Долгий путь домой

Глава 1

— Ну вы как, Данила Никитич? — беспокойным звонким голоском спросила медсестра небольшого ростика, заглянувшая в палату, — сами сможете собраться?

Данила уже натянул свои заслуженные армейские брюки на плохо двигающиеся ноги и неспешно упаковывал сумку, стоявшую возле него на кровати. Его грубое небритое лицо преобразилось в улыбке:

— Анечка, ну конечно смогу, — добродушно сказал он, — я уже почти готов.

Сестричка, до этого робко выглядывавшая из коридора, теперь зашла в палату и, аккуратно прикрыв дверь, как будто бы с опаской прошептала:

— Ой, волнуюсь я за вас!

— Это чего вдруг? — Данила, кряхтя, встал во весь рост и, подхватив стоявшие у кровати костыли, опёрся на них, — вы же видите, я везучий. На войне не убили, хоть и потрепали изрядно... А та беспилотная тарахтелка, что ко мне в форточку в первую же ночь на гражданке влетела, так и вовсе меня пощадила. Дом-то дело наживное, главное — сам жив! Пара ожогов всего, но и здесь мне повезло, вы подлатали...

— Ну как вы без дома, без документов? Куда сейчас пойдёте? — взволнованно спросила Аня.

Данила уверенно махнул рукой:

— Да ну бросьте — я в вашем славном городе когда-то учился, сейчас к бывшим однокурсникам зайду. А вообще... в мире полно добрых людей. Явное доказательство тому — вы!

Сестричка разулыбалась и, почувствовав, что начинает краснеть, ускользнула назад в коридор.

Даня набросил китель, куртку, повесил сумку на плечо и тоже медленно направился к двери.

Не торопясь преодолев коридор и вахту, он еле-еле спустился с больничного крыльца и огляделся вокруг.

Идти было довольно тяжело, поэтому у Данилы в голове вертелась мысль зайти сперва к своим старым друзьям — порядочной семейный паре, которая жила буквально через дорогу от больницы. Хороший повод повидаться с этими прекрасными людьми, подумал он. Данила знал, что в прошедшие годы они добились признания в обществе и некоторой состоятельности. Его друг Леонид после окончания университета остался на кафедре и продолжил активно заниматься юридическими науками, а жена его Елизавета сделала головокружительную карьеру в топ-менеджменте одного из крупнейших банков.

Красивый, качественно отремонтированный дом старого фонда в центре города неожиданно для Данилы встретил его неприветливым видеофоном аж на самом входе во двор. Пока он глядел в строгий глаз видеокамеры и размышлял, в каком ракурсе он будет более узнаваемым для старых друзей, а также что им сказать после долгих лет разлуки, в ворота неподалёку от калитки начало заезжать такси, поэтому Данила воспользовался ситуацией и спешно проковылял за автомобилем во двор. К счастью, в подъезд попасть оказалась гораздо проще. Преодолев лестницу, Данила отдышался и нажал на кнопку у двери — зазвучала "Ода к радости" Бетховена. Через несколько секунд зашумели обороты замка и дверь открыл седоватый мужчина в тёплой жилетке и с аккуратной бородкой. Это был Леонид. Он удивлённо уставился на гостя поверх очков и, вдруг широко улыбнувшись, выпалил:

— Данька! Ты ли это?

— Лёня, так точно! Я, дружище! — радостно ответил Данила.

— Проходи, дорогой! — Леонид, пропустив гостя в квартиру, начал разглядывать костыли, — ты чего брат, в аварию что ли попал? И что за одежда у тебя такая диковинная? С охоты что ли едешь?

Данила поставил костыли в угол и снял куртку. В мягком свете прихожей мелькнули две лейтенантские звёздочки.

— Эво как... — протянул Леонид и сконфуженно опустился на красивый кожаный пуфик, — Елизавета Семёновна, иди-ка сюда!

В прихожую вошла супруга Леонида — рыжеволосая дама в деловом костюме. Со времен университета она почти не изменилась. Дане показалось, что в прихожей она появилась не по зову мужа, а как будто пробегала мимоходом, куда-то собираясь.

— Лиза, здравствуй! — громко сказал Данила, широко улыбаясь, — мы чего, лет двадцать не виделись, наверное?

Елизавета как ни в чём ни бывало рыскала глазами по прихожей, как будто бы что-то ища.

— Как же тебя, Данилушка, угораздило, — обыденно сказала она, не отрываясь от поиска, как будто бы перед ней стоял не старый друг на костылях, а сын, вляпавшийся на прогулке в лужу, — ты же вроде был одним из лучших студентов на курсе...

— А как это связано? — задумчиво спросил Данила.

— Ну что значит, как? — изумился Лёня, — наверное, будучи сравнительно неплохим выпускником нашего факультета, можно было найти себе какую-то другую работу? Например, такую, где не требуется вторгаться в чужие государства.

Повисло тяжёлое молчание.

Данила хотел развернуться и уйти, но его как будто парализовало сказанное человеком, которого он когда-то считал другом.

— Лёнька, ты чего? В какие чужие? — выдавил из себя Даня, — я ж там родился. Ты, кстати, тоже. Забыл?

Хозяин квартиры вскочил с пуфика и начал нервно ходить по прихожей.

— Да как такое забудешь... — начал бормотать он, — рад бы забыть, что родился в совке, да не могу. Совок... а он везде и в наши дни! Дань, тебе чего, ящик совсем мозги промыл? Нас же всех на юрфаке учили мыслить широко, либерально. А не под дудку пропаганды...

Данила не знал, что сказать. Леонид продолжал нервно сновать по комнате, засунув руки в брюки, а Лиза напротив перестала куда-то собираться и вопросительно уставилась на гостя.

— Ну какой ящик? — изумился Даня, — ты, похоже, забыл как деда твоего в одной западной области чуть не убили за просто так? И это в старые времена ещё!

— Ага, ты ещё скажи, что из-за лёнькиного дедушки воевать пошёл, по факту такого же лопуха, как ты — нервно сказала Лиза, — вообще, конечно, в голову не укладывается! У нас половина нашего курса сразу, как появилась возможность, уехала из этой страны. Леонид Германович, напомни, кто там первый был? Марик? Или Женя с Костей? Или...

— Подождите, а сами-то вы чего остались? — перебил её Даня.

Лёня подошёл вплотную к Даниле и уставился ему в лицо.

— А, потому, Данька, что я патриот! Ты же понимаешь, что без меня тут всё рухнет? Кто держал всё международное право на кафедре все эти годы? Да у меня более сотни публикаций в скопусе только за последние десять лет, и хоть бы одна сволочь мне помогла! Ни авторских взносов на открытый доступ к статьям, ни слова поддержки. Хорошо, что я успел попреподавать в Штатах и скопил хоть какие-то сбережения. Может, конечно, и правда мы там зря не остались, но тогда тут всё однозначно обвалилось бы. Высокие начальники продолжали бы строить дворцы, а работать было бы просто некому...

Даня с прищуром посмотрел на Леонида. Спорить с ним ему не хотелось. Он вспомнил двух своих фронтовых товарищей — Тихона и Комара, которые были действительно нужны его подразделению как незаменимые военные специалисты. Их не стало просто моментально: после прилёта по окопу, где они втроём пили чай из термоса и обсуждали конструкцию коляски, которую Комар хотел купить после демобилизации одному из детей. Вот это действительно было сильнейшей утратой — как для нас, воинского братства, так и для их семей. А тут... рухнет ли мир, если профессор кафедры международного права просто сменит место работы? Да нет, конечно. Не изменится ровным счётом ничего.

— Ладно, Даня... это всё лирика, — продолжил Леонид, отдышавшись от собственного эмоционального монолога, — как бы то ни было, ты наш друг. И раз ты пришёл, наверное, что-то хотел рассказать или попросить...

Даниле не хотелось уже ничего рассказывать, а уж тем более выпрашивать у этих людей, но он всё же выдавил из себя:

— Вы не знаете, где можно перекантоваться в выходные без документов? У меня сгорел дом, из пожара успел вынести только себя. В понедельник я начну восстанавливать паспорт и доступ к банковским картам, но пока что... — Даня вздохнул, — мне в общем-то некуда идти.

Елизавета, слушавшая его до сего момента внимательно, вдруг схватила за руку мужа и потащила в одну из комнат:

— Леонид Германович, никак не могу найти свою папку, помоги-ка мне.

Дверь за ними захлопнулась, и Данила остался в прихожей один. В щёлку из-под закрытой двери пролезал нервный шепоток:

— Ты чего творишь? Какой друг? Ты когда его последний раз вообще видел? — шипела Елизавета.

— Да неудобно же, Лиз... — виновато кряхтел Леонид, — столько лет же дружили. Да, дурачок... да, ватник ещё тот. Но наш с тобой старый товарищ. На костылях и без дома...

Лиза не унималась:

— Да он товарищем нашим был, пока оружие в руки не взял! У нас тут всё в видеокамерах, какой позор... Ты понимаешь, что будет, если кто-то узнает, что мы укрываем международного военного преступника? Акционеры нашего банка, мистер Макдайс, Дженнифер... ты хочешь остаться на старости лет с голым задом? Забыл, какое юридическое лицо оплачивало тебе авторские взносы, участие в международных конференциях, поездки на форумы и всю эту прочую твою мишуру?

Леонид нервно раскашлялся.

— В общем... — продолжала Лиза, — Пусть побыстрее идёт на все четыре стороны, но только, пусть будет любезен, через пожарный выход! Хотя, что толку... В квартире напротив горит свет, Мариночка Аристарховна наверняка к глазку прилипла от безделия...

На какое-то время возникла тишина, которую прервал Лёня своим виновато просящим шёпотом:

— Будет как скажешь, Лиз... но, может, я ему хоть пять тысяч дам? На хостел. Наличными, Лизонька... никто не отследит, не волнуйся.

— Ни копейки! — взорвалась Елизавета, — слышишь, ни копейки ему из нашего семейного бюджета взять не позволю! Принцип!

Через какое-то время оба супруга вышли в прихожую. Леонид был поникшим и подавленным, а Лиза пыталась натужно улыбаться, как будто бы к её спине кто-то приставил пистолет и заставил не подавать виду.

— Не трудитесь ничего объяснять, я всё слышал. Сколько-то денег у меня есть, не волнуйтесь. Я пойду.

Данила натянул куртку, взял сумку и костыли и прошаркал в подъезд.

— Ты... это... Попробуй к Витьку заглянуть, — тихо сказал вслед Леонид, — с женой развёлся, место у него наверняка есть. Он на старом месте живёт. Спустишься в метро, и по синей ветке до последней станции.

Даня к этому времени уже дошёл до половины лестничного пролёта. Он повернулся назад и, подмигнув, с еле заметной улыбкой ответил:

— Спасибо, я помню.

Погружённый в мысли, Данила сам не заметил, как оказался в вагоне метро. Раньше ему там очень нравилось. В надежде и сейчас получить порцию позитивного настроя от любимого вида транспорта он огляделся вокруг. Время часа пик уже давно прошло. Слева от Данилы девчонки с разноцветными волосами, закрепив телефон на сумке, отплясывали для задорного видео, справа угрюмый парень в кожаной куртке с серьезным лицом внимал рёв электрогитар через наушники. Ещё один мужчина неподалёку, пытаясь перекричать поезд метро, объяснял кому-то по телефону как куда-то пройти; а чуть поодаль молодая мама играла с малышом, на ходу сочиняя сказку про неуклюжего, но очень доброго бегемота. Всё, как всегда. Но как-то по-другому. Сейчас он чувствовал себя затопленным кораблём на морском дне — та стихия, которая его потопила, бушевала где-то наверху, а тут, на дне, царят мир и спокойствие. Там, на поверхности, гремели взрывы, в небе сновали беспилотники, трещали автоматные очереди. И сейчас, когда Данила вышел из поезда и стал подниматься вверх, а поверхность становилась всё ближе и ближе, ему вдруг представилось, что эскалатор транспортирует всех этих людей не в город, а в гигантскую мясорубку, уничтожающую всё и вся — и девчонки больше не выложат в интернет свой ролик; песня, которую слушает угрюмый металлист, закончится взрывом, а мама с коляской обязательно нарвётся на мину или пулю снайпера. Выходя наружу, Данила еле сдержался, чтобы не закричать об опасности, но виду не подал.

Насколько можно быстрыми перебежками Даня добрался до огромного многоквартирного дома на окраине города, где жил его приятель.

Звонок, похоже, не работал, поэтому Данила постучал в дверь, которая вдруг неожиданно быстро открылась. На пороге появился Витя — балагур и повеса, ещё один однокурсник Дани.

— Ух ты, — удивился хозяин квартиры — Данька? Ты?

Вот он — сильно изменился, заметил Данила. Но нельзя сказать, что постарел. Морщины скрывал заботливый косметический уход за лицом, седину в волосах — насыщенная краска. Одет он был в мягкий домашний халат, пляжные шорты и тапочки.

— Я, Витя, я, — с улыбкой сказал Данила.

— Неужели военный теперь? С фронта? Героям всегда рады — заходи!

Данила зашёл внутрь и осмотрелся. В небольшой квартире было довольно уютно, горели свечи. Похоже, хозяин ждёт в гости даму.

— Я не вовремя... — начал свой вопрос Даня, но тут зазвонил телефон. Витя поднял трубку:

— Да, Надюш, привет, хорошая моя... Ну я же говорил тебе, что я сегодня на работе допоздна. Да, давай завтра.

Витя повесил трубку и убрал телефон в карман халата.

— Вовремя, вовремя... успеем поговорить, не переживай, — ответил он и, подойдя к зеркалу, начал поправлять причёску, — и всё мне расскажешь, что как и чего... вот такое интервью сделаем!

Он поднял большой палец вверх и, не глядя на гостя, продолжил:

— Ты же, наверное, слышал, что я перепрофилировался? Теперь журналист. Вы же, военные, сейчас на слуху, на коне! Герои! Молодцы. А ты же ведь ещё и дончанин, да? Прекрасный материал сделаем, прекрасный...

Вновь зазвонил телефон.

— Маш, ты в курсе, что я в командировке в Китае? Доказать? Нихао! Так веришь? Да-да... и сейчас ты за роуминг платишь... Я и говорю, давай после... Целую-обнимаю!

Витя бросил телефон на трюмо и пробормотал:

— Вот кто угодно звонит, только не та! На чём мы остановились? Что говоришь?

Данила молчал.

— А вот сам её наберу.

Виктор снова схватил телефон и, выбрав нужный контакт, нажал на кнопку вызова. Пошли гудки. Наконец, она подняла трубку.

— Алинка, ну ты где? Алло!? Алло!?

Он убрал телефон от уха и уставился на Данилу.

— Ну скажи, жмоты? Не могут поставить дополнительную вышку где-то поблизости. Как на необитаемом острове живём! Беда с сотовой связью.

Витя быстро снял халат, поиграл кубиками пресса перед зеркалом и, надев тренировочный костюм, полетел к выходу на лестницу.

— Пойду её искать. Она где-то тут, я быстро. Винишком пока угощайся! — крикнул он уже по ту сторону двери.

Неспешно тикали часы, огонь доедал свечи. Надя, Маша, Алина... и куда ему столько, думал Даня. Его же единственная осталась в прошлом, в эпохе до ранения. Они расстались мирно, без скандала. А к чему тут скандал? Молодой женщине нужна опора, а не обуза, это понятно всем. Может, встретит кого и родить ещё успеет... Глядя на свечи, Даня начал прокручивать в голове их последний Новый Год, а потом и Рождество... Воспоминания прервал скрип незакрытой двери.

— Витюююш? — протянул молодой женский голос, — чего двери не закрываешь?

На пороге появилась высокая темноволосая девушка дет двадцати пяти в тёмно-синем вечернем платье с блёстками. По всей видимости, верхнюю одежду эта дама оставила в машине на подземной парковке, чтобы появиться на пороге возлюбленного максимально эффектно. Её правильные, но необычные черты лица интриговали и притягивали взгляд.

— А его нет, — обозначил своё присутствие Данила, — похоже, ищет вас. Вы же Алина?

— Да... — девушка оглядела Даню с ног до головы, — Витя не сказал, что у него будут гости.

— А вы не волнуйтесь, я его дождусь и уйду. Похоже, мы с ним уже всё обсудили, — ответил Даня. Его взгляд случайно остановился на руках гостьи. Девушка это заметила и, смутившись, быстро стянула кольцо и положила в сумочку. Данила тут же отвернулся и сделал вид, что всё это время разглядывал причудливый рисунок обоев.

Продолжалась тишина. Через какое-то время она спросила:

— Осуждаете?

— Я? Да бросьте. Даже близко не собирался, — ответил Данила.

— Да я же вижу, — грустно сказала Алина, — сначала вы мной заинтересовались, а теперь в ваших глазах что-то вроде презрения.

Данила не знал, что ответить. Опять неловкая пауза. Через какое-то время Алина, задумчиво глядя в окно на городской пейзаж, продолжила:

— Понимаете, у меня просто ничего нет. Ничего и никого. А у всех вокруг — всё. Я даже не в материальном плане, а в общем. Да, у меня есть любящий муж, он прекрасный парень. Но он моментально стал для меня никем, когда я встретила более интересного человека — Витю. И так во всём. Когда появляется что-то новое, более захватывающее, старое как будто стирается. А если я не поддаюсь этому, начинает грызть зависть. Так грызть, что больнее некуда...

— А если поддаётесь, наверняка, грызёт совесть? Разве это не больнее?

Алина повернулась к Дане и, глядя ему в глаза, сказала:

— Наверное, вы просто никогда ничему не завидовали.

Данила вспомнил тишину природы после прилёта. Вот Комар рядом — он лежит без дыхания, весь в крови. Тихон тоже не шевелится — удар его отбросил на несколько метров и большой твёрдый камень с острой поверхностью, на которой он приземлился головой, тоже не оставил ему шансов. Даня оказался более везучим — его придавило тяжёлым ящиком с вооружением. Он вспомнил, как находясь в таком состоянии, не мог выбраться уже третий день. Очень хотелось пить. За это время два раза прошёл дождь, но капли, скатывающиеся с ящика, предательски лились в глаза и уши Даниле, минуя рот. Ему один раз удалось втянуть небольшую порцию влаги носом — возможно, именно благодаря этому он и выжил. Но пить всё равно очень хотелось. Всё это время вокруг Данилы и его погибших друзей сновала какая-то наглая птица. Понятно зачем сновала — это ж стервятник. К самому Дане он близко не подходил — у него были ещё силы на крик, которым он показывал, что ещё жив и даже опасен. Тем не менее, недалеко от него скапливалась лужа с дождевой водой, куда птица приходила пить и, казалось, издевательски смотрела на Даню, жадно и с удовольствием потребляя влагу. Вот это была настоящая зависть! А тут...

Снова скрипнула дверь и на пороге появился Витя.

— Ну вот ты где, — облегчённо выдохнул он, — обыскался тебя! Здорово, что вы уже с Данькой познакомились. А он, между прочим, военный, герой! Приходил вот об интервью договориться со мной.

Виктор с широкой улыбкой смотрел на Данилу, а тот никак не реагировал.

— Ну ладно, Даня, всё вроде бы решили! Ты забегай, если что, братуха! — сказал Витя и протянул руку.

Данила нехотя "отбил пять" и направился к выходу. Раздумывая, куда теперь дальше двигаться, он спустился вниз на лифте и сквозь холодные весенние сумерки направился по дороге, ведущей в загородный парк. Куда глаза глядят. Наконец усталость взяла верх, и Данила присел на скамеечке, поставив костыли рядом. Он почувствовал, как внутри борются голод и сон. Вдруг Даня заметил, что по тротуару парка к нему медленно приближается какой-то автомобиль. По высоте фар — внедорожник. Так и есть, через какое-то время стала различима удивлённая мордашка милицейского УАЗика. Когда машина поравнялась с лавочкой, с пассажирского сиденья на Данилу уставилась широкая физиономия в фуражке.

— Ну чего ты мне лепишь, сержант, что у тебя весь парк от криминальных элементов очищен? — громогласно изрёк страж закона, повернувшись к водителю, — годовщину Победы скоро будем отмечать, а у тебя тут какие-то попрошайки с костылями! Давай, грузи этого к нам, а то завтра утром комиссия на этого алкоголика ещё наткнётся.

Данила не успел опомниться и сказать что-то, как сержант выскочил с водительского сиденья и потащил его в машину.

— Товарищ майор, он, похоже, в самом деле инвалид, — сказал он, когда понял, что ноги Данилы подгибаются и не держат вес, — и алкоголем не пахнет.

— Не пахнет, говоришь?! — рявкнул майор и, открыв дверцу, начал выгружать своё тучное тело из автомобиля, — значит, наркоман. Ещё хуже, понимаешь?

Так усилиями двух полицейских Данила оказался сначала на заднем сидении бобика, а потом и в районном отделении. Дорогу он провёл молча, не пытаясь объяснить кто он и откуда. Перспектива оказаться в полиции ему на тот момент показалась менее паршивой, чем ночь на холодной улице. Так, по прибытии его и ещё двоих "лишних" обитателей парка, которых подобрали по дороге уже после него, погрузили на лавочку за решёткой. Один из них — бритый здоровый парень в спортивном костюме, которого лет двадцать назад назвали бы гопником или скинхедом; второй — щуплый молодой очкарик с взъерошенными пыльными волосами, одетый в плащ не по размеру.

Тучный майор, о чём-то нервно поговорив с дежурным, направился к клетке. В одной руке он держал огромную шаурму в пакете, а в другой — чай в подстаканнике. Запах еды быстро дошёл до Данилы и он жадно проглотил слюну.

— Ну что, орёлики, мне с вами делать? — спросил майор, — все трое без документов, шатаетесь абы где, безобразия нарушаете. Один стресс с вами, честное слово. Жру из-за вас как не в себя!

— Андрей Михалыч, — крикнул дежурный, — у инвалида есть выписка из больницы, и там написано, что паспорт сгорел в пожаре. В сумке барахло какое-то, ерунда.

Майор уставился на Данилу.

— Выписка, говоришь, — с недоверчивым прищуром сказал он, — это интересно, с этим разобраться надо. Кто ему эту выписку сделал, откуда у него форма военная... Посиди-ка у нас, пока мы разберёмся... а там по парку комиссия как раз пройдёт.

Майор жадно откусил шаурму, брызнув маслом на китель, ещё раз внимательно посмотрел на задержанных, прожёвывая пищу, и направился к выходу. Дежурный, видимо забыв что-то сказать начальнику, хлопнул себя по лицу и выскочил вслед за ним.

Данила посмотрел слева от себя — бритый бугай, кажется, дремал. Поначалу Дане показалось, что и очкарик справа храпит, но потом он расслышал всхлипывания. Он плакал.

— Ты чего ревёшь, что случилось? — начал расталкивать его за плечо Данила.

Парнишка не отвечал, а только хлюпал всё громче и громче. Через какое-то время он затих и довольно внятно сказал:

— Я всё равно это сделаю, слышишь.

— Сделаешь что? — переспросил Даня.

Вместо ответа парнишка ещё сильнее разрыдался. Когда он поднял руки, обхватив голову, один из рукавов плаща спал и Данила увидел следы от бритвы на венах. В даниной в голове сразу появился образ ещё одного старого товарища, сослуживца с позывным Махагон, который тоже чуть самостоятельно не свёл счёты с жизнью. Там на то были, разумеется, совершенно веские обстоятельства. Бывший мастер резьбы по дереву и гитарист в одном лице (за что и получил такой псевдоним) остался подстреленным один на один с врагом, который его окружал. Он выдернул чеку из гранаты, но ничего не произошло — осечка. В плену ему, конечно, изрядно досталось, но он выжил и был обменян... Неужели и здесь жизнь имела столь драматичный поворот, что другого выхода не было?

— Что случилось, можешь рассказать? — спросил снова Данила.

— Она... она... — выдавил парень.

— Болеет? Умерла? — расталкивал его Даня.

Парень отбросил его в руку и, вытерев сопли рукавом, пробормотал:

— Да уж лучше б умерла! Всё равно бы ничего не изменилось... как со мной год не разговаривала, так и не будет... два дня прошарахался около её дома, стихи читал, серенады пел. Всё бесполезно... всё бессмысленно...

Данила улыбнулся и тепло, по-отечески сказал:

— Ну значит, не твой это человек, парнишка. Успокойся!

— Вы абсолютно ничего не знаете! — вдруг выкрикнул в ответ очкарик так громко, что бритый бугай проснулся и уставился на обоих злыми глызищами.

— Как вы не понимаете?! — не унимался паренёк, — мы с ней фанаты одних и тех же сериалов аниме, мы оба за экологичный город, толерантный мир и любовь к кошкам... мы созданы друг для друга, и никак иначе...

— Хватит!!! — перебил его агрессивным, почти что львиным рёвом громила, — что ты с этим сопляком возишься! Скажи ему уже, что ты таких на войне казнил без разговора!

Данила повернул голову на обращавшегося к нему терминатора, который даже в положении сидя был на голову выше.

— Я никого не казнил. Я защищал. Защищал наш дом.

Здоровяк долго вопросительно смотрел то на военную форму, торчащую из-под расстёгнутой куртки, то в глаза Дане, как будто пытаясь найти какое-то несоответствие или подвох.

— То есть ты... ты... — заводился он как турбина взлетающего самолёта, — за них, что ли??! Ты вообще за кого воевал там?

Громила встал во весь рост и, как цунами-убийца, закрыл свет от одинокой лампочки в обезьяннике.

— Ну-ка, снимай куртку, я хочу посмотреть, какие шевроны на твоей форме?!! — заревел бугай на всё отделение, — уж не мёртвая ли там голова?!!

Он схватил Даню, как плюшевую игрушку, и начал трясти.

— Эй, начальник, неси мне, твою мать, медаль! — продолжал орать он, — я шпиона поймал, в нашинской форме!

В помещение вбежали дежурный старлей и пухлый майор. Они еле-еле разняли здоровяка и Данилу, которому тот успел изрядно наподдавать своими ручищами- молотками.

— Всё, всё, СМЕРШевец нашёлся! — крикнул майор, — сядь и сиди спокойно! А вот вы, Данила Никитич, — он сменил интонацию на гораздо более доброжелательную, — пройдёмте-ка ко мне в кабинет... вы не ушиблись? Всё нормально?

Майор взял Данилу под руку и аккуратно, будто собственную маму, повёл к себе. Когда они оба уселись, полицейский, достав из стола бутерброд с копчёной колбасой и закрытый крышечкой стакан горячего кофе, спросил:

— Наверное, проголодались? Хотите?

Данила ничего не говорил, он отходил молча от потасовки, мысли путались.

— А я, пожалуй, немного поем, если вас это не смутит, — не дождавшись ответа, сказал майор и достал оттуда же жареную курочку в фольге, — вот видите, сколько стресса кругом... нужно снять... а мы тут, между прочим, не сидели, а справочки навели — связались с больничкой, где вы лежали. Они подтвердили, что выписка настоящая, так что личность ваша, товарищ лейтенант, установлена, вы можете идти. Конечно, если вы не имеете к нам претензий... ну, упустили мы этого грубияна, вы уж извините нас! Вы же... не имеете претензий?

Данила молча кивнул и взял со стола свою выписку.

— Вот и отлично, Данила Никитич, — любезничал майор, — костылики ваши и сумочка тут, в уголочке. И ещё. Время позднее... вы в парк не ходите, мало ли что. Как выйдете, двигайтесь вниз по улице, там через пару кварталов мини-отель...

Данила вышел из отделения и двинулся поскорее прочь. Правда идти было ещё тяжелее, чем раньше: очень болел живот, по которому несколько раз врезал великан, силы в ногах были на исходе. Всё тело замерзало, очень хотелось есть. Несмотря на боль, он всё прибавлял и прибавлял ход. Так он минул не два квартала, а три или четыре, выйдя на какую-то широкую и пустую улицу. В этом районе города он много лет не был и уже плохо ориентировался. Вдоль тротуара, погрузившись в сон, тусклыми огнями блестели витрины магазинов, размеренно мигали жёлтым светофоры. Среди витрин магазинов Даня увидел арку, в которой виднелась белая стена величественного храма, красиво подсвеченная ночной иллюминацией. К ней вела большая пологая лестница. Пожалуй, это было единственное место, куда можно присесть, и Данила направился туда. Он сел на ступеньки и, слегка повернувшись назад, осмотрел здание церкви. Перекрестившись замёрзшей рукой, он вновь развернулся в сторону арки и погрузился в собственные мысли. Вдруг Данила поднял голову и увидел полный, но немного тусклый диск луны. Её кратеры, впадины, моря и океаны причудливо преобразовывались в голове в известную картину, авторство которой в последнее время приписывают то Иерониму Босху, то кому-то из его последователей — на парящем в небе жёлтом блюде начали вырисовываться сектора, присущие "Семи смертным грехам". Вот, на одном из них тщеславный профессор международного права строго смотрит на своих оппонентов; а вот рядом, совсем неподалёку, банкирша жадно пересчитывает долла́ры... а чуть поодаль — похотливый журналист в окружении пассий... он будто и не видит Даньку, ему абсолютно сейчас не до него. С периферии диска на Данилу с завистью смотрит девушка в вечернем платье. Казалось, ей и здесь, на краю, некомфортно, поэтому она всё бы отдала за местечко поближе к центру... а вот и прожорливый милиционер. Дане виделось, что он настолько голоден, что сейчас, приняв всю Луну за головку сыра, съест её со всеми её "обитателями", не побрезговав даже унылым очкариком. Которому, собственно, с его унынием и на это наплевать. Глядя на весь этот балаган, в секторе снизу гневно негодует бритый бугай. С такими соседями — чего бы и не погневаться!

Данила лёг на ступени — очень болел живот и, по ощущениям, высоко поднялась температура. Вот такая экскурсия по семи смертным грехам за один вечер здесь, на гражданке, подумал он. Удивительно, но военное время, несмотря на постоянную опасность, ужас смертей и страх, не казалось ему столь враждебным в сравнении с этим "мирным" городом, где редкий прилёт беспилотника или ракеты был не самым большим злом. На фронте были цели и задачи, друзья и сослуживцы. Они готовы были идти до конца, рисковать ради друг друга, за свои семьи и друзей, родные сёла и города, а тут... Ну не может быть, чтобы грехи были без того, что им обычно противопоставляется — добродетелей. Ну подумаешь, что Лёнька тщеславный немножко — зато он мягкий и добрый, вот жена и пользуется. А она, наверное, его очень сильно любит — вот и тащит в их дом, как сорока, красивые по её мнению зелёные бумажки. А Витёк... ну охотлив до женского полу чересчур, ну есть грешок... Но как он всегда добрым словом мог поддержать, анекдот рассказать, когда кто-то грустит. Да и у тех, кого Данила сегодня видел в первый раз, наверняка тоже есть масса положительных качеств. Именно за них надо воевать, за них идти на смерть. За людей, а не за их болезни — в данном случае, болезни духовные. В любом случае, вокруг ещё очень много добрых сердец, ради которых стоит и жить, и, если так уж нужно, погибнуть... Сознание пропадало, наступал сон. Казалось, этот сон может стать вечным. Значит, так оно суждено, и горевать об этом бессмысленно. Данила вспоминал солнце, бурлящие от тёплого летнего ветра верхушки деревьев, дом детства у реки. Там всегда пахло пирогами, теплом. Всё дышало добротой. Там были все живы. Считанные минуты — и он будет там. Холодный весенний ветер как будто бы начал теплеть, появились звонкие людские голоса, где-то наверху несколько раз ударил большой колокол, а после и ноты более маленьких колоколов, как будто откуда-то с самих небес, полились на Даню.

— Дяденька, что с тобой? — вслед за колоколами прозвенел ангельский детский голосочек. Данила попытался открыть глаза, но яркий дневной свет не позволил это сделать. Сквозь полузакрытые веки он разглядел маленькую девочку в зелёной курточке и розовой шапке. Маленькой ручкой в варежке она дотронулась до рукава Данилы — как будто хотела удостовериться, что он существует.

— Данила Никитич, это вы? — такой же звонкий, но взрослый женский голос прозвенел рядом.

Даня сделал ещё одну попытку открыть глаза. На сей раз — удачно. В лучах утреннего солнца рядом с девочкой стояла молодая женщина, так хорошо ему знакомая по больнице — это была медсестра Аня. Она быстро осмотрела Данилу и набрала скорую. Когда вызов был завершён, она убрала телефон в сумочку и грустными, слезящимися глазами посмотрела на Даню.

— Ну как же вы так... — расстроенно произнесла она, — чего вы мне сразу не сказали, что у вас никого здесь нет? Думаете, я бы не поняла? Думаете, я чужого горя знать не могу? Да мы своего хлебнули... У нас с Настюшкой папу в первый же день войны снайпер убил. А он герой был, разведчик. Давайте так: сейчас скорая приедет, мы отправимся снова в больничку. А после... на какое-то время поселим вас в дачном домике, если вы не против. Надо же вам где-то жить, пока вы документы восстановите...

Данила не мог поверить такому финалу. Он с улыбкой и слезами на глазах смотрел на двух своих спасительниц.

— Спасибо вам... спасибо, Аня... — собрав все свои силы, сказал он.

Казалось, они оба сейчас заплачут в две пары глаз, и только маленькая Настя, радуясь солнечному дню и мелодичному звону, с улыбкой глядела на взрослых — то на одного, то на другого.

— Это вам, спасибо, Даня. Не только вам лично. Вам — всем...