Дневник двух дней

Глава 1

На замковой горе(19.07.17)

С исполинских тополей, высаженных по периметру холма, облетает неуместный в это время пух, гроздьями валясь на землю; он висит на ветках, как виноград. Далёкие кучи леса уже подёрнулись грязноватым коричневым предосенним налётом и по цвету напоминают пережаренные в масле веточки тимьяна.

С северо-западной стороны вала, сквозь прореху в стене из плотно растущих друг ко другу кустов и деревьев, видно рифлёную карминовую крышу Свято-Пантелеимонова монастыря и две золочёных луковки над ней. Стела в память о местном докторе с надписью на латинице больше похожа на обычный фонарь; она стоит возле самого края замковой горы, развернувшись к городу гордым белёным тылом; вокруг неё растёт дикая малина, которую никто не рвёт, опасаясь, видимо, следов невинной мужской привычки слабиться на краю разного рода обрывов и всевозможных высот, озирая при этом открывающиеся в подобных местах заманчивые перспективы и пейзажи.

На юг от холма лежит озеро Д., в ясную солнечную погоду походящее на огроменное золочёное блюдо; хотя чаще всего над ним ползут тяжёлые, громоздкие облака, похожие на тюки сена, которые того и гляди свалятся с неба в воду и вызовут невиданное доселе волнение.

Напротив обветшалой уже, но всё еще симпатичной православной церкви стоит молодой и свежий католический костел, хотя по возрасту они с церковью ровесники. Двери его постоянно распахнуты. Возле костёла все аккуратно острижено и украшено, каменный забор, рядом есть площадка и зданьице в форме корабля с парусом, увенчанное распятием, которое, по всей видимости, ночью ещё и подсвечивается. Там всегда копошится детвора, всегда людно. Раз я видел, как с детьми гуляют монахини, о чём-то с ними беседуют, играют, звонко смеясь и бегая.

Православная церковь – тёмный угол. Во дворе ее тоже подстрижена трава, тоже растут декоративные туи, но этим все и ограничивается. Ни детей, ни взрослых, как-либо заполняющих собой околоцерковное пространство – нет. Изредка за ограду забредает какой-нибудь турист, читает расписание богослужений и идёт себе дальше. Двери церкви – заперты. Католиков в городе большинство, но не настолько, чтобы разница была такой оглушительной. Тем более, неподалеку есть целый Свято-Пантелеимонов женский монастырь, но православных монахинь в городе я не видел ни разу, не говоря уже о том, чтобы они играли с детьми или хотя бы просто находились где-нибудь поблизости храма.

Бор.

С утра по бору расползается рассветное золото. Снизу, у комля, и ближе к вершинам сосны окрашены в чёрно-серый цвет, зато посередине их покрывает нежная золотисто-розовая шкурка. У подножия сосен расстилаются мягкие черничные ковры, в которых с самого раннего утра уже возятся предприимчивые местные бабки, продающие туристам ягоду, которую последние в общем-то и сами могли бы насобирать совершенно бесплатно.

Есть в бору место над обрывом, где несколько небольших пней скомпонованы в некое подобие стола и двух стульев. Обрыв валится прямо в озеро. Ну почти. После него есть еще полоска суши, шириной метров в 30-40, на ней растут шишкастые сосны, высокие, как многоэтажка. Это моё любимое место. Здесь видно озеро и облака, плывущие над ним, в профиль. Если на замковой горе и озеро и облака постоянно идут почему-то на тебя, то здесь их видно сбоку.

Вечером садящееся за городом солнце высвечивает все в медном цвете, и тогда контуры облаков особенно отчётливы, особенно видны. Они все уже не сбиваются в одно сплошное стадо, но каждое из них прочерчивается на небосклоне темными, глубокими бороздами. Время от времени я вижу, как несколько сгрудившихся в кучу облаков превращаются в дракона с огромной, непомерной головой, который гонится за кем-то на юг, раззявив пасть.

***

Разве можно что-то прибавить к небу? К траве, к деревьям, к воздуху, рекам, озёрам?

Всё – закончено. Всё – образцово. Совершенно. Ничто не нуждается в доработке, но при этом нет ничего одинакового: нет двух одинаковых травинок, двух одинаковых холмов, двух одинаковых рек.

А для кого всё это? Ведь само по себе – оно не имеет смысла. Природа не сознаёт себя, деревья не могут различать друг друга.

Тогда для кого?

Для нас. Для людей. Только мы можем отличить одно от другого, только мы можем дать оценку, только мы можем видеть красоту. Для нас насадили сад и запустили нас в него, чтобы мы смотрели вокруг и чтобы нам было хорошо, чтобы мы восхищались и изучали.

А сам человек?

Ведь в нем нет ничего лишнего, ему тоже не нужно ничего прибавлять к себе, все линии и изгибы, все точки, углы и овалы спроектированы совершенно. В этом смысле человек – часть природы. Но он же одновременно и надприроден, выше природы, потому что он может видеть её со стороны, осмыслять её и себя в ней.

В природном смысле человек красив, но в надприродном он – краше красоты, надкрасота. Чем можно увидеть её?

Видимо, не глазами.

Сердцем?

Это так просто и одновременно так сложно. Сложно это даже не открыть, а сложно понять и принять. Я ещё этому не научился, и научусь ли вообще когда-нибудь – Бог весть. Умом я понимаю, что это так, но вот сердцем «разглядеть» ничего не могу. Иногда, изредка, промельками, как луч в лесной чаще, что-то такое брезжит, но не более того. Наверное, я не хочу.

Страшно. Страшно оттого, что если принять это, если попробовать «его» разглядеть, то оно потребует от тебя чего-то чрезвычайного, невероятных усилий, может быть, даже смерти. Лентяю и трусу это всё равно, что камень на шею – и в воду. Поэтому ничего и не выходит.

Но как же жаль, как же все-таки жаль, что столь многие не могут даже и струсить. Ведь они этого просто не видят. Каждый день, проходя под небом, не подымают голову, не смотрят, не задумываются. Трава для них – просто трава, дерево – просто дерево, река – просто река. А ведь они могут. Конечно же, могут. Надо просто посмотреть.

Закат(21.07.17)

Я стою на берегу. Справа и слева от меня высоченные сосны и мне кажется, что сейчас мы – все вместе, что и они тоже глядят туда, куда гляжу и я.

В бору – ни ветерка, ни дуновения. Возле самой воды – заросли кустарника и молодых осинок. В просветы между их стволами и листьями виден розово-красный закат, разливающийся над городом.

Я иду обратно, с озера. Хочется застыть и не дышать, хочется, чтобы всё это впиталось в меня. Над головой пролетела, курлыкая, какая-то птица. Я посмотрел вверх и увидел, что она уселась высоко на сосне, прямо надо мной. По виду – тетёрка. Задрав голову, я стою посреди дороги и разглядываю. Взгляд мой постепенно расползается по веткам и деревьям.

Сосны – голые, только ближе к шишкастым кронам у них растут небольшие веточки. Они смотрят на меня сверху вниз, склонив свои колючие головы, и я вижу, как на фоне вечернего синего неба их ветви и хвоя превращаются в сплетение вен и мельчайших сосудов. Всё небо оплетено венозной сеткой. Оно живое, и по нему бежит древесная кровь.

Я иду дальше, выхожу на дорогу, смотрю в сторону города и вижу, что небо пылает над бором. Солнце село глубже за горизонт, но закат от этого разросся еще больше и занял собою чуть не половину небосвода. Облака, подсвеченные красным, из каких-то пирожков и неопределенных клякс превратились в чётко выстроенные, длинные гряды волн, накатывающие со стороны горизонта.

В кустах что-то зашуршало. Я постарался не обращать внимания и не смотреть в сторону, откуда доносились звуки, чтобы никого не смутить – известно, что может делать человек в кустах вечером, да и не вечером тоже, но шуршание было таким громким и настойчивым, что я всё-таки взглянул. И никого не увидел. Лишь присмотревшись, я обнаружил, что в кучке сухих веток копошился ёжик. Я тихо подошёл к нему и сказал: «Ёжик, привет». Он посмотрел на меня и на всякий случай отбежал в сторонку. Мне не хотелось его как-то тревожить и мешать заниматься своими ежиными делами, и я оставил его в покое.

Всё небо было объято уже не пожаром, а пожарищем. Сосны в бору полыхали, а красные просветы между их стволами казались языками пламени. Я решил запомнить всё это и спрятать внутри, в сердце, надёжно заперев на ключ.

А с другой стороны, есть ли смысл? Ведь всё равно не получится написать и описать так, как оно было, даже на долю процента. Банально, но это надо видеть. Это сполохи красоты, настоящей красоты, которую нечасто удаётся выхватить взглядом из мешанины будней. Но зато, если уж выхватишь – хочется плакать. И почти плачешь, слёзы так и норовят выкатиться из глаз.

Что это такое? Почему так?

Я знаю, в этот закат можно шагнуть. За ним что-то есть. Есть.