До последней песни: СтеклоВатный Writober-26
Что-то вроде введения
И снова я гляжу на рассыпанные осколки и размышляю, что за отражения мерцают в них...
Этот Райтобер будет особенным, как и каждый Райтобер. После долгого перерыва я снова пытаюсь браться за перо. Но мне, если честно, сложно быть активной в сети, когда реальная жизнь захлёстывает меня событиями, поэтому охота тусить в своём манямирке, не присоединяясь к большим движам.
Свои темы я себе придумала сама. Они связаны с песнями, которые мне нравятся. Они помогали мне выживать во время учёбы, они скрашивали невесёлые вечера, я напевала их в разных ситуациях, я слышала их в исполнении небезразличных мне людей. Поэтому, да, будет немного романтично, но не в смысле любви.
Вот мои темы:
1. Все мечты наши сбудутся этим летом
2. Никакого секрета здесь нет
3. Круги на воде
4. And nothing else matters/И больше ничего не важно
5. Поздно, милый...
6. Она не придёт
7. Numb/Оцепенение
8. Танцуй, ведьма!
9. Всё перевернётся
10. Когда придёт новая весна
11. Тебе кажется
12. Вновь звенят шаги по церковным плитам
13. All of me/Всё что есть во мне
14. Чёрные птицы
15. А кот пришёл назад
16. Мы не ангелы, парень
17. Из мышеловки
18. Невеста полоза
19. Writtin' on the wall/Так начертано на стене
20. Toxicity/Токсичность
21. Северный ветер
22. Прекрасное далёко
23. Нам с тобою было супер
24. Thunder/Гром
25. When the lights out/Когда свет выключается
26. Больше не будет больно и плохо
27. Падаю в небо
28. Был праздник, музыка звучала...
29. В погоне за удачей
30. У огней небесных стран сегодня будет тепло
31. Всё исчезло
Увидимся на страницах этого сборника!
1. Все мечты наши сбудутся этим летом
Все мечты наши сбудутся этим летом.
Закрой глаза и со мной летай...
©"Операция Пластилин"
Когда ты становишься беспризорным ребёнком на планете-колонии, твоя жизнь превращается в причудливую смесь фантастического триллера, артхауса и киберпанковской антиутопии. Неважно, почему так получается: то ли из-за критического провала родителей в шахте на добыче очередного уникального металла, то ли из-за банкротства родни, что является большим основанием для усердных, но бросающих всё на полпути инспекторов забрать чадо из семьи и благополучно положить на него болт, то ли из-за того, что один твой родитель внезапно решил избавиться от второго ради денег, но не просчитал все риски. Мегагород всё равно отнесётся к тебе равнодушно. Не, житьё-то будет сытное, на помойку выкидывают даже всамделишное говяжье мясо и ещё не совсем уж заплесневевший хлеб. Найдётся и крыша, ведь надземных и подземных этажей здесь ни счесть, не говоря о метро и воздушном кольце. Даже, может быть, не будет так холодно во время условной ночи, потому что кучу ненужной одежды, порой неношенной, часто выкидывают где-нибудь за торговым комплексом. Это раньше, лет двести назад, когда первый экзопланетный город наконец-то смог жить на самообеспечении, каждый человек был на строгом учёте даже до своего не то что рождения, а то и формирования как зиготы. Но капитализм порешал. Людей полным-полно, работы не так полно, ценность жизни стала ниже ценности тонны драгоценного вольфрама, полония, урана или очередного аналога плутония.
Однако есть и луч света на этом шарообразном куске космического камня, освещаемого далёким тусклым мерцанием оранжевого карлика да бликованием искусственного солнца: беспризорные дети рано или поздно переходят в категорию приютских. Те, с кем это случается быстро, обычно наблюдают изменение качества своей жизни в худшую или, напротив, лучшую сторону и сталкиваются с необходимостью периодически общаться с теми, с кем особо не хочется общаться, но надо.
Но есть и те, кто годами менял подсобки, кладовые, станции метро, фудкорты, заброшенные офисы и прочие места, где было несложно задержаться. Эти товарищи могли, конечно, притворяться приютскими паиньками, но уже ничто не могло изгнать из них неукротимый дух холодных улиц в космической пыли, утопающих одновременно и в вечном мраке, и в истеричном сиянии бесконечных неоновых вывесок.
Одной из таких вечносвободных звёздных шакалов была Таракашка. Смуглая, тощая, длинная, вечно обвешенная цепями, шнурками, ленточками и прочим мусором, привыкшая не мыться неделями и месяцами не менять одежду, стойко терпящая вынужденную голодовку, но в случае возможности наесться от пуза запихивала в себя столько, что все без исключения удивлялись, как в неё могло уместиться столько пищи. У Таракашки были большие озорные глаза, а вечно суетливые кисти рук напоминали двух больших пауков.
В приюте она вела себя... чрезвычайно. Чрезвычайно много общалась. Чрезвычайно много себе позволяла. И при этом чрезвычайно ловко уходила от любых санкций, которые к ней пытались применить. Она сбегала и подолгу отсутствовала, потом возвращалась как ни в чём не бывало с очередной кучей невероятных историй. Она знала решительно всё и решительно всех. Она таскала еду из столовой и умудрялась стабильно приволакивать целый мешок просроченных закусок, которые якобы выбрасывал какой-то из маркетов.
Хотя с Таракашкой на самом-то деле хотел дружить каждый приютский ребёнок, даже те, кто на неё стучали воспитателям, на большую плоскую крышу вместе со своими одеялом и очередным пакетом чего-нибудь хрустящего она выволакивала исключительно двух своих подопечных. Именно на крыше Таракашка придумывала самые гениальные из своих идей.
Манюня по сравнению с Таракашкой была беленькая, чистенькая и круглая. Её нельзя было назвать совсем уж безмолвной, но строгие взгляды всегда заставляли её закрывать рот и виновато поджимать губы. Она любила вышивать, причём зачастую прямо на себе, поэтому любая её одежда пестрела неровной и причудливой вышивкой. Часто она колола себя иглой, но переносила свою неловкость молча. В её правом ухе почти постоянно проигрывал меланхоличные песни либо ловил радиоволны один-единственеый наушник. Манюня, может, изначально и не хотела дружить с Таракашкой, но та быстро её приручила, поэтому Манюня всегда прикрывала самопровозглашённую подругу и не выдавала её бесчисленные секреты.
Маленький Суслик особо и не помнил свою жизнь до приюта. Молчаливый и растерянный, он, как и Манюня, был поклонником традиционного искусства и рисовал карандашами на бумаге. Карандаш у него чаще всего был один, простой, и им он пытался рисовать и разноцветье экранных реклам, и причудливые слои облаков у горизонта, и двух единственных подруг, и сам приют, и вид с крыши. Получались у него, правда, в основном хаотичные кривые линии. Он не знал, как можно просто так взять и в чём-нибудь отказать Таракашке. Он стоял на шухере и таскал для неё то, о чём она просила. Если бы Таракашка велела Суслику раздобыть взрывчатку на военскладе и подорвать кабинет директрисы, мальчишка бы попался на попытке это сделать.
Они могли целый вечер сидеть на одеяле, завернувшись в какую-нибудь ветошь, и смотреть в небо. И разговаривать. Но разговаривала в основном Таракашка.
— Надо улететь отсюда, — в очередной раз начала она. — Надо непременно улететь отсюда. Тут совершенно невозможно находиться, я уже всё посмотрела! Ну вы только подумайте: мы живём на планете, на которой до этого не было никакой жизни. Это неудивительно на самом деле, никто не захотел бы жить здесь добровольно, да, Манюнь?
— Конечно, — на автомате ответила Манюня, пытаясь вышивать левой рукой на своём правом рукаве нечто вроде цветочков.
— Ну вот и я о чём! — Таракашка захрустела водорослевыми чипсами, не отрываясь от созерцания угрюмо-бесконечно-чёрного неба. — Это неправильная планета. Тут даже лета нет.
— Чего нет? — не поняла Манюня. Не потому что она не услышала. Просто... неожиданная тема для разговора.
Таракашка приподнялась на одном локте и посмотрела ей в лицо.
— Лета! Это такое удивительное явление, которая бывает, когда планета близко к солнцу. Оно абсолютно прекрасно, а у нас его нет. Эй, Суслик, ты можешь нарисовать лето?
Суслик, который до этого рисовал, возможно, своё видение "Давида" Микеланджело, но у него получались только кружки и палочки, отрицательно помотал головой: он не мог рисовать то, о чём не имел ни малейшего представления.
— Вот! — руки-пауки Таракашки трагично порхали над головой Суслика. — Даже Суслик не способен вообразить нечто подобное! А ведь все самые лучшие песни написанны о лете. Ты хотела бы, чтобы средняя температура поднялась на целых десять градусов?
Манюня согласно закивала: ей бы очень понравилось, если бы её мир стал немного теплее.
— А на пятнадцать?
— Тоже хорошо.
— А на двадцать пять?! — Таракашка аж вскочила, довольная тем, как округлились глаза у Манюни.
— Так не бывает же, — возращила ей та, впрочем, не очень уверенно.
— Бывает! Точно бывает! Даже ещё больше бывает! А ещё — светло!
— Всё время светло? — прищурилась Манюня.
— Ну, не всё время, — Таракашка махнула рукой, — но днём — светло! А ночью темно. Не условным днём и не условной ночью, там настоящие дни и ночи, где бывает лето!
Манюня замерла, удивлённая этим неожиданным фактом.
— Наверное, очень сложно жить, если сначала светло, потом темно...
Таракашка фыркнула и обратно завалилась на одеяло.
— Да, я бы хотела, чтобы всё время было светло! Тогда можно было бы и не спать!
— Я не смогу не спать... — виновато пробормотала Манюня.
Таракашка подняла к небу обе ладони: мол, не ссы, справимся с ситуацией.
— Главное, что тепло будет. А ещё летом все летают.
— Корабли летают? — уточнила Манюня, запустив руку в пакетик с чипсами и затем передав его Суслику, продолжавшему усердно рисовать. Тот вытянул целую пригоршню и попытался запихнуть её в рот целиком, в итоге чипсы растрескались и осыпались ему на колени и на альбомчик.
— Все летают! — Рассказчица театрально взмахнула руками. — Корабли летают, животные летают, тараканы летают, только такие маленькие тараканы, которые кусают людей, называются москиты. И люди летают.
— Без кораблей?
— Вообще безо всего, сами, своими силами!
— Так не бывает, — Манюня нашла в себе уверенность сказать это твёрже.
— Бывает, просто мы не на той планете живём, — Таракашка бодро перевернулась, чтобы щёлкнуть подругу по носу. — Я точно знаю, мне Булыжник рассказывал, а у него родители аж с Марса прилетели, а это совсем недалеко от Земли. Вот где бывает лето! А на Венере всё время — лето! Всегда очень тепло, и днём очень светло, даром что облаков тыща слоёв... Что там, Суслик?
Мальчик протягивал старшим подругам белый, немного замызганный прямоугольник листа, посередине которого гордо серел почти идеально ровный круг, в стороны от которого расходились не такие уж и кривые линии.
— О! — Таракашка подняла палец вверх, а затем ладонью-пауком потрепала Суслика по неровно отросшим волосам. — Вот Суслик сечёт тему — это же ведь солнце, оно творит лето.
Тут она начала как-то суетливо дёргаться, точно ей в голову приходила одна очень важная масштабная идея и всё никак не могла сформироваться в стройный концепт.
— Не... не... не, народ! Так нельзя. Нам срочно нужно лето, хотя бы его малая доза. В самом деле, что это за наколка такая: отсюда каждый день куча кораблей летит до Земли, вывозит по кусочкам металлическое ядро планеты, однажды оно опустеет и мы в него все провалимся!
— Ужас какой! — искренне испугалась Манюня.
Таракашка сочувствующе покачала головой.
— Во о чём и говорю. Валить отсюда надо. Прямо сейчас. Давайте вставайте!
Манюня и Суслик с трудом оторвались от одеяла, прижав к себе свой нехитрый скарб. Таракашка ловко, как это получилось только у неё одной, свернула приютскую собственность и разместила её на своей спине, точно рюкзак, обязав углы вокруг плечей. Осталось только подобрать чипсы и сволочь в один из многочисленных самодельных карманов одежды, повидавшей, наверное, всё на этой маленькой экзопланете.
— Ну всё, спускаемся с крыши и ищем корабль до Земли. Лучше, конечно до Венеры, но и Земля сойдёт.
Манюня не первый раз куда-нибудь сбегала с Таракашкой. Не сказать, что ей это нравилось, потому что, в отличие от подруги, она не любила незнакомые улицы, особенно плохо освещённые, толпы не всегда чистых людей и заваленные мусором и залитые жидкостями неизвестного происхождения дороги. Но Таракашка упорно её вела и через вонючие подворотни, и прямо наискось по оживленному перекрёстку, и вокруг шумного торгового центра, и мимо толпы стражей правопорядка, и аккурат рядом с Центральном отделением опеки, и вверх, и вниз. Не в первый раз, но... но Манюне и так-то не хотелось никуда бежать так поздно (пускай фактически время не имело значение, всё равно небо всегда было одинаково тёмным), так ещё и Таракашка явно хотела забрести подальше. Только бы не вылазка на несколько дней! Манюня ненавидела спать где-нибудь помимо трескучей обшарпанной пластиковой раскладушки, на которую клался сплющенный, но всё же мягкий матрас. Она очень бы хотела сказать, что ей не нравится эта затея... но не могла. Ещё и этот Суслик, этот маленький верный оруженосец и страж, старался не отставать от Таракашки ни на шаг, не единым жестом не давал понять, что он устал, что ему страшно или больно. Большие взрослые толкали его, наступали на ноги, ему приходилось шарахаться от авто, мопедов и гравироликов, но он даже не разу не всплакнул.
Поэтому Манюне было стыдно жаловаться и она покорно торопилась за самоуверенной Таракашкой через улицы, улочки, проспекты и проезды, через весь этот пыльный лабиринт всех оттенков серого, крепкую хватку человечества на прежде безжизненной каменной пустоши.
Но самое интересное началось, когда они добрели до станции метро.
— Там внизу турникеты, — сообщила Манюня Таракашке. — У нас ничего нет, мы не пройдём.
Увы! Таракашка посмотрела на портящую весь кайф подругу с таким видом, будто её оскорбили. Она быстро свела своих двоих подопечных вниз вместе с потоком людей. Люди тянулись через стальные створки — врата, не пускавшие тех, кто отказался быть устным системой.
— Встаньте передо мной, я вас вытолкну, — скомандовала Таракашка. Манюня и Суслик повиновались.
Когда поток совсем уж приблизил их к страшным вратам, Таракашка вынула из внутреннего кармана одно из своих сокровищ — карточницу.
Раздался скрипучий, но недовольный писк: взломанный турникет словно нехотя распахнулся.
— Ай! — взвизгнула Манюня, вылетая вперёд, падая и подминая под собой Суслика, Таракашка тут же очутилась перед ними, ловко прыгнув. Они прошли первые стальные врата.
Дальнейшее их путешествие под землёй продолжалось аналогичным образом: Таракашка выстраивала подопечных перед собой и открывала очередные закрытые двери. Наконец они вышли к артерии мегагорода — поездам. Манюня ездила на поездах, когда её родители ещё не попали под обвал, но это было давно. А сейчас большая, шумная, стремительная металлическая змея вызывала в ней не просто страх неизведанного, а целый неописуемый ужас. Они, дети, поедут на этом поезде одни, без взрослых, неизвестно куда?
— Я не поеду, — Девочка застыла на месте и закрыла глаза. Но Таракашка только фыркнула.
— Ты что, не хочешь лета? А как же двадцать пять градусов?
Всё же времени убеждать у неё не было, поэтому она попросту взяла всех за руки.
— Забегаем в последний вагон и спокойно стоим в уголке!
Манюня завизжала, когда Таракашка пропихнула их с Сусликом в двери сквозь толпу народа. Однако этот кошмар длился лишь несколько мгновений, а потом наступило душное грохочущее спокойствие внутри вагона. Всё больше вещей осталось позади, уже было сложно тревожиться, поскольку пути назад в ближайшее время точно не предвиделось. Манюня смирилась и села на пол. Суслик прислонился к ней, положив голову на плечо, и девочка почувствовала, как сильно он устал. Таракашка стояла, оперевшись о стеклопластик окна, с дерзким и независимым видом. Люди в вагоне в основном были рабочие либо пленники офисов, иначе говоря проводники воли ИИ и бюрократии. Были и семьи с чадами, и школьники компаниями. Эти домашние дети взирали на приютских беглецов с удивлением и даже некоторой завистью, что очень льстило Таракашке
Манюня не знала, сколько же именно они ехали. В вагоне было тепло, он мерно шатался, глаза сами собой начали закрываться... Ей начало казаться, что она на корабле, но не на космическом, а на парусном, как на тех картинках, что она разглядывала когда-то тоже давно. И вот она плывёт по морю — в лето. А лето — это такой зелёный-зелёный остров, который светится, словно лампочка...
Реальность ворвалась скоро и грубо в виде Таракашки, резко поднявшей своих подопечных на ноги, чтобы вытолкнуть из вагона на холодную твёрдую плитку станции.
Манюня кое-как устояла на ногах, а вот Суслик грохнулся точно мешок со шлаком. Он кое-как встал, чудов избежав участи быть ещё и затоптанным. На его тёмно-серых приютских штанах в районе колен начали расти чёрные пятна. Однако и на этот раз он удержался от рыданий над своей тяжкой судьбой.
— Идём быстрее! — Таракашка толкала их вперёд, в зябкую неуютную темноту, свистящую колючим ветром.
Они вышли из-под земли и очутились на огромной территории космопорта. Здесь было невероятно просторно, оттого и страшно, ещё повсюду горели непонятные таблицы. Людей всё ещё много, но они как-то разбрелись, многие осели на лавочках, кто-то возил вещи разной степени габаритности.
— Ищем, ищем, нам нужна Земля! — Таракашка, казалось, завелась ещё больше. Манюня и Суслик могли только плестись позади. Они ужасно устали, им хотелось есть, а ещё лучше принять тёплый душ и уснуть на своих простых скучных раскладушках в скучных детских. Даже без лета.
— Держитесь! Я знаю, куда нам! — Таракашка снова начала вести их какими-то неведомыми дорожками. Там резко пахло и было особенно холодно и пыльно.
— Сюда!
Манюня различила впереди освещённый прямоугольный зев на фоне чего-то большого в окружении тёмных сводов космопорта.
— Точно сюда? — безразличным тоном уставшего человека уточнила она.
— Точно! Написано, что до Земли!
Некоторое время они выжидали, как сказала Таракашка, подходящего момента, прячась за нагромождениями каких-то ящиков, затем безнадёжная авантюриста вновь потащила своих изнемогающих подопечных вперёд, и через некоторое время дети, насколько можно стремительно пробежав стометровку, нырнули в зев грузового отделения межпланетного космического корабля.
Внутри оказалось также просторно, как и на станции метро, только здесь громыхали не поезда и не суетилась толпа народу.
— Сюда! — продолжала толкать Таракашка.
Крадясь на полусогнутых сквозь лабиринты огромных контейнеров и чуть менее огромных ящиков, они забились в какой-то угол. Там валялась куча замызганный брезентовых полотен, которыми накрывали груз, и всякого тряпья, которым забивали щели. Таракашка зарылась в этой груде, устроив своеобразное гнездо, и твоим страдальцам пришлось к ней присоединиться.
Лежать после всего пережитого оказалось до ужаса приятно. Было тепло и светло. Манюня так-то хотела бы отойти по паре важных дел, но вставать ей было уже лень. Суслик и вовсе мгновенно вырубился.
— Вот и всё! — Таракашка довольно потирала руки. — Судя по шуму, корабль скоро стартует, и мы полетим на Землю. Это займёт совсем немного времени, вот увидите! А пока можно поспать. Представляете: Вот вы сейчас закроете глаза, когда проснётесь, то уже очутитесь в лете! — Она откинулась на импровизированную подушку, её веки стали тяжелее, а речь замедленнее. Кажется, и её необъятный запас энергии подошёл к концу. — Мы будем купаться на море... и валяться... а-а-а... на песке... Над нами небо... будет... совсем голубое... и солнце... очень яркое... Мы будем получать витамин Д и... йод... Это такие... соединения... полезные...
Её вырубило чуть ли не на полуслове. Впрочем, Таракашку уже никто не слушал.
***
Манюня открыла глаза из-за яркого света.
Было жарко и душно, вокруг, кажется, ходили люди и всё качалось.
"Наверное, мы на том самом морском пляже, поо который говорила Таракашка", — удовлетворённо решила девочка.
Свет продолжал бить прямо в глаза, и кто-то громко что-то бормотал. Потом Манюню начали трясти за плечо.
— Эй, ребёнок, вставай! Нечего тебе делать на Плутоне, ты не инструменты, давай вылезай!
Яркий свет солнца оказался фонарём, а люди вокруг то ли членами экипажа, то ли работниками космопорта.
— Лето... — услышала Манюня полусонное бормотание Таракашки. — Лето, я иду к тебе...
2. Никакого секрета здесь нет
С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей.
И Андрей закричал — я покину причал,
Если ты мне откроешь секрет,
И Спаситель ответил:
"Спокойно Андрей, никакого секрета здесь нет"...
© "Наутилус Помпилиус"
Магнус Скорцо слыл уникальным, оригинальным и непревзойденным артистом. На очередное представление "Цирка сеньора Феличе" билеты раскупались за недели, а в зале собирались даже сливки общества, будь то Неаполь, Милан, Венеция, Рим, да даже Париж или Вена. Сеньор Феличе довольно пересчитывал купюры и монеты, а десятки художников вновь и вновь изображали на афишах округлое лицо с изящными чертами в обрамлении густых чёрных локонов ниже плеч — лицо Магнуса Скорцо, именуемого не иначе как Великий и Неподражаемый Магнус. Было забавно и даже немного трогательно, что это лицо напоминало маску Пьеро из комедии дель арте. Сам Магнус, судя по старым афишам, в начале карьеры очень любил маски и менял их, но затем, став уже известным и зрелым цирковым артистом, гораздо чаще стал выходить к зрителям с открытым лицом. Волосы у него изначально также были короткими, лишь позднее он их отпустил.
Это был действительно необыкновенный и немного странный артист. Возможно, если бы сеньор Феличе в своё время не рискнул и не сделал бы его гвоздём программы, о миниатюрном и малоразговорчивом артисте знали бы лишь несколько городов, по которым гастролировал тогда совсем небольшой цирк. При своём небольшом росте и худощавости, Магнус был отчаянно смел. Он полез на канате под самый купол цирка и спрыгнул оттуда на трапеции, совершив головокружительный полёт над самыми головами зрителей. Со временем он добавлял всё новые и новые трюки: колесо, кувырки, сальто, групповые фигуры с другими гимнастами, хождение по канату с шестом и без шеста, жонглирование стоя на большом шаре, а затем и фокусы с алыми розами, появляющимися как будто из ниоткуда, что смотрелось очень романтично, особенно когда он кидал эти розы дамам в первых рядах под ревнующие взгляды кавалеров.
Шло время, а Магнус как артист становился только лучше. И многих удивляло, что и время над ним как будто не подвластно: его лицо всё такое же юное и похожее на маску Пьеро, тонкая и изящная фигура по-прежнему гибкая, и он до сих пор не вляпался ни в один скандал, хотя после выступления его буквально облепляли журналисты, актёры, художники, писатели фельетонов и иная богемная мошкара. Магнус, несмотря на честно заработанную славу и долгий опыт выступлении, по-прежнему был скромен и скрытен. Потому, уж неизвестно, от кого именно, в народе стали ползти слухи, что у Великого и Неподражаемого есть один страшный секрет, который он ни за что никому не раскроет... кроме, конечно же, самых смелых и отчаянных.
Жак Дидро, округлый человек с мышиного цвета бакенбардами и острыми локтями, был одним из самых известных журналистов в Париже. По крайней мере он так считал. Его статьи были самыми большими в газете и изобиловали хлёсткими вопросами, которые он задавал, и возмущёнными ответами его интервьюера, на которых он налетал как пустельга на грызунов и приставал с расспросами. Жак заработал свою репутацию скандалиста и весьма беспардонного человека и был намерен продолжать.
Поэтому, разумеется, ему очень хотелось узнать, в чём секрет Магнуса Скорцо.
Майское представление в Марселе обещало быть продолжительным и ошеломительным. В числе первых звёзд светилось, разумеется, имя Магнуса, однако сеньор Феличе привёз немало прославившихся фокусников, укоротителей и клоунов.
Красно-белый купол, колизей деревянных скамеек, где первые ряды обложены коврами, а последние голы, декорации в виде золотых шнуров и звёзд, наверху силуэты протянутых канатов, свисающих колец и трапеций, повсюду — запах пороха, навоза, крысиной отравы, смеси духов и много чего ещё. Атмосфера таинственности и риска, дающая чувство причастности к чему-то волшебному.
Жак сидел где-то посередине зала, занимая полтора места, и ёрзал в нетерпении, постоянно задевая свою вечную спутницу — стенографистку Патрицию с неизменной тетрадкой и карандашом в руках. Именно она ловила каждое слово, вылетавшее из уст Жака или опрашиваемой им знаменитости.
— Когда же они уже начнут? Уже шесть вечера! Ох уж эти итальянцы, никакого распорядка, Патриция, уже это совершенно верно, я никогда не убеждался в обратном! — он нарочно толкнул девушку локтём, она вздрогнула и быстро зафиксировала сказанное им.
Но наконец грянули фанфары, из-за кулис вылетели наездники, открывая представление, нарезали несколько кругов и встали в две шеренги, чтобы сияющий сеньор Феличе в до нелепости высоком цилиндре мог пройти между ними и поприветствовать публику.
Представление продолжилось выступлениями укротителей тигров, затем выбежали клоуны, их сместили фокусники, но зрители всё не могли усидеть на месте, и Жак был из их числа, от чего бедная Патриция вся измучилась.
Но вот наконец свет приглушили, где-то под куполом у стенки началось шевеление, и зрительный зал разразился воплями и предварительными аплодисментами: Великий и Неподражаемый Магнус вновь собирался удивить их.
На этот раз он и вовсе решился на откровенное безумие: привязал верёвку к ноге, прошёл по канату с огромным букетом алых роз, примотанный к левой руке до маленькой площадки прямо под вершиной купола, взял разгон и прыгнул головой вниз. Публика неистовствовала, пока он летал по спирали вниз головой, его чёрная шевелюра развевалась как пиратский флаг, а с букета дождём сыпались красные лепестки, как конфетти. Затем при помощи свободной правой руки Маркус в полёте начал разбрасывать розы в зал, что вызвало ещё больший восторг.
Одна роза упала на подол Патриции. Она хотела взять её, но Жак выхватил цветок, чтобы, сморщившись, как от лимона во рту, рассмотреть его.
— И из-за этого люди любят этого летающего гнома? Из-за того что он мусорит мёртвыми растениями? У итальянцев совершенно нет вкуса, а что хуже этого, так это всё распространяющееся дурновкусие у французской молодёжи! Я прав, Патриция?
Карандаш Патриции уже вывел стенографические символы в тетрадке.
— Однако в нём явно что-то есть... — Жак проводил взглядом Маркуса, который уже спускался на арену, чтобы перейти ко второй части номера. — Несколько я знаю, ему уже глубоко за тридцать, а он всё ещё юн и гибок, как мальчишка. Однако у него и плечи узковаты, и бёдра слишком широкие, и подбородок совсем слабый. И чего женщины в нём нашли? Разве он похож на мужчину? Разве хоть один мужчина в здравом уме будет летать вниз головой?
Жак ворчал бы и дальше, но его перебила музыка, приглушающая людскую суету, потому что Маркус приступил к фокусам с розами, для чего ему нужна была партнерша из зрительного зала. Как нетрудно догадаться, ей хотели быть практически все девушки и молодые женщины. Маркус, однако, был весьма оригинален и бережно вывел на арену из зала пожилую мадам с забавной шляпкой. Из этой шляпки Великий и Неподражаемый умудрился достать целых три розы по очереди, которые торжественно вручил старой женщине, отчего та ласково улыбнулась:
— Мерси́, сынок!
После Магнуса были ещё номера, и очень достойные, но части зрителей уже стало скучно. Жак тоже кое-как дотерпел до конца, когда вышли все артисты для небольшого совместного номера и большого поклона достойной публике, почтившей своим присутствием скромное цирковое братство. После долгих аплодисментов зрители в конце концов начали расходиться. Жак крепко ухватил Патрицию и потащил сквозь толпу через арену за кулисы. Однако там стояли силачи, недавно на глазах зрителей поднимавшие целый рояль.
— Кто вы и куда вы, сеньор?
— Я вам не сеньор, а месье Дидро, и у меня есть пара вопросов к Магнусу Скорцо! — заявил Жак.
Силачи синхронно усмехнулись в пышные усы.
— К Магнусу нельзя, он отдыхает.
После чего легко приподняли под локти далеко не худого журналиста и развернули его в сторону выхода.
— Не хотите по-хорошему, так я сам проберусь к этому вашему золотому Магнусу! — злобно пробормотал Жак и, снова до хруста сжав руку Патриции, начал искать другой путь в гримёрную.
В закутке между ящиков, отделённым от прочего пространства лишь выцветшей ширмой, где, по определению, приводил себя в порядок перед скромным трюмо великий артист, никого не было. Видимо, сейчас все собрались с сеньором Феличе обсудить, что на этот раз получилось, а что стоит исправить.
— Нам надо спрятаться, — решил Жак. Он вытащил один из больших ящиков, вытряхнул оттуда реквизит, залез в него сам и запихнул Патрицию, после чего накрыл их обоих валявшимся рядом брезентом. В темноте и духоте закулисье они стали ждать. Жак следил за периметром в узкую полоску между краем ящика и брезентом.
Наконец-то послышались лёгкие, но усталые шаги. Магнус прошагал к себе за ширму, сел за трюмо, опустил локти на столешнице и очень тяжело вздохнул. Некоторое время артист оставался в этой сгорбленной позе измождённого человека. Затем медленно выпрямился, достал шпильки, заколол свою пышную чёрную гриву в гульку, достал губочку, окунул в воду в чаше, отжал и начал медленно смывать крем.
Несмотря на полноту, вывалился из ящика Жак очень быстро.
— Магнус Скорцо!
Артист замер в полуобороте, с губочкой в руке, с наполовину смытым гримом, с торчащими из гульки прядями волос, в запылившимся после представления бело-ало-чёрном трико в ромбик и с выпученными от удивления глазами.
Жак оправил жилет и брюки, пригладил бакенбарды, убедился, что полупридавленная Патриция тоже вылезла из ящика и готова записывать, и начал наступление:
— Месье, про вас говорят много самых противоречивых вещей: одни искренне восхищаются, другие относятся с большим подозрением. Не секрет, что вы выступаете очень давно, и до сих пор никто из конкурентов даже не попытался вас сместить или убить. Ревнивых мужей вы с вашими розочками тоже не боитесь. Кажется, с вами опасно связываться, не так ли?
Карандаш Патриции так и летал в её пальцах.
Магнус, однако, сумел овладеть собой во время речи Жака.
— Сеньор, будьте добры, покиньте мою гримёрную и выйдете на улицу, — попросил он тихим невыразительным голосом.
— Вот как! — Жак довольно сощурился и поднял палец вверх. — Значит, вам есть скрывать и слухи про ваш секрет вовсе не слухи! В самом деле, возможно ли сохранить гибкость, стройность и молодость без колдовства?
Магнус нахмурился.
— Пожалуйста, уйдите отсюда. Или я закричу. — Это было сказано всё так же тихо. Ничего общего с громким грассирующим тенором сеньора Феличе.
Жак усмехнулся и сделал несколько шагов вперёд, отчего Магнус вскочил и прижался спиной к трюмо: журналист был выше него на полторы головы и намного шире в плечах.
— Закричите после того, как ответите: в чём ваш секрет?
Магнус беспомощно хлопал глазами. Жак вздохнул.
— Просто ответьте, и я от вас отстану. Давайте, читатели ждут.
— У меня нет никакого секрета... — промямлил артист.
— Это ложь, и мы все прекрасно это знаем, Великий и Неподражаемый Магнус, — процедил Жак, ещё приблизившись к своей несчастной жертве.
Патриция стояла, выжидающе сжимая в руке карандаш.
И тут Магнус неожиданно завопил высоким голоском:
— Гори-и-им!!!
Жак машинально повернулся назад и тут же проклял себя: циркачу хватило одной секунды, чтобы встать ногами на столешницу и, подпрыгнув высоко вверх, уцепиться руками за деревянную балку. Конструкция в закулисье не отличалась особенной прочностью, но миниатюрному Магнусу этого было достаточно, чтобы спастись от Жака, что он и сделал, не обращая внимания на занозы.
Зато в гримёрную сбежались его коллеги во главе с сеньором Феличе.
Жак был уверен, что смешной коротышка в цилиндре ему не противник, и собирался сбежать из-за кулис, оттолкнув его. Однако его ждало разочарование: начальник Великого и Неподражаемого Магнуса сам был циркачом долгие годы и никогда не пренебрегал физической нагрузкой.
Ещё до того, как подоспели силачи, Жак лежал лицом в посыпанную песком землю.
Патриция сжалась и зажмурилась, ожидая, что её тоже повалят, однако один из гимнастов играючи подошёл к ней и ловким движением отобрал тетрадку. Вот и всё.
Жак с ненавистью посмотрел на спустившегося к нему Магнуса. Тут уже не был застигнутым врасплох артистом: теперь всё было под контролем дорогих ему людей.
— Приходилось мне слышать про ваши статейки, сеньор Скандалист, — снова услышал Жак высокий звонкий голос. Слишком высокий для мужчины. — И, если честно, очень не хочется мне попадать в газеты таким образом. Нам нужна слава лишь для того, чтобы к нам приходили зрители, покупая недешёвые билеты, и радовались, что мы снова преодолеваем границы человеческих возможностей. Вот и весь секрет, которого нет.
— Паскуда! — выругался Жак. — Жиголо! Ты точно ручкаешься с дьяволом! Это за границами человеческих возможностей!
Магнус как-то по-особенному игриво заморгал.
— Никаких выходов за границы нет, сеньор.
Неожиданно он начал расстёгивать трико за спиной, затем медленно снял с себя верхнюю его часть.
Жак, насколько ему позволял ракурс, увидел плотные слои бинтов, обёрнутые вокруг груди. Ему не нужны были дополнительные подсказки, чтобы понять, для чего они нужны, а затем сложить один плюс один.
— Ах, так ты...
— Никакого секрета здесь нет. Просто развитые до предела человеческие возможности и доброта вкупе с умом сеньора Феличе. А люди разные, и чем выше разнообразие, тем лучше искусство. Никакого секрета нет, сеньор, просто мы разные в нашем цирковом братстве. А так, будьте добры, не поминайте нас лихом, когда вылетите из газеты.
3. Круги на воде
Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день!
Всё останется в этой Вселенной,
Всё вращается в этой Вселенной,
Возвращается к нам, запуская круги на воде,
Ничего не проходит бесследно,
Ничего не проходит бесследно!
©"СЛОТ"
Бросив большой город и свою контору, весной я переехала сюда, уже даже не в городок, а в посёлок городского типа на берегу Оки, в старую бабушкину квартиру. Пока народ, наоборот, утекает отсюда, я днём в будни вышиваю традиционные узоры на фабрике, а вечерами в выходные и праздники мою полы в ресторанах, куда приходят в основном гости городка и оставляют приличные суммы, а потом ходят пьяные вдоль берега и горланят песни.
Я тоже хожу к реке. Каждый день, в разное время суток: когда утром, когда днём, чаще вечером. Иногда ночью.
Каждый раз при взгляде на широкий простор и порой едва заметное, но быстрое и оттого коварное течение мне мерещится кто-то, стоящий в воде по колено или по пояс. Вода омывает подол одежды, нечёсаные волосы развевает ветерок. Глаза пусты, губы поджаты. Ссутулившаяся фигура выражает измождённое равнодушие.
Отчего-то неспокойно мёртвым. Особенно ночью, что, впрочем, неудивительно. В тумане бледные черты лиц различимы сильнее, нежели в те часы, когда солнце находится в зените. Иллюзия ли это, или они и в самом деле приходят на встречу со мной, неясно, поскольку силуэт распадается спустя несколько секунд.
Времени и сил знакомиться с новыми людьми у меня особо не было, и дружить по сути было не с кем: молодых людей примерно моего возраста было чрезвычайно мало, оставшиеся оказались вольными художниками и мастерами всех мастей, чьи монументальные замыслы за десятки тысяч рублей было не понять простым смертным. Мне абсолютно непонятно, для кого они рисуют все эти картины, лепят или вырезают статуэтки и прочим способом убивают время и материалы.
Так что общалась я только со старыми друзьями бабушки и мамы. С ещё живыми, разумеется. Но рассказывать им, что мне мерещатся их ушедшие супруги, братья и сёстры или же дети, казалось немного неуместным. А в целом — то же ощущение, что и в детстве, когда я была "маминой помощницей" и ко мне все относились с умилением, снисхождением и немного насмешливостью. Только я с тех пор давно выросла. А городок уменьшился.
Я не знаю, что со мной не так. Может, я патологическая неудачница. Может, у меня вся семья патологических неудачниц. Муж моей бабушке, то есть мой дедушка, с возрастом начал сильно пить, связался с какой-то компанией, в итоге и спился. Мой папа... я его особо и не помню, потому что от мамы он ушёл к другой женщине. Бабушка работала вышивальщицей, мама бухгалтершей в разных местах, сначала мы втроём жили в городке, но затем мама увезла меня в областной центр, я тогда была в шестом классе. Новый город, новая школа, новые ребята, новые проблемы, новые обиды... Душные улицы, пахнущие выхлопными газами машин и дымом заводов, кругом одни заборы, и нет никакой Оки, никакой полосы лесов и жёлтого песка. Мне не нравилось, я скучала по бабушке, по городку, мы приезжали к ней, конечно, но редко. Мама много работала, уставала и потому срывалась на меня, и я хвасталась за любую возможность меньше бывать дома. У меня появились так называемые друзья, у которых я была на вписках. Я там ничего не делала, просто сидела и жевала что-нибудь не особо полезно вроде чипсов. Мать орала на меня, когда я приходила поздно, но она бы по-любому бы орала на меня, даже если я сразу была бы дома после учёбы. Однажды, уже классе в девятом, у меня из-за ругани с мамой и вовсе случилась истерика, я быстро собрала вещи, добралась до вокзала, села на электричку и уехала к бабушке. Сначала, правда, я пришла на берег Оки и долго смотрела на её тяжёлые свинцовые воды: была уже поздняя осень.
Головомойку не без прилетавших по мне тапок мне устроили долгую, но я отстояла своё право быть с бабушкой на целых две недели, потом пришлось вернуться из-за учёбу.
Мы жили с мамой как два медведя в одной берлоге вплоть до того, как я, повзрослев, свалила учиться в другой город. Мама потом уж начала пить, из-за чего бабушка увезла её к себе.
Ну... бабулю сбил лихой мотоциклист, сам тоже разбился. Мать допилась до белой горячки, а там в отделении врачи не доглядели. Вот и всё. Вот так и вымерла наша линия, я последнее звено и скоро всё на мне и закончится.
Как там было у Есенина? "Мне ничего не надо, мне никого не жаль". Было и было. История банальная. Жалости не нужно. Я просто живу и что-то делаю. Делай добро, бросай его в воду. И только круги будут расходиться медленно, с равными промежутками.
Я не то что не обижаюсь, я даже особо не думаю. Энергии хватает только добрести до речки, на обратном пути купить что-нибудь в магазине, добрести домой, кое-как пошуршать по хозяйству и свалиться на старенький диван, он же кровать. Отвечаю дежурно, улыбаюсь машинально, делаю вид, что внутри меня не пусто. Ничего не надо, никого не жаль. Цветочные чувства, которые я вышиваю, тоже не мои, они по образцу.
Чего же эти призраки детства и юности всё никак не отстанут?
А в городке как будто с тех пор ничего не изменилось. Всё так же мало машин. Всё те же старые здания. Скрипящие железные качели, обшарпанные скамейки, угрюмые гаражи. Древнее здание художественной галереи, в которой всё те же картины, стройная бледная церковь с кружащими над нею грачами, понтонная пристань, поросшая снизу вековыми водорослями. На берегу — курящие рыбаки в потрёпанных камуфляжах, скрип уключин, громыхание цепей, плеск воды о камни.
Мне никого не жаль, мне ничего не надо.
БабВаля предложила пойти за грибами. Холодное лето, холодный август, недавно прошёл дождь.
— Ты совсем заработалась, Анютка, хоть развеешься!
Мыть полы всё равно надо было вечером, а собрались мы с утра. Я откопала на заваленном хламом балконе, который всё никак не разберу, старую плетёную корзину.
Давненько я не была в лесу... Помню, летом и осенью с бабушкой всегда ходили. Тишина такая, если не считать отдалённое громыхание электричек, кругом зелень, над головой нависает орешник, где-то коротко пищат птицы, на дорожках иногда видны следы косуль, зайцев, иногда кабанов. Я снова чувствую себя маленькой.
БабВаля оперативно углубляется в чащу, я неуклюже топчусь на месте. Мне показалось, что я углядела полянку лисичек.
[Ааааа ээээ блин, я чёт не знаю, как вывести историю к завершению, у меня в голове гениальная строчка для финала, но самого финала нет. Может, я его позже придумаю, пардоньте𦘃d +/l
4. And nothing else matters/И больше ничего не важно
So close, no matter how far
Couldn't be much more from the heart
Forever trusting who we are
And nothing else matters
Never opened myself this way
Life is ours, we live it our way
All these words I don't just say
And nothing else matters
© "Metallica"
В недрах серой панельки, на которой мёртвым грузом лежало серое же мартовское небо, в одной съёмной квартире копошились люди. Их было явно больше, чем могло бы комфортно разместиться на старом диване, нескольких стульях разной степени обшарпанности и драном матрасе, но почти никого это не смущало, разве что новичков, лишь недавно присоединившихся к тусовке. Те, кому не хватило места, расселись на пледе в пятачках пространства, не занятого чужими сумками, рюкзаками, пакетами и кучами вываленных вещей: одежды, помятых тетрадей и блокнотов, бижутерии, давно не знавшей спиртовой салфетки, обваленных в кошачьей шерсти мягких игрушек, шейных платочков и прочего. Переодически чьи-нибудь руки рылись в этих кучах, вытаскивали то, что сумело заинтересовать, и дальше либо утаскивали к себя, либо возвращали обратно. Всё буквально шло по рукам. Шуршали крафт-пакетики и обёртки из-под еды, рокотали вибрации на смартфонах, комната утонула в жужжании от нескольких разговоров одновременно и духоте из-за дыхания десятков ртов.
Это в комнате копошились. А в кухне, маленькой, тоже серой, тоже обшарпанной, но такой уютной, стояли неподвижно. В основном курили, но рядом стояли и некурящие — за компанию. В открытое окно утекала приторная смесь едких ароматов. Здесь тоже разговаривали — но намного тише. И из-за этого казалось, что именно этот разговор — определяющий. Самый искренний. Самый важный.
Но вот народ из замёршей кухни перебрался обратно в тёплую комнату. Осталось двое. Как и у большинства из собравшихся, для других и для друг друга у них были лишь прозвища, которыми их окрестили.
Оладушек была невысокой и худощавой, несмотря на любовь к домашней выпечке, на лбу и в уголках глаз у неё уже пробивались морщинки. Её пёстрая кофта оверсайз со следами когда-то просыпавшейся корицы была сшита из трёх старых кофт. Она задумчиво выдувала белый дым сквозь щербинку между зубами.
Чайка, выше Оладушка на голову и крепко сбитая, так и не поняла, почему её окрестили именно этим именем. Она была из новеньких, и её вряд ли можно назвать неформалкой. Обычная девушка-студентка родом из областного города. Почему Чайка? Может, у неё какой-то голос крикливый и резкий? Может, потому что ест как-то жадно? Может, потому что так и не научилась петь? Или из-за того что у неё в детстве на море чайка отобрала кукурузу? Зачем она вообще тогда включилась в оживлённую беседу в их чате и начала рассказывать о себе... Вообще надо бы больше молчать. Всё равно ей нечего рассказывать, один кринж выходит.
— Как твой диплом? — неожиданно спросила Оладушек Чайку.
Та вздрогнула.
— Да вроде... нормально...
Неизвестно, было ли нормально доводить себя чуть ли не до истерики, когда не удалось поймать преподавательницу, несмотря на то, что та обещала ждать, а потом по сто раз перечитывать методику, хотя по ней уже были собраны данные.
Почему всё так сложно? Почему у неё такая дурацкая тема? Вот другие... Либо им с темой повезло, либо они действительно умнее...
— Смотрю, ты вся в запаре, даже в чат ничего не пишешь и на прошлой менялке не была, — ненавязчиво заметила Оладушек.
— Ну... Некогда...
— Некогда отдохнуть и поболтать ни о чём?
На первых порах Чайка думала, что эти ребята ничем не отличаются от её новых знакомых из университета. Но оказалось, что всё намного сложнее. Они не просто не были похожи — они, казалось, изо всех сил старались быть непохожими. Одевались не так. Слушали и смотрели не то, что слушали и смотрели одногруппники Чайки... но что-то похожее, что нравилось ей. Это было до трясучки странным. А ещё у них у всех были проблемы, как для себя определяла Чайка, "по психике", и ей вообще-то не хотелось, чтобы её друзьями были психи. Но с одногруппниками и другими ребятами из университета как-то не складывалось то же общение, что в чате менялок. В чате менялок можно было быть... странной. Но Чайка же не странная! Не странная же? Или... или она настолько странная, что даже среди странных ей не место...
— Ты о дипломе так сильно переживаешь? — Оладушек аккуратно приблизилась к Чайке и бережно взяла её за пальцы левой руки. Они были ледяные: Чайка сильно продрогла, но, видимо, не ощущала этого. — Или о том, что о тебе подумают, если что-то пойдёт не так?
Чайка снова вздрогнула. Вообще-то она доверяла Оладушку больше, чем кому-либо из компании, потому что та как-то сразу к себе расположила.
— Ну-у-у...
Врать больше не было сил. Больше не было сил делать вид, что всё нормально. Что она не замечает, как одногруппники забывают её подождать, что родители всё сильнее давят с написанием и в то же время всеми возможными способами отвлекают от него, что надо думать о поиске работы, хотя это кажется хождением по муками, и что... да всё. Всё сразу.
— Ненавижу его. Диплом свой. Если не сдам, стану позорищем...
Оладушек качнула головой не то с сочувствием, не то со сепсисом.
— Для кого позорищем?
Чайка вздохнула, и вздох этот был похож на всхлип.
— Для родителей... Для одногруппников... И преподы наверняка во мне разочаруются... И вообще что я дура и всякое такое, что надо быть взрослой, а я что-то не справляюсь, вот...
Оладушек крепче сжала холодные пальцы Чайки, которая смотрела на свои стопы в чужих тапочках.
— Знаешь, когда я вернулась из академа — а я уходила в академ, потому что перестала выводить происходящее, и в итоге пришлось месяц провести в психушке, — когда я вернулась, учиться мне пришлось с другими ребятами, а преподавателям было либо всё равно, либо они были рады, что я вернулась доучиться, и хотели бы, чтобы я доучилась — неважно, с какими оценками. Я получила свой диплом, но работу по нему не нашла. И до сих пор я работаю не по специальности. А ведь я и в школе была отличницей, и в первые курсы пахала — вот только это мне не помогло. А помогли потом друзья, которых я нашла случайно, что называется, в кружке по интересам. И с работой помогли. Так что...
Она взяла понемногу отогревающиеся пальцы Чайки второй рукой, предварительно убрав свои курительные принадлежности по карманам.
— Так что... всё не важно. Не всё важно. Вот такой парадокс. Если бы кто-то сказал мне об этом раньше, то, кто знает, может, обошлось бы и без госпитализации. Психушка, как ты могла услышать из наших разговоров, для вменяемых людей вовсе не тюрьма и не приговор, но условия там не очень, и видеть тех, кто никогда не вернётся или же в принципе не познает нормальную жизнь, очень... грустно.
Чайка шмыгнула носом и смогла поднять на Оладушка мокрые глаза.
— Да?
— Да, пожалуй... Так что... Не важно, если вдруг твой диплом не будет так хорош: те преподаватели, кто реально оценил тебя, всё равно будут вспомнить с теплом. А одногруппники... на самом деле их как-то быстро забываешь, если вы не имели между собой какой-то связи. А для родителей, мне кажется, мы всегда неидеальные молокососы. Так что не важно, что ты не соответствуешь их представлениям об идеальной тебе.
Чайка робко улыбнулась, и слёзы всё же скатились у неё по щекам, так что Оладушку пришлось добыть салфетку.
— А что тогда важно?
Оладушек задумчиво посмотрела в окно.
— Мне кажется, наши воспоминания. Особенно о моментах полной духовной близости с теми, кто тебе не безразличен. Это очень... вдохновляет жить. Меня это вытащило в своё время. — Она потянулась, с хрустом разминая суставы. — Так что предлагаю больше не морозиться, а идти к остальным.
Они практически покинули кухню, когда Чайка решилась спросить:
— Ола, а ты не знаешь, почему меня окрестили Чайкой?
Оладушек остановилась и повернула голову:
— Вроде же имя Лариса и переводится как Чайка. Хотя на самом деле мне и твоё имя кажется идеально вписывающимся в нашу компанию. Это так по-Островскому...
Она неожиданно засмеялась, хохот её был тихий и суховатый, как хруст вощёной бумаги.
— Мы здесь все такие умные люди: у кого-то красный диплом, кто-то свободно смотрит фильмы в оригинале и шарит за иностранные мемы, кто-то виртуозно играл на скрипке, а у кого-то прям талант разбираться в искусстве эпохи классицизма. Вот только для всех этих нормальных людей снаружи мы просто неудачники. Хотя некоторые "удачники" годами ищут то тепло и те чувства, которые мы с избытком получаем на наших сборах харуг и барахольщиков.
Лариса, она же Чайка, спокойно и свободно лежала на чьём-то плече и слушала. Одна довольно яркая девчонка — вроде её звали Мельпомена — играла на акустической гитаре, которую приволокла с собой, и пела, и у неё это здорово получилось. Народ, если знал слова, подпевал, если не знал, то просто лежал или сидел, кто просто так, кто залипнув в телефон. Пока всё было незнакомое, и Чайка просто слушала.
Но вот Мельпомена начала наигрывать знакомое интро. Чайка улыбнулась: как раз недавно переслушивала эту старую и известную группу.
Кто-то прям сразу начал пропевать слова, но Чайка смогла подпеть, не стесняясь более своего голоса, только одну строчку:
— And nothing else matters...
Да. Больше ничего не важно. Она умеет делать много разных штук. Она хорошо поработала. Всё получится рано или поздно. Но сейчас это не важно. Сейчас так хорошо просто слушать переливы гитары и даже что-то пытаться петь вместе со всеми. Или, говоря строками:
Never cared for what they do,
Never cared for what they know
And I know.
5. Поздно, милый...
Поздно, милый, но не пугайся,
Дьяволу морскому отдайся.
Тонет тело, дай ему время.
Я — твой кошмар и волн морских демон.
©"Green Apelsin"
Если бы боги как-нибудь да сяк-нибудь существовали на свете, они бы пришли к выводу, что человечество удивительно парадоксально в своей весьма хрупкой хрупкости и одновременно нифиговой неубиваемости. Потому что люди вполне себе оправились и от ядерных ударов, которые сами себе устроили, и от внезапных явлений, последовавших некоторое время спустя. Суть явлений заключалась в следующем: на несколько часов все электроприборы включая разнообразные датчики, радиотелескопы и системы ПВО, вышли из строя, затем в разных местах планеты люди наблюдали странные вспышки на горизонте, а когда эти вспышки пропали, на тех точках на карте, где они, предположительно, находились, обнаружились огромные пятаки каким-то неземным образом выжженной земли.
Сама выжженность, разумеется, была лишь половиной беды. Непонятный и от того страшный эффект оказывало на человеческий организм пребывание в этих местах. Врачи толком ничего не находили, но пострадавшие становились молчаливыми, замкнутыми, практически не реагировали на раздражители, а потом вскоре одной злосчастной ночью умирали с воплями боли, однако вскрытие показывало банальный инфаркт или инсульт. Выжженные пятаки быстро отгородили и запретили доступ кому бы то ни было.
Разумеется, кто-то был в ужасе. Кто-то предрекал смерть человечеству. Кто-то даже умер. Но подавляющее большинство людей устремилось в интернет-пространство насладиться чужими шутками и добавить своих: "Зона 51! "Пикник на обочине"! Сталкеры! Кто пойдёт искать полную пустышку? "Район №9"! Атака Кибертрона! Всем счастья, и пусть никто не уйдёт обиженный!".
Это продолжалось недолго, всего полгода, потом людям надоело. Ещё через полгода самые смелые начали массово устраивать походы в выжженные пятаки и уходить из них без последствий. Когда и спустя год никто не заболел космической отстранённостью, под напором бизнесменов, бюрократов и прочих сторонников максимально эффективного использования свободной земли органы власти сняли запрет сначала на пребывание, а затем и на строительство...
***
Алексей считал себя человеком практичным и экономным. Например, купить куриную тушку с меткой, что она выращенна на заражённой радионуклидами территории и потому, соответственно, дешевле — это экономно. Выбрасывать мусор только когда у двери скопилась гора мешков — практично. Покупать бытовую технику с сайтов-барахолок — это экономно и практично. Все эти премудрости он методично доносил Августине, долгое время бывшей его девушкой и недавно ставшей женой. Августина обыкновенно была слишком задолбана своей нудной работой с бесконечными документами, после которой надо было готовить ужин и обед на завтра из радиоактивной курицы и избавляться от наносимой снаружи пыли барахлящими пылесосом с очистителем, чтобы спорить с Алексеем. Жили-то они в общем неплохо, насколько вообще можно жить неплохо съёмной квартире недалеко от области, где десятилетия назад рассеялось радиоактивное облако. Ну а сколько в конце концов людей живёт не вблизи мест рассеяния радионуклидов? И ничего, все привыкли.
Потому Алексей и решил сменить обстановку. Им, поскольку они уже были семья, а не абы что, нужна была своя квартира. И Алексей нашёл им квартиру в новостройке! Новостройка, правда, была в пределах одного из выжженных пятаков, но дешёвые квартиры в ней разбирались как горячие пирожки. Именно поэтому он уговаривал Августину не медлить с решением. Своя квартира кула экономнее и практичнее. И разве это не плюс, что там счётчик Гейгера показал минимальные значения?
Августина и на этот раз не нашла себе силы спорить. Ей ещё предстояла куча дел по дому.
— Как скажешь, милый...
Долго с переездом не тянули. В конце концов вещей было немного, работа Алексея не была столь важной, чтобы он не мог её бросить без угрызений совести, а Августина могла перебиться и на более низкой должности.
Квартира была холодной и пустой. Пейзаж в окне был под стать: на горизонте чахлый лес, из которого обглоданными рёбрами торчали заводские трубы, а вблизи — сплошное чёрное полотно, на котором так ничего и не проросло. Нужно было гигантское вложение усилий и денег, чтобы превратить это место во что-то уютное, где не хотелось бы тотчас повеситься на трубе отопления.
— Замечательно! — заключил Алексей. — Шторы у нас есть, мне мама старые отдала, люстру с колотым плафоном друг обещал отдать. Я найду у народа на сайте сочетающиеся остатки обоев, шкаф сам соберу из подручных материалов, а ты пока посмотри, нельзя ли чего-нибудь притащить к нам из подвала.
— Хорошо, милый...
Августине было всё равно, что делать и куда идти. Ей этот мир что в выжженом пятаке, что вне его казался одинаково серым. Все её бесконечно повторяющиеся действия были направлены на то, чтобы она и её муж могли продолжать свое жалкое существование в этом брошенном богами мире. Прогулка в подвал была хотя бы чем-то новеньким.
Подвал представлял собой огромное помещение с земляным полом, тянущееся под всем домом и слабо освещённое несколькими лампами. Кто-то из жильцов уже перетащил за узкие двери старую мебель, банки с солениями, подборки журналов, переживших пару катастроф и представлявших собой уже музейную ценность.
Августина равнодушно взирала на эти пережитки прошлого, не чувствуя, что начинает сильно замерзать. Алексей попросил что-нибудь стащить...
У дальней стены было совсем темно. Кажется, там что-то стояло. Что-то похожее на стул. Раз он стоял там, значит, был лишним. А у них в новой квартире даже не на что сесть. Августина, мысля, как муж, экономно и практично, решила, что им-то бесхозный стул будет как раз не лишним. Даже если он старый и почерневший, видимо, от времени, и стоит в какой-то луже из густой слизи.
Алексей ушёл в супермаркет до возвращения жены и наконец-то ввалился в их новую квартиру с пакетами продуктов по акции.
Посередине большой комнаты стоял стул, старый, однако прилежно отмытый вечно суетящимися руками.
Августина стояла спиной к мужу возле окна, не шевелясь.
— Эй! — окликнул её Алексей. — Не поможешь разгрузить пакеты?
Августина не шевельнулась. Муж пожал плечами и потащил купленное на кухню.
Ему не хотелось самому готовить ужин. Но жена отчего-то замерла и не шевелилась, несмотря на то, что Алексей несколько раз позвал её. Он был растерян: уж много лет ему не приходилось её уговаривать, и он не знал, как же теперь ему поступить. Но есть хотелось, и проще оказалось справляться своими силами.
Несмотря на то, что Алексей чувствовал себя преданным, он позвал Августину ужинать. Жена и на этот раз не оторвалась от окна. Алексей не стал повторяться и съел свою долю в одиночестве. Когда же он подошёл к мойке, чтобы поставить туда тарелку, то внезапно почувствовал за своей спиной чьё-то присутствие.
Августина нависала над ним с каменным лицом. Холодная, как труп, с глазами, в которых как будто копошилось что-то чёрное...
— Дорогая... — Алексей пытался понять, виновата ли в происходящем еда с радионуклидами, или же он случайно заснул и это фантазии его мозга. — Дорогая, ты не устала? Может, отдохнёшь? Можешь забрать себе матрас.
Рот Августины неестественно осклабился в подобии улыбки.
— Поздно, милый... Я больше не уставшая... Они ловко нас обманули...
— Чего? — Алексей ничего не понимал, и от этого внутри него бурлили самые противоречивые чувства. Почему Августина так с ним поступает после всего, что он для неё сделал?
— Они распространяются, захватывая летательные аппараты более развитых космических цивилизаций... После столкновения грибница осталась в почве, но пыталась распространять свои зиготы через плоть... Увы, из-за конфликта с иммунной системой зиготы погибали вместе с носителем... Тогда грибница сообразила, что живой носитель ей выгоднее, и адаптировала ферментативную систему под симбиоз...
Алексей почувствовал на своей шее ледяные пальцы Августины. И только тогда он понял... Но было поздно. Слишком поздно. Даже для того чтобы кричать.
— Живой носитель сможет распространить много зигот! Поздно, милый, мы уже проиграли...
6. Она не придёт
Она не придёт: её разорвали собаки,
Арматурой забили скинхеды,
Надломился предательский лёд.
Её руки подготовлены не были к драке,
И она не желала победы,
Я теперь буду вместо неё.
©"Flëur"
Она не придёт. Я приду вместо неё. Я войду в их пафосный секретный институт прямиком в лабораторию и узнаю всё, что нужно Штирграду. Точнее, не прямо всё. Наше военное министерство очень беспокоится новыми открытиями Валассии в области энергетических камней. Нашлась у них в Карпатских горах этакая редкая руда, которая, предположительно, в незапамятные времена свалилась со звёзд. И вот их специалисты придумали так руду обрабатывать, чтобы получились из неё мощные энергетические камни. И есть справедливые опасения, что, когда эти камни будут стабилизированы и их начнут использовать в качестве ядер ружий вместо старых самоцветов, Валассия может решить, что неплохо бы ей получить под контроль весь Дунай. Нам это, разумеется, не нужно. Может, конечно, мы чрезмерно торопимся, но ведь это не превентивный удар, всело лишь лёгкий шпионаж. Да и то, если что-то пойдёт не так и меня раскроют.
Но это маловероятно. Идеальнее цели для метаморфа из разведывательного отряда, чем Сейфа Войнич, сложно выбрать. Синий чулок, рассеянная лаборантка, неловкая в общении с людьми и не любящая гулять по этажам, зато обладающая ключами от хранилища, где наверняка должны быть камни, и от лаборатории, где она, собственно, с этими камнями и работает.
Захватить Сейфу на обратном пути из института труда не составило: она ходит пешком по одним и тем же дорогам. Нашим легко удалось обмануть её бдительность, приняв облик соседей по парадной.
И вот теперь я, Карина, рядовой метаморф разведывательного отряда, выгляжу как Сейфа, одета в её простенькое платье и вязаную кофту, иду в институт, проверяя рукой в потрёпанной сумке ключи и пропускной билет.
Тихим голосом здороваюсь с охраной, сбивчиво отвечаю на пожелания доброго утра от коллег, беру в буфете обыденную чашку какао — Сейфа пьёт какао, а не кофе, — по обыкновению — её обыкновению — едва не проливаю и поднимаюсь с ней к себе. Всё идёт как по маслу.
Конечно, можно было бы замахнуться повыше и подменить кого-нибудь, кто имеет доступ к большому числу помещений и к распоряжениям сверху. Но тогда число особенностей, которые надо выучить и отыграть в совершенстве, стремительно растёт. В Валассии, к сожалению для нас, их соседей, не сплошные дураки живут и знают, что мы, такие неопределённые, есть.
А я и вправду не знаю, есть ли у меня вообще своё лицо. С детства образ меня был надёрган мною с самых разных людей, которые были ко мне достаточно близко. Родители бесформенных... точне, метаформенных детей не очень-то рады, что их ребёнок становится похож на соседей, лечащего врача, особо настырных заказчиков или вовсе на сборщика налогов. Но это особенность очень полезна, если найти ей применение. Пока бедолага Сейфа сидит под замком, закутавшись в выданный ей халат, я вхожу в её лабораторию, чтобы найти нужное.
Я знаю, что порядок — это не про ту женщину, которую я изображаю. Странные приборы, оптические и не очень, реактивы, химическая посуда, датчики и прочий научный инвентарь стоит в полном порядке в шкафчиках либо на лабораторных столах. А вот рабочий стол...
Я никогда не пойму людей, у которых на столе много бумаг, притом разбросанных. Вдобавок у Сейфы оказался абсолютно неразборчивый почерк. Как по мне, признак абсолютнейшего бардака в голове. И такой размазне доверили ключи...
Мне нужны были отчёты, чертежи или хотя бы рисунки с пояснениями, и я начала поиски. Перебирала методично, но ничего не находила. Решила заглянуть в полки тумбочки но там оказался лишь какой-то мусор. Да уж, с каждым часов быть такой безалаберной личностью становилось всё неприятнее.
Что же, придётся хотя бы достать камни. Возможно, мне ещё повезёт, день длинный, а Сейфа, как истинная трусиха и неряха, сидит в своей лаборатории весь день и к ней, видимо, почти не заходят.
На всякий случай решила проверить все шкафы прежде, чем пойти в хранилище. Если ничего не найду, придётся разыграть спектакль и завтра. Возможно, притвориться кем-то ещё, тогда надо выбрать этого кого-то сегодня и пронаблюдать за ним.
Когда я начала шарить в третьем шкафу, неожиданно кто-то вошёл. Какая-то девчонка, помощница, наверное.
— Панна Сейфа, вам нужна сейчас моя помощь?
Пришлось обернуться и изобразить растерянность.
— Да вроде нет, спасибо...
Девчонка кивнула, но не ушла.
— Сегодня в буфете были пирожки с пеканом?
— Вроде не было, — честно ответила я, усиленно изображая интерес к содержимому полок, где не было ни кусков руды, ни обработанных камней.
— А мне сказали, что сегодня в столовой можно взять гороховый суп.
Какая нудная девчонка, ещё и на еде помешана, хотя вроде худая. Однако, кажется, это упущение, что я не знаю предпочтения в еде у Сейфы, тогда можно было бы ответить что-то более вразумительное. Хотя, если она такая рассеянная и при этом тощая, то наверняка забывает пообедать.
— Хм, понятно, надо будет не забыть пообедать сегодня, — ответила я девчонке.
Начну разбирать четвёртый шкаф, авось она уйдёт.
Я открыла дверцу — и почувствовала затылком прицел магического луча. Девчонка направила на меня кольцо-огнебой: маленькое, но неплохое оружие против безоружных.
— Оба ответа неверные.
Будь у меня это приключение одной из первых миссий, мне бы сейчас прожгли голову, пока я соображала, что делать. Но я отпрыгнула быстрее, и луч кольца испортил дверцу шкафа.
Я выбежала из лаборатории и пустилась в сторону выхода, пока девчонка вопила на весь корпус:
— Метаморф в институте! Метаморф в институте!
Что ж, бывают в жизни огорчения. Мы выбрали не ту цель, у Сейфы не оказалось ничего полезного для нас. Но это не значит, что мы ничего не выведаем. Надо только быстрее убраться отсюда. Валассия пошумит немного, но потом это всё забудется: не пойман, так не вор, и если дела нет, то большой конфликт не разведёшь.
Передо мной возник заслон из людей. Лаборанты, профессора, охранники, даже буфетчица...
Раньше, чем я успела что-либо сообразить, меня вырубил чей-то метко пущенный магический удар.
— Поймали ворону! — донёсся до моего тонущего в вате разума чей-то довольный голос. Довольно быстро ко мне приволокли мелкоячеистый стальной ящик, куда и засунули моё онемевшее тело, значительно потерявшее форму. Однако, ловко они... Как будто знали, кто на них может напасть.
Охранники остались возле ящика, чтобы, очевидно, передать меня кому нужно, остальные начали расходиться, громко обсуждая произошедшее. Я слышала только обрывки фраз, но из них было понятно, что сотрудники института вряд ли удивлены, и никто не сожалел о том, что это оказалась не Сейфа.
Что я не учла? Что мы не учли?
Несносная девчонка подошла ко мне. Хорошо ей было глядеть сверху вниз на меня, потерявшую форму, потерявшую человечность, а значит честь и достоинство.
— Меня зовут Денёв, я помогаю Сейфе.
Мне не было дела до этого. Теперь уж и подавно. Я попалась, у этого будут большие последствия, а сейчас меня, видимо, хотят морально уничтожить.
— Ты, наверное, хочешь знать, в чём была твоя ошибка?
Даже если бы я захотела ответить, мне было немного нечем: структура гортани и челюсти у меня смялась.
— У нас никогда не было пирожков с пеканом. А гороховый суп у нас каждый день, — пояснила Денёв, фыркнув. — Если бы ты подготовилась получше, штирградская нечисть, то знала бы это.
Она вздохнула.
— Но тогда бы тебя здесь и не было. Сейфа была весёлой, постоянно шутила и любила юбки в клеточку. Она пропала неделю назад.
Мои глаза распахнулись, насколько это было возможно при моём положении.
— Да, ты удивлена? — заметила это Денёв. — А мы удивлены, что она знала об этом и накануне замела все следы своей работы. Было даже забавно наблюдать, как все эти дни к нам ходила самозванка, которая не знала, что ей делать. Впрочем, теперь вы её поймали, за что большое спасибо вашему отряду.
За большими тяжёлыми дверями, ведущими на улицу, послышался стук копыт. Видимо, это по мою душу.
Денёв одарила меня напоследок холодным взглядом, точно хотела бы вылить ведро ледяной воды.
— Лично мне плевать, чего вы все хотите. Я просто надеюсь, что моя Сейфа жива и однажды вернётся, чтобы научить меня создавать оружие против таких тварей, как вы. Прощай, и надеюсь, ты сгниёшь.
Меня, бесформенную и беспомощную, снова окружили люди. Ящик погрузили в полицейский дилижанс, захлопнули двери, и наступила темнота, оставляющая меня один на один с моим позором.
Она не пришла. И я не приду.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге