Дневники окончания учебы на философа (2021-22)

28 мая

Чувствую себя хорошо, оказывается, для того, чтобы мыслить онтологически, можно пребывать в онтическом. Другой вопрос — позволяет ли пребывание в онтологическом мыслить онтически?

Пребывание в онтологическом безумно жуткое и угнетающее явление. Это затрагивает не только одну способность, способность мысли объемлить мир онтологически, но всему телу ощущать воздействие давящего и умаляющего тебя целого. Не вырабатывает ли мысль тогда защитную тактику по отношению к этому ужасу пребывания? Мысль боиться, поэтому вселяет в человека желание скорейшей смерти тела, чтобы тело больше не испытывало, никогда не испытывало эту реальность на себе.

Нужно понимать, и использовать это в практиках психотерапии, что говорить пациенту научиться управлять собой с помощью настройки мышления крайне глупо, если мы имеем дело с таким онтологическим выбрасыванием.

29 мая

Мне сегодня звонил врач поинтересоваться по поводу того, как проходит моя терапия, нормальная от дозировка. Ответила, что все подходит как нельзя кстати, это прекрасное лекарство будто создано для меня. А в чем загвоздка, нужно это лучше объяснить.

Нормотимик убирает маниакальные взрывы и обладает антидепрессивным эффектом с научной точки зрения. Также с научной, философской точки зрения, можно сказать следующее: нормотимик держит тебя в онтическом в том смысле, что он закрывает от тебя мир, являет тебе только человеческий мир, в противовес реальному, человеческий мир знаков, символов, категорий, в котором у всего есть смысл, все имеет «зачем» и «для чего», в котором ты не задаешь вопросов, потому что пелена человеческого, закрывающего реальность, избавляет тебя от такой необходимости.

При этом нельзя сказать, что ты автоматически избавляешься и от возможности знать правду. Ты прекрасно рефлексируешь, можешь мыслить о Боге, или о таинственном, о своей собственной тайне (как, например, я сейчас пишу этот текст). Отличается ли чем-то в результате такое мышление-принятие от бесплодного вопрошания, которым бы ты занимался, если бы тебя все время выбрасывало в реальность в приступах мании? Навряд ли. И там и там в конце — одно.

Возможно, это особый компромисс между тобой и Богом. Он хочет, чтобы ты познавал себя, реальность, поэтому доверяет тебе эту трудоемкую задачу, а ты хочешь жить счастливо, при этом не теряя своего потенциала к познанию и что-то да производя, привнося в мир. Возможно, Господь не знает, как в действительности в мании задавливает реальность, точно обрекая в одночасье слышать хруст всех своих костей, и испытывать от этого боль. Конечно же он знает. Так может именно он и послал один из путей безболезненно мыслить о реальности, не впадая в жестокое противостояние в присутствии в ней?

Безусловно, все время неистовая мысль — мысль о том, что это легкий путь, и может стоило бороться с собой, пребывая в, испытывая боль ужасающей реальности. А потом другая, более неистовая — мысль о безграничном доверии: если Господь любит меня, значит, он доверяет моему выбору, моей возможности сейчас не справиться, а справиться потом, переждав в этой жизни, словно переждав дождь под крышей, то, что мне было начертано; или моей возможности отказаться.

30 мая

Звучало предложение — отметить выпуск с бакалавриата философского, ведь мы наконец стали называться теми, кем всегда были. Все началось хорошо, с пары баров на Некрасова, в Маяке нас даже аутентично накормили салатом с кальмарами. Пришлось за такое благородство взять у них целую бутылку игристого. Конечно, я не собиралась пить (ведь я на лекарствах), за выпуск только ради галочки, я налила себе бокал, да и то меньше половины. Оказалось, что два месяца алкогольной терапии даром не прошли — к часу ночи я уже перешла на игристое…

Шесть часов утра, мы гуляем, гуляем, я начинаю потихоньку трезветь и вдруг понимаю, что мы гуляем не по Питеру, а по Пскову.

Город, если честно так себе. Единственное — речка красивая, да рыбаки. Они даже наверное удивились, что мы молодые, потому что в Псков приезжают умирать.

Через пару часов уехали. А я думала, что слишком стара для всего этого. Думала, что последние две поездки точно не удались, не потому что совершались на эмоциях, а потому что ездить — утомляет. Утомляет не только это, утомляет все, абсолютно все. К двадцати двум годам, наверное, хочется только — кофе, сигареты, нормотимики и чтобы тебя не трогали. Я сказала моему коллеге-философу на ушко так тихо: «у нас ведь потенциал, мы внутренними гениями были». А он только посмеялся. Вот оно — в прошлом году я приняла православие, в следующем будет — экзистенциальное поражение.

1 июня

Что такое есть экзистенциальное поражение? Сейчас пока употребляю его в обычном, очень поверхностном значении, как однажды мне его представил мой знакомый.

Он хотел всю жизнь писать стихи, заниматься творчеством, подвергался, конечно, за это оскорблениям в свой адрес по поводу несостоятельности его дел, а затем не заметил, как из-за этого перестал писать, со временем сошли на нет и все его амбиции; он стал программистом, хорошо зарабатывающим себе на жизнь, но изо дня в день повторяющим фразу: «я принял экзистенциальное поражение». В словах его звучало некая очень сильная скорбь по себе прошлому, неудовлетворенность от настоящего и утешение. Принять поражение — значит утешиться, или не в самом деле утешиться, а только показательно. Утешение в самой своей сути есть заталкивание чего-то вовнутрь, которое потом будет непременно напоминать о себе. Экзистенциальное поражение, как его понимают люди, таким образом, особая попытка обойти сожаление, оправдав себя. Мы ведь ежедневно занимаемся множеством оправданий, когда у нас не хватает смелости отыскать в себе человека, воззвав к истинному Я, оправданиям деньгами, профессией, фактом бракосочетания и множеством других бесполезных вещей. Об этом впрочем уже много сказано. Совсем мало кто может похвастаться отхождением от парадигмы двадцатого века о полом человеке, мало кто может похвастаться, что изо дня в день индивидуирует не боясь ни собственного осуждения, ни осуждения со стороны, не боясь самого себя.

Я не знаю в сущности для чего принимаю экзистенциальное поражение. Чем старше становишься, тем меньше амбиций. Вчера разговаривала с другом. Переживает, что последний месяц прокрастинировал, да работал, а раньше у него были галочки по всем фронтам: встал пораньше — галочка, занимался английским — галочка. Для него все это важно — он хочет вернуть свое амбициозное прошлое, возможно стать психологом. Почему я смотрю на него и мне теперь кажется, что экзистенциальное поражение никак не зависит от амбиций? Твой внутренний потенциал — понятие гораздо более глубокое, чем амбиции, из-за потери которых он так искренне переживает.

Чувствую, будто нет разницы между тем, что я сейчас ухожу от каких-либо амбиций, а он к ним возвращается. Нет разницы между тем, что он будет продуктивно проводить день, а я буду непродуктивно. Результат допустим один: мы проходим ни с чем в этот мир, да и уйдем ни с чем. Станет ли ему лучше? Безусловно! Станет ли ему также хуже от того, что где-то между этих галочек посадит себя самопроизвольно в тюрьму его личность? Тоже вполне возможно!

Иногда кажется, что ты ушел гораздо дальше, чем остальные. Это не бесплодное восхваление себя, такой цели нет, но это замечание, очень тонкое наблюдение за тем, что онтико-онтологический конфликт, как многие считают присущий большинству, присущ далеко не всем, и даже не проценту, а совсем единицам. И более того, мы даже не можем проверить, стоит ли рядом человек, понимающий что такое быть в онтологическом, потому что он, конечно, на ваши объяснения может сказать, что понимает, что значит «мир в его мирности», ведь это для него «очевидно», но это будет вовсе не так. От понимания, что значит слово до понимания как это на самом деле есть великий и долгий путь. Узнать человека действительно понимающего можно скорее по тому, с какой искренностью он будет рассказывать о том, каким великим удивлением для него было открытие мира в качестве «мира».

Всем, кому очевидна философия, для кого философия говорит об очевидных вещах, все они даже скорее еще ни разу не присутствовали в мире, не то, что знали, о чем им стремится поведать мир.

Помню как-то во время зимней сессии мы выходили с ребятами после экзамена. Был Хайдеггер, «Бытие и время». Несколько часов мы пытались с горем пополам одолеть аналитику присутствия. Не одолели, что стало ясно по фразе моего одногруппника на выходе из университета: «а кто-нибудь в итоге понял что такое онтическое?». Тогда Хайдеггер и мне казался едва ли уловимым, его сложная терминология, язык. Ты вроде бы знал, что означает это слово «онтическое», но не понимал как это — быть в онтическом или мыслить из онтического.

Теперь я понимаю, что нужно было сначала ощутить выход в онтологическое, прежде чем понять, в чем состоит глобальная разница между этими понятиями, но выход в онтологическое — удовольствие, которое, повторюсь, доступно единицам (если ты встретишь такого человека, то, наверняка, чувство непреодолимого одиночества все-таки ненадолго тебя покинет). И на вряд ли это такое уж и удовольствие, что эти единицы сломя голову бегут от него: к психиатрам, психотерапевтам, к Богу, к шаманам и так далее. Только бы спрятаться, только бы не испытывать глубокое чувство страдания от соприкосновения.

Когда понимаешь, что такое в действительности онтологическое, тебе открывается и осознание того, что большинству из тех, кто тебя сейчас окружает повезло, повезло быть собой, быть собой без постоянного вопрошания о том, каково это быть собой, или кто такой тот, кто сейчас есть ты, или есть собой, им повезло просто быть, просто достигать целей, становиться психологами, программистами и кем там еще стремятся сейчас стать люди.

Выбрасывание в онтологическое — великая ноша, ноша того, кто способен ее взять на себя, кто способен быть как в онтологическом, так и в онтическом, так и в коридоре между ними. Великая ноша того, кто способен страдать, страдать и тем не менее жить, не впадая в крайности слишком соблазнительного желания покинуть этот мир. И почему же теперь, в просвете этой информации все, что было сказано выше — не восхваление? Ведь я считаю себя причастной к тем единицам, которым доступно оптико-онтологическое.

Потому что я теперь закрываю глаза на эту причастность. Это и есть то, что я называю экзистенциальным поражением. Принять экзистенциальное поражение — означает для меня, принять свою неспособность справиться с ношей, которая мне предначертана, принять неспособность вынести то, что, я уверена, положено на мои плечи в качестве предназначения. Неважно, принять по слабости, от бессилия, или принять по свободной воле и свободному желанию. Сама возможность принять такое поражение сейчас обрекает меня на муки раздумий, потому что я пока не до конца уверена, приняла ли я экзистенциальное поражение уже давно где-то в глубине сердца, или еще есть путь назад.

2 июня

Мы говорим об уровнях индивидуации, о которых заговорили впервые в 20 веке. И чаще всего имея дело с проблемами человека, касающимися противоречий в экзистенциальном плане, мы будем... Сегодня я очень расстроена, даже злюсь местами. Даже очень злюсь. Обещанное достижение близости через честность не оправдало себя. Человек меня не услышал, повторил то, что повторяет обычно, счел, что и так сойдет, что то, о чем мы договаривались ничего не значит. Злюсь на него, и на то, что пропало кольцо. Кольцо, которое я должна была передавать от поколения к поколению как талисман Пушкина. С сердоликом! Оно пропало, и не связано ли это все с тем, что вчера я говорила о том, как больше не собираюсь становиться великим писателем, о том, как хочу принять экзистенциальное поражение?

Потом я более подробно опишу, какие обряды и ритуалы должен выполнять человек, принявший экзистенциальное поражение, но не сегодня. Сегодня я очень расстроена, к слову об уровнях индивидуации, наверное сегодня я в негативном отклонении от нормы: просто работаю, очень сильно хочу домой и злюсь, злюсь...

3 июня

Я может быть бы и хотела бы отречься от Бога, но не могу. Желание отречься от Бога уже предполагает Бога, каким-то едва уловимым образом, каким именно я пока не знаю. Проснулась с этой мыслью двадцать пятого числа последнего месяца весны и тогда же приняла решение, что мне нужно срочно сходить к психиатру. Сходить, потому что я, как тогда мне отчетливо показалось, впала в какое-то неистовое сумасшествие.

На двадцать четвертое у меня была запланирована поездка, в город, в котором бываю стабильно раз в год на майские каникулы, в город потрясающей красоты набережной, к которой ведёт чкаловская лестница, а наверху возвышается Кремль. Я вылетела из Санкт-Петербурга вечером в шесть часов, еле успев на рейс, забыла свой любимый скейтборд или намеренно приняла решение в этот раз не брать его с собой, может поэтому все так обернулось. В аэропорте вызвала такси до центра, поскольку там меня ждала квартира напротив самого Кремля, мы встретились с хозяйкой, я заплатила всю сумму за три дня и получила ключи.

Я не сразу обратила внимание на странное ощущение внутри, дополнительно к этому хозяйка особенно суетилась сделать все быстрее, да и стоимость была на порядок меньше, чем обычно, и к тому же это центр. Приводя эти аргументы сейчас я конечно не пытаюсь вас убедить в том, что все, что происходило со мной потом — чистая правда, но хотелось бы, чтобы мне хотя бы кто-нибудь верил.

«Что происходило со мной потом…» — этой фразой я конечно точно ввела вас в заблуждение, ведь ничего особенного не происходило. Не происходило; по крайней мере я этого воочию не видела, но я чувствовала что-то странное.

Отложив сон ненадолго я пошла гулять, одной из моих целей был гастротур: я собиралась собирать интересные идеи, блюда, подачи, максимально перенять опыт других ресторанов, чтобы провести время с пользой для работы, кроме того очень хотелось отдохнуть, по-настоящему. Я прошла почти всю набережную, побывала в двух ресторанах, а затем мне стало холодно и я вернулась за кофтой.

Поход за кофтой был ещё более жуткий. Этому дому должно быть много лет, он ведь в самом центре, но странное дело — свет горел только в парадных, а в квартирах нет, хотя был еще вечер. Ощущение было такое, что в доме никого не было, но откуда-то тем не менее доносились звуки, все время что-то скрипело. И в принципе все равно на звуки, да скрипы, но чувство, чувство присутствия, чувство чьего-то пристального взгляда, чувство чьего-то сильного нежелания, чтобы ты здесь находился. Я старалась ходить по комнате, включила везде свет, но как будто рядом был кто-то еще, как будто когда я шла на кухню, этот кто-то перемещался в уборную, а когда я шла в комнату, он следовал на кухню, и так далее, и отовсюду у него была возможность наблюдать за тем, куда я направлю далее. И везде, куда я направлялась, он шел за мной. И шёл даже не просто он, но как будто их было много, очень много. Как будто здесь присутствовало это множественное нечто, собравшееся в одно со всех квартир и пришедшее теперь на меня посмотреть, или выгнать, или ещё куда хуже — убить.

Это самое присутствие чего-то другого, жутко настроенного по отношению ко мне, поглотило мое внимание и страхи мои настолько, что я переодев кофту, тут же выбежала, приняв решение не возвращаться сюда до начала утра, а утром найти кого-нибудь, кто мог бы поспать в соседней комнате. В поисках бара я все время думала, как буду возвращаться в квартиру напротив Кремля, как буду чувствовать это снова и снова, и эта нелепая паранойя захватила меня, распространив мои чувства за пределы воспоминания о квартире, за пределы дома, улицы. Я шла вдоль тусовочной аллеи и мне казалось, что теперь весь мир вокруг присутствует, а я это чувствую, но не вижу, а вижу только каких-то отдельных людей; и что присутствие этого города само собой направлено на меня враждебно, будто город не хочет, чтобы я становилась частью его уже сложившегося бытия.

Прогулявшись, в состояния какого-то ступора и страха, я наткнулась на человека, простого инженера, который шел с концерта незнакомой ему группы (ибо он даже названия не вспомнил), шел в поисках кальянной и компании на вечер. Он был намного старше, и мы заговорили. Я не подвержена стереотипам, поэтому общаться было легко: в отношении стереотипов или когда настает время вооружиться всей их мощью я почему-то всегда вспоминаю о судьбе, ибо если судьба моя и воля Бога на то, чтобы я попала сейчас в передрягу и получила особенный опыт, то так тому и быть. Посидев в кальянной, мы обменялись жизненными историями, и я предложила, вернее попросила его от всего сердца и без всякого подтекста переночевать в соседней комнате. Когда мы зашли в квартиру, там было уже значительно спокойнее, чем раньше, но это на первый взгляд. Я постелила ему и себе, но как только легла под одеяло, я не смогла отделаться от мысли, что я все время поглядываю в левый угол, там где свободный проход, там где ещё висело зеркало. Только я пыталась закрыть глаза, как тут же открывала их и смотрела только туда, ибо мне казалось, что когда я закрываю их, на меня сразу обращаются чьи-то взоры.

Мысли смешались в голове. И те несколько часов я в подробностях не помню, помню, что с какого-то перепуга нашла билет на ближайший через два часа рейс, разбудила незнакомца и вызвала такси. В самолете я спала, и когда доехала до Санкт-Петербурга прямиком до своей квартиры, я без памяти рухнула на кровать, и спала, спала следующие несколько часов.

А когда проснулась я все вдруг осознала, села на кровати и начала плакать. Печальнее всего было то, что каким-то странным присутствием омрачилось все восприятие мной города, и он перестал быть любимым, он стал ненавистным, неприятным, жутким. Менее печальным было то, что я хотела отдохнуть от рабочей суеты, но только больше себя напрягла. Но самым печальным было то, что мне стало казаться, что я совершила этот поступок в состоянии сумасшествия и отсутствии полного контроля над собой и своими мыслями. Я должна была гулять и наслаждаться природой и городом следующие три дня, а я вместо этого сошла с ума. Я сошла с ума, а Господь Бог будто одобрил мое сумасшествие, нарочно послав мне ощущение этого жуткого присутствия.

Я села на кровати и не то, что плакала, я просто кричала от того, что Господь послал мне все это, что Господь в принципе шлет мне сплошные страдания, а потом я все вспоминала, сколько хорошего он сделал для меня и просила прощения. Мне казалось, что он там тоже плачет, и у нас одно разочарование на двоих. Я просила прощения, а затем вновь обижалась, я просила прощения и снова обиделась на Бога, рыдая навзрыд, пока не осознала, что все, конечно было бы гораздо проще, живи я без Бога.

С этой мыслью я уснула в последний раз, а когда проснулась, самочувствие было уже стабильно и я поехала гулять в город. А в голове вертелось, что самое верное решение — жить так, как будто бы Бога нет, но при этом не терять веры в него.

4 июня

Я боюсь смерти не в смысле завершения возможности реализовать себя, обеспечить семью и прочие пошлые цели, я боюсь смерти в том смысле, в котором Кьеркегор определял отчаяние как болезнь к смерти. Для него была разница между человеком, обладающим религиозным сознанием и человеком нерелигиозным: для первого, если он по истине, а не только лишь на словах, религиозен смерть есть продолжение жизни, он просто не может умереть, потому что смерти не существует (что мы можем наблюдать, в мире сейчас гораздо больше поверхностно религиозных людей, это видно по тому, сколько слез проливается на похоронах); для второго смерть есть действительный конец.

Я боюсь не смерти как таковой, а в большей степени того, что смерти нет (ведь я не могу оградиться от своей религиозности). Я боюсь невозможности умереть! Казалось бы, вечная жизнь только и должна утешать человека религиозного, но для меня вечная жизнь была бы мучением, гораздо более приемлемым путем я считаю путь соединения с Богом в плане растворения в ничто, небытии. Истинное спокойствие может быть достигнуто в истинном ничто.

Вечная жизнь была бы бессмысленной тратой времени, бесплодной гонкой, плеядой перерождений, в которых старайся не старайся, избегай тестов или выполняй их на все сто, ты возможно никогда не будешь по-настоящему свободен. Освобождение — вот по-настоящему то, чего бы хотела моя душа.

Но это другой пласт. Если мы опустимся чуть ниже, назовем это по-грубому так, то мы обнаружим что еще до того, как мы сообразили для себя, что наше истинное стремление состоит в освобождении, и что мы боимся смерти не так, как ее боятся остальные, еще до этого наша душа находилась в безумном противостоянии двух ситуаций.

То, о чем писал Ницше, замечая противоположность двух тематик: греческой доблести, и борьбы раннего периода и послеплатоновской Греции, прохристианской, находящей истину в утешении и спокойствии; мы можем применить теперь к личному бытию человека, душа которого постоянно скована выбором между легким и трудным путем. Однако теперь, в свете современных реалий неизвестно, что в действительности легче… Сделать осознанный выбор в пользу второго, где-то в глубине души зная, что отрекаешься от своей истинной сущности и каждый день помнить об этом и знать, что невозможно иначе порой гораздо сложнее.

Ролло Мэй писал: «Невроз не следует рассматривать как отклонение от наших теоретических представлений о том, каким должен быть человек. Разве невроз не является методом, который человек использует для того, чтобы сохранить свой центр, свое существование? Симптомы невроза служат способом сужения границ мира (это наглядно проявляется в невозможности для миссис Хатчинс позволить себе говорить) для того, чтобы защитить центр существования от угрозы проникновения окружающего мира.»

5 июня

Я долго спала, сначала до полудня, затем после обеда. Проснулась только под вечер. Хотела заметить, что с тех пор, как я принимаю эти замечательные лекарства у меня отсутствует внутренний голос осуждения и чувство вины. Раньше после долгого сна я могла еще порядка трех часов ругать себя за то, что не сделала ничего полезного за то время, в которое спала, а сон считается пустой тратой времени; проблема заключалась в том, что ведь за то время, за которое я себя ругала за потраченное время на сон я тоже ничего путного не делала. И время проходило зря.

Теперь же я, хоть и сплю часто и довольно продолжительное время, у меня отсутствует всякий голос разума; я просыпаюсь в бодром состоянии духа и сразу принимаюсь за дела, не трачу времени на пустые обвинения. А вы бы знали, как сладко спать днем. Оказывается дневной сон настолько глубок, что открывает тебе невиданные границы успокоения и расслабления, тело наливается тяжестью, разум засыпает и вы устремляетесь в полет бурных фантазий. А чувство такое приятное, как будто вы впервые ложитесь в кровать после семидневной рабочей недели, ноги гудят, глаза уже наполовину завалились за веки и вот вы чувствуете это — сначала спиной, потом ступнями — мягкое на ощупь постельное белье и пуховое одеяло окутывают вас, и вы уже не здесь, а где-то очень далеко, а впереди целая ночь и на работу еще совсем не скоро.

Это наверное самое важное, что дают мне как человеку эти лекарства: они притупляют разум (а вместе с ним и голос социального, возможно, весь логический аппарат с его модальностями также засыпает), но оставляют интуицию, чувство, из которых идет другая рефлексия, не та, что была бы, если бы в чувство все время вмешивался разум [1]. Эта рефлексия идет от сердца.

Через искусственное я становлюсь естественным

В мир — еще не скоро[2]. Туристические места чаще всего лишены души, однако можно найти те, куда любопытные туристы заходят не так часто; там можно погулять в одиночестве, прислониться к деревьям, постоять на краю обрыва, посмотреть вдаль на то, как расходятся железнодорожные пути, поля сменяются каменистыми дорогами, и как посреди всей этой природы выразительно смотрит на нас яркий, матового красного цвета дом.

Господь, моя любовь к тебе безгранична. Я уже поняла, что фразы вроде «я вижу тебя во всем, даже в маленьком цветке, потому что он есть образ бесконечного» достаточно глупы, потому что унижают твое достоинство. О тебе нельзя говорить, тебя сложно представить, тебя можно только любить.

Я помню, как в девятнадцать лет начала по-взрослому относиться к изменам. Моя позиция была такова, что если я по-настоящему люблю человека, если считаю его поистине близким мне, то я доверяю ему, а доверять ему, значит, доверять любому его выбору, в том числе доверять его выбору любить меня или не любить, любить иногда кого-то другого или не любить, и не просить от него этой любви.

Точно так же, Господь, я всегда будь то сознательно или бессознательно доверяю тебе, доверяю твоему выбору направить меня куда угодно, оборвать мою жизнь или сделать ее вечной, я доверяю страданиям, которые ты опускаешь на мои плечи, хоть и не всегда могу с ними справиться.

Ступенька за ступенькой, позади оставлено триста шестьдесят четыре. Кто-то шепотом произносит: «давай быстрее, сюда, смотри, какой вид». Я перехожу через камни, отодвигаю руками ветви, и выхожу на вершину: пара одиноких деревьев и целое море анютиных глазок вокруг. Это был голос, особый голос природы, которые фиолетовым цветом и ароматом подсказывал мне, что наступает какой-то особый период в моей жизни — период расцвета Анны, той Анны, которую еще должен был узнать мир.

Господь, прости меня, прости меня за все плохое, что я делала сознательно, потому что я продолжаю и буду продолжать делать это, хоть и каждую минуту своей жизни извиняясь. Прошу и тебя довериться мне. Это не глупость, и тем более не глупость от ума, это не продиктовано чем-то исключительно плотским. Нельзя сказать, что моим поступкам можно найти объективную, конкретную причину, да и стоит ли искать. Я стою у их истока, я же буду стоять у того места, где мне придется когда-нибудь раз и навсегда ответить за все содеянное. Я даже не прошу простить меня, хотя говорю это, но я вовсе не хочу, чтобы ты прощал меня. Я прошу прощения может быть даже не у тебя, а у того, кто будет всегда и каждый день до конца дней своих понимать, что делает что-то неправильно и не отступит ни на шаг.

Так тихо, иногда бывает так тихо, что слышно только свои шаги, да ветер. Голоса людей, слова, сказанные без содержания, утекают вместе с сильнейшим течением, одобрительно указывая своим прощанием на бесконечную длительность жизни.

Я брожу мимо скал, останавливаясь иногда, словно замирая в присутствии природы; смотрю, как течет река вдали, набирая обороты, как люди выходят под вечер к реке, прогуливаясь не зачем и не о чем. Кажется и весьма точно, что я больше никого не осуждаю, ни над кем не пытаюсь возвыситься, ни от кого ничего не жду, а только разглядываю всех вокруг, подмечаю что-то интересное во взгляде, в одежде, в манерах речи или поведения. Я отныне оставляю их мир им самим.

Созерцание безобидно…

7 июня

На следующий день после бурной поездки мало что помнишь. Самое главное — не покидающий меня вопрос о том, почему где-то мы ощущаем душу, а где-то нет.

Помните, как Ницше осуждал возникновение двумирности из обычной грамматики? Так вот разве могу я списать эту странную форму, образовавшуюся в моей душе как некоторая суть всего совокупного опыта, который происходил со мной вчера, на совершаемое мной искусственное усилие, продиктованное образом мысли «S-P»? Не возникает ли это естественно и не как попытка увидеть нечто, прочитать, угадать, узнать, а как удивление от уже увиденного, схваченного, запечатленного?

Это удивление не сравнить с тем удивлением, которое случается, когда человек бывает приятно или неприятно удивлен, когда перед ним раскрываются какие-то важные подробности. Это особое присутствующее удивление. Вспомните, как вас продолжает укачивать день, два, три после того, как вы ехали на поезде, так вот присутствующее удивление — это сохранение особого продолжающегося присутствия. Вот вы удивлялись вчера, а сегодня уже не удивляетесь, но продолжаете присутствовать в некотором удивлении, это присутствующее удивление сегодня — выдержка из того, что вы привносили в окружающий мир вчера, и именно то, что вы привносили, вы уносите с собой. И оно не такое сильное, оно оторванное, оно ощущает недостаток чего-то, но оно вами тем не менее чувствуется. И мы не можем здесь никак обойтись без двух миров, однако говорить ли о них в смысле крайней оппозиции или в каком-то другом, об этом нужно еще много и долго размышлять.

Так странно, я все время хочу написать о душе, но внимание перескакивает, и вот я уже пишу о другом. Плюс к этому — меня все время тянет ощутить новый запах, который мне сделали вчера. Немного эфирного масла я наношу на запястья, шею, лицо, затем сильно-сильно вдыхаю его, поднося лицо к ладоням, мечтаю о состоянии вечной и бесконечной свободы, которое желаю больше всего на свете. Полгода назад мне подошли определенные масла, и все они оказались женскими, теперь же большая часть масел, которые мне понравились — мужские. Пачули — главный из них, позволяет преобразить мое творчество, концентрируясь на том, что здесь и сейчас есть в моих силах, это действие. Предаваться размышлением, конечно, простое занятие, а вот переносить их в действие всегда было для меня самым сложным.

Аромат пачули, розы, лемонграсса, смешение очищения, страсти творить и абсолютного, полного действия пускают меня в танец. И вот я уже под безумные звуки тяжелой, сильной, всепроникающей музыки, нотки которой я вчера по случайности услышала у скалистого верха подземного озера, передвигаюсь по своей квартире, раскрываясь как роза от самого низа до кончиков пальцев. Меня охватывают будоражащие чувства силы, полноты, важности своего Я для этого мира. Я танцую может быть в дыму от кипящего рядом котла, в котором вариться Иван-чай, или на покрытой росой траве большого поля, или может босиком на горячих от солнечных лучей камнях… Все это кажется знакомым. И мне не нужно собираться, и куда-то идти, и мне не нужно смотреть в окно. Прежде, когда горизонт твой узок, тебе думается, что обязательно произойдет нечто. Теперь, когда горизонт твой широк, ты знаешь, что произошедшее не результат происходящего.

И даже когда музыка заканчивается и я падаю на кровать, не открывая глаз, я не перестаю танцевать.

8 июня

Я читаю может быть по десять книг в день, не все дочитываю, однако, все записываю к себе в читательский дневник [3].

На некоторых книгах стоит останавливаться. Сегодня это — «Герменевтика субъекта» Мишеля Фуко.

Признаться, за все четыре года я так и не познакомилась близко с этим философом. И какое удивление теперь читать следующее… На 26 (причем всего в ней около 900 страниц) странице книги он называет философией то, что, как казалось мне, впервые теоретизировала я совсем недавно в своей дипломной работе. Он пишет: «назовем… «философией» форму мышления, которая задается вопросом не о том, разумеется, что истинно и что ложно, но вопросом о том, почему бывает и может быть истинное и ложное…». Самое интересное, что для Фуко уже само собой разумеется, что философия об А, а не об Б, а для меня это само собой разумеющееся требовало долгого пути, каждый шаг которого я выстрадала, выплакала, была безумной, злой, отчаявшейся… долгого пути, который в конце концов и вселил в меня наглую уверенность относительно возможного первенства в данной эстафете. И другое не менее интересное — это то, как мы теперь понимаем специфику философского образования.

В философской среде таким образом допускается, что изучая философию вы изучаете вовсе не философию, а историю идей философов [4]. Философия оказывается сама по себе недоступна, добраться до философии — значит не просто осуществить теоретическое понимание идей, но что само осуществление понимания завязано на другой человеческой способности, и было бы грубо назвать это другой человеческой способностью, когда речь идет не совсем о способности. Те, кто говорят, что философия сугубо теоретическая и что понятие практическая философия для них полнейший вздор, те на самом деле еще не занимались философией в действительности, заниматься философией значит не изучать ее, а заниматься тем, что называется понятием «заботы о себе» как у Фуко и только тогда вы сможете подобраться к пониманию философии. Именно поэтому понятие «заботы о себе» оказалось забыто. Оно само оказалось никем не понято.

И все же у Фуко мы видим следующее: постулат духовности провозглашает, что истина настолько же реальна, насколько реален субъект. Обратное воздействие истины на субъект позволяет ему получить некую завершенность, сбыться. Но завершается ли субъект по правде? В моей дипломной работе все время вставал вопрос о том, не умаляет ли положение о том, что субъект некоторым образом должен обрести завершенность в преображении того факта, что субъект по своей сути пребывает в постоянной необходимости вырабатывания себя из себя, вышагивания за себя, отстранения. Постулат духовности гласит, что доступ к истине открывается. Я же считаю, что доступ к истине не открывается, никогда субъект не получает завершенность, истина существует в качестве всего лишь «возможности истины», в качестве путеводной звезды, которую не достать с неба. Доступ к истине не открывается, но видимость доступа, кажимость (или, но это уже если совсем лезть в дебри — феноменальность) должна открываться субъекту как раз для того, чтобы становится той самой границей, от которой нужно отталкиваться.

Значит мы имеем перед философией не вопрос о том, почему возникает истина или ложь, а во-первых, почему субъекту доступна только возможность истины, и откуда берется впервые возможность этой возможности, и почему от всякий раз свершившейся возможности этой истины мы тем не менее должны уходить, устремляясь к истине как таковой.

Фуко же уверен в следующем, и здесь он возможно обгоняет нас и уже на шаг впереди, но также возможно, что мы говорим о разном: истина не спасает субъекта, а становится бесконечным движением вперед тогда, когда она исходит из одной только познавательной способности. Это, кстати, вполне можно было бы применить к косвенной трансценденции в форме вечных сомнений Ясперса — понятию, которым я еще буду заниматься. Значит, мы здесь сталкиваемся с тем, чтобы в очередной раз пытаться ограничить функционал и запросы, если на современный лад, каждой из наших способностей. Почему Хайдеггер отодвигает Гуссерля с его феноменологической редукцией? Потому что он говорит только о рефлексии. Но таким образом расширенная область того, на что может претендовать и что может охватить рефлексия, не справляется даже и с частью той ответственности, которую на нее возложили.

14 июня

По правде самая важная проблема, которая сейчас вызывает у меня бурю эмоций — это недоразумение, идущее еще со времен античной Греции и не улучшившее свое положение теперь. Какое недоразумение? Его можно найти в том признании, которое Алкивиад делает Сократу, а именно: «я и сам не знаю, что говорю…».

Только трое или четверо преподавателей, как мне кажется, за всю долгую эпоху моего университетского обучения, знали, о чем говорили. Один из них как раз настаивал на том, чтобы знать, о чем говоришь, а другой вспоминал о естественном свете Декарта, в котором только и открывается это знание «о чем?» или «что?» (хотя и это тоже требует своеобразного различения).

Могло доходить до того, — и это мне очень нравилось, — что мы несколько часов выясняли смысл одного слова.

«Что есть воистину абсолютно реальные? — спрашивал наш преподаватель. Нужно сказать, что мы проходили романтиков. — «Поэзия есть воистину абсолютно реальное», пишет Новалис... Что такое это воистину абсолютно реальное? То, что мы вокруг себя видим какой статус имеет? Если это все вокруг воистину реальное, то зачем тогда поэзия? Если вспомнить Платона. У него что есть реальное? Все, что мы видим вокруг — это не реальное, это подобное, образы, тени… Чтобы выйти из этой установки нам нужно что-то сделать с собой, умозрительное что-то… Умозрительное это как? Закрыли глаза и умом что-то увидели? Что нужно сделать с собой, чтобы прикоснуться к идеям? Человек умирает, посмертно пьет из реки забвения, забывает, затем падает на землю, ничего не помнит, но при задавание правильных вопросов начинает вспоминать, так? Припоминание — это смотреть на какую-то вещь и начинать видеть ее по-другому. Смотреть на горшок не в его локальном инструментальном измерении, а видеть его как проявление космоса... То есть происходит некий сбой и мы понимаем, что горшок к чему-то привязан, подсоединен к структуре, которую мы не видим… С помощью любви, влюбленности, — это все еще по Платону, — мы выключаемся из мира повседневного и начинается возвышение, восхождение… То бишь на абсолютно реальное — это вещи, которые не выведены еще из повседневного существования. Всю жизнь было так, что мир переоткрывается религией, философией, а для Новалиса это поэзия, которая и философская и религиозная; за счет проникновения в поэзию в нас может открыться взгляд. Отсюда сама по себе поэзия абсолютно реальна... Поэт имеет переизбыток воли — в нем воли больше, чем в обычном человеке, а миру это не нужно, именно эта внутренняя одержимость заставляет выдергиваться постоянно из жизни, он где угодно за что угодно может зацепиться и начать поэтизировать…»

16 июня

Хотя человек — не предмет, предмет со всем справляется лучше, чем человек.

Я только запиваю четвертинку и грусть уходит.

17 июня

Не до конца понимаю это состояние... Вот у тебя есть практики отшельничества как способ отступить от мира, когда мир по-прежнему твой; и вот у тебя также есть нормотимик как способ отступить от мира, но в противоположность сказанному, мир здесь уже не твой. Да, он, конечно, предстает во всевозможных красках, например, ты ярче чувствуешь запахи, особенно запах травы после дождя, ярче кажутся воспоминания о прошлом. Но он все же не твой.

Описать это, наверное, можно на вчерашнем примере. Очень долго шел дождь. Когда он прошел, я собралась в магазин и как только открыла дверь на улицу, мне все сразу же показалось другим. Асфальт был мокрым, людей почти не было, только кто-то из соседей в дождевике заносил велосипед домой, надрываясь. Это был вечер, во многих домах уже горел свет. И я сначала обратила внимание на свет, затем на включенные телевизоры и на протяжении всего пути не могла оторваться от того, чтобы не посмотреть в каждое из окон домов, которые я проходила мимо. А возле парадных на выходе почти везде горели эти большие лампочки, такие, что видно издалека. Все это составило картину моего детства и спектр ощущений: закрытые двери, велосипед, который тащишь изо всех сил, лампочки, свет в окнах и телевизор, показывающий государственный канал с очередной глупой передачей.

Интересно, что без какой-либо составляющей картина была бы не закончена. Интересно, что весь путь до магазина я проникала в это, а в голове были мысли о том, что ну вот там, в этом окне сейчас захватывающее состояние цельности.

И что же теперь мне хочется спросить у одной ли меня оно отсутствует, или все вокруг точно так же ощущают лишенность? И недоумение по поводу того, что когда-то ты мог жить с семьей и жил долгие годы, а теперь боишься остаться у кого-то больше, чем просто на ночь.

18 июня

По причине того, что люди не до конца осознают основную суть свободы, в мире царит всеобщее чувство зажатости, скованности, замкнутости, что — если сузить границы поиска — может выразиться на одном простом примере страха в делах любовных, или если шире, постоянной неуверенности в правильности относительно жизненной задачи. Хотя это и самое странное — большинство людей терпеть не могут, когда кто-то говорит о предопределении или судьбе и однако сами каждый час своей жизни возносятся мыслями к дихотомии «правильно или неправильно я поступаю?».

Когда истина еще где-то проступает на горизонте, это значит, что к мышлению постмодерна мы вовсе не готовы, хотя и рассуждаем на каждом углу о нем. Почти каждый второй — по крайней мере в моём городе Санкт-Петербурге — способен рассказать мне о том, что такое постмодерн и даже прокричать, что истины нет. Проблема только в том, что этот каждый второй действительно живет в мире, где потеряны ориентиры, однако, это не означает для него, что он действительно вышел на уровень существования абсолютной свободы, это лишь значит, что он теперь хотя и хотел бы, да только не знает на что ориентироваться [5], и повисает в безмолвном сомнении.

Я бы сказала, что абсолютная свобода сопровождается полным отсутствием страха, это безусловное доверие. Доверие может быть не направлено кому-то, оно может быть простым, чистым, и даже доведенное до полноты незаметным.

«Я делаю что-то не так», — сама по себе мысль об этом, кажется, неуместной, если бы мы понимали смысл свободы. Тогда вся логотерапия Франкла основывающаяся на абсолютной свободе человека, оказывается теорией, которая последовательно себя отвергает, указывая человеку путь необходимости заделывать дыру недостатка смысла. Религия абсолютной свободы должна быть построена, книга об абсолютной свободе должна быть написана.

Твой личный выбор предполагает уверенность в том, что все, что ты делаешь, делается «так», потому что делается свободно! Свобода как «быть», так и «иметь», свобода как сначала «быть», а потом «иметь», так и сначала «иметь», а потом «быть».

Надо сказать, что те эфирные масла, которые мы выбрали на аромо-диагностике неделю назад, да и впринципе эфирные масла достаточно сильный инструмент. Хочется во всем искать смыслы, потому как наверное Ницше прав, мы привыкли жить в субъектно-предикатной структуре и вся наша речь на этом завязана, но я вижу теперь определенную цепочку никак не взаимосвязанных, но на что-то намекающих событий. Событие номер один — в начале года я — совершенный разум. Не в том смысле, что я как-то возвышаю себя, а в том, что я сосредоточена исключительно в области разума, моя жизнь полностью локализуется в нем. Однако, чуть позже я встречаю человека, который говорит мне фразу…

Это было после долгой бессонной ночи, когда мы много говорили по телефону, а я как обычно рассказывала интересные теории, или предлагала к размышлению какие-то парадоксы, запутавшаяся в их бесконечности и запутавшая собеседника. Как вдруг в один момент он просит меня остановиться, замолчать, говорит о том, что все это время чувствовал себя неловко, как будто я его подавляла неким напором, и произносит ключевой момент: «ты все время говорила, говорила о чем угодно, но ни слова об эмоциях, о своих эмоциях!?».

В ту ночь я долго думала, и плакала, и думала, и в этот момент наверное впервые произошло некоторое действительное освобождение, которое произошло с философией, когда она однажды поняла, что человек — не есть только рефлексивная способность, он — нечто большее.

Событие номер два — я открываю для себя мир вкусов — по правде, в тот период моей жизни я смогла значительно увеличить свой доход и соответственно повысить качество жизни. Первое время я ходила в рестораны как бы «для красоты», или «престижа», не осознавая их истинной ценности, а затем на обеде с владелицей ресторана я услышала от нее следующую фразу, и она тоже оказалась ключевой. Она сказала, что любит больше всего пробовать новые сочетания, новые вкусы, что это для неё мной мир, наполненный совершенно другими красками. Меня это настолько удивило, что с тех пор я взяла себе за правило пробовать в ресторанах всякий раз неизвестное мне блюда с необычным сочетанием продуктов.

Из этой же категории событие номер три — аромадиагностика — на которой я понимаю, что вовсе не чувствую разницы между этими пятьюдесятью ароматами, или разница совсем незначительная. И примерно в этот же период я знакомлюсь с вином, изучаю книги по сортам винограда, регионам производства, особенностям дегустации и понимаю, что в каждом вине можно различать до двадцати ароматов, и вкусовых сочетаний. Один мудрец говорил, что тело — это машина. А мое тело настолько было сосредоточено так сказать не в теле, а больше в способности познания, что за все эти годы сделало остальные способности абсолютно ленивыми. Что говорить уж если для меня всякое вино всегда казалось на вкус одним и тем же.

И подводит черту событие номер четыре — книга Фуко «Герменевтика субъекта», о которой уже было достаточно написано выше. Забота о себе не сводится к заботе о своей рефлексивной способности. Ведь мое здоровье на нуле, а вкусы я практически не различаю. А что будет, когда я узнаю о музыке?

23 июня

Теперь, в свете того, что мы узнаем из Фуко, и также в свете того, что подсказывает нам практический опыт участливого наблюдения за людьми без учреждения вокруг всего ореола субъективной личной исключительности свой «самости», становится ясно, откуда взялось понятие «серой массы» и вообще тематики массовости, массового человека, и также открывается в полной мере навязанность этого понятия.

Почему оно обрело такую популярность, сказать не составит труда, сама природа человека высокой культуры рефлексивности подсказывает нам о том, что он в какой-то момент необходимо должен без всякой критики, а больше интуитивно, бессознательно, ограничиваться от серой массы, которая по его мнению даже чуть больше, чем просто все вокруг. Отсюда выливается следующая вечная проблема философии сознания — «каково быть летучей мышью?», или как понять опыт чужой субъективности так, чтобы суметь хоть чуть чуть объективно поместить одного себя в поле исключительного самосознания.

Когда Бердяев в 20 веке пишет об исключительном самосознании, осознание которого мы должны с необходимостью иметь до всякого «всего», чтобы позволить себе на что-то претендовать, он говорит именно об этом. И однако мы понимаем, что сознание исключительности не просто присуще до всего именно нам, а оно становится присуще.

Понятие серой массы или массового человека, эта тематика появляется не тогда, когда мы оказываемся не в состоянии возложить на кого-то ответственность, тематика массовости возникает прямиком из тематики исключительности, и возникает по отношению не к целому массового человека, а только к той его способности, которая есть рефлексия. Исключительный человек указывает именно на процент рефлексивность, или не указывая, подразумевает, хотя на самом деле он может также являться массовым для того человека, на которого он повесил данный ярлык, если например у того другого во главе человеческих способностей не рефлексия, а интуиция или нечто другое, или вообще целое.

Что если массового человека никогда не существовало? Что если тема массовости так яростно и органично поддерживалась людьми только по причине того, что в парадигме мировоззрения все еще поддерживался уклад «познай самого себя».

С точки зрения психологии нынешний человек может чувствовать себя неполноценным, если не занимался за день чем-то полезным, прогулка по городу, испробование чего-то нового в авторском меню любимого ресторана: все это кажется бесполезным, поскольку с пользой у нас ассоциируется то, что должным образом будет влиять на рост познавательной способности через интеллектуальную деятельность. Что если люди о которых мы думаем, что они простые потребители, сейчас задействуют способностей по количеству в три раза больше, чем все мы «так называемые исключительные» вместе взятые?

25 июня

Вечер, на большом теплоходе мы едем к крепости. Сижу на палубе, неаккуратно оперевшись на железные трубы, покрытые паутиной, а какие-то незнакомые на вид жуки щекочет мои нервы, то подползая ближе, то уползая дальше. В голове крутятся заметки о новой религии свободного человека. И все же после двадцати двух, и в особенности когда ты принимаешь лекарства «массового человека», эти идеи больше не так тревожат твое сердце. Следующая книга, которая будет издана, будет издана в стол. Зачем писать для кого-то, если Альбер Камю в «записках» сказал все за тебя — смысл потерян.

26 июня

Если у нас религия абсолютной свободы, то для себя я предпочла бы смерть, но одновременно я не хочу умирать. Если в абсолютной свободе я заблуждаюсь, то…

Все время, то ли пулю в лоб, то ли не знаю, мороженое съесть. Поезд останавливается на Пушкинской, полый.

Все думают, что у того, кто убивает себя, перед тем, как убить себя, все было хорошо. Они говорят, ну как же так, у него же было все так хорошо. И что я вам скажу, что не должно быть обязательно плохо, чтобы человек хотел убить себя… достаточно просто сильно любить Бога, чтобы поддерживать в себе это желание.

29 июня

Тогда в крепости, о которой я очень мало рассказала, произошло нечто важное, о чем я до сих пор думаю. Разница между церковностью и религиозностью — это что за разница, а разница между отсутствием веры и верой? Любой философ трагедии скажет вам, что желание в спокойствии в горах созерцать что-то там — более усыпляет человека, чем будит [6]. Разбудить ведь можно только при помощи тормошения, подталкивания к борьбе, выковыривания из привычного места, сбрасывания в небытие, в ничто, когда «летишь в стену, но продолжаешь давить на газ»[7]. В спокойствии одном ничего не увидишь, в спокойствии после бури — возможно.

Какой оказывается длительный путь — приход к истинной вере. На раз, два вычисляешь дилетантов, которые только начали идти. Вот один из них. С нами, в подплывает к крепости. Спускается по ступенькам и идет в воде, к камням. Никто не будет спорить, что его цель здесь — любоваться красотой. Прибавим — любоваться красотой, думая о своей возвышенности. С этим он уж точно не стал бы спорить.

Красота в его глазах отвергает материальное, не саму материю, а материальное в том смысле, которое это понятие приобрело в последние годы. Материальное как нечто низкое, убогое, уродливое, нечто, что как бы и на материю не спишешь, но и сугубо к человеку не отнесешь. Так вот… отвергая материальное именно в этом, загадочном, непонятном смысле, он желает отправиться далеко-далеко, совсем далеко, забыв обо всем. Никто, кроме него, думается ему, не постиг единого [8].

Палочка пачули, подаренная мной, развевает на ветру свой аромат, аромат изобилия, которое, как последнее он себе противопоставляет, но принимает, если это интересно и как-то по особому духовно выглядит. Все, что выглядит «как-то по особому духовно» — для него, все что другое — без надобности. Такая позиция — это то первое и начальное, зачаточное состояние, когда вроде бы начинаешь узнавать Бога, но еще не дорос до его понимания.

Человек, который считает, что духовное — есть все, что не материальное, буквально, вот этот человек, стадию которого мы обозначили. Лично мне, касательно этого загадочного понятия «духовное» близка другая позиция, позиция, при которой духовным является человек, проявляющий «заботу о себе» [9].

Было очень холодно, а до отправления теплохода оставалось еще три часа, поэтому мы просто ходили, жгли поочередно палочки то розы, то пачули, и разговаривали обо всем. Деньги ему нужны не были, говорил он, говорил с неприязнью ко всем тем людям, кого деньги делают злыми. Любовь ему тоже была не нужна, он всячески старался построить ее вместе с бывшей девушкой, а потом она уехала и сдалась какому-то богатому парню во имя денег. Ему казалось, нужен был только Бог, да и только он казалось у него и был. Точнее, опять же казалось, у него даже был не сам Бог, а ощущение, уверенное ощущение того, что он — всецело духовное существо. «Я никому…»

В разговорах мы несколько раз обошли остров, и видимо я задела этого человека за живое, — уже не вспомню, как именно, — но он в какой-то момент настолько растерялся, что вылезла наружу вся его мнимая вера. «Я никому из вас не верю, а верю только Богу, только Бог заслуживает веры» — говорил он. «Никому из вас…»

Перед нами предстал во всем своем природном состоянии человек, не верующий, то есть не доверяющий Богу, а человек, глубоко обиженный, и даже не понимающий на какого конкретно. «А как же зло, смерти? А как же? А как же?» — искушенный объективностью твердил он одно и то же, не принимая и просто не слушая никого и ничего. А ведь если бы он хоть на долю мгновения прислушался, он бы услышал, зафиксировал, а затем через некоторое время возможно понял бы, что если веришь в Бога, то доверяешь ему безусловно, доверяешь всему вокруг, любишь безусловной любовью каждого, и даже с большей любовью всякое зло и всякую смерть, потому что в этом состоит безграничное доверие.

Помниться, об этом я писала уже где-то выше, но мне хочется повторять снова и снова. Снова и снова говорить о доверии.

30 июня

Взлетаем. И оказываемся в Москве. С уровнем дохода от ста тысяч и правда не замечаешь, меняется что-то в уровне твоей жизни и в качестве, или нет, только, кажется, больше беспокоишься о том, чтобы случайно не потерять работу, приходишь на нее чаще, больше работаешь. Можешь позволить себе хоть каждую неделю куда-то ездить, хоть и поездки больше не приносят радости. Загруженный, садишься в самолет, делая вид, будто летал тысячу раз. Не знаю, почему вокруг полетов на самолете просто царит ореол гордости. «Потише, потише, мы не торопимся…» — считаешь нужным обьяснить тому, кто летит впервые все тонкости, с высоко поднятой головой.

Взлетаем. И оказываемся такими гордыми, что аж тошно. И ясно не до конца — гордость это, или тупость?

1 июля

Дилемма красивой женщины, с подобающим ей присутствием достаточного количества феромонов, сочетающей в себе как женскую так и мужскую энергию, в меру сумасшедшей, достаточно амбициозной, имеющей силу завязать свои эмоции в узел, и навсегда оставаться одинокой, состоит в следующем: она оказывается в центре событий, сама становясь центром раздела.

2 июня

Я думаю, это надо вынести в сноску[10].

3 июля

Вот он, человек в Москве, который понимает, о чем я думаю. Мы садимся в метро и первое, что он говорит, это то, что невозможно быть такому, чтобы в одном поезде собрались совершенно разные люди, что собираются в основном одинаковые; а я смотрю на него и вспоминаю… — что это возможно, что год назад я буквально готовилась ко взрыву, что-то должно было произойти, потому что я ехала в поезде с абсолютно разными людьми, и казалось, если это возможно, собрать в одном поезде абсолютно разных людей по абсолютной случайности, то бытие должно было дать сбой, должен был быть разлом. Он только что сказал мне, глядя в глаза, что это невозможно, а я ответила, что возможно и точно, точно возможно, что я не обманываю, но нам необходимо было обоим в этом взгляде друг на друга подтвердить тот факт, что никто другой, а только мы, только мы способны думать об этом.

Санкт-ПЕТЕРБург и Москва говорят нам о собранности и разобранности, и попробуйте угадать, кому из них что можно приписать. Во время полета я почему-то ясно схватила себя на мысли о том, что мне придется приехать в Москву, неизвестно когда, неизвестно почему — ведь это город совершенно не моих интересов и впечатлений — но придется. Я почувствовала это четко, в полете, когда мы уже практически шли на посадку. Подобное было с курением: я знала, что мне когда-нибудь придется бросить, не насильственно, но свободно, ибо придет время для этого; так и время пришло, и я бросила. Время придет и для Москвы. Это будет новым длинным этапом в моей жизни, когда мне окажется близкой разобранность и хаотичность, душа, духовность.

Как часто мы проходили теперь мимо людей, которые просто сидели и смотрели на небо, а между тем в Санкт-Петербурге это не частое явление.

Явление под названием «нигде». Вы когда-нибудь прыгали с парашютом, а потом вспоминали этот момент? Он вспоминается достаточно странно… как будто вы были в «нигде», как будто вы были «вы», когда садились в самолет, и вы были «вы», когда полные радости снимали снаряжение, а все остальное время вас не было, вы были в «нигде» [11].

«Все портят детали», — говорит Артур, — «Детали, их так много». Потом задумывается. Он всегда задумывается. Как будто его сознание абсолютно и полностью религиозно, в том смысле, что оно все время пребывает в интуиции бесконечности [12]. Когда он говорит вдруг, что у него нет проблем с выбором, а затем задумывается, что это на самом деле может означать, что у него нет проблем с выбором. Артур постоянно соотносит нечто с целым, он всегда знает, что говорит, он всегда сначала спрашивает, а затем знает, что говорит. Возможно Артур — единственный, кто вообще об этом задумывается. И мы понимаем, что дилемма Алкивиада — это вовсе не про Артура, а про толпу вокруг.

Этот человек, с видом предельной ясности излагая свои мысли, в каждой из них сомневается и заставляет сомневаться других, находя между прочим, что странно, подтверждение каждой моей теоретической мысли. Можете поверить, способность буквально в мгновение подобрать пример — есть истинный показатель понимания. Возникая в теории, моя мысль, не понятия до этого другими, сразу же оживляется в понимании Артура, да, да, именно оживляется, начинает жить. И растет, обнаруживая свое подтверждение в реальных примерах. Когда он вспоминает о женщине, которая умерла на его глазах, когда он вспоминает о том, что хотел бы подойти, да только стыд от образовавшейся вокруг толпы и возможность наперед увидеть со стороны в этой толпе себя, остановила его; он теперь понимает, что, хотя хотел бы, но не подошел от сдавливающего чувства некоторого правила, концепт которого в моей религии абсолютной свободы играет важнейшее место.

Таких людей, как Артур, пересчитать по пальцам. Они новые, они оригинальные, и привлекают внимание таких же оригинальных, поэтому зачастую их таланты остаются не признаны. Очень узкая территория, впускающая такую же узкую аудиторию, как тот вагон поезда, который был заполнен людьми, ни один из которых не являлся повторением другого. Никто из внешнего круга никогда не обратил бы внимание на то, как однажды Артур из окна какого-то дома следил за каждым шестым человеком, входившим в магазин. Зачем?

Артура интересовало вхождение, или проникновение, он не мог подобрать правильных слов, но он мог часами об этом рассказывать. Он рассказывал о том, что здесь окажется конечно же упущено, поскольку моя мысль ни в один из этих разов, вымученная попытками проникнуть в то, что Артур имел в виду под проникновением, не смогла постичь этого странного концепта.

4 июля

Убийство Христа и вопрос о первых и последних, слова Евангелия о непротивлении злу — во всем нашем пути, пути каждого из нас, это подготовка к последнему самоубийству!

Мы много писали о категориях, размышляли о свободе; абсолютная свобода не может быть нам дана, пока мы не отреклись от самого главного страха — умереть здесь и сейчас, больше не быть собой, избавиться от результата, когда он кажется так далеко, но даже когда результат так близок, результат не схватываем, когда ты старик, он не схватываем и когда ты молод. Отречение от бытия собой.

Лев Шестов пишет, что могло бы произойти, если бы хотя бы один из великих философов отрёкся от грамоты. Да, мы бы о нем никогда не узнали, но возможно он бы узнал нечто невообразимое.

Если сама истина требует от нас самоубийства, самоубийства, которое имеет исключительный смысл отречения себя от всех привязанностей. Я больше не хочу, чтобы передо мной, вернее, я сама не знаю, но очень хотела бы знать, как отречься от всех последних, что останавливают меня перед самойбиством давая надежду и возможность мне уповать на себя как на первое, как на заслушивающее, как на имеющее потенциал. Всегда казалось, что потом, дальше это будет уже не то, дальше уже не будешь таким первым, как теперь, и это останавливает, но запирает. Это запирает. Единственный смысл свободы в том, что истина тянет за собой самоубийство, которое болезненно для разума, но правильно, если сын Божий умер.

Свобода это единственное понятие, которое испепеляет все остальные, понятия о цели, смысле, причине, следствии. Понятийный аппарат в целом, суть его проясняется с одновременным его уничтожением, как и человеческая суть. Если человек в конечном счете становится абсолютной свободой, то освободившийся от самого себя, он становится способным на самый главный поступок в своей жизни — последнее самоубийство. Это может проявится как лишь в способности, так и в способности, воплощенной в действии. Последнее самоубийство — не то, которое совершается по ограничивающей человека причине, а то, способность к чему появляется в абсолютной свободе. Эта способность становится показателем избавления целостного человека от его сдерживающего по всем фронтам «Я».

Почему это отличается от буддизма? Ведь буддизм тоже освобождение?

5 июля

Холм, на котором возвышается крест, ощущает мои босые ноги. Минутное восхождение, и вот мы уже вблизи высаженных вокруг цветов. Мне думается, почему все вспоминают о церкви, созерцая нечто подобное, максимум о религии, но мало кто — о Христе, о его борьбе, любви. Все замедляется ненадолго. Мы замолкаем в сорока минутах молчания. Я чувствую только почву под ногами, мягкую и нагревшуюся за весь день нахождения под солнцем. Радость от бытия природы сменяется щемящим горем. Моя печаль растет. И снова он не дает о себе знать.

6 июля

«Не мешай мне видеть в тебе святого человека»

Слушай, может ты и не считаешь себя Христом, но напомню, что в последнее время моя религия это либо музыка, либо ты. Не так глобально, но в данный момент, в данный период жизни, в любом случае. Я тебя достану в любом месте, если ты это сделаешь. Меня спрашивали на работе, где ты пропадал четыре дня, а я говорю: «на самом деле, было хорошо». Мое прекрасное «нигде», в котором я растворился плавно.

После твоего визита в Москву, я вообще-то задумался над глобальностью своих действий. После того, что я увидел в твоей жизни, мне все мое кажется настолько мелочным. Я потерян.

У меня какое-то маниакальное нездоровое состояние просыпается по отношению к тебе. И выходит так, что после твоего отъезда ко мне стало как будто больше внимания. У меня это до какой-то шизофрении доходит: я представляю кого-то рядом, и сразу думаю: нет, нет, нет, если это не Анна, зачем?

Прикинь, сейчас заступает человек на смену, а я потерял тысячу из кассы. Не успел прийти, как уже что-то произошло. Вообще, сумма не такая уж и большая, но обидно, что я проверяю все по сто раз, зная себя, и проверяя все по сто раз, я умудрился потерять деньги. Буквально на секунду отвлекся.

Благодарю за твое голосовое, очень рад, что ты хоть что-то ответила. Нет, нет, ты все неправильно поняла, я тебя совсем не возвышаю. Да, уж это не то, что я хотел услышать в твоем сообщении. Хотя, это наверное правда, да, если я на секунду представлю, что рядом кто-то другой… не будет лучше, не будет лучше. Ты сейчас скажешь, что я — это что-то нездоровое, что я отдаляю тебя своими сообщениями. Но у меня серьезное, нечто параноидальное, что ты снова исчезнешь.

Я реабилитируюсь. Не буду тебя так сильно возвышать. Ни относительно всех, ни относительно моего мышления. Это временный побочный эффект.

По поводу твоей религии свободы и последнего самоубийства. Я думаю, мое — будет достаточно изощренным.

Я победил тебя, у меня голосовое сообщение на десять минут для тебя.

Я послушал твое сообщение… и мне было тяжело читать текст, я даже сделал пару остановок, чтобы подумать. Потрясающе знаешь что? Я сижу во дворе, забрался в тень и рядом сидит пара: у девушки очень похожие телодвижения на твои, я даже не знаю, как это можно описать. Есть двойники нас в этом мире, только мне это обязательно знать, а тебе не знаю.

Несмотря на то, что мне было тяжело слушать его, за этим текстом следует еще что-то, это уже не конец, как будто любое продолжение — это лучше, чем благоприятный исход.

Я напоминаю тебе, что ты когда-то ночью в Петербурге сказала мне, что ты хочешь быть искренней и видишь во мне эту искренность. А люди вокруг стали говорить вещи, которые не стыкуются с истинностью этого тезиса. Хочу заметить, что ты хотела прийти к искренности… и у тебя получилось. Твой текст можно назвать, — я его объединяю в одно большое сообщение, — лютейшей грязью, но одновременно исповедью. Мало, кто на такое способен, а тем более — способна. Когда ты женщина, грешить намного проще, больше морального выбора, тебя искушает природа бытия. Кто-то к кому-то тянется и чаще это не женская сторона. Видишь ведь, зачем горам — глупая поговорка — зачем горам ходить? Для чего? Они большие тяжелые, им сложно встать, переместить свое тело; к ним могут прийти люди сами. Горы вызывают восхищение. Тяжкое бремя вызывать восхищение.

В Москве ты сказала такую фразу, даже не фразу, а это был твой рассказ: некий персонаж прожил в своем коконе всю жизнь, это состояние, когда ты под каким-то куполом. Я могу неправильно запомнить, но то, что мою речь, которую я сейчас произношу, сгенерировала ты. Чаще религия выступает как некий купол, и не всем удается выходить за рамки. Я часто всякие прекрасные вещи рассматриваю из позиции ужаса.

Разочарован.

Я оказывается могу одним вечером… это так тяжело говорить, я мог бы быть искренним, но мне тяжело. Я человек, который легко пропитывается окружающей атмосферой, восхищаешься людьми. Меня напрягает, что искренность в плане чувств предполагает индивидуальность, если ты искренен, то ты не можешь никого другого любить. А так получается, что я чаще всего себя ловлю на мыслю, что наблюдая за кем-то, я слишком часто восхищаюсь. Если я говорю тебе «Анна, ты прекрасный человек», я не совсем искренен. Завтра, послезавтра стоит мне отвлечься от этой мысли, я буду восхищаться кем-то другим. Получается, моя любовь не искренняя? Я ставлю это под сомнение, ты слышишь это в моем голосе. Я сомневаюсь, я не знаю.

Все неоднозначно, кто-то бы сказал, Артур, ты сейчас противоречишь сам себе. Но нет второй такой как ты, но вторая как ты — есть. Она за пределами моего разума. Я ее замечу, но я буду ее отрицать, ведь как так, я же изменю сам себе. Нет, она — только демо версия. Я не хочу ее знать, я под этим куполом. Я не хочу знать, что музыка — это просто набор слов, что многие умрут в небытие, не получат внимания, а в творчество часто идут за ним. Я пока только в плане погоды научился это признавать: дождь — это хорошо, лето — это хорошо. Теперь я это признаю.

Закрутил, так закрутил. Мне нравится, что только отправляя тебе такие сообщения, я могу рассчитывать не получить сообщение о том, что я умничаю или загоняюсь. Ты воспринимаешь это как чистую мысль. После того, как мне говорят: «он умничает», я знаю, человек не будет вдумываться.

Когда я думаю про одиночество, если любви не будет, то друга я в любом случае найду. А теперь как будто, это уже не так.

Не хочу выбираться из купола. Мужество — это то, на что я хотел бы решиться, но пока не могу. В моменте некоторые люди приходят к этому, когда ты ничего не боишься потерять. Думаю, я мог бы что-то потерять. Не знаю, насколько сильно на меня повлияла песня «Последний человек», начинающаяся со строк «я — последний человек на земле», я задумался о любви к людям. Многие к тридцати годам фантазируют, что не против были бы остаться на необитаемом острове без людей. А я боюсь потерять любого из людей.

Не хочу вылезать из купола. Но если я задумавшись послушаю твое сообщение [13] ещё раз, и постараюсь осмыслить его… Что будет?»

Из голосового сообщения Артура

8 июля

«Они собираются на свадьбу, мой брат жениться. Там будут все, все мои знакомые, но я не хочу. Понимаешь, кажется, что если все соберутся, я… мне страшно от того, что все собираться, все, кого я знал. Я увижу лицо каждого, одни лица меня перенесут на год, другие на десять лет назад. И я буду весь праздник ходить, и чувствовать прошлое. Чувствовать прошлое у себя на плечах и перед собой, в каждом свадебном кольце, в каждом подарке и бутерброде с красной икрой».

Мы боимся откатов, панически боимся. Если мы получили хорошую должность, если зарплата выросла, мы боимся потерять это. Нам кажется, что мы потеряем все, это парадигма прогресса. Ею ездили по нашим ушам с самого детства.

Все верно, мы не можем решиться и на главное — на последнее самоубийство, потому что не можем позволить, боимся совершить откат. Параноидальная фиксация на людях, была у его матери. «Это самолет, самолет, — кричала она внезапно, — надо мной самолет». Его это пугало, но теперь он видит перед собой девушку, которая неделю назад улетела из Новгорода в три часа ночи, параноидально зафиксировавшись на призраках. «Я не могу, не могу здесь оставаться».

Так странно, я хотела пойти с этой проблемой к психиатру. Я даже начала выписывать места, где я не могу ни быть ни оставаться: дом, дом брата, дом мамы, дома любовников, работа, библиотека. Сегодня я, собиравшаяся поехать в библиотеку на весь день, отказалась от этой мысли, потому что «ни быть, ни оставаться». А потом, когда стало резко «хорошо», я стерла этот список. Хотя по прежнему мало что изменилось.

10 июля

В Советские времена, при плановой экономике, существовал комитет по распределению производимых благ. Один из примеров: количество булок, завезенных в тот или иной магазин распределялась свыше, из－за чего и происходили дефициты. Как-то даже был случай, когда члены Советской делегации в Лондоне, не до конца понимая работу рыночной экономике, задали вопрос, кто отвечает за распределение хлеба в Лондоне, чем поставили английских коллег в недоумение.

Аналогичное распределение, на твой взгляд, должно распространяться и на уток, дабы жильцы прилегающих к водоему домов не чувствовали себя обделенными утками.

Да, на мой взгляд, да, но не совсем. Ты не так меня понял. Я, наоборот, всю жизнь думала, что уток распределяют по водоемам, пока в один момент мне не рассказали, что утки сами прилетают. А ты думаешь, они должны распределяться? Ведь если у кого-то в парке на водоеме больше уток, а у кого-то меньше, возникает социальное неравенство? Чушь.

Социальное неравенство возникает из-за того, что кто-то думает, будто заслуживает больше уток, и совсем не думает о том, чем же он заслуживает это «больше», и что же он за человек!

29 августа

Перед днем рождения, за месяц до него всегда чувствую, как все разрушается. Не хочется приходить на работу, не хочется общаться с людьми. Разрушаются отношения, если они есть. Конечно же они есть, они всегда есть. Разрушается вера в себя. Экзистенциальное поражение близко.

В метро мне звонила мама, слово за слово заговорили о любви. Хочу расстаться с ним, потому что это снова не мой человек, не нужно было и правда нарушать кодекс воина вслед за влюбленностью. Мама сказала, что нужно остаться ради человека, ведь он хороший и что она не знает, что такое любовь на самом деле. Странно, и грустно одновременно, ведь последние три года во мне сохранялась эта романтическая вера в то, что не все потеряно именно благодаря тому, что мама наконец-то в сорок лет смогла найти великую любовь.

Расстроена. И сбросила трубку, потому что зашла в вагон. Получается, только те люди, что рефлексируют по поводу любви находятся в ее поисках, другие просто не задумывается и живут с тем, что есть. «Роза мира» в своей конкретности трансцендентного только умножает мои сомнения, ибо хочется думать, что есть какие-то высшие категории, и они существуют не только как создания человеческого творчества. Хотя… может я в действительности умаляю значение человеческого творчества по сравнению с божественным, а этого делать не нужно.

Я знаю, что мной движет, и что меня еще останавливает от осознания себя инструментом, винтиком чего-то высшего — слепая вера. И если бы не вера, меня бы давно уже здесь не было.

Мне кажется в чем-то, в чем-то, в чем-то абсолютно очевидном на протяжении всех этих рассуждений я заблуждаюсь, и я не могу понять, в чем. Кажется, не должно быть так, чтобы все они приводили к одному — к ужасающему, давящему, напоминающему о себе каждый день желанию убить себя навсегда, без всех перерождений, стереть себя из глубинной памяти вселенной, раствориться в момент сотворения меня Богом. Это не желание самоубийства, потому что оно не дает никаких гарантий, это желание повернуть все вспять.

6 сентября

Господи я грешна почти во всем, я даже грешу, когда раскаиваюсь в своих грехах, потому что я в отчаянии. Одно ли то же, печалиться от того, что ты грешен и раскаиваться в своих грехах?

Лично я до жуть не могу понять, как искоренить хотя бы один грех; возможно ли вообще искоренить хотя бы один грех? Или придется вечно раскиваться, как можно перестать думать с осуждением, если вот ты подумал и тут же спохватился от того, что подумал, да и в придачу себя осудил за этот страшный грех.

Я часто думаю, что слишком беспокоюсь о пользе своего труда. И сразу обесцениваю труд остальных. Ценный конечный продукт ресторана какой? Если прибыль? Тогда грешит владелец. А мы работаем на его грех. Если счастливые и наевшиеся гости. Тогда грешат гости за своё обжорство и опивство.

Я осуждаю всех. Я осуждаю всех, и за все, но меньше всего себя. Почему я так охотно осуждаю? Откуда берётся это осуждение. Вот у Ирины дочь не может спать без нее больше двух суток, взрослая, и я воспитание осуждаю. Осуждаю действия начальства, действия, которые кажутся невыгодными для меня самой, и не должна была бы осуждать, но осуждаю. А каждый мой абзац начинается с «я». К черту.

1

Ощущение слитности. В дни самой глубокой депрессии я могла ощущать эту слитность. Как сказала бы Мага, вменила бы мне в укор, что меня нет в этой комнате. Я была в этой комнате. А теперь есть я и есть эта комната, и отсутствует всякая связка «в».

Есть разница между отсутствием радости, и присутствием перманентной грусти. Эквивалент радости, или самый максимальный из возможных образов, которым я могу передать эту идею — это прогулка по вечернему городу с кем-нибудь близким. Радость во время этой прогулки поднимает тебя чуть выше, чем есть эта земля. И в духовном полете весь мир отражается в огнях, ночных фонарях, закрывающихся магазинах, спуске к набережной, тишине, и в глазах близкого. Удивительные вещи, которые вы придумываете, есть в этом особое волшебство, волшебство духовного полета как в произведении о маленькой девочке и птеродактиле.

Ничего и близко к подобному ощущению я не испытывала за последний год, ни одна из мелочей не поднимала меня чуть выше земли, точно меня обрекли на падение. За все то плохое, что я совершила, меня приковали к земле, где есть исключительно я и исключительно мир, и мир этот стоит отдельно. Он недосягаем, как люди. И нет близких

2

В советское время появилась одна картина, которая изображает некоторый переход, границу от мира действительного к миру идеальному. На ней изображено два уровня, один находится ниже, другой выше. Первый из уровней воплощен художником в образе человека, который занимается производством красивых платьев, вся деятельность его происходит в грязи, смерди, и потому показана она мрачно, изображенное на этом уровне наталкивает нас на ужас реальности, той самой реальности, из которой затем происходит то, что воплощается в форме красоты на уровне верхнем. То, что произведено в самой реальности переходит в образ женщины, легкой, наивной, прекрасной, которая на высшем уровне носит эти красивые платья, суть которых осуществлялась и питалась из нижнего этажа. Что есть реальность сути самих вещей: действительная жизнь, содержание которой создается в ситуации ужаса, или воплощенная красота, возникающая именно благодаря реальности ужаса, необходимого для ее бытия в мире идеальном.

Когда наше бытие возникает, переживает, испытывает пограничную ситуацию, в которой бытие вдруг схватывает всю свою конечность, объемлет мир, отождествляется с ним во всей его полноте, оно именно в этот момент вдруг обнаруживает для себя это странное разделение, которое до того не ощущалось — разделение на подлинное и неподлинное. Подлинное объемлет мир, подлинное сознание, отождествившееся на несколько мгновений с миром, именно оно возвращается назад к вещам, таковы, какие они есть во всей их могущественности. Здесь возникает множество экзистенциалов, сплетенные воедино: страх, трепет, забота, ужас, смысл. Причем последний возникает в чистом виде и становиться нераздельным с бытием самой пограничной ситуации, становится самой этой ситуаций, указывающей человеку путь собственно к трансценденции. Как только момент уходит, как только сознание совершает виток обратно в состояние разделенности, дифференцированности, тогда оно вновь начинает задумываться, что есть подлинное, ведь то, что кажется подлинным по выходе из пограничной ситуации одновременно ставиться под вопрос. Ведь вопрос о подлинном бытии в самой пограничной ситуации не возникает и не может возникнуть, там есть только чистое переживание, чистая слитность с действительным, ощущаемым как сама реальность. Никогда полнее человек не ощущает свое бытие и бытие свое в этом мире, связанным с ним воедино, как именно в состоянии пограничном.

Причем термин пограничный можно рассматривать, на мой взгляд, только извне. Изнутри само ощущение балансирования на грани кажется вовсе не собственно балансированием, вовсе не границей между чем-то и чем-то, а качественно иным. Критический взгляд на пограничную ситуацию извне, исходя из диалектической гармонии путешествия человека в жизни воплощения и создания себя в качестве человека, является действительно границей, границей, разделяющей “до” и “после”, но на уровне самого человека, исходя из переживаний его сознанием таковой ситуации и себя в ней, нельзя говорить о какой-то границе. Границы перевоплощаются из последовательности уровня внешнего проживания, в абсолютную полноту, исключающую всякие различия.

О том, как возникает неподлинное мы уже сказали. Когда впервые человек прикасается к подлинному и ощущает его как свое, как сами вещи, как сам мир, и затем в мгновение отдаляясь, выходя из этого ощущения, в нем просыпается неразрешимый конфликт действительно реального: что оно есть такое, то, что случилось с ним в момент пограничной ситуации, или то, что произошло позже, когда человек вновь оказался разобщенным. В этой разобщенности после, в этой пустоте отсутствия подлинности, подлинного ощущения себя, жизни, мира, пытаясь вернуться, объяснить, обосновать, он встает перед моментом конфликта подлинного и неподлинного, подлинность самого бытия слитного он теперь пытается вынести за скобки этого бытия, чтобы обосновать его уже вне ситуации. Этот конфликт заставляет человека мучаться, обреченность его и блуждание между тем, в чем был он уверен здесь и сейчас, между действительным бытием и бытием поверхностным, уже разделенным на явление и сущность, дает ему основание бесперебойно и безостановочно в дальнейшем искать это бытие, и не находя, испытывать отчаяние, поскольку истина о реальности, бывшая в мгновение самой наиреальнейшей и абсолютнейший из всех, в одночасье разрушилась. Он смотрит на нее теперь как на проходящую и задается вопросом, а не искусственным ли было само то ощущение, ведь если бы оно было не таковым, то хочет верить человек, должно было оно длиться бесконечно и стать неким завершением, в котором он пребывал и будет пребывать всегда.

Ведь действительно он не может подобраться к сути вещей, бесконечно стремиться и не может вновь в нее проникнуть. Человек надевает на себя миллион красивых платьев, кружиться в танце слов, видит форму, использует ее, стараясь с помощью нее проникнуть в само содержание, в суть, но не будучи самим этим бытием, которое есть только ниже, которое на ступень ниже, но низ этот условен, не будучи самим этим бытием, он мучается от невозможности постичь реальность. Он плывет над реальностью, в неподлинности, блуждает в формах и между, когда только в пограничной ситуации ему открывается суть вещи, суть себя. и она неуловима в форме, она не может в самом этом бытии собраться в некоторое “что это такое”, которое можно зафиксировать, ведь зафиксировать это можно лишь уровнем выше. Уровнем неподлинности фиксируется некоторая подлинность, но сама эта подлинность бытия не присутствует, она непостижима, а постижима только там, в самое реальности, в реальности слитности человека и всего, когда человек есть это самое “все”.

Точно также как форма в неподлинности только слегка подходит, но не проникает в само бытие, точно также в пограничной ситуации только намеком возникает форма, и больше поэтическая. В пограничной ситуации исчезает понятие Бога и возникает чистое присутствие Бога, чистый свет, или чистую тьму, ничто, исчезает понимание внешнего диалектического пути, этапности человеческой жизни, остается сама жизнь, в которой свобода, исчезает цель, скованность стремлениями. Бог появляется потом, в пограничной ситуации существует лишь его неотъемлемая важная реальность. Познание Бога на уровне ношения красивых платьев обесценивает то, откуда он произрастает в чем как в единственном он содержиться и бытийствует.

Человек движется к истине о реальности, к полноте истины, ожидая на уровне неподлинности, что это подлинное когда-нибудь воплотиться во всем своем абсолюте, завершив путь. Но истина о реальности, к которой движется человек — это то, что он конструирует как конечное, желая к нему прийти, достигнуть, не осознавая при этом, что это побуждается лишь неподлинным, но в самом бытии никакой истины о реальности не может быть достигнуто, потому что всякий раз абсолютное есть только мгновение, если только вся полнота. Человек стоит на краю моста. Одной ногой делая шаг, как бы совершаю полублеф, человек показывает, что дом его — свободная воля, а действие — доказательство необходимости. Дует ветер. Любой другой мертвец на его месте, если только он мертвец, а не взаправду человек, шагнул бы не думая, совершив самоубийство, так и не осуществившийся в своей самости, познавший себя лишь только как другого, который вынудил его. Но другой не вынуждает к смерти, другой дьявольски подначивает на то, чтобы человек проявил изобретательность, придумал нечто более достойное его сути, чем простое бегство. Человек убежал от самого себя и возможности стать собой, проинтерпретировав действия других безотносительно к самому себе, ведь как только человек осознает, что главная его необходимость по своей собственной природе и заложенному изначально — прийти к себе, он начинает понимать, что любое бегство, пусть и давая передышку, значительно удлиняет его путь, который при должном умении, мудрости и силе, мог бы быть сокращен.

Кто такой человек? Уже та личность, что одной ногой шагая в пропасть, страдает от невозможности оторвать другую, может претендовать на свершение, вернее, она уже начала путь свершения, чтобы доказать свое бытие. Человек реализуется по мере того, как свершается, по мере того, как осуществляется сфера его человеческого, по мере того, как теоретические его построения переходят в практические, и, наоборот. Набор характеристик личности типа склада характера, природных особенностей внимать одной информации лучше, чем другой, являются только инструментами, с помощью которых, если использовать их с достаточной грамотностью, свершается то, что в самом своем существе есть человек. Толстой спрашивал о своем личном смысле жизни [19], как будто он тысячу раз стоял на краю этой пропасти из невозможности завершиться на полпути, но и из невозможности вернуться к обычной жизни, туда, откуда все только наблюдают, но не чувствуют, смотрят, фотографируют, записывают, но не проникают. Откуда мертвые журналисты, мертвые родственники, мертвые блогеры, звезды могут лишь, раскрывая рты от удивления, опознавать и определять человека лишь по присущим ему внешним признакам, создавая иерархии категорий, помещая эти категории на всеобщее обозрение в своих социальных сетях. И только единственный, только один из всего этого пространства наблюдателей, подойдет ближе к краю и объявит: “это не настоящий мост, это не настоящая пропасть, а человек вполне реален”.

рассказ о человеке

На часах было не больше девяти. С тяжелой сумкой в руках и продуктами в бумажных пакетах человек зашел в квартиру. Не закрывая дверь, он проследовал на кухню, чтобы разгрузить руки, но стоило ему положить один пакет на стол, как другой тотчас же сам собой повалился из рук. Все упало. А вслед на пол повалился и сам человек.

С ним это случалось довольно часто. Тело его внезапно бледнело, а из головы прямиком в пол опускалось что-то вязкое, тяжелое… Одно говорил человек в этот момент: “Сейчас...”. И это “сейчас” тянулось в его сердце тихим воплем.

Не в состоянии ни повернуться, ни изменить положения рук, на полу кухни лежал человек. За два часа, что пролетели для него как несколько минут, свое местоположение переменила только банка кетчупа, разбившаяся возле него кровавым следом. “Что ж, теперь все подумают, что в этот раз я и вправду решил умереть”, — пробормотал человек про себя и взглянул на входную дверь. В замке повернулся ключ. “Кто это?” — спросил человек.

В квартиру вошла женщина лет двадцати семи, при виде красного пятна она воскликнула:

— Ну что за черт! А ведь я собиралась сегодня готовить легендарную пасту.

Увидев ее, человек произнес:

— Не хочу никого видеть.

— Снова умираешь? — спросила она и, переступив через него, пошла к дивану. Затем скинула пальто и взяла со столика пульт.

— Не включай, — попросил он, но женщина уже во всю листала каналы.

— бабские телешоу? — засмеялась она. Она всегда над ним подшучивала.

— Не хочу никого видеть, — сказал человек снова.

Закатив глаза, женщина выключила телевизор и откинула пульт в сторону.

— Разве тебе самому не смешно от своих припадков? Все твои проблемы — чушь. Бред! — Сказала она. — Пока тебе не исполнится двадцати пяти, ты не узнаешь жизнь. И валяешься ты из лени и фарса. Ты ждешь людей, когда ты валяешься вот так и у тебя очередной припадок.

— Не в этот раз, — пробормотал он, а затем повторял еще и еще, — не в этот раз, не в этот раз, не в этот.

Человек задрожал и тихо заплакал. Женщина взглянула на него, хотела засмеяться, но не стала и двинулась в сторону коридора, чтобы проверить, закрыла она дверь или нет. И пока она уходила все дальше в коридор, а человек видел ее ноги, уменьшающиеся в перспективе, ему становилось все хуже и хуже. В полной и беспросветной темноте своего духа он тихо произнес: “Этот раз будет последним” [20].

— Двери закрыты, не должно быть холодно, — сказала она, вернувшись обратно на кухню, но человек ее не услышал.

“С утра я бегал, — думал он, — сходил на бокс, йогу, взял улиток со шпинатом и сыром, чиабатту, встретил парня с работы, который всегда угощал меня сигаретой. Серотонин должен был только возрасти, и я, придя домой, сел бы за стол и начал писать новый рассказ. Вместо этого я снова лежу на полу и чувствую себя опустошенным, лишенным смысла жизни. Слабость это или…” Новая порция слез градом полилась из его глаз.

В женщине тем временем проснулся какой-то инстинкт, и она стояла у холодильника, выгребая оттуда все подряд.

— Откуда у тебя столько видов сыра? Даже голубой есть! А… Он с плесенью.

Она намазала на хлеб сначала масло, затем положила сыр круглый, поверх него квадратный, а следом еще и плавленый и жадно начала уплетать бутерброд, продолжая при этом говорить:

— Я все равно не понимаю, что с тобой происходит. Такая квартира… А холодильник... И просто так. Да я бы на твоем месте каждый день просыпалась и делала тосты на этой великолепной кухне. А ты рыдаешь.

Раньше человек думал также, где-то между бедными годами, когда приходилось ночевать в круглосуточных кафешках и временем, когда ему повезло получить квартиру. Он думал, что все дело в нужде, которая управляет его мыслями, заставляя испытывать несчастье, но все оказалось сложнее. Купить квартиру, означало, порадоваться три дня, а оставшееся время думать, что стоило поискать получше, в другом районе, с другими соседями и интерьером. Когда он был маленьким, ему хотелось фотоаппарат. Когда купили фотоаппарат, он захотел ноутбук. Когда появился и ноутбук, ему приглянулись дорогие курсы по фотошопу. И всякий раз он не получал удовлетворения.

Человек пытался избавиться от желаний. Полгода буддийского аскетизма, полгода православных храмов, полгода обычного, житейского пьянства. Искусство? Этот символ перехода из вечного в конечное, образ истины в мелких материальностях. Забросил!

В конце концов, желания отпустили его сами собой, перестав мучить. Человек ощутил свободу и несколько дней ходил по городу вне себя от радости, босиком и вприпрыжку… Однако через пару дней он снова оказался на полу своей кухни.

Время шло к полуночи. Женщина, наевшись досыта, засыпала на диване. Из открытого рта у нее до самой ключицы тянулась слюна, стекая каплями на книжку бедного Шопенгауэра. На полу по-прежнему лежал человек. Раз в несколько минут его одолевал новый порыв слез, и в эти моменты женщина резко просыпалась.

— Забери меня, я так устал… — взвыл человек, сжав свои колени сильнее. — Ты же забрал моего отца. Я по-твоему достоин меньшего? Иначе, зачем ты мучаешь меня? Отец снился мне. Он никогда никого не подпускал к плите, и тут вдруг позвал меня готовить. Стал учить правильно жарить овощи. Отец всегда только кричал на нас, а во сне он давал советы... Как будто его душа хочет завершенности.

— Забери меня! — взвыл человек сильнее и громче.

Проморгавшись несколько раз и будучи в смятении от увиденного, женщина подумала: “Может у него бред?”. Затем присела рядом с ним на корточки. Потрогав его за лоб, она воскликнула: “Боже, да у тебя не меньше тридцати девяти. Это все твой холодный пол! И как я забыла, что у всех уже несколько дней назад отключили отопление?!”. Человек не шелохнулся. Он только сказал, что это даже к лучшему, что Бог наконец-то созрел к тому, чтобы забрать его, потому что тот устал мучиться.

— Я мучаюсь! Я! А не ты! — С этими словами женщина резко встала и побежала в комнату в поисках лекарств. Открывая подряд один шкаф за другим, она находила одни только книжки. — Конечно, несколько томов Шопенгауэра спасут от температуры...

Посмотрев везде, она так ничего и не нашла.

— Да, Господь близко. — Сказал человек. — Я думаю, отец сейчас плачет. Мы вместе поплачем. Только умерев, взглянув с покровов смерти на свою жизнь, можно увидеть, сколько ты не успел и от горя плакать.

— Лежи. Я за таблетками, — крикнула женщина, схватила пальто и хлопнула дверью.

На улице было темно и сыро. “В такую погоду только и бегать в аптеку, — думала она. — Ради кого? Разве я хочу произвести впечатление? И хочу. Я должна быть заботливой. Ведь он кормит меня. Развлечения, рестораны. И все же он мальчик. Хотя и слишком красивый. Но мальчик”. На обратном пути женщина думала, что он слишком много читает, о том, хорошо это или плохо для него. А для нее? “Писатели… философы… или кто там, запудрили ему голову. Он ведь даже не знает, что такое проблемы. Когда скоро тридцать, а у тебя ничего нет, когда ты связываешься с малолеткой, потому что он дает тебе хоть что—то, потому что с ним лучше, чем одной.”

Подходя к дому, женщина чуть не споткнулась о бездомного. Когда она заметила его, то остановилась и постояла минуту, а затем зашла в парадную. “Да и не все ли равно? — думала она, поднимаясь по лестнице. — Пусть он еще мал. Мне ведь с ним весело. Если так подумать, он ведь мыслит. Хотя и не всегда понятно, о чем. Но мыслит! Значит, вырастет кем-то. А я буду рядом. Буду сидеть в его большой кухне. А все-таки сколько у него сыра!”

Когда она зашла в квартиру, человек лежал уже на спине, сложив руки крестом на груди. На секунду ей показалось, что с потолка тянется свет, готовый подкинуть умирающего в воздух и увести за собой, но это была всего лишь галлюцинация.

Когда женщина поднесла к нему таблетку и стакан воды, человек и сам был готов сдаться. Он знал, что уже в который раз по неведомым причинам он хочет умереть и ему думается, будто Господь заберет его. Но всегда остается сомнение. “Даже если Бога нет, — думал человек про себя, — он все равно самая важная, если не важнейшая реальность. Но разве не мучает меня мысль о том, что есть вероятность мне оказаться неправым? И однако же прогресс. Я больше не корю себя. Я вопрошаю, но вместе с тем позволяю себе лежать и желать смерти. Не в этом ли смысл? Принимать теперь все эти причуды. Такой я. Поумираю чуть-чуть и вдруг, вдруг возьму себя в руки и выпью эти дурацкие таблетки.”

Было раннее утро. Всю ночь женщина не спала из-за этого несносного маленького ребенка. Когда ей наконец посчастливилось уснуть, человек вдруг вскочил с пола, включил музыку и со словами «жить, нужно жить» пустился в танец. Человек тормошил женщину, выглядывал в окна, что-то кричал и танцевал, танцевал, танцевал.

Вдоволь натанцевавшись, он сел за ноутбук и стал печатать.

— Сколько хотелось записать, — говорил человек, не отрываясь от компьютера, — а встать не мог. Ну в этот раз хоть не двое суток, а ночь. Лучше, чем было. С каждым разом все меньше, хотя не угадаешь. Сколько мыслей, сколько мыслей. Как ты? — спросил он, повернувшись вдруг к женщине. — А, хотя нет, позже. Сейчас я пишу. Я стану мастером.

После этих слов человек отвернулся, и экран с клавиатурой держали его в страстном плену аж до конца вечера.

«Пишет свой гениальный рассказ, — думала женщина, смотря в потолок, — И зачем же он тогда мучил меня всю ночь? Неужели он не мог по-другому, не мог просто зарубить в себе на корню этот припадок с самого начала? Нет же, нужно было плакать, страдать. Послезавтра опять упадет на пол, а если повезет, то прямо в соседский сад. Маленький, маленький еще.»

Женщина все лежала на диване и смотрела в потолок. На потолке не было ничего интересного, кроме тени, отбрасываемой подпрыгивающим на своем стуле возле компьютера человеком.

И слышно было только:

— Как хорошо жить! Сколько мыслей! Я стану мастером! Как хорошо жить!

3

Вся наша жизнь — чеховские рассказы. Противоположности сталкиваются и оказываются вовсе не противоположностями; ничто из двух не ложно, оба истинны, потому что оба имеют место быть [21]. Например, я вдруг обнаруживаю смысл жизни, а жизнь показывает мне, что его нет. Его нет?

Я плачу по ночам, потому что его нет, а потом выходит так, что он появляется снова. Другой пример — начинаешь любить людей, потому что они прекрасны, а затем приходишь в независимую политику, которая раскрывает перед тобой все карты. Ведь на одного честного человека десять ложных. Ты уходишь… пока однажды не осознаешь, что в этом то и есть любовь к людям — позволять им проживать любой опыт, даже самый ужасный.

В конце концов все одновременно и ничто не ложно. И все это наша жизнь. И все это через «черноту» только и познается.

Достижение конкретной совокупности неподлинных позиций, которые могут составить истину оказывается невозможным хотя бы потому, что главным переходом является тот, что совершается в последние секунды перед смертью, то, как человек себя открывает в этот момент, как последнее, с чем он имеет дело и как первое, с чем он имел дело, проникая в сферу человеческого.

Сфера человеческого — это основанное на обреченности поиска смысла и базирующееся на непрерывном движении нечто; оно не является субстанцией; движение от подлинного, оказавшегося неподлинным к подлинному, оказавшемуся также неподлинным, движение от подлинного к подлинному из субъективности, и одновременно с этим от неподлинного к неподлинному из мира объективации. В каждом конкретном событии переход происходит благодаря пограничным ситуациям, опорным пунктам, обеспечивающим движение благодаря этой изначальной уверенности в исключительном самосознании, самосознании, лишь изначально намекающем на то, что человек есть микрокосм [22], но окончательно раскрывающемся для самого человека только тогда, когда по мере развертывания сферы человеческого человек постигает себя в отношении абсолютной свободы в мире, по отношению к истине.

Если бы каждый человек пожертвовал своим Я не истинным [23], обремененным природными законами, физическим миром, пожертвовал своей эмпирической личностью, которая есть эго, пожертвовал объективностью, признал истину дороже собственного мнения или величия, и перешёл бы к свободному Я, личности, которая признает, что кто-то другой, или даже все могут быть правы, потому что проходят те же этапы, или другие, до которых ты не дошел, реализуя свою сферу человеческого, это во многом изменило бы отношение к истории философии. Преподаватель спрашивает: кто вам ближе из историков философии и их идей? Не спрашивает он, что является истиной в последней инстанции, а спрашивает, кто вам ближе. Кто вам ближе? Хочется неосознанно прибавить: “...ближе в данный момент, относительно того, в какой позиции вы находитесь”.

В покере есть ранние, поздние позиции, позиции с меньшим преимуществом, позиции с большим преимуществом. Но они лишь кажутся преимущественными. Сейчас это истина, и она гораздо превосходит предыдущие, но перейдя на следующую позицию, которая, как казалось, имеет меньше преимуществ, у вас окажется сильнее рука, несмотря на то, что объективно позиция слабая.

Поэтому спор идет не об истинности и неистинности в действительности, а о подлинности и неподлинности для вас, человека, который стоит в отношении к этому миру как вопрошающий, принимающий обреченность на свободу и смысл, принимающий новые пограничные ситуации, и исследующий разные позиции. Значит есть потенциал стать великим игроком.

Позиция — это совокупность ваших представлений и опыта, ведущего к этим представлениям в определенный момент времени. Позиция сменяется на другую, как только исследование этой позиции заканчивается пограничной ситуацией, вносящий коррективы в ваше понимание относительно ее содержания. Человек движется от позиции к позиции. Этапы любви, дружбы, этапы знания, доказательства, мышления. Сфера человеческого — это совокупность позиций, не имеющих определенного числа, но сменяющих друг друга. Человек становится человеком в реализации этих перемен, иначе движения от вопроса через противоречие к ответу, признание ответа через другое противоречие неверным и задавание нового вопроса. Человек — это творческий акт, его бытие — это движение, смысл жизни исходя из его сути — это не останавливаться, не закостенеть, испытываться по мере своей жизни, чтобы в конце концов узнать о себе, назвать себя творящим словом «Я» [24].

4

Искать человека будто искать смысл в фильмах Паоло Соррентино [25]. Вместо смысла всегда натыкаешься на бытие.

Просто лежит голая девушка, и просто люди на нее смотрят. Кого-то попросили продемонстрировать жонглирование мандаринами. Люди стоят, сидят, спят. Играет музыка. Люди просто дышат. И играет музыка. Они дышат под музыку. Но в основном едят, спят, гуляют. Все это совсем не похоже на образ человека в эпоху рыночного мировоззрения. Нельзя сказать, что вот эти люди лишены чего-то, нельзя сказать, что они — чистая лишенность. Мы имеем дело с каким-то другим, особым бытием, которое было бы несправедливо низвергнуть до низшего.

А вот — теперь кому-то поручили купить батарейки.

5

Зачем жить, если ты можешь знать только самого себя, но и это знание тебе недоступно. В этом знания себя и своего смысла ты все время соотносишь себя с неким всеобщим смыслом, который, тебе кажется, существует, который изначально как некий факт. Поэтому знание себя тебе недоступно, ты работаешь с тем, что имеешь, но понятия не имеешь, истинно оно или нет. Простым языком, познавая самого себя, потому что только на это ты способен, пытаясь постичь свою сущность, бытие человеком, конкретным субъектом истории, индивидуумом, который только и есть ты, но не другой, ты все время исходишь из позиции уже изначальной заданности всеобщей истины, или конкретно-индивидуальной, смысловой и так далее, вернее из твоего представления о том, что картина уже задана, осталось снять слои, положенные поверх и, познав себя целиком, в конце раствориться в гармонии и слиянии с вечным. Но может картина не задана, может слои никакие снимать не нужно? Может истинность — своего рода тоже формальный конструкт, продукт цикличности?

Всякая русская религиозная философия, критикующая критическую гносеологию, рационализм, достигшая этого самого бытия в бытии, неразделенности субъекта и объекта, целостности есть действительно истина, но заглянуть за рамки этой философии, текста, ворваться в реальное бытие человека [26], пишущего эти строки, и мы не увидим никакой мистической реальности.

Чтобы следовать истине о бытии, единственной истине о бытии, состоящей в мистической целостности, мы должны на определенном этапе просто перестать быть философами, или, наоборот, мы только и должны ими быть, пребывать в вечном движении; мы должны все время выскакивать из этого бытия в вечности в бытие в явленности, хотя это разделение и задается нами самими в силу изначального раскрытия для себя мира.

6

В прошлом мне следовало бы быть настойчивее. Я была революционером, писателем; может быть, это я написала “Войну и Мир”, или “Тихий Дон”. Или может я придумала “монадологию”, а еще гораздо раньше изобрела “атомизм”. За мужским обличием Демокрита скрывалась моя душа, скопище связанных точек. Я была расточительна и теперь мне нужно быть сдержанней, или я была сдержанна, и теперь мне следует быть расточительнее.

Если так. Если мое имя станет выражением оригинальных идей. Если мое имя возвысит эти идеи, а не чужие имена, Господь позволит мне вернуться.

В действительности моей самой большой травмой детства является рождение; меня отняли у Бога и отныне я не могу жить без подавляющего чувства разорванности в отношении целостного абсолютного бытия.

Об этом не стоит говорить на приеме у психиатра, пусть лучше думает, что мои неврозы появились на свет из-за негативного опыта с матерью.

7

Как-то раз во время спора один человек отметил, что я путаюсь и совершаю логические ошибки. На мой вопрос почему, он ответил, что не может быть одновременно так, что я считаю любой опыт позитивным для жизни и одновременно я все время хочу умереть. Тогда я ответила, что смерть — самый важный опыт в жизни.

Отношение к смерти должно быть сильно пересмотрено.

8

Что я, как человек ищу и почему? Почему я, как человек экзистирующий, не останавливаюсь в поиске, обнаруживая на каждом из этапов невозможность постижения всей полноты бытия, иначе его конструкций, его длительности в вечности, его настоящности и так далее? Ведь на невозможности постижения даже самого себя, это самое себя не заканчивает свое движение. Это или некоторый отчаянный порыв в движении к невозможному, смысл которого зацикливается и заканчивается в самом порыве, или смысл этого порыва обнаруживается только в некотором целом всех отдельных порывов, а для каждого в отдельности не открывается. Первое меня удовлетворить не может, скорее всего, из-за природной сущности многих людей приобретать результат, хоть и иллюзорный. А поскольку иллюзии в конце концов всегда рушатся ввиду диалектичности мирового целого, то даже будучи непроцессионным первое движение никогда не стало бы удовлетворительным. Выходит, что как принятие смысла движения как самого процесса мучительно и невозможно для результативных людей, так и надежда на некий результат мучительная и невозможна, так как все время обнаруживает иллюзорность.

Гораздо более комфортным для существования оказывается смысл поиска каждого отдельного человека, найденным в целом всех существ, сумме их поисков. Однако, даже если это положение оказывается для меня очевидным, то оно все равно не может удовлетворить меня в полной мере, поскольку сущность этого смысла сама по себе скрывается, а доступна лишь том, кто как возможность единого сознания, или единого начала всех отдельных порывов, может схватить их во всеобщности, какой способностью я как часть не обладаю. Здесь моя экзистенция вновь сталкивается с сомнением, или фактом возможности наличия иллюзии. Иллюзии относительно того, что очевидная интуиция осмысленного целого может также оказаться ложной. А сомнение это вытекает из того, что мы, как частное и отдельное, можем лишь принимать, основываясь на какой-то неведомой способности к интуиции, наличие этого самого общего смысла, а сущность его остается для нас всегда загадкой.

Впрочем, все было бы гораздо проще, если бы мы, как частное, обладали полной уверенностью в том, что можем постичь сущность всеобщего, все было бы гораздо проще, если бы мы как частное, смогли бы хотя бы без всякого сомнения установить для себя тот факт, что смысл, даже без постижения его сущности, хотя бы есть и он очевиден. А поскольку мы не можем с полной достоверностью быть уверенными ни в собственном для каждого определенном смысле, ни в смысле, определенном для суммы целого, состоящего из частных смыслов, и собственно не можем быть уверены абсолютно ни в чем, кроме тех способов и конструкций, формально определенных, с помощью которых мы существуем как мыслящие и познающие существа, или вопрошающие и воспринимающие сознания, и только тех конструкций, которые как существующие и важнейшие определяются и находятся каждым сознанием в их уникальности, то в полное владение и властвование нам остаются лишь они.

9

Долго не могла найти описание для того что я чувствую каждый день. Ясперс нашел. Сознание в пограничной ситуации — это чувство, как если бы вас заперли в гробу и закопали, а вы живы. Все думают, что вы мертвы. Вы живы, и выхода нет, и дышать нечем, и лишены свободы. Ничего дальше не будет. И скоро вы умрете.

10

Я стою перед тобой и в руке держу камень. Мне кричат, чуть ли не подвигая саму мою руку к тому, чтобы я замахнулась что есть силы и бросила его в тебя. Я ведь чувствую, вижу заранее, как будет больно тебе и сердце разрывается.

Мое сердце колотится всякий раз, когда я вижу подобного тебе и как он просит хлеб, и когда я не могу его дать. Мое сердце всякий раз вспоминает тебя и просит тебя о помощи подобному тебе.

Я вижу, как будет больно. Я снова держу в руке проклятый камень: он острый, как твой взгляд. Как бы я хотела вознести его над своей головой и отпустить, но я держу его возле сердца, а моя рука немеет. А они все кричат. Когда у них выключились чувства? Они притворяются. Разве не видят как больно тебе?

Видят.

А я вижу их и тебя. Их гораздо больше и они как один с заглавной буквы, а я слабею. Ты наградил меня слабостью. Почему мой взгляд и мое сердце не такое острое, чтобы пронзить кандалы? Ты хотел, чтобы я видела тебя, ты хотел, чтобы я замахнулась в тебя, смотря прямо в глаза. Ты сказал мне с улыбкой, чтобы я бросила, и я не спрашивала.

Сноски

[1] Из книги «Я вспоминаю» Шарлотты Ч. о Феллини: «Если я действую, не сопровождая свои действия анализом, — просто по наитию, то могу не сомневаться, что прав, даже если мой разум и противится этому. Возможно, это потому, что чувство, интуиция и есть я, а другая половина — голоса людей, говорящих мне, что надо делать».

[2] Дальше о том, как мы поехали на гору в городе Сортавала в Республике Корелия. Стоит сказать, что наше путешествие было достаточно насыщенным, но почти во всех местах, даже в горном парке Рускеала, на Мраморном каньоне, везде там, точнее нигде из этих мест не было души. Душу сожрали туристы, а я предпочитаю писать только о том, у чего есть душа.

[3] Если бы дневник назывался дочитательским, то я бы записывала в него исключительно те книги, которые дочитываю, и тогда он до конца жизни остался бы пустым. Однажды у нас на философском один преподаватель рассказывал о том, сколько книг в сумме каждый у них на кафедре дочитал, основательно дочитал до конца, у каждого от силы оказалось по 1-2 штуки.

[4] Когда нас на первом курсе преподаватель попросил написать эссе на тему соотношения истории философии и философии, если он хотя бы отдаленно понимает о чем говорит, когда говорит об этом отношении, он бы попросил от нас это эссе не на первом курсе, а ближе к диплому.

[5] То есть в его сознании до сих пор повисает неосознанная установка на то, что все равно есть что-то правильное, на что можно ориентироваться, но только сейчас этого нет, потому что истины нет, а в потенции оно все равно есть, и он хочет или не хочет производит определенное соотношение.

[6] Один из важных тезисов Л.Шестова.

[7] Вероятно, отсылка к знаменитой фразе Бегбедера: любовь это нестись навстречу катастрофе, но продолжать давить на газ.

[8] А ведь когда спрашиваешь его о смысле единого, у другого человека, который кажется совсем далёк от религии, находится гораздо больше ответов. Находится в этих ответах хотя бы частичное понимание.

[9] Очевидно в смысле «заботы о себе», на которую пролил свет Фуко.

[10] Обсуждение затрагивает проблему того, что мне часто думается, что я не люблю читать

во-первых, это очень грустно, ведь мне нужно читать, и желательно по пятьдесят книг в месяц

во-вторых, это нужно не стыкуется с моим ужасным поведением: те книги, которые, как людям кажется, я читаю, я на самом деле читаю, но не дочитываю; это похоже на ту смешную историю, которую рассказал нам учитель по философии сознания так к слову: однажды на кафедре они спросили преподаватели спросили друг у друга, сколько книг они действительно изучили полностью от корки до корки за всю свою преподавательскую жизнь — и едва ли у каждого из них нашлось хотя бы по одной;

я же вообще не дочитала в своей жизни ни одной книги, и прямо сейчас развенчиваю о себе этот странный миф

в-третьих, я знаю, что во многом не я сама виновата в том, что я не дочитываю, что мне сложно читать, но поколение, общество, мир, гадкая паршивая — ускоренная длительность и рабочие состояния, вписанные в эту длительность таким образом, что мы даже понять не можем, что такое быть в бытии; я не могу быть в книге на сто процентов, разум меня выталкивает в сторону поверхности, точно также я не могу быть в инфракрасной сауне блин на сто процентов, меня выталкивает в сторону более эффективной как мне кажется для сердечно-сосудистой системы турецкой сауны; я не могу быть в отношениях, меня выталкивает в сторону рефлексии о них

здесь не об этом, я просто хочу знать, что такое быть, быть посредством книги и в ней, поэтому меня посетила мысль записывать в читательский дневник только те книги, которые я дочитываю

сейчас 1:12 на часах, это значит, что прошло десять секунд с написания предыдущей строчки (а вы знаете, как много в моем случае играют десять секунд)

итак, я кажется вспомнила только что, что мне все равно на то, что книги я не дочитываю;

антитезис: это в наиболее полной мере отражает мое конкретное экзистенциальное бытие, и попытка дочитывать книги до конца, записывая их, противоречит самой естественности бытийствования

с этой точки зрения, конечно, не дочитывать гораздо правильнее, чем дочитывать, хотя факт необходимости должного усилия к тому чтобы «быть в книге» иногда не вызывает сомнений в своей естественности, но чаще не вызывает, чем вызывает, взывая к искусственности

[11] Ложась спать, он спрашивает меня, почему я грущу, может мне не понравился секс? А я не знаю, что ответить, потому что не знаю, что такое понравился или не понравился, ведь секс это просто секс. А может это и есть момент, когда вы в «нигде», а потому не можете произнести заключительную речь…

[12] Шлейермахер «Письма к людям необразованным»

[13] Сообщение от Анны: «очень жаль, что ты напрочь отказываешься видеть плохие черты во мне, но если бы ты узнал, ты был бы разочарован; поэтому я расскажу; Я начала встречаться с Ярославом (1), потому что он меня попросил. На самом деле он мне просто нравился, я планировала провести с ним две, три ночи и все. Но он увидел во мне луч солнца, а потом рассказал про своих родителей, и я согласилась встречаться. Любви не было никакой, но я конечно говорила ему о своей любви.

Это ещё не самое страшное, я согласилась встречаться, когда я уже была с одним чуваком, (как говорится в магазин обуву не приходят без обуви). Я была с этим чуваком, просто потому что у меня был трудный период, а у него были деньги, хотя я была с ним честна относительно этого и что никаких отношений у нас быть не может, это просто секс по дружбе.

Когда я согласилась встр с Ярославом, я соответственно сразу сказала чуваку секс отменяется. Но он начал меня добиваться и я повелась.

Поэтому решила расстаться с Ярославом (через месяц после начала отношений). Решив расстаться с яриком я ему ничего не объяснила, просто выключилась ото всюду.

А когда я переосмыслила смысл денег, я ушла от того чувака и вернулась снова к ярику, потому что мне показалось, что он другой.

И вот так мы вроде клево встречались до того момента, пока я не влюбилась в Ярослава (2), а там были очень сильные чувства.

Кстати я влюбилась в него , ничего не сказав Ярославу (1), я сказала ему об этом уже потом, когда снова к нему вернулась и мы очень долго пытались пройти этот этап измены, было очень больно ему.

Я влюбилась в Ярослава (2). Что ещё хуже, это произошло когда я пришла на вечеринку с Софьей, с которой до этого ночь провела вместе, вообще то я думала что у нас с ней все получится. И на тусовке я увлеклась Яриком настолько что забыла что она существует и она просто ушла, а я заметила только под утро. Соответственно с Ярославом (2) было волшебно, это был мой человек, но это пока он был в мании, я ещё пару раз уходила от него, возвращалась к Ярославу и если ты помнишь в этот же период я и в тебя влюблялась. Думала о тебе недели две, и что хоть чуть чуть меня реабилитировало в этой ситуации — ты был в Москве, и моя влюблённость не закончилась плохими поступками по отношению к кому то.

И вот на протяжении зимы я бегала от одного Ярослава к другому.

И они ничего не знали. Понимаешь мою мораль? Если у меня кто то спросит, на чистоту, я отвечаю честно, но у меня никто не спрашивал. Ярослав (1) просто знал, что если он спросит, ему будет очень больно, снова, потому что он меня любил по настоящему.

Я к чему сейчас все это говорю. Это количество событий и аморальных поступков — это ещё только меньше чем за год моей жизни.

А такое было всегда и ничего не менялось.

[14] Речи к лицам религию презирающим

[15] Замечу, что сам факт того Андреев выдержал столько лет за правду, сила его духа, его верность высшему, а не преходящему помогала мне взращивать мою силу, хотя мой срок — такие мелочи по сравнению с его.

[16] В терминологии Габриэля Марселя

[17] Рудольф Отто ужасающее

[18] Толстой «Исповедь»:

[19] В произведении “Исповедь” мы можем встретить из раза в раз повторяющуюся тематику личного смысла.

[20] Он играет. Неужели, это я играю так же, точно так же, как он? Он говорит, что этот раз будет последним, хотя знает, что навряд ли это так. Здесь вспоминаются строки из письма Ханны Арендт Хайдеггеру, такие отчетливые, и такие мало кому понятные: “Трудно сказать, что было невыносимей. Ведь самое невыносимое есть как раз то, что перехватывает дыхание так, что только об этом и думаешь в безмерном страхе, который уничтожает стыд и препятствует тому, что подобный человек в душе чувствует: страдать и знать, ежеминутно и ежесекундно внимательно и насмешливо сознавать, что нужно благодарить и за самую жестокую боль; более того, что даже именно это страдание есть то, благодаря чему вообще что-то еще значит и имеет смысл. Возможно, что ее молодость выбьется из этой заколдованности и ее душа под каким-то иным небом познает возможности самовыражения и расслабления и тем самым преодолеет болезнь и блуждания, научит терпению и простоте и свободе органического роста. Однако вероятнее всего, что она и дальше будет встраиваться в свою жизнь в сомнительных экспериментах и приступах беззаконного и безмерного любопытства, пока давно и горячо ожидаемый конец все-таки не захватит ее врасплох и не завершит бесполезную суету произвольным финалом”.

[21] Вспомним хотя бы рассказ про учителя.

[22] Здесь я отсылаю к Бердяеву “Смысл творчества”, хотя и с тем, как он определяет понятие “микрокосм” можно спорить. Эта изначальная данность, проявляющаяся в исключительном самосознании — не может быть последней. Даже тот, кто отдает себе отчет в том, что он есть микрокосм, и однако же не признавая других в качестве равных в этом формальном отношении себе и соответственно не признавая их права на истинное познание, и не доверяя результатам, которые это познание предлагает миру, еще значит не реализовал себя в качестве микрокосма, а только потенциально исходит из этого утверждения.

[23] Как странно, спустя полгода читая эти строки, я только теперь понимаю, о чем писала. Я уже писала о том, что понимаю только теперь… но меня до сих пор удивляет эта странность. Такая странная странность. Как будто я понимала и тогда; хотя теперь кажется, что тогда совсем не понимала, что понимаю совсем и полностью только теперь.

[24] Вот здесь то мы и попались в ловушку определенности и закостенелости.

[25] Картина Паоло Соррентино “Великая красота”. На протяжении всего просмотра неистово что-то ждешь, развязки, стандартного нарратива, но ничего и близкого к этому нет. Ты ждешь что-то невидимое, как будто из эмпирического действия этой картины должны вывести абстрактный закон, подведя этим итог. Но ты натыкаешься на конкретность. Режиссер как бы говорит нам: глубже в ощущение, а не то, что его сущность, глубже, глубже в само ощущение.

[26] Отсылка к переориентации на личное бытие человека (хотя бытие здесь берется некоторым образом в кавычки), которое произошло, начиная с Кьеркегора. Переживать лично, со “страхом и трепетом”. “Страх и трепет”, одна из первых работ Кьеркегора как религиозного мыслителя.