Дневник экспедиции - Нуа Амарча

ДЕНЬ 1

ДЕНЬ 1

Нуа Амарча, или же сам господин Архивариус.

Мы вышли из Маопи ровно в пять утра, когда солнце только начинало окрашивать ледяные поля в бледно-розовый цвет, и я в последний раз оглянулся на чёрные крыши поста, торчащие из снега, словно спины китов. Восемь упряжек по шесть собак в каждой составляли сорок восемь голов, и все они скулили и рвались с привязи, предчувствуя долгую дорогу. Трое саней загружены нашими жизнями: брикеты пеммикана, твёрдые, как кирпичи, мешки с сухарями, тюлений жир в вощёной бумаге, запасная упряжь, свёрнутые в тугие рулоны двухслойные парусиновые палатки и спальные мешки на собачьем меху, от которых пахнет пылью и зверем. Четвёртые сани везут науку – секстант, гироскоп, магнитный компас, хронометр, теодолит Иды и целый ящик инструментов Зукени, которые он никому не доверяет и всегда проверяет лично, потому что знает, что после определённой широты всё это начнёт умирать. Об этом он говорил ещё в Мавенте, когда мы собирали экспедицию и последний раз сверялись со старыми картами. Карта Обода выглядит так, как её рисуют в любом школьном атласе: продолговатая полоса суши, замкнутая сама на себя, и если идти на восток, то вернёшься с запада, а если идти на запад, то выйдешь с востока, что известно каждому ребёнку. Но никто не знает, что лежит на северной границе и на южной, потому что все экспедиции, уходившие в те края, либо поворачивали назад, либо не возвращались вовсе. Южное направление закрыто жарой, отсутствием воды и электрическими схемами, которые горят одна за другой задолго до того, как человек умирает от жажды, и тамошние отчёты, те немногие, что вернулись, обрываются на одной и той же фразе про отказ приборов и невозможность дальнейшего продвижения. Северное направление убивает холодом вместо жажды, и это даёт нам время, потому что здесь есть снег, который можно топить, и воздух, который можно вдыхать, не обжигая лёгкие. Если мы будем двигаться достаточно умно, мы дойдём до края и увидим то, чего не видел никто: что находится на обратной стороне Обода и какую форму он имеет на самом деле. Мы не знаем, есть ли там другая земля, или пустота, или та же самая полоса, только вывернутая наизнанку, и именно за этим мы идём. Электричество, которое отказывает на обоих полюсах, – это зацепка, а не причина, и Зукени намерен разобраться с ним по пути, но главное – дойти и увидеть. Погода стояла ясная, минус четырнадцать, ветер юго-западный и такой слабый, что даже не закручивал снежную пыль над настом. Мы прошли тридцать два километра на северо-восток по магнитному компасу, и собаки тянули отлично, потому что снег был плотным и наст держал даже гружёные сани. На первой отметке в десяти километрах от поста мы сложили снежную пирамиду высотой в человеческий рост, и внутри, в жестяной коробке из-под печенья, оставили первую записку с датой, временем выхода, координатами, температурой, давлением и количеством собак и людей. Это был первый маяк, и Зукени сказал, что база будет высылать разъезды раз в три дня проверять пирамиды, но чем дальше мы уйдём, тем реже они смогут до нас добраться, и в какой-то момент маяки останутся только нашими, и никто не прочитает оставленные в них записки, пока мы не вернёмся сами или пока следующая экспедиция не пройдёт по нашим следам через год, или два, или никогда. Тенхо вечером разогрел пеммикан с сухарями на примусе, и все поели молча, наслаждаясь теплом. Ида сверила компас с гироскопом, и расхождение составило полградуса, что находилось в пределах нормы, но она всё равно записала это в свой блокнот с таким лицом, будто эти полградуса могут означать что-то большее. Зукени перебрал крепления на двух нартах и заменил потёртый ремень, а Адиуль накормил собак сушёной рыбой с жиром, и я слышал, как он разговаривает с ними – называет каждую по имени и объясняет, куда мы идём и зачем. Все здоровы, настроение ровное, и я, укладывая свой походный бювар в непромокаемый тубус, думал о том, что эта тетрадь в переплёте из дублёной кожи с запасом более чем в двести листов станет самым точным свидетельством всего, что мы увидим, или не станет ничем, просто замёрзшей бумагой в жестянке под ледяной пирамидой, которую никто никогда не найдёт. Торговец в Гнолисе уверял меня, что чернила не густеют даже на сорокаградусном морозе, и пока флакон полон, но позже, конечно, придётся разбавлять их водой.