила перед отцом, который уже собирал вещи к возвращению в тысяча девятьсот седьмой год.

Анри долго рассматривал снимок.

— Здесь я почти улыбаюсь.

— Улыбаешься, папа.

Он осторожно провёл пальцем по белому краю, потом вложил фотографию между двумя листами плотной бумаги.

— Так не помнётся?

Адель принесла конверт.

Перед уходом он ещё раз поднялся в её комнату. Проверил, ничего ли не забыл, хотя приехал с одним небольшим свёртком. Дочь стояла возле стола и терпеливо ждала.

— После ярмарки напишу, — сказал он.

— Расскажешь про синюю шерсть.

— Если продам.

— Продашь.

Анри посмотрел на неё и улыбнулся.

Потом обнял.

Я оставила их вдвоём и спустилась на кухню. Сергей ставил чайник.

— Скоро?

— Ещё немного.

Он кивнул и достал третью чашку.

Когда Анри уехал, Адель несколько минут посидела возле дивана.

Потом подошла к окну. В саду ветер качал голые ветки.

— Хорошо, что у него теперь есть фотография, — сказала она.

Я стояла в дверях.

— Да.

— И у меня.

Она повернулась ко мне.

— Пойдём? Сергей, наверное, уже всё приготовил.

На кухне она сама расставила чашки. Три — для нас.

Я смотрела, как она наливает чай, и впервые за этот день не считала, сколько человек осталось в доме.

К концу весны мы снова стали обедать в саду.

Сергей вынес стол, потом вернулся за подкладкой под короткую ножку. Леон предложил наконец её починить.

— В прошлом году тоже предлагал, — напомнил Сергей.

— В прошлом году у меня был большой заказ.

Мы посмотрели друг на друга.

Леон первым рассмеялся.

Ася принесла тарелки. Их дочь бежала следом, прижимая к груди пачку салфеток. У калитки показались Марина и Тим.

Мальчик за зиму

Закладка:

Он принёс рисунок.

На этот раз на бумаге был наш дом. Окна получились разной величины, зато сирень у ворот занимала едва ли не половину листа.

— Здесь вы, — сказал Тим, показывая на две маленькие фигуры у крыльца.

— А это?

— Гости.

— Сколько же их у нас.

Он посмотрел на рисунок.

— Я ещё не всех нарисовал.

После обеда Леон зашёл в маленькую комнату.

Я нашла его возле дивана. Он нажимал ладонью на подлокотник, прислушиваясь к едва слышному скрипу.

— Нужно чинить?

— Пока нет. Просто проверяю.

Он сел на корточки, заглянул под раму и улыбнулся.

— Помню, как меня позвали фотографироваться. Я как раз собирался доделать одну деталь. Очень сердился, что приходится всё бросать.

Я посмотрела на копию старого снимка, висевшую возле двери.

Молодой мастер стоял за ещё не обитым каркасом. Рядом сидел Андре Валье.

— А мы столько раз рассматривали эту фотографию, — сказала я.

— Я тоже. Потом.

Леон поднялся и отряхнул колени.

— Хотелось просто сделать надёжную вещь.

— А получилась вещь, на которой всё время кто-нибудь уезжает.

Он провёл ладонью по потемневшей коже.

— Хорошо, если возвращается.

Из сада позвала его дочь. Леон отозвался и вышел.

Я ещё немного постояла возле фотографии.

Теперь, глядя на неё, я вспоминала не только тот день, когда мы узнали лицо мастера. Я знала, кто оставался за кадром. Мальчик, которому хотелось домой. Человек, ещё не подозревавший о семнадцати годах своей будущей жизни. Работа, которую нужно было закончить.

Вечером я разбирала бумаги в библиотеке.

Письма Жанны лежали в отдельной папке. Рядом — копии записей Андре, чертёж Лены, исправленные рисунки Леона. В маленькой коробке хранились фотографии, на обороте которых мы наконец подписали имена и даты.

Я достала первую тетрадь.

На начальных страницах почерк был неровным. Я писала торопливо, боялась забыть подробности сна. Зачёркивала слова, возвращалась к ним, оставляла вопросы на полях.

Мне тогда казалось, что однажды мы доберёмся до последней страницы и всё поймём.

С тех пор появились новые тетради.

Мы научились ждать. Узнавать человека, даже если он приходил старше, чем мы его помнили. Оставлять возле кровати воду. Спрашивать, кого позвать. Не обещать скорого возвращения, когда сами не знали, сколько продлится дорога.

Но объяснить, почему старый дуб иногда связывал разные годы, так и не смогли.

Я взяла чистый лист.

Долго смотрела на него, потом написала:

«Если в доме появится незнакомый человек, сначала спросите, кого он ищет».

Подумала и добавила:

«И какой у него сейчас год».

Этот лист я положила первым.

Перед сном я прошла по коридору.

В комнате с верстаком было прохладно. На полке возле двери лежала записка Тима, прижатая деревянным бруском. Я поправила загнувшийся уголок.

За соседней дверью темнел диван.

На его коже виднелись трещинки, на дубе — царапины, оставленные людьми, которых мы никогда не узнаем. Некоторые следы были совсем новыми. Другие появились задолго до нашего рождения.

В гардеробной я проверила потайную дверь. Она открылась легко.

За ней был обычный коридор нашего дома.

Когда-нибудь здесь будут стоять другие шкафы. Кто-то выберет новые обои, переставит стол, повесит свои фотографии. Может быть, наши снимки уберут в альбом и будут доставать только изредка, пытаясь вспомнить, кто изображён рядом с окном.

Мне хотелось оставить этим людям как можно больше понятного.

Где лежат записи. Как открыть дверь изнутри. Кому принадлежали письма. Почему на некоторых фотографиях один человек появляется дважды.

И ещё — чтобы в доме всегда находилось место, где можно немного посидеть после трудной дороги.

— Катя! — позвал Сергей.

Я оглянулась.

Свет из спальни падал на пол.

— Иду.

Дверь маленькой комнаты я оставила приоткрытой.

Наш вечер заканчивался.

У кого-то за этими же окнами только начиналось утро.

Пройдут годы. Потом десятилетия и века. Сменятся хозяева, вырастут дети, появятся новые поколения путешественников. Они принесут сюда свои надежды, свои потери, письма, которые некому передать, и вопросы, на которые пока нет ответа.

Никто не сможет заранее сказать, какая вещь станет началом его дороги. Старый диван или потёртый верстак. Перенесёт ли она в будущее, где тебя ещё никто не ждёт, или в прошлое, где всё ещё можно услышать знакомый голос.

А дом будет стоять.

С окнами в сад. С лестницей, которую время от времени придётся чинить. С комнатой для гостя, пришедшего издалека.

Дом стоял.

Стоит.

И будет стоять.