Дик и Эдгар

Глава 1

1

На общем собрании, которое Дик проводил утром, кто-нибудь из сотрудников хоть раз, но покосился ему на висок. Несколько раз Маргарита Андреева что-то шепнула сидящей рядом Софье Петровой, после чего обе они одновременно прыснули со смеху. Наверное, думали, что он не заметил, как им не терпится посмотреть туда снова. Им всем не терпелось. «Ну что ж,» — подумал он, — «смотрите. На носу конец квартала, план продаж трещит по швам, и еще не известно, кто будет смеяться последним. А прыщ... он пройдет. И неважно, какого он размера. В современном мире правят бал косметологи и пластические хирурги и с этой дрянью они разделаются в худшем случае за полчаса.»

После обеда зашел Бен.

В «Юнипак» они переметнулись вместе, когда у «Мастербокса» настали тяжелые времена и половину штата перевели на двухдневную рабочую неделю. Получилось так, что Бена сразу

поставили директором филиала. Для них обоих это очень даже не плохо, потому что всегда можно рассчитывать друг на друга.

Бен присел на подоконник и скрестил на груди руки. Лысый, в костюме тройке и золотых очках, он чем-то напоминал долговязого университетского профессора.

— Болит? — Не то слово, дружище. Дик рассматривал себя в зеркало, прислоненное к монитору.

Пурпурно-фиолетовая полусфера выпирала из головы на полсантиметра, если не больше, ровно в том самом месте, куда обычно приставляют ствол пистолета неудачливые биржевые маклеры или брошенные мужья. Не помог даже тональный крем, купленный по пути на работу. Натянутая до предела кожа потрескалась и облезла, сделав прыщ похожим на камень, воткнутый в землю, а при малейшем прикосновении голова взрывалась дикой болью.

Одним большим шагом Бен пересек кабинет и уселся с противоположной стороны стола. Его глаза за очками казались в два раза больше, не то от удивления, не то из-за оптического эффекта.

— Слушай, а что, он вправду вырос за одну ночь? Дик оторвался от зеркала. — Да я тебе отвечаю. — он тяжко вздохнул, и откинувшись

на спинку кресла, развел руки в стороны, — Ничего не понимаю. Ну, все могло случиться, зубы там, или геморрой, но вот это, — обе его ладони развернулись в сторону лица.— Откуда?

— Ну, а... — Бен прищурился и, смутившись, почесал кончик носа, — у тебя с подругой твоей все нормально? Ну, ты понимаешь, о чем я...

— Я тебя умоляю, — в негодовании Дик закатил глаза, — у меня даже в школе прыщей не было. С тех пор лет пятнадцать прошло, не меньше. И вообще, это не смешно!

— Ладно, ладно.

Голова Бена вжалась в худые плечи, и Дик, вдруг подумал про лысого орла, наряженного в деловой костюм. Будь они сейчас в другой ситуации, он тоже, наверное, подтрунил бы над ним, но только не сейчас. Сейчас ему было не до смеха.

— А если это повлияет на карьеру? Что подумают клиенты? Наверняка они решат, что я либо не моюсь, либо болею какой- нибудь заразной дрянью.

— Не гунди. — сказал Бен, едва сдерживаясь от улыбки, — Я же просто спросил. Давай так, — рука его хлопнула по столу, — возьми- ка ты отпуск. Может у тебя это от напряжения. И я тебя понимаю: конец квартала и все такое. Сходи к врачу, отдохни, съезди куда- нибудь.

Дик выпрямился на месте. Пальцы рук, сжавшие подлокотники кресла, побелели от напряжения.

— Ты это серьезно?

— Да, — кивнул Бен. Он снял очки и стал протирать их отворотом пиджака. — Я специально зашел, чтобы сказать об этом. Две недели тебе хватит?

— Думаю, да, — сказал Дик, и в голове у него мелькнула мысль, что если управится он дня за три, то остатка отпуска вполне должно хватить. К тому же, он до смерти ненавидел квартальные отчеты.

— Я согласен, — сказал он.

— Вот и чудно, — ответил Бен, водружая очки на свой орлиный нос так, как будто подносил к лицу массивный морской бинокль.

Потом он подмигнул по дружески и вышел из кабинета, еще не зная, что видел Дика в последний раз в жизни.

2

После ухода Бена Дик почувствовал себя одиноким, и всеми покинутым. Пустым взглядом он скользил по стенам кабинета, в который вступил три года назад. В отделе продаж «Юнипак» все знали о прыще, который вырос у него на голове. Пожалуй, более

интересную новость сложно было себе представить, особенно учитывая, то, какую Дик заработал себе репутацию.

Со второго этажа ему были видны ряды кабинетов внизу, разделенных перегородками из непрозрачного пластика. Внутри каждого квадратика, настолько маленького, что его можно пересечь из угла в угол всего одним шагом, за миниатюрным столом кто-то сидел и что-то делал. Черно-белые пчелки в пластмассовых сотах.

И все они как пить дать, радовались несчастью Дика, своего босса. Склонившись над бумагами или таращась в монитор компьютера, все как один — тут сомнений быть не могло — хотели только одного. Чтобы «толстолобик» убрался отсюда. Чтобы «большеголового Дика» здесь вообще не было. И, похоже, им это удалось. Одного большого и сильного коллективного желания более чем достаточно, чтобы события развернулись в нужную сторону. Старина Бен, наверняка даже не понял, как оказался пешкой, исполнителем этого заговора.

Дик поднялся и, засунув руки в карманы брюк, подошел вплотную к стеклянной стене, отделявшей кабинет от просторного и светлого, словно стадион со стеклянной крышей, современного офиса.

— Сглазили, — прошептал он, но потом вспомнил, что кроме толстого стекла между ним и людьми внизу, еще несколько метров пустого пространства.

— Это вы во всем виноваты! Навели порчу на меня, да? — он рассмеялся от души, но смех этот, отразившись от стен, вернулся к нему каким-то уж очень похожим на рыдания. — Вы, все этого хотели.

Кто-то из них наверняка был заводилой. Кто-то, обиженный на начальника сильнее остальных, настроил всех на одну волну, чтобы они думали об одном и том же. И этот злоумышленник, разумеется, не просто хорошо знал, что такой способ работает. Он был в этом уверен, и наверняка применял его много раз.

— Так кто ж ты есть, дружище?

Дик закусил губу и посмотрел куда-то поверх человеческого улья, стараясь ухватить взглядом огромное пространство и одновременно не смотреть ни на кого конкретно. Есть много способов узнать правильный ответ, но большинство людей, забывают о самом простом из них.

«Стучите, и вам откроют, не так ли?» Глядя на невидимую точку в пространстве Дик ждал. — Ну? Покажись... Какое-то время он стоял почти без движения. Одинаковые

человеческие фигуры в черных костюмах и белых рубашках по- прежнему шевелились внизу, словно черно-белые букашки на тараканьих бегах. За окном, мчались мимо потоки автомобилей. На флагштоках, воткнутых в газон прямо перед служебной парковкой, извивались на ветру флаги — три синих, изломанных прямоугольника, с белыми буквами.

И во всем этом движении он не заметил ни единого знака. Ничего, чтобы выбивалось из общей картины. Человеческая машина функционировала как швейцарские часы, безупречно и слаженно.

Боль в виске вернула его в реальность. — А, пошли вы на хрен! Дик, вздохнул и вернулся на свое место. Снова он посмотрел

в круглое зеркальце, приставленное к монитору. А встретившись с собственным отражением, вдруг побледнел, застонал и уронил зеркало на стол. Из всех мыслей, пронесшихся в этот момент в голове, наиболее отчетливо отпечаталась та самая, которую он, и пожалуй большинство людей на земле, привыкли озвучивать в такие вот трудные минуты жизни:

«Господи, что происходит?»

Он попробовал зажать голову в ладонях, но спохватился, и просто откинулся кресле с закрытыми глазами. Перед внутренним взором его предстало то, что никак не вязалось со здравым смыслом. Нарост оказался еще больше и уродливее, чем несколько минут назад, а цвет его теперь изменился из фиолетового на ярко-

красный. И это был вовсе не прыщ. Да, это точно. И не бугорок, который можно было замазать пудрой или спрятать под кепкой.

Все обстояло гораздо хуже.

На виске у Дика образовалось чудовищно реалистичное подобие гигантского клоунского носа, который зачем-то прилепили не на то место.

«Он... вырос!» — подумал Дик, — «Черт побери! Как такое может быть?»

Зазвонил телефон. Он разлепил глаза и попытался сесть прямо, чтобы придать голосу начальственный тон, но и то и другое (два, казалось бы, простых действия) дались ему с таким трудом, будто всю прошлую ночь он толкал вагоны.

— Да, — проскулил он в трубку. — Это я. — Да, Бен, дружище, как дела? — Ты еще здесь, Дик? — в сочном голосе, несмотря на шутливый

тон, слышались властные нотки. Сквозь боль и шум в голове, Дик вдруг подумал, что не будь они друзьями, он наверняка испугался бы.

— Он вырос, Бен! Ох...

Словно в ответ на его жалобу, боль накинулась на него справа. Ощущение было таким, будто в височную кость воткнулся раскаленный гвоздь. И не найдя ничего другого, Дик схватил и что есть силы потянул себя за волосы.

Наверное, так можно было притупить зубную боль, или какую- нибудь другую. Но, как оказалось, не эту.

— Дик?

Из трубки явно повеяло холодком. Казалось Бен, не просто терял терпение. Судя по всему он еле сдерживался, чтобы не закричать.

— Да, дружище? — простонал Дик. — Вали домой! — Бен... Бен... Ответом ему были только частые гудки.

Не открывая глаз, Дик улегся на стол левой стороной лица. Его ни капли не смущал тот факт, что подчиненные увидят его таким жалким. Наверняка они подумают, что он напился или заснул. «Хотя и это вряд ли.» — подумал он, и эта мысль принесла ему два совершенно противоположных чувства. С некоторых пор, ну... последние полчаса, Дика не покидала уверенность в полной своей бесполезности и ненужности в это время и в этом месте.

В этот день его посещало множество неприятных мыслей. Но одна из них, которую он отвергал раз за разом, все время возвращалась. Как комар, жужжащий в ночи — реальный и неуловимый. Как нежелание признавать, что бытие конечно...

Он знал это, и это знание с каждым часом превращалось в уверенность:

«Все были против Дика. Они притаились и ждали, когда случится то, о чем в приличном обществе (и неприличном тоже, да, да) вслух говорить не принято...»

3

Уже смеркалось, когда Дик, словно тень укутанная в плащ, вышел из кабинета. К тому времени здание совсем опустело. Лифты оказались отключены, индикаторы электронных замков на дверях отзывались на прикосновение смарт-карты жалобным писком и красным, вместо зеленого, огоньком. Это порядком разозлило Дика, но он посмотрел на ситуацию более трезво и не обнаружил в своей памяти ни одного случая, когда приходилось задерживаться на работе почти до полуночи. И правда, конечно же, состояла в том, что все это время ему не требовалось прятаться от людей.

В сущности, он был не против уйти сразу после звонка Бена, но... Тут была небольшая загвоздка. Дело в том, что, за те несколько часов, пока он обдумывал свое незавидное положение и вдруг изменившееся к нему отношение босса (хотя, скорее всего тут виновата фантазия) прыщ вырос еще больше. Трудно сказать,

насколько. Однако это оказалось понятно по тому, как голова, после того как он оторвал ее от стола, начала заметно клониться в правую сторону.

Прыщ, если его можно так назвать, рос, словно живое существо, и при том с непостижимой скоростью.

Стойка охранника на первом этаже, была к счастью с левой стороны от прохода. Этим вечером дежурил Артур, молодой парень, который, как и Дик, работал здесь почти три года. И, разумеется, они были знакомы ровно в той степени, чтобы не требовалось предъявлять ему собственную физиономию, так чтобы он смог сравнить ее с фотографией в базе данных.

— Припозднились? — спросил он, когда Дик, почти уперся животом в турникет.

— Да. — ответил он, моля бога, чтобы парень просто нажал свою кнопку, — Квартальные отчеты, знаешь ли. Куча работы.

Охранник покачал головой. Дик навалился вперед, но индикатор электронного замка все еще оставался красным.

— Выпустишь меня, братишка?

— Да, конечно. Но вы все равно, приложите пропуск. — мальчишеские щеки за стойкой налились румянцем, — такие вот у нас правила.

— Я понимаю, — ответил Дик.

Он начал шарить по карманам, с ужасом предвкушая, что возможно оставил карточку в кабинете. Если так, это будет сущая катастрофа. Без нее к кабинет не пройти, а значит придется идти туда вместе с Артуром и следить, чтобы он все время находился по левую сторону.

— Что-то не так? — спросил охранник. — Нет, нет. Я сейчас. Пропуск оказался в кармане брюк. Дик вытащил его, протянул

куда-то в сторону и снова, надавил на металлическую перекладину, которая тут же прогнулась и заскрипела, но осталась на месте.

— Ну, что теперь?

Лицо охранника стало пунцовым, а глаза заметались из стороны в сторону.

— Вы сделали все наоборот. — Приподнимаясь со стула, парень смущенно улыбнулся. На груди у него блеснул металлический значок в форме щита, как у патрульных полицейских. Он указал пальцем на металлический столбик возле стойки. — Вы должны приложить пропуск вон туда, и затем повернуться ко мне, чтобы я увидел ваше лицо.

Ну что ж, подумал Дик, ты сам напросился. Так или иначе, терять ему было нечего. В конторах заведено так, что когда припозднившийся сотрудник

покидает офис, его всегда сопровождает охранник. Сначала он отпирает дверь ключом, потом открывает ее перед выходящим и закрывает уже за спиной. Так, во всяком случае, должно было случиться и в этот раз. Правда Дик не учел того обстоятельства, что ему придется испугать того, кого прежде приходилось уважать и порой даже побаиваться.

Его машина стояла задом к входу, и в зеркало заднего вида он хорошо видел все, что происходит на улице за спиной. Не зажигая свет в салоне, он повернул ключ зажигания, включил габаритные огни и воткнул первую скорость. Бледное лицо мальчишки- охранника возникло у входа только тогда, когда ночную тишину нарушил рокот двигателя. Отъезжая со стоянки, Дик еще раз глянул в зеркало, и рассмеялся в голос. Да. Парень и вправду сдрейфил. И, до тех пор, пока машина не свернула за угол ближайшего здания, Артур так и стоял, провожая ее взглядом и придерживая дверь с внутренней стороны.

Когда Дик подъехал к дому на часах была половина первого ночи. На улице горел всего один фонарь над крыльцом, да ещё те, что стояли по обе стороны от дороги. Учитывая его нынешнее положение, это было как нельзя кстати.

На ходу он приготовил ключ, чтобы не задерживаться у входа и не давать повода для вопросов тем соседям, которым в это время

не спалось. В наше время люди считают, что могут совать нос в чужие дела, но почему-то не задумываются над тем, как неприятно отвечать на слишком уж личные вопросы. Дик не хотел, чтобы нечто подобное случилось и с ним тоже. Но судя по тому, как все ощутимее его кренило вправо, такие вопросы очень даже могли возникнуть. По закону подлости кто-нибудь непременно встанет среди ночи, посмотрит в окно, и наверняка спросит себя: а не связано ли столь позднее возвращение Дика домой с тем, что выросло у него на голове? А не зайти ли к нему завтра поутру под предлогом «попросить соли» или с ещё какой-нибудь ерундой, и походя, выяснить как у него дела, и раз уж на то пошло, рассмотреть «это» поближе?

И Дик решил, что, пожалуй, подобный исход вполне может иметь место. А тогда, зачем рисковать?

Не доходя нескольких шагов до ступенек, и до круга света, расходящегося от крыльца, он остановился и, нащупав в кармане брелок от сигнализации, нажал одну из кнопок. Ворота гаража с тихим жужжанием поехали вверх. Не дожидаясь, пока они откроются полностью, он нагнулся и проскользнул внутрь.

Перед сном он ещё раз (пятый или шестой) посмотрелся в зеркало и дал себе слово никуда не ходить завтра, а лучше вызвать врача на дом. Спать он лёг слегка обеспокоенный и вдобавок, кажется, у него начала подниматься температура. Но в этом, пожалуй, не было ничего удивительного. В бытность ребенком, Дик часто (если верить бабушкиным рассказам) температурил, когда у него резались зубы. Стало быть, тут прямая зависимость — если из тела пытается что-то вырасти, то небольшой жар это нормально. Такие вещи каждый усваиваетс молоком матери и помнит потом всю жизнь.

Дик, разумеется, тоже вспомнил об этом.

Заснул он быстро, а сон его был по-детски безмятежным. Он верил, что все будет хорошо.

4

Ночью Дик проснулся от того, что очень громко и очень отчетливо, кто-то произнес у него над самым ухом вот такие слова:

— Скользкий тип. Из него никогда не вытянешь ничего определенного.

Голос был мужской, низкий и глубокий, из тех, от которых мурашки бегут по коже. Как у ковбоя из вестерна, когда он за столиком в баре, разговаривает с кем-то так, чтобы другие его не слышали.

Дик открыл глаза и приподнялся на локте. По улице проехала машина и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что окно его спальни немного приоткрыто. Он перевел взгляд на дверь, которая была напротив окна. Падавший на нее желтый свет уличного фонаря освещал почти всю стену. Дверь оказалась закрыта, а комната была абсолютно пуста.

Он опустился на подушку и уставился в потолок. Удивительно было не то, что какой-то мужик (скорее всего он сам) разговаривал в абсолютно пустой комнате, пока Дик пребывал во сне, а то, что сказал он чистую правду. Когда руководишь отделом, состоящим из полусотни людей, каждый из которых норовит уличить тебя в некомпетентности, приходится быть зверски изобретательным. Говорить много, но не сказать ничего. И это, пожалуй, единственный способ возвыситься над подчиненным (и вообще на любым человеком), обставить все так, чтобы он почувствовал себя дураком.

— Да. Я скользкий. — сказал Дик в темноту, и от этих слов, от собственного голоса в маленькой пустой комнате по коже у него пробежали мурашки. — Как змея на сковородке. Ну, а что? Я такой. Не нравится, идите к черту.

И он снова закрыл глаза и погружаясь в пучину забвения, подумал, что теперь ни за что не станет обращать внимание ни на какие голоса. Чтобы они там не говорили.

Не прошло и нескольких минут, как в правом ухе у Дика вдруг зашумело в точности так, как если бы он приложил туда морскую раковину, затем шум этот стал уменьшаться и в конце концов совсем исчез. Вместе с ним прекратились и все остальные звуки, что Дик слышал правой стороной головы. Разумеется это означало, что от долгого лежания в районе слухового нерва образовался отек, и разумеется, Дик, все еще находясь на грани сна и реальности вспомнил, что обычно делают в таких случаях. Он вытащил руку из под одеяла, и наугад, ткнул туда, куда нужно указательным пальцем. Совершенно обычное, привычное рефлекторное движение, вроде почесывания комариного укуса, чтобы восстановить нормальное кровообращение.

Он уже представлял, блаженно улыбаясь, как палец его погрузится туда приблизительно на одну фалангу, как он поерзает там и все станет как прежде. И это было так, ну... чудесно. Так же, как собираясь почесать комариный укус, он предвкушал всегда получить — таким вот простым способом — небольшое, но гарантированное удовольствие.

Теплая постель, накатывающая в тишине дремота и тени деревьев на стенах спальни — они шептали Дику обещания полных удовольствия и безделья целых четырнадцати дней отпуска.

И тогда, когда палец его — вдруг и чуть раньше, чем ожидалось — все же достиг цели, все эти мысли улетучились в одно мгновение.

5

Дик закричал почти сразу, как только палец правой руки, поднимаясь к голове уткнулся во что-то, что по ощущениям вне всяких сомнений являлось частью его собственного тела. Проблема состояла в том, что она находилась, там, где ничего быть не должно.

Там, куда палец уткнулся, оказалась полость — мягкая, теплая и влажная, заполненная чем-то вязким, смешанным с растущими

внутри жесткими волосками. А потом, совсем близко, словно лежал с Диком в одной кровати, кто-то чихнул и сказал гнусавым голосом: — Убери его, черт бы тебя побрал!

Дик отдернул руку, забрызганную чем-то липким. Он хотел повернуться и посмотреть на того, кто говорил, но обнаружил, что сделать этого не может. У него возникло довольно непривычное и пугающее ощущение, что голова сильно удлинилась с правой стороны и стала похожа, скажем, на горизонтально положенное яйцо. И после этого Дику ничего не оставалось, как дотянуться левой рукой в ту сторону, и проверить, насколько он прав.

Там оказалось чье-то лицо. Ладонь прошлась по щетине под носом, по влажным губам, которые зашевелились и Дик снова услышал, как кто-то сказал:

— Хватит придуриваться. Лучше, вытри мне нос. Из-за тебя он весь в соплях.

И тогда Дик вскрикнул, скатился с кровати и со всей силы приложился подбородком о прикроватную тумбочку. Он услышал, как щелкнули зубы и даже отметил, что все остальное тело в этом нелепом падении опережает голову, а шея под его тяжестью рывком изогнулась и громко хрустнула.

В короткий миг, перед тем как потерять сознание и окончательно завалиться на пол в узкое пространство между кроватью и радиатором отопления, Дик ни с того ни с сего подумал о том, что вероятней всего не имело к происходящему ни малейшего отношения.

Он вспомнил мамины рассказы о том времени, когда она, будучи беременна, узнала, что ждет близнецов, но при очередном обследовании (вроде бы на третьем месяце) оказалось, что второй зародыш исчез.

Спустя годы, когда Дик подрос и ему исполнилось десять лет, мать однажды сильно ругала его за то, что он нацарапал перочинным ножиком свое имя на дверце нового холодильника.

Холодильник был фирмы «Снайге» и она копила на него деньги почти два года. Она очень тогда разозлилась. Она тыкала пальцем себе в живот и говорила:

— Если бы ты не сожрал своего братишку... если бы вас сейчас было двое, я позвала бы его и попросила как следует тебе наподдать. Он ведь был парень что надо. Не то, что ты.

И потом, уходя в другую комнату, она резко обернулась, тряхнув кудрявыми волосами, погрозила ему напоследок кулаком и сказала то, чего он не понял и сразу забыл. Но сейчас, как только его чисто выбритый волевой подбородок пришел в жесткое и очень тесное соприкосновение со столешницей, эти слова вспыхнули в голове Дика словно неоновая реклама:

— Когда-нибудь, — говорила мать, — так и случится: он придет, и как следует врежет тебе по твоей бестолковой башке! ВРЕЖЕТ ТАК, ЧТО МАЛО НЕ ПОКАЖЕТСЯ!

Наверное, это как раз тот самый случай, мелькнуло у Дика в голове. И это было последнее, о чем он успел подумать.

Когда он снова открыл глаза, в комнату с улицы пробивался слабый утренний свет. Сквозь приоткрытое окно Дик услышал, как на участке соседнего дома бренчит собачий ошейник. Звук этот спутать ни с чем другим невозможно. Соседи в доме No 45 были единственные на всей улице, кто держал собаку в будке во дворе.

Он прислушался к остальным звукам, но вокруг стояла мирная предрассветная тишина. Небольшая спальная хорошо просматривалась с того места, где он лежал, и Дик с полной уверенностью мог сказать, что в ней сейчас пусто. И кем бы ни был тот тип, который его напугал, скорее всего он уже ушел, или во всяком случае находился там, откуда в данный момент времени не смог бы причинить Дику никакого вреда.

Он согнулся и сидя на полу, оглядел комнату. Никаких следов борьбы, грабежа, после которого обычно вся мебель распахнута настежь, ящики столов, шкафов и тумбочек вытащены, а их содержимое вытряхнуто на кровать. Обстановка осталась прежней,

какой и должна быть. А значит вывод из всего этого напрашивался только один. Дику, скорее всего, приснился страшный сон, который вполне мог оправдать, не то чтобы падение с кровати, но даже ночное недержание и мокрые простыни.

Дик поднялся на ноги. И хотя часы показывали без десяти три, сна не было ни в одном глазу. Покачиваясь и кряхтя как старый дед он принялся заправлять постель.

Голову клонило вправо со страшной силой, но он быстро списал этот симптом на следствие ночного падения.

Потом он повернулся и уже собирался пойти умываться, как взгляд его упал в зеркало, вмонтированное в дверь шкафа. Бог знает, почему он не посмотрел туда раньше.

И тогда, Дик снова закричал. Очень громко. Так, что наверняка проснулись соседи. Но ему было все равно. В вопле этом был не столько страх, сколько яростное и отчаянное желание прогнать подальше видение, которое предстало перед ним в отражении.

Когда воздух в легких закончился, Дик снова вдохнул, глубоко и основательно, рассматривая то, во что глаза поверить были не в состоянии, и потом закричал снова.

Но никакого эффекта не последовало. Видение продолжало быть, здесь и сейчас.

Первым возникло привычное желание позвонить в службу спасения. Дик вылетел из спальни. В глазах у него помутилось. По пути в прихожую, где на стене висел телефон, он сшиб со стены несколько фотографий в рамке, больно ударился пальцем ноги о приоткрытую дверь ванной. Он кое-как допрыгал до места, снял трубку, несколько раз набрал номер, но дрожащий палец все никак не хотел попадать в нужные цифры. Потом Дик попытался повесить трубку на место, но и этого у него не получилось: она упала, и повисла на проводе, трепыхаясь и крутясь, словно рыбина на крючке.

Возле вешалки с одеждой на стене висело еще одно зеркало. Для того, чтобы в него заглянуть, Дику пришлось подойти как можно

ближе к входной двери. Он включил свет, и чувствуя как сердце вырывается из груди, осторожно приблизился к нему боком. На всякий случай он взял в руки зонт. Длинный зонт-трость, был единственной вещью сейчас, пригодной для самообороны. Секунд пять Дик собирался с духом, сжимая зонтик в руках.

Через несколько секунд зеркало разлетелось вдребезги. Сомнений быть не могло, все что он видел оказалось правдой. Самой ужасной, которой Дику когда-либо доводилось заглядывать в глаза.

О звонке в службу спасения не могло быть и речи. Он, решил, что должен разобраться с проблемой сам, как и подобает человеку его возраста и положения.

Дик отшвырнул зонтик в сторону. Оттолкнул вешалку с одеждой. Вешалка повалилась на бок, упала прямо на вазу с искусственными цветами, стоящую на полу. Ваза упала, и разбилась. Весь пол засыпало осколками, мусором, чем-то еще. После этого он выдвинул ящик тумбочки, в которой хранились щетки для обуви и валики для чистки одежды. Ему требовалось что-нибудь острое — нож или ножницы. Но как только он решительно развернулся в сторну кухни, в дверь позвонили, с улицы раздался мужской голос, который попросил открыть дверь и впустить его внутрь.

На пороге дома стояли полицейские.

6

На часах было двадцать семь минут третьего. Погода стояла теплая, звезды мерцали на безоблачном небе, а вокруг буквально витала романтика старых и добрых времен юношеской бесшабашности.

Патрульным Олегу Шефнеру и Адику Бегларяну до конца смены оставалось четыре с половиной часа. Район, который они патрулировали в эту ночь, представлял собой типичный коттеджный поселок на окраине города. Массивные тополя вдоль дороги,

одинаковые аккуратные домики с двускатными крышами и неизменными, коротко стрижеными газонами. Вокруг стрекотали сверчки. Где-то впереди проснулась собака, слышно было как зазвенели бубенчики на ошейнике, когда она то ли отряхивалась, то ли чесалась. Потом снова наступила тишина.

— Дивное место, черт побери, — сказал Бегларян.

В правой руке он держал бумажный стаканчик, в левой — надкусанный гамбургер. От еды, разложенной на капоте машины, исходил аппетитный запах картошки фри и жареного мяса.

— Да, — ответил Шефнер. — Сколько я себя помню, отсюда ни разу не поступало ни единого вызова.

Он потянулся картошкой в баночку с кетчупом, но рука не достигнув цели зависла в воздухе.

— Что это было? — Он посмотрел на напарника, потом на дорогу уходившую далеко вперед, в глубину поселка. — По моему, кто-то кричал.

— Уверен? — спросил Бегларян. — Я ничего не слышал. Оба мужчины замерли не говоря ни слова. — Вот, опять! Крик раздавался совсем недалеко от того места в начале улицы,

где они припарковали машину. И скорее это был даже не крик, а душераздирающий вопль, основательно приглушенный стенами дома. Только какого из них, вот в чем вопрос?

Напарники пошли пешком, останавливаясь возле каждого участка, прислушиваясь и всматриваясь в окна. В одном из домов в прихожей горел свет. Когда они подошли ближе, внутри что-то упало на пол и разбилось.

Послышалась грубая брань, возня, чем-то похожая на звуки борьбы. Голос был мужской и плаксивый, словно его обладатель, умолял нападавшего о пощаде.

Бегларян прислонился к стене и нажал звонок. Шефнер остался на дорожке, и встав на одно колено, нацелился в дверь из пистолета.

После звонка потасовка внутри сразу прекратилась. Несколько секунд ничего не происходило. Трудно было понять, что к чему — единственное узкое окошко находилось в верху, под самым козырьком.

Бегларян позвонил снова. — Это полиция. С вами все в порядке? Кто-то приблизился с внутренней стороны, в узкой полоске света

под дверью образовались две коротких тени. — Что вы хотите? Зачем... пришли, — мужчина судя по интонации

был чем-то расстроен. Он шмыгал носом и запинался, как будто только что перестал плакать.

— Мы из полиции. Мы слышали крики и решили, что вам нужна помощь.

— Спасибо, ничего не надо.

Шефнер встал с колена и не торопясь пошел к дому. Его рука все еще сжимала пистолет.

— Вы уверены, сэр? — спросил Бегларян, — Вы не против, если мы войдем?

Мужчина за дверью молчал. Казалось, что он раздумывает, какое принять решение.

Бегларян спросил: — Вы меня слышите? Тут же подошел Шефнер. Он с недовольным видом покачал

головой и постучал по двери свободной рукой. — Простите, но мы должны убедиться, что с вами все в порядке.

Пожалуйста откройте. Бегларян пожал плечами и состроил гримасу. В темноте сложно

было разобрать выражение его лица, но он наверняка тоже был недоволен. Обоим хотелось есть, и потом немного вздремнуть до конца смены, но никак не тратить время на всяких болванов.

Когда патрульные собрались уходить внутри дома снова послышалась возня. Защелкали замки, одна за одной открылись сначала внутрення, потом внешняя двери. Все это произошло

достаточно быстро, чтобы предпринять решительные действия, хотя оба полицейских все же успели немного разойтись в стороны и расстегнуть на поясе кобуру.

И в тот же момент, как только каждый из мужчин взялся за рукоять своего служебного пистолета, перед ними предстал хозяин дома — человек, которому по какой-то странной причине не спалось в эту ночь.

Они стояли спиной к востоку. В свете солнца, которому еще предстояло разорвать горизонт, они смогли разглядеть этого типа в мельчайших подробностях, но одну из них — пожалуй, наиболее удивительную (если не пугающую) — как ни странно, ни сержант Бегларян, ни лейтенант Шефнер, решат не упоминать в утреннем рапорте о результатах ночного дежурства.

Они спросят имя этого человека. — Дик Ладлоу. Они постоят, переминаясь с ноги на ногу, и каждый будет

держать руку на кобуре смутно осознавая, что вряд ли в оружии возникнет необходимость. Они испытают смесь чувств, среди которых наиболее явными будут неловкость и отвращение. Кто-то из них — хотя ни один впоследствии не сможет вспомнить, кто именно — спросит, не нужна ли ему помощь.

— Нет спасибо.

Стоящий перед ними... человек, в мятой пижаме и босиком, предпримет — как им покажется — усилие, чтобы лицо его приняло доброжелательный вид. Наверное на нем возникло подобие улыбки... Кто знает? Вспомнить точно выражение того лица патрульные Шефнер и Бегларян потом не смогут, ибо все время они будут смотреть (не смотря на то, что хотели бы не этого не делать) чуть повыше его глаз, и гораздо... гораздо правее его правого виска.

— Вы уверены, сэр? — спросят они хором. И тут им засмеяться бы, как всегда бывает с людьми, которые

одновременно и не сговариваясь делают одинаковые вещи. Но... все

ясно, как божий день. Забавного в данной ситуации, будет не больше чем в похоронах.

— Да, я в порядке, — ответит мужчина. — Разве вы не видите?

Он посмотрит на них обоих. И каждый раз, встречаясь взглядом с одним из полицейских, этот... человек вздернет брови, будто бы спрашивая: «Ну, разве нет?» И каждый их них, разумеется не сговариваясь с товарищем, вздрогнет от этого взгляда и покроется гусиной кожей; рука, прижатая к кобуре еще крепче сожмет пистолет.

Но, разумеется, им будет не страшно. Нет. Чувство страха полицейским давно не знакомо. А просто... слегка некомфортно, когда у человека, с которым ты разговариваешь... две головы и две пары живых, внимательных глаз.

7

Закрыв за собой дверь, Дик направился в кухню. В подставке для ножей торчала рукоять мясного тесака — не самый лучший вариант для предстоящей операции. Лезвие прямоугольное и тяжелое, как у топора. К тому же для полной уверенности в результате нужна сноровка и хороший замах из-за головы, и получается, что здесь может потребоваться помощь со стороны.

Дик отбросил эту идею и заглянул в посудомоечную машину, которую так и не запустил вчера вечером, подумал секунду и вытащил наружу небольшой, размером с ладонь, ножик для разделки овощей. Все лезвие было в мутных, красноватых потеках оставшихся после помидор. Сполоснув его под краном, пошел в ванную, и, стараясь не смотреть в зеркало подвесного шкафчика, взял оттуда флакон со спиртом и кусок ваты. Потом аккуратно протер нож, вытащил из аптечки упаковку медицинского бинта и разложил весь набор на краю раковины.

Дверца шкафчика все еще была открыта и своего отражения Дик видеть не мог. Так ему было гораздо спокойнее. Но он совершенно

ясно отдавал себе отчет в том, что в конце концов все же придется сделать над собой усилие, а если не сможет, то придется, как бы ему не хотелось, вызвать врача на дом. И не просто врача, а хирурга — специалиста по ампутациям.

Придется потратить все свои сбережения, чтобы этот врач не трепался о том, что сделал весьма и весьма необычную операцию на дому.

Как обращаться со всякими там неожиданными наростами на теле Дик помнил еще с самого детства. Летом девяносто пятого он сломал ногу после падения с забора, (когда убегал от собаки охранявшей дом, в саду которого он и его друзья таскали яблоки).

Ожидая очереди в операционной, он наблюдал, как мальчику его возраста сняли бинт с руки и на внешней стороне ладони у того рос огромный фиолетовый волдырь. Дик думал, что наверное, его просто смажут какой-нибудь мазью. И был почти прав. Перед тем как позамать руку тому мальчишке и забинтовать ее снова, доктор взял в руки огромные блестящие щипцы, вроде тех, которыми перекусывают стальные провода, и отрезал прыщ. На его месте остался ровный круг величиной с пробку от бутылки из под лимонада, с такими же зазубреными краями, который почему-то не кровоточил и состоял сплошь из маленьких розовых пупырышек.

Но удивительно было даже не это.

Мальчик оставался спокойным, и пожалуй даже, спокойствие это граничило в разумной степени с равнодушием. Равнодушием того сорта, что испытывают дети, когда отрывают мухам крылья.

Еще Дик вспомнил, что примерно так же, поступают с бородавками. Их плавят жидким азотом, откусывают зубами или кусачками для ногтей, выжигают углем раскуренной самокрутки. Мертвой плоти все одно. Пожалуй она потому и выдается за пределы тела чтобы стать заметной. Это грязь, не нашедшая иного выхода, и тут важно вмешаться и помочь природе завершить акт самоочищения.

«Не так ли, дружище?» — подумал Дик.

Это был родной и знакомый внутренний голос, которому Дик обрадовался, словно встретился со старым школьным товарищем. Он улыбнулся, все еще глядя в сливное отверстие раковины, в то время как пальцы рук его отбивали на белых керамических боках какую-то мелодию.

— Да, все верно дружище! — ответил он и выпрямился. Приятно, когда что-то внутри говорит на языке твоих желаний. — Ее нужно убрать. Грязь нужно убрать. Дик подумал вдруг про бассейн, с прозрачной голубой водичкой,

настолько чистой, что хочется склониться у края, зачерпнуть пригоршню и пить сколько пожелает душа. Но штука в том, что пить из него нельзя, поскольку из глубины на поверхность всплывает куча мусора. В ней плесень и гнилые сучки, средь которых нет-нет, да мелькнет склизкий бок неведомой твари. И путь здесь только один...

Дик взялся рукой за дверцу навесного шкафчика. Глянув на полки внутри, пометил себе напоследок, купить в магазине упаковку ватных палочек и лосьон после бритья. Такие вот мысли порой возникают перед тем, как ты готов приступить к чему то важному, но как бы зная, что все закончится хорошо.

Но прежде чем посмотреть на себя в зеркало, Дик взял в руки нож...

— Дик? Дружище? И это был тот самый голос, который он слышал в спальне. — Да, какой я тебе, на хрен, дружище?! Тот кто был справа, хотя и вне поля зрения, усмехнулся

и шмыгнул носом. — Во-первых, положи нож, Дик. Он не предназначен для того,

что ты задумал. Ты не можешь просто так отрезать себе пол головы. Почитай газеты, там про это много написано. Очень немногих сиамских близнецов удавалось разъединить так, чтобы один или оба не умерли.

Дик отложил нож, но тот не удержался и скатился на дно раковины, уткнувшись лезвием в пластиковый ободок сливного

отверстия. — Ох, — сказал Дик, хотя намеревался сказать «О’кей». Голос его дрожал. В ногах появилась слабость и он стал искать,

куда бы присесть. — Но я все равно вызову врача. И он сделает все как надо... — Дик? — Что?!! Черт побери, что? Дик вдруг испугался, что готов сейчас поступить не самым

лучшим образом, о чем в последствии, возможно, придется пожалеть. Когда тебе почти тридцать, и ты думаешь, что поступаешь разумно, всегда найдется болван, который заставит чувствовать себя подростком. Он сбивает твои планы и тогда страсть как хочется сделать наперекор.

— Не будь болваном, хорошо.

Этот чужой и в тоже время до ужаса знакомый голос разговаривал тоном учителя, который разнимает двух подравшихся мальчишек. Терпеливо, но слышалось в нем, готовое перерасти в крик, негодование.

— В твоем возрасте пора научиться смотреть правде в глаза. Скользкий характер не самое лучшее качество. Закрой эту долбаную дверцу и давай решать проблему вместе.

Дик закрыл.

Рука бессильно сползла с зеркальной поверхности и замерла где-то в воздухе, потом упала на нижнюю часть лица. Пальцы сжали челюсть. Из левого глаза скатилась слезинка, застряла в щетине на подбородке, и замерцала там, словно капля утренней росы.

Долго он смотреть не смог. Пришлось отвести глаза, но того, что увидел вполне хватило.

— Дик?

Синий стаканчик для зубных щеток расплылся в голубое бесформенное пятно, словно он смотрел на него сквозь водопад. Да, что там... все, что было в поле зрения, расплывалось и дергалось.

— Что? — он проскулил сквозь закрывшую рот ладонь, которая к тому моменту основательно намокла от слюней.

— Будь мужиком. Мне стыдно, ей богу, что мы с тобой одно целое.

Тот кто был справа, вздохнул, и во вздохе этом слышались жалость и нетерпение.

— Оглянись, посмотри на стену возле сливного бачка.

Дик так и сделал, и был рад, что ему не придется хоть некоторе время бороться с соблазном увидеть себя... целиком, если так можно выразиться.

На стене висел рулон туалетной бумаги. — Ты знаешь, что делать, не так ли? — Да. Дик оторвал прямоугольный лоскут аккурат

по перфорированной линии. Вытер слезы. Обстановка вокруг приобрела привычные очертания.

— Вот так лучше. — на сей раз это был голос учителя, удовлетворенного тем, что мелкое препятствие устранено и можно продолжать урок дальше. — Теперь посмотри на меня... Мое имя Эдгар, — сказал тот же голос. Когда глаза их встретились, сердце Дика упало куда-то в нижнюю часть живота, потом взлетело и упало снова.— Приятно познакомиться.

Рот на второй голове растянулся в ослепительной белозубой улыбке.

Коленки у Дика подогнулись, и, прежде чем второй раз за этот день грохнуться в обморок, он успел подумать (и, надо сказать, с гордостью) как поразительно Эдгар похож на Жида-Медведя из «Бесславных Ублюдков».

«Только волосы покороче»,— хотел он сказать.

Но темень надвинулась со всех сторон и картинка перед глазами стремительно сжалась в светлую вертикальную полоску, как будто на экране допотопного лампового телевизора. Потом она

схлопнулась в точку, и стала похожа на одинокую звезду в ночном небе.

— Как ребенок, — услышал Дик, но уже откуда-то издалека. «Да, я такой»,— подумал он. И отключился.

8

Дик оказался в центре города, каким он помнил его с прошлого дня.

Это был деловой район, с высокими, плотно стоящими зданиями. По тротуарам в разных направлениях двигалась масса людей, по дорогам ехали машины, и не было тут ничего удивительного или сверхъестественного, пока Дик остановившись возле пешеходного перехода не начал зачем-то рассматривать небоскреб на другой стороне дороги.

Он взбирался взглядом по сверкающему безупречной чистотой стеклянному параллелепипеду, пока не достиг того самого места (очень высоко расположенного), где крыша скрывалась под плывущей по небу рваной пеленой облаков. Шея у Дика изогнулась так, что затылком он чувствовал спину.

В какой-то момент у него закружилась голова, так как зрелище сыграло с сознанием странную шутку, отчего казалось, что смотрит он не вверх, а вниз. И весь мир, будто бы гигантский леденец нанизан на полированный брусок, а тот, в свою очередь, торчит в какой-то вяло текущей белесой массе. Но это была, пожалуй, единственная забавная мысль, которую он подумал, потому что все остальное, что заставляло его, не смотря на боль в затылке, задирать голову, оказалось далеко не смешным.

Дик опустил голову, когда зажегся зеленый свет и толпа, в которой он стоял, хлынула через дорогу, навстречу другой.

Пока десятки людей сходились, смешивались и расходились вновь, толкая его локтями и сумками, он все стоял на краю тротуара

и никак не мог понять, почему никого не волнует то, что никак не должно было остаться без внимания. Вопиющий факт безразличия говорил о том, что дела обстоят скверно и Дик было подумал, а не снится ли ему сон. Тогда он медленно поднял руку и с силой ущипнул себя за кончик носа. Он вскрикнул, ибо боль оказалась такой явственной, что у него заслезились глаза.

Проходящая мимо женщина, в строгом костюме, с затянутыми в тугой узел волосами и безгубым худым лицом, перестала разговаривать по телефону и внимательно посмотрела на него.

— Что-то не так? — спросила она.

И Дик подумал, что эта черствого вида дамочка наверняка занимает приличную должность в одной из больших корпораций. Камни в ее сережках были никак не меньше самой крупной горошины, которую он когда либо видел. А цвет не оставлял сомнений в том, что изумруды настоящие и стоят они пары его месячных жалований.

Дик указал пальцем вверх, в тысячный раз думая, что неплохо бы избавиться от этой привычки.

— Ну, я отвечу, — сказал он, — если вы посмотрите туда, и скажете, что там такое?

Дамочка посмотрела вверх, потом на Дика. Она пожала плечами. На губах у нее мелькнула такая застенчивая, хитрая улыбочка, как у них у всех, когда речь заходит о чем серьезном.

И она, эта улыбочка, Дику не понравилась.

Почему-то он сразу почувствовал себя очень одиноким. Ну... наверное, как в том фильме, где герой понял, что за ним всю жизнь наблюдал весь мир, а он об этом не знал.

«Старая карга», подумал Дик.

А тетка посмотрела на него так пристально и внимательно, отчего у него тут же екнуло сердце. Глаза ее сияли сумасшедшим блеском.

— Так бывает, Дик, дорогуша. Мы все такие, и в этом нет ничего удивительного.

Она как ни в чем не бывало заговорила по телефону и пошла через дорогу. Дик долго смотрел ей вслед. Смотрел с открытым ртом. Провожал ее обтянутый черной юбкой зад, ее элегантный кожаный чемоданчик в руке, и уже потом, когда туловище ее скрылось в толпе, продолжал смотреть на тугой узел ее белых волос, который беспрестанно вертелся из стороны в сторону на ее аккуратной головке.

— Хе, хе. Да, Дик, дружище. Так бывает.

На этот раз голос был мужской и смутно знакомый, а говоривший эти слова находился сверху. Все, что было нужно, так это всего лишь снова задрать голову, чтобы у знать кто их сказал, но тут оказалось, что Дик попросту боится это сделать. И к горлу подступила тошнота, как если бы его просили посмотреть на обломок кости, торчащей из собственной сломанной ноги.

Все так. Он знал что там.

На последних десяти этажах, с семидесятого по восьмидесятый, аккурат в том месте, где должны были быть выходящие в сторону побережья северные окна «Мастербокса», в котором работал Дик, к небоскребу прирос каменный дом с двускатной крышей. Насколько нелепо все выглядело, можно представить, если к простому карандашу приделать сбоку кусок стирательной резинки. Разумеется, так бывает, но, невольно Дик задал себе вполне логичный вопрос:

— А, собственно, какого черта здесь происходит?

Отросток чем-то очень напоминал старую библиотеку, куда Дик в седьмом классе ходил за книжками для внеклассного чтения, а заодно встречаться с Нелли Нельсон (и там они, конечно же, целовались между стеллажами в самом дальнем конце зала). Под крышей были стрелочные часы, которые всегда показывали без пятнадцати восемь. Вниз, до самых ступеней, тянулись пять колонн, и хотя с земли увидеть это было невозможно, Дик почему-то был

уверен, что и сверху и у подножия они украшены беленой лепниной, изображавшей переплетение «чего-то там».

Библиотека (а это была она, тут и говорить нечего) оканчивалась внизу рядом ступеней, на которых Дик (как, впрочем, и многие другие) в свое время просиживал целые часы, с бутербродом и термосом с чаем, которые его мать, несмотря на крепкую дружбу со «белой лошадью», каждый день исправно укладывала в школьный рюкзак.

Ниже ступеней ничего не было. Здание-отросток опасно нависало над землей. С земли на Дика смотрел идеально ровный серый квадрат фундамента, на котором, как на экране кинотеатра, Дик увидел лицо человека, имя которого он никак не мог вспомнить, но откуда-то знал, что оно очень похоже на его собственное.

— Дик. Вспомни Шредингера. Ты либо веришь, либо нет. — сказал незнакомец и подмигнул левым глазом. — Все не так страшно, как тебе кажется.

Дик снова оглянулся по сторонам, надеясь что кто-нибудь из прохожих заинтересуется голосом с неба и самим Диком, и может быть скажет успокаивающие слова, которых ему так сейчас не хватало. Но правда, (ужасная правда, если на то пошло) состояла в том, что все люди на улице, стояли и молча смотрели на Дика. И все они — и женщины и мужчины, дети, и черт побери, даже собаки, — были тем самым парнем. Из окон всех машин, остановившихся там, где судя по всему, они ехали в эти секунды, высовывалось одно и тоже лицо.

И тогда он сделал, то, что ему никогда не приходило в голову в качестве выхода из подобной ситуации, поскольку — и это чистая правда — такого с ним не случалось никогда в жизни.

Он подбежал к первому попавшемуся человеку и со всей силы, на которую только был способен, опустил ему на голову свой увесистый, набитый бумагами портфель. Разумеется, такой тип поведения ни сулил в дальнейшем ничего хорошего, но поделать он

ничего не мог. Это лицо, вездесущее, наглое и самоуверенное, другого выбора не оставляло.

— Исчезни! — крикнул он, и почувствовал, что весь мир вслед за этим ударом, пошатнулся, да так, что Дик едва смог устоять на ногах.

Он расставил руки для равновесия. А потом рука его сделала полный круг, и портфель — в котором, к тому же, находилась полуторалитровая кегля кока-колы, — хлопнул по голове незнакомца еще раз, хотя где-то в глубине Дик начал понимать, что эффекта от второго удара последовало не больше, чем от первого. С таким же успехом можно колошматить стоящее вертикально полено.

— Исчезни!

После знакомства с портфелем голова незнакомца продолжала выглядеть безупречно. Плечи расправлены, ни единой пылинки на застегнутом на все пуговицы шелковом плаще. В сущности, этого типа можно было смело фотографировать для каталога высокой деловой моды, из тех, над которыми вечно пускают слюни менеджеры среднего звена.

Глаза его, в отличии от той моложавой старушенции, светились безграничным, космическим спокойствием.

Он улыбнулся и сказал:

— Дик, в своем страхе ты не одинок. Но мы знаем, что если ты найдешь силы, подняться туда, все еще можно будет исправить. Это не просто так...

После этих слов, Дик понял, что мир окончательно съехал с катушек. И если так, то почему бы ему не поиграть в эту игру. Но не успел он об этом как следует подумать, как незнакомец отошел в сторону и ноги понесли Дика вперед.

Он вошел в просторный светлый холл бизнес центра, ни капли не изменившийся за все те годы, пока он приходил сюда каждое утро с понедельника по пятницу. Людей здесь было немного. Охранник за стойкой кивнул ему в знак приветствия и уставился в мониторы видеонаблюдения.

Дик вошел в лифт, нажал кнопку самого последнего этажа. Делать особо было нечего, а потому он просто смотрел на светящееся голубым окошко с номерами этажей, которым предстояло меняться примерно раз в две секунды. Заиграла легкая мелодия, неторопливый мотив которой, почему-то напомнил ему о гостиничных барах с живой музыкой, куда он нередко заглядывал по пути с работы домой.

После того, как закрылись двери, лифт плавно поехал вверх. И почти сразу остановился. Цифра один в окошке исчезла, на ее месте появилась бегущая строка. Белая на голубом.

«День первый. Добро пожаловать!»

Когда двери с тихим шипением разошлись в стороны, и Дик перевел взгляд на то, что открылось за ними, ему ничего больше не оставалось как пощупать собственный лоб на наличие температуры, затем двумя пальцами проверить пульс. Так обычно делают, когда видят галлюцинации.

Но... как говорят врачи, параметры его физического состояния оказались в норме.

И это было хуже всего.

Дик шагнул вперед... навстречу потолку своей собственной ванной комнаты.

Он пришел в себя.

Он лежал спиной на холодном кафельном полу. Никакой послеобморочной усталости не было и в помине. А было яркое и неприятное, как заполняющий все вокруг свет энергосберегающей лампы, понимание того, что отпуск, скорее всего затянется на довольно долгое время.

И еще, Дик подумал, что наверное его мать в чем то была права, когда говорила, что исправить его сможет только «щедрый и увесистый пинок под зад», который припасен у господа бога для каждого из нас. Вся штука в том, что ты никогда не бываешь к нему готов, но будто бы обязан воспринимать его как некий дар, который ниспослан божественной ногой, дабы таким вот незамысловатым

способом растормошить чересчур раскисшие или, наоборот, закостенелые мозги. Одним помогает, другим нет. Часто, как показывает практика (и то, что вещают газеты с новостями по телевизору) — приводит к летальному исходу, и говорит это о том, насколько все запущено.

Это вроде как электрошок: здорового человека убивает, умирающего оживляет, хотя далеко не всегда.

Дик очнулся в надежде, что ему повезет больше остальных. Что задница у него достаточно мягка и обладает достаточным амортизирующим эффектом, а мозги в более-менее приличном состоянии. И, еще он вдруг очень захотел, чтобы вторая голова, приросшая к его собственной (как две сросшиеся картофелины) оказалась настоящей, нежели галлюцинацией, вызванной какой- нибудь раковой опухолью. По крайней мере с ней можно будет о чем-то договориться. И тогда, наверное, все кончится хорошо.

А еще Дик думал о той поговорке, где надежда умирает последней. Но он никогда в жизни не смог бы представить ни того, насколько исключителен — при всей необычности — станет его собственный случай, как и того, что он будет первым (так и оставшимся неизвестным) в истории исключением.

9

— Что будем есть? — спросил Дик.

Они стояли перед раскрытым холодильником. Дик косил глаза в сторону, хотя и знал, что Эдгар за пределами видимости. Только нос, маячивший где-то на периферии.

Эдгар молчал.

«Вероятно», подумал Дик, «учитывая то, сколько Эдгар существует на этом свете, ему трудно выбрать из еды, которую он видит в первый раз в жизни. Пусть он говорит и выглядит вполне как голова взрослого человека, задавать ему вопрос о разного рода

предпочтениях было все равно, что спрашивать о том же самом новорожденного ребенка.»

Эдгар шмыгнул носом. Потом еще раз. Похоже это был один из тех рефлексов, которыми сопровождалась его напряженная умственная деятельность. Рефлекс того свойства, что начинал бесить уже после второго раза.

— Мюсли с молоком, и зеленый чай, — сказал Эдгар. И эта фраза не была похожа на вопрос.

Дик замер. Губы его превратились в тонкую белую полоску. Его невидящий взгляд на мгновение уставился в пустоту. Он протянул руку, взял коробку с яйцами и упаковку бекона, повернулся, положил все это на обеденный стол.

— Апельсиновый сок? — спросил Эдгар.

— У меня нет апельсинового сока, дружище. Мы будем пить черный кофе.

Перед тем как хлопнуть дверцей, Дик как голодный воришка, выудил из холодильника упаковку сосисок.

Эдгар снова шмыгнул носом. И усмехнулся.

— А ты, брат, извращенец. Подумай о будущих детях. Они тебе спасибо скажут.

Дик сместился к плите. Нарезая сосиски кружочками он с смотрел на лезвие ножа и улыбался ему как лучшему другу.

— У меня не будет детей, — сказал он, высыпая «мясо» в сковородку. Потом взял из коробки яйцо и ударил по нему острием ножа.

— Это ты так думаешь. — услышал он. Интонация, с которой это было сказано, ему не понравилась. Словно дело уже сделано.

— Наш отец так тоже считал. Но во первых, наша мать была более благоразумной, а во вторых...

На это раз усмехнулся Дик. Он оскалился, вытряхнул яйцо поверх сосисок с беконом, взял следующее, и повернул голову вправо.

— А во-вторых она была алкоголичка. Здорово не правда ли? Она так заботилась о моем здоровье.

Тут он почувствовал, как в руке у него хрустнуло. Звук был, такой, словно где то в лесу, далеко-далеко, сломалась тонкая ветка.

— Не о твоем, Дикки, а о нашем. Она запила гораздо позднее. Пока мы бултыхались у нее в животе, как два сырых желтка, мы получали по утрам не никотин и пиво, а мюсли с молоком, и фруктовые салаты. Мог бы сказать ей за это спасибо.

Дик ссутулился и громко выдохнул. Он посмотрел в потолок исподлобья, словно ждал удара сверху, и причмокнул губами.

— Спасибо, мама. — сказал он и развел руки в стороны.

— Циничный хрен, вот ты кто, — тихо сказал голос справа и добавил, как только Дик снял сковороду с плиты и вывалил еду на тарелку.— И еще эгоист.

— Это почему? — Потому, что нас двое и я тоже хочу есть. Дик взглянул в тарелку. Одинокий, исковерканный желток

смотрел на него с укоризной. Кусок бекона изогнулся и напоминал улыбку грустного клоуна с замызганной цирковой афиши.

Завтрак Дика напоминал кормление младенца, с той лишь разницей, что тот, кому он подносил еду и время от времени вытирал салфеткой рот, был где-то вне поля зрения. Поначалу казалось немного не привычным заносить ложку (выбранную вместо вилки по вполне понятным соображениям) себе куда-то за правое ухо, но спустя несколько минут, Дик не только освоился, но и нашел процесс довольно забавным. Ложка полная еды исчезала, и затем появлялась снова, но уже пустая.

Он впервые ухаживал за другим человеком и чувство, которое он испытал (весьма, кстати, непривычное) взывало к каким-то неизвестным, уголкам собственной души, ну... или тому, что ей называлось.

Ему хотелось ударить это лицо, но за злостью стоял крепкий барьер, целая гамма противоречий из превосходства, власти,

жалости и брезгливости. Однажды он вычитал в «Психологии» о том, что мужчины

в любых отношениях всегда видят друг в друге соперника. Тогда Дик решил, что статья в журнале всего лишь очередная выдумка, повод для размышления, но теперь, он не только понял это, он почувствовал это на себе.

И он мог отдать голову на отсечение, что никто и никогда не был вынужден делить с соперником столь тесное пространство, как собственное тело.

10

Вторая половина дня тянулась бесконечно долго. Это усугублялось тем, что несколько раз Дик ловил себя на сильном желании одеться и выйти на улицу. Вид из каждого окна манил солнечным светом, машинами и людьми. Они мелькали как на экране, а он всякий раз смотрел пока они не пропадут за краем оконной рамы.

Скучный и привычный мир супермаркетов и рекламных вывесок, ярких журнальных картинок, как он был теперь прекрасен.

Но не было и речи о том, чтобы оказаться снаружи, или хотя бы подойти поближе к окну. В том, положении, в котором он сейчас оказался, была хоть какая-то надежда на благоприятный исход. Но если кто-то увидит Эдгара, можно будет как минимум забыть о личной жизни, а как максимум вполне вероятен летальный исход после череды опытов, которым его подвергнут.

— Да, уж, — сказал Дик в очередной раз, когда показался и скрылся в окне фургон мороженщика. На белом боку нарисованный подросток облизывал батончик эскимо, а нос у него был измазан в шоколаде. Веснушки у мальчугана были ярко оранжевые, а сам он был в полосатой бело-голубой футболке. Надпись под картинкой гласила: «Съешь или умри!»

Дик еще некоторое время смотрел на пустую улицу. В руке он держал шлаг от пылесоса, который взял в руки больше для того, чтобы отвлечься от мыслей о таких неприятных вещах как нож для овощей, салон автомобиля заполненный выхлопными газами или крюк, на котором держится люстра. Что из этого лучше всего могло помочь он не знал точно, зато знал, что любой из способов болезненный и не даст стопроцентного результата.

Присосавшийся к ковру шланг заставлял пылесос натужно всасывать в себя воздух с таким звуком, что казалось будто он сейчас посинеет и задохнется.

Эдгар громко прочистил горло.

Дик вздрогнул. Он сбросил тапок, большим пальцем ноги нажал кнопку «OFF», бросил шланг на пол и начал ходить по комнате от одного края к другому. Он снова вспомнил надпись на фургоне с мороженным. Остановился напротив стенного шкафа и вздохнул:

— Хороший выбор, ничего не скажешь. Да, Эдди, дружище? Есть какие-то идеи?

— Скажу, что ты зря драматизируешь. Ничто не мешает заказать еду на дом. Платить можно через интернет. Мне кажется тут большой простор для фантазии, раз уж мы оказались в такой ситуации.

— Да? И сколько это будет продолжаться? Мой отпуск длится всего две недели, — Дик поднял вверх палец правой руки и медленно повернулся вокруг своей оси, как будто собеседник его стоял тут же и он мог таким образом на него посмотреть. — После этого, если я не смогу выйти на работу, или не предоставлю больничного, деньги на карту поступать перестанут. Спустя месяц или два закончится кредитка, и таким образом у меня отличная перспектива сдохнуть с голоду примерно через три месяца. Тебя это касается не в последнюю очередь.

Дик остановился и сложил руки на груди недовольно потряхивая головой.

— Что еще? — спросил он.

— Ну как вариант, мы можем заявить миру о себе, как новый вид сиамских близнецов. Если, конечно, тебя волнуют только деньги. Думаю за первую неделю соберем приличную сумму.

Дик почесал за ухом. Мысль была хорошая. В конце-концов все чем он занимался каждый день, так это пытался приблизить тот сладостный момент, когда он сможет сам себя назвать финансово независимым человеком. Он наконец-то избавится от трех десятков галстуков, занимавших отдельную и довольно большую часть гардеробной, а вместо них там будут жить водолазки и облегающие джинсы, которых ему так не хватало.

Он скучал по простой одежде, хотя это было не самое печальное. В былые времена, когда он шагнул через порог первого офиса и провел несколько месяцев среди тех, кто никогда не сядет с тобой обедать за один стол, если часы на твоей руке стоят меньше двух тысяч долларов, Дик страшно истосковался по нормальному, человеческому общению. Когда не нужно было обдумывать каждое слово, перед тем как произнести его в слух, и тем более, насколько следующая реплика окажется в тему.

Дик мечтал вернуться в состояние подростковой непосредственности, стать свободным от лицемерного, вездесущего бреда этических норм, стандартов и правил. Но... Плохая новость заключалась в том, что сейчас, сказанное кем-нибудь «здравствуйте», вместо «добрый день», звучало для Дика как бранное слово.

Когда-то, подобная чушь была всего лишь правилом игры. Теперь же в этом была вся его жизнь. Он никогда не тянул первым руку при встрече с боссом, и как и следовало ожидать, мог так же поступить с соседом, или с ребятами на встрече выпускников. И он исправно говорил доброе утро, добрый день или добрый вечер даже лучшим друзьям, которых становилось все меньше, потому что для них — и он осознал это сейчас, пока крутился вокруг себя посреди гостиной — такой ответ на «привет», был ничем не лучше захлопнутой перед носом дверью.

Дику не оставалось ничего более, как согласиться, что последние несколько лет он представлял собой существо низкого пошиба. Придурка и быдло, поклоняющегося деньгам, и сделавшего себе карьеру, прыгая по головам.

В этом был он весь.

Он мысленно смотрел на себя со стороны, словно Дориан Грей, на безобразный портрет. И что характерно, Эдгар, этот новоявленный брат близнец, не сказал за все это время ни слова.

Могло ли быть такое, что он знал, о чем думает Дик?

Вполне вероятно — да, учитывая тот факт, что день назад у не было собственного мозга.

Дик устало сел на диван и снова глянул на улицу. При дневном свете, тюль хорошо играл роль зеркальной тонировки. Дик хорошо уяснил это, когда сам не раз пытался заглядывать в окна домов. Днем отсюда хорошо просматривалась улица, но для прохожих недра дома оставались недоступны.

Так было во всех комнатах.

До поры до времени он сможет держать все в тайне. Правда было другое, не менее важное во всем этом недоразумении, обстоятельство.

— Я долго так не протяну, — сказал он. — Как, так? — спросил Эдгар. — Без людей, дружище... Я продавец, понимаешь? Торгаш,

балабол. Я этим не просто зарабатываю деньги. Я подпитываюсь энергией, когда разговариваю. Без суеты, без проблем, я ничто.

— Вот и хорошо, — ответил Эдгар, — будешь продавать по телефону. Почему бы нет?

Разумеется, все что сказал Дик, было не бахвальством, а чистейшей правдой. Но продавать по телефону... это, ну... как бы сказать... примерно тоже самое, что секс по телефону.

Он лишний раз убедился, что Эдгар просто не имеет понятия о чем речь.

Приблизительно месяц назад, один из менеджеров был в шаге о того, чтобы провалить крупную сделку с молочным заводом, который недавно построили на месте старого элеватора. Завод был единственный на ближайшие пятьсот километров, и контракт на поставку упаковки сулил очень серьезный куш.

На встречу явился «мистер Альпийские Луга» собственной персоной. Чтобы знать как с ним нужно разговаривать, достаточно было выяснить про него три вещи: старикан владел четырьмя заводами по производству молока, шестью миллиардами уставного капитала из которых третью часть сожрал недавний развод. Он являлся акулой бизнеса — злой хищной рыбиной, с разыгравшимся аппетитом. О нем знали, что он мог довести до профессионального экстаза любого молодого продавца, когда доставал из кармана свою знаменитую ручку, сделавшую многих богачами, и стольких же, несчастными. Он улыбался, но глаза его, мерцали тем же стальным блеском, что и платиновое перо Монблана, занесенное над местом для подписи. И так могло продолжаться часами. Был случай, когда молодого переговорщика после сорока минут увезли на скорой, из- за того, что он от волнения подавился таблеткой успокоительного.

Альпийские луга знал себе цену. И хотел работать только с равными себе. Он оставит божественный росчерк на твоей бумажке, если ты сумел создать настроение.

В этом весь секрет. И подобную победу невозможно одержать по телефону. Каждое движение тела, выражение лица, почесывания тут и там — это указательные и предупредительные знаки.

— Нет. Никаких телефонов. — Но почему? — Это не для меня. — ответил Дик, и дал себе слово, ничего

не объяснять, потому что единственный способ понять что-либо, заключался в том, чтобы пережить и прочувствовать. — И шоу уродов, тоже.

— Ты даже попробовать не хочешь. — ответил Эдгар. И снова шмыгнул носом.— Странно.

— Мне хватает того, что уже происходит. — сказал Дик. — И, может быть, произойдет, если утренние полицейские сообщат куда следует. Ребятам из правительственных лабораторий будет интересно откуда ты взялся и что у тебя внутри. Если конечно ты не отвалишься, как древесный гриб, или не заползешь обратно.

Эдгар хрюкнул от смеха.

Дик почувствовал, как левую часть шеи при этом слегка кольнуло, словно вот-вот начнется судорога. Он осторожно ощупал себя в этом месте. От основания черепа до самой ключицы мышца оказалась твердой как камень и очень горячей. Впервые за все время Дик понял, что Эдгар прибавил в весе.

«Еще немного», подумал он, «и придется придерживать ее руками, а то и вообще, сооружать какую-нибудь нелепую конструкцию, вроде той, на которой держится каждая половинка разводного моста.

11

На следующий день поутру выяснилось, что дело приняло нежелательный оборот.

Пока Дик спал беспробудным младенческим сном, Эдгар продолжал расти с прежней неимоверной скоростью.

Еще во сне Дик почувствовал острый позыв по малой нужде, и открывая глаза, намереваясь вскочить с постели, он и подумать не мог, что ему не удастся не то чтобы встать и пойти, но даже голову оторвать от подушки будет так сложно, словно она стала весить сто килограмм.

И, пожалуй, так оно и оказалось.

Мы лишь тогда обращаем внимание на машинальные действия, когда они даются с большим трудом. Вот это и обнаружил Дик, когда захотел встать с постели.

Рука пошла вверх, надо думать, в качестве противовеса, но тут же стало ясно, что она чертовски тяжела, либо у Дика просто

не хватало сил. Когда она снова опустилась на одеяло вдоль тела, где-то в глубине сознания у Дика начала зарождаться паника. Как снежный комок пущенный с высокой горы, которому предстояло превратиться в лавину.

Не только само бессилие испугало Дика, но само его тело, изменившееся за одну ночь. На руке проступали вены, пальцы рук превратились в тощие узловатые ветки.

В ужасе он отбросил с себя одеяло. За двумя рядами ребер живот круто проваливался в низ, словно размытый волнами песчаный обрыв. Тазовые кости белели под кожей, как две несуразные шишки, которым здесь и не место вовсе.

И это было не самое удивительное, если не страшное.

Сбоку, совсем рядом с его исхудавшей ногой, похожей на мохнатый березовый ствол, находилась нога лежащего рядом человека. И выглядела она не в пример лучше его собственной — мускулистая и как ему показалось, даже загорелая. В том, что это Эдгар — новоявленный брат-близнец, не могло быть никаких сомнений. Только как, как так вышло, что он вырос за одну ночь, в полноценное существо?

В остервенении Дик сдернул одеяло с них обоих, швырнул его на пол. Судя по всему это незамысловатое действие отняло кучу сил, потому что у него слегка потемнело в глазах, прямо как во время солнечного затмения, и стало немного подташнивать.

— Добро утро, Дик, — сказал Эдгар. Голос его был бодрым, как у давно проснувшегося, принявшего душ и съевшего плотный завтрак человека. — С тобой все в порядке?

— Черта с два. — ответил Дик. — Ты что, слепой?

Ему хотелось плакать, хотелось избить этого наглого вторженца, оторвать от себя этого паразита, который высасывал из него последние силы. Но, о чем тут речь? Если он встанет или сделает хотя бы еще одно резкое движение, то наверняка отключится или помрет от разрыва сердца.

— Нужно вызвать врача, — сказал Дик, — как можно быстрее. Мне все это не нравится. Что со мной, черт подери? Что со мной присходит?

Дик расплакался и закрыл лицо руками. Голый хныкающий мужик, не самое лучшее зрелище. Осознание этого факта не прибавляло ему решительности, это точно. Но он ничего не мог с собой поделать.

Эдгар вздохнул, шумно и протяжно, как меха аккордеона. — Мы сейчас вызовем врача, Дик. Только возьми себя в руки. В голосе Эдгара слышалось смущение, такое же, как у человека,

который сам того не желая причинил другому большие неудобства из-за собственной неаккуратности.

Хотелось верить, что вина лежит на Эдгаре тяжким грузом, что она мучает его. А здравый смысл говорил Дику, что наверняка, так оно и есть, да вот только тут никто, ни в чем не виноват. Все это ясно как день.

— Ну что, встаем?

— Встаём... — ответил Дик и сердце у него забилось, так словно ему предстояло выступить на национальном телевидении. — Мне страшно. Можешь помочь?

— Да, конечно.

— Подожди... — Дик вытер слезы кулаком и потянулся к прикроватной тумбочке, где лежали свернутые в клубок домашние штаны и футболка. — Я оденусь сначала. А то будем тут ходить, как два голых педика.

Эдгар молча вздохнул. — Вообще то мы братья, если ты забыл. Дик приподнял ноги, просунул каждую в штанину, затем

выгнулся мостиком над кроватью и натянул брюки до пояса. — Нет, только не это... — Что опять случилось? — Что, что? — Дик ухватился рукой за пояс брюк и оттянул его

вверх. Судя по открывшейся бреши, сюда мог запросто поместиться

еще один взрослый человек. — Посмотри. Интересно на сколько размеров я похудел? На десять, не меньше.

— Затяни потуже, — ответил Эдгар. — Без тебя знаю. Немного погодя они с горем пополам повернулись поперек

кровати. Эдгар просунул руку под спину Дика, чтобы поддержать его. — Встаем

— Да, давай.

Они медленно поднялись и сели. Несколько пружин матраса с хрустом прогнулись под тяжестью двух тел. Эдгар все еще оставался без одежды. Дик с завистью скользнул взглядом по квадратикам на животе, по рельефным мышцам на ногах.

«Откуда у него такое тело», подумал он. «Ведь ему всего-то два десятка часов отроду».

Очень хотелось посмотреть Эдгару в глаза и спросить об этом, и он даже сделал попытку, но боль в области правого полушария заставила Дика передумать. Более того, ему вдруг сразу расхотелось выяснять как они теперь смотрятся — два сросшихся головами взрослых мужчины, которые находясь рядом, бок о бок, умудряются не соприкасаться плечами.

В туалете он попросил Эдгара отвернуться. Потом ждал, пока и тот сделает свое грязное дело. Умываться оба не стали. Точнее не захотел Дик, чтобы не встречаться с отражением в зеркале навесного шкафчика. Ему хватало уже того, что приходится терпеть руку, что придерживала его за талию во время короткого, но мучительного путешествия по коридору.

Потом они заглянули на кухню, где Дик съел бутерброд с колбасой и сливочным маслом, запив его чашкой черного кофе, а Эдгар удовольствовался большим стаканом апельсинового сока. Неизвестно было, как каждый отдельный рацион может повлиять на их общее состояние. Судя по тому, что у обоих было собственное тело, и более того, состояние каждого сильного отличалось от другого, разница в образе жизни значения не имела.

— И все таки, — спросил Дик с усмешкой, пока они кряхтя продвигались в прихожую, к висящему возле разбитого зеркала телефону. — Где ты успел накачаться? Вот сне?

Они остановились перед коротенькой — из трех ступенек — лестницей, ведущей вниз ко входной двери. Эдгар покрепче ухватил Дика за талию.

— Ты не поверишь, но я просто думал об этом. — О чем? — О том, каким хочу стать... — он замолчал и задумался, —

если бы вдруг смог иметь свое собственное тело. Я всю жизнь об этом думал. Представлял как занимаюсь на тренажерах, бегаю, плаваю, и что из всего этого получится.

Дик хмыкнул, и сделал неуверенный шаг вперед. — Такое я уже где-то слышал. Вслед за ним, Эдгар опустился на одну ступеньку, подождал,

пока Дик тоже спустится. — Да, — сказал он, — так тренируются в олимпийской сборной. Дик и Эдгар, опираясь друг на друга, сошли на пол прихожей.

Со вчерашнего дня здесь все еще царил беспорядок. Короткий путь в два метра до того места, где стоял телефон, занял не меньше минуты из-за валявшихся на полу вчерашних осколков вазы.

Трубку взял Дик. Эдгар набрал номер. — А что мы скажем? — спросил Дик. — Скажи что плохо себя почувствовал, не можешь ходить и все

такое. Нам нужно добиться чтобы они приехали, а там будем действовать по обстановке.

Но вызвать службу спасения Дику и Эдгару было не суждено. И в этот день. И в другие тоже.

Длинные гудки в трубке прервались тишиной. Темной и всепоглощающей, как на космической научной станции в ожидании сигнала из глубин космоса.

Дик нажал на рычаг свободной рукой. — Что такое?

— Связь пропала! Он бросил трубку. — Мобильник в гостиной. — сказал он. — Пошли. Они сделали первый шаг по направлению к лестнице,

но замерли на месте, потому что оба услышали, как на кухне вздрогнул холодильник. Довольно бесшумный, кстати, но им обоим хорошо была знакома реакция компрессора на отключение электричества.

— Ты, что задолжал по коммунальным? — спросил Эдгар. — Да, нет. Не успел еще. — Ладно, тогда вперед. Они сделали еще один шаг. Скрипнула ступенька. Дик подумал

было, что как только все устаканится, вызовет мастера. Но, вслед за первой ступенькой скрипнула и вторая тоже. И звук был знакомый. Да, вот проблема. Оба они пока стояли на месте.

Так скрипели (а иногда и пели при очень сухой погоде) доски крыльца.

— Мы кого-то ждем? — спросил Эдгар. — Нет... Мож... Но Дик закончить не успел. Что-то тяжелое и металлическое

ворвалось через отверстие для приема почты, упало на пол, с лязгом и грохотом, словно газовый ключ, молоток или...

— Что это было? — спросил Дик. Он уже начал разворачиваться всем корпусом.

Эдгар опередил его. — Ты не поверишь, — сказал он. Судя по интонации на полу валялся автомат калашникова.

Но нет... там был всего лишь электрический щиток фирмы «Ле Гранд», из подвала, — небольшая железная коробка с крышкой на петлях, внутри которой находились выключатели. Коса разноцветных проводов длиной с локоть торчала из круглой дырки в боку. Идеальный и ровный профиль среза казался гладким металлическим кружком. Чтобы так качественно отрезать

высоковольтный кабель, нужен хороший инструмент, как например гидравлические кусачки или циркулярная пила.

— Что за хрень?

При виде щитка Дик взвизгнул, почти как женщина при виде большой крысы, с голодными красными глазами.

— Это я.

С внешней стороны дверцу приемника для почты приподняла рука в черной перчатке из толстой резины, предназначенной для работы с высоковольтными проводами. Было похоже на шутку, то как рука дергала эту маленькую жестяную заслонку, от чего казалось, что с ними разговаривает «её величество входная дверь».

Но голос был мужской. И он сказал слова, от которых у Дика (да, да, совершенно верно) снова потемнело в глазах.

— Открывайте, близняшки. Открывайте по-хорошему.

На лбу у Эдгара, когда он посмотрел на Дика, образовалось несколько горизонтальных морщин. И парочка вертикальных тоже. А уголок рта, словно расплавленный воск, начал ползти куда-то вниз.

— О-ла-ла, — сказал он (прямо как француз) и сделал попытку засмеяться. Но всего лишь хихикнул. Очень невесело хихикнул. — Похоже начинаются приключения.

И как всегда... Эдгар оказался прав.