Диагноз

Глава 1

ДИАГНОЗ

Наблюдения старого ворона

---

Меня зовут Карл. Карл Корвин. Я ворон. Не ворона — это важно. Живу на этом дубе двенадцать лет. Третья ветка слева, если смотреть от детской площадки. Вид отличный: помойка, автобусная остановка и окно второго этажа, где женщина по утрам ест кашу и плачет над сериалом. Всё, что нужно ворону для счастья.

И вот что я вам скажу, дорогие мои. Осень — это не время года. Осень — это диагноз, который человечество ставит себе ежегодно, добровольно и с завидным упорством. И я, как врач с двенадцатилетним стажем, наблюдаю этот диагноз в динамике.

Сентябрь. Отрицание

Начинается всё мягко. Воздух ещё помнит лето, просто кто-то наверху убавил громкость. Но я-то знаю. Я сижу на ветке и смотрю.

Внизу, по дорожке, идёт Он. Типичный Homo sapiens. На нём шорты. И куртка. И шапка. И шлёпанцы. Это классика осеннего жанра под названием «я не готов признать очевидное». Он смотрит в телефон, спотыкается о бордюр, но продолжает идти. Его организм ведёт войну на три фронта: ноги требуют прохлады, уши требуют тепла, а мозг требует, чтобы его никто не трогал.

Я каркаю ему вслед. Не потому что злой. Я реалист.

— Надень штаны, — говорю я. — Идиот.

Он не понимает. Думает, птица орёт. А это, между прочим, ценная рекомендация по гардеробу. Бесплатная.

К середине сентября на дуб прилетает Клара. Воробьиха. Живёт в кустах у песочницы, весит меньше моего клюва и обладает количеством оптимизма, которое должно быть запрещено санитарными нормами.

— Карл, — чирикает она, усаживаясь на ветку напротив. — Ты опять смотришь на людей.

— Я работаю.

— Ты пялишься.

— Я работаю. Есть разница.

— Разницы нет, — говорит Клара. — Ты стал циником. Это портит карму.

— Карма — это людская выдумка.

— А может, и ты — людская выдумка?

Я не отвечаю. Спорить с воробьём — как спорить с телевизором. Бесполезно, а выглядишь глупо.

Октябрь. Великая паника листвы

Люди называют это золотой осенью. Я называю это сбросом памяти. Деревья, эти старые склеротики, начинают забывать и ронять. Листья.

И тут человечество сходит с ума. Оно выходит на улицы с телефонами. Оно фотографирует листья. Оно фотографирует себя на фоне листьев. Оно фотографирует свои ноги в листьях. Оно фотографирует кофе в листьях. Я видел однажды, как женщина фотографировала кофе, стоявший на пне, а потом сфотографировала фотографию кофе. Я не шучу. Мне пришлось ущипнуть себя крылом.

Отдельная глава — тыква. Тыква — это вид осеннего безумия, не поддающийся лечению. Из неё делают суп, пирог, латте, свечи, украшения и, судя по запаху из окна второго этажа, что-то ещё, о чём я предпочитаю не думать.

Но самое загадочное в октябре — это грабли.

Люди выходят во двор с граблями. Сгребают листья в кучи. Кучи получаются большие, аккуратные, красивые. Через час начинается ветер и разбрасывает всё обратно. Люди выходят снова. Сгребают. И так — весь октябрь.

Я смотрел на это три дня и не понимал.

— Карл, — сказала Клара, усаживаясь рядом. — Они снова метут.

— Вижу.

— Зачем? Всё равно ведь опять нападает.

Я думал, долго. Потом сказал:

— Если не будет куч, что они будут фотографировать?

Клара посмотрела на меня. Помолчала.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я наблюдательный.

Хэллоуин

А в конце октября началось то, что я до сих пор не могу объяснить.

Люди стали надевать на себя лица.

Я не преувеличиваю. Они надевали резиновые лица, бумажные лица, лица без глаз. Они красили себя в белое, в чёрное, в зелёное. Они шли по улице, и у каждого было чужое лицо. Я сидел на ветке и смотрел на это, и, честно скажу, впервые за двенадцать лет мне стало не по себе.

Мимо прошла женщина с лицом кошки. За ней — мужчина с лицом волка. Потом — двое детей с лицами скелетов.

А потом — мальчик. Лет шести. С маской тыквы на лице. Он шёл рядом с отцом, держал его за руку и молчал. Потом остановился. Снял маску. Посмотрел на неё — на эту оранжевую, улыбающуюся, чужую морду — и сказал:

— Пап, я не хочу быть тыквой.

Отец не остановился. Он тянул его за руку дальше.

— А кем ты хочешь быть?

— Драконом. Как Ваня.

— У всех драконы, — сказал отец. — У тебя тыква. Пошли.

Мальчик надел маску обратно. Пошёл.

Я смотрел им вслед. Потом посмотрел на других. На кошку. На скелетов. На мужчину с рогами. У всех были чужие лица. И все шли куда-то. Как будто это что-то меняло.

«У всех драконы, — подумал я. — У тебя тыква».

Я запомнил эту фразу. Не знаю зачем. Просто запомнил.

Я подлетел к Кларе.

— Ты видела? — спросил я.

— Видела.

— Что это?

— Хэллоуин, — сказала она. — Они так играют.

— Играют? У них чужие лица!

— Это игра, Карл.

— Это болезнь.

Клара посмотрела на меня с жалостью.

— Ты просто не понимаешь, — сказала она. — Они делают это, чтобы не бояться.

Я посмотрел вниз. На лица. На рога. На клыки.

— А чего они боятся? — спросил я.

Клара не ответила. Но я и так знал. Того же, чего боятся все. Что осень не закончится. Что зима будет долгой. Что свет в окнах погаснет.

Смешно. Они надевают чужие лица, чтобы не бояться своего.

Война с белкой

Здесь я вынужден сделать отступление, потому что без него вы не поймёте всей глубины моего падения.

В начале октября я решил обустроить гнездо на зиму. Не потому что мне холодно — ворону не холодно, ворону обидно. А потому что на прошлую зиму кто-то занял моё любимое дупло, и я три месяца слушал оттуда чужие разговоры.

Дупло я выбрал хорошее. Глубокое, сухое, с видом на остановку. И приступил к работе: начал таскать ветки, мох и один прекрасный кусок тряпки, найденный у помойки.

На третий день явилась Она. Белка. Рыжая, наглая, с хвостом как у артиста и наглостью как у чиновника.

— Это моё дупло, — сказала она.

— Оно было свободно, — сказал я.

— Оно было моё, я просто отошла.

— На десять дней?

— И что?

Я смотрел на неё сверху вниз, что было нетрудно: я сидел выше.

— Послушай, — сказал я. — Я ворон. Я символ мудрости. Меня уважают. Меня боятся кошки. Что ты мне сделаешь?

Белка подумала секунду. Потом залезла в дупло и выкинула оттуда мой мох. Потом выкинула тряпку. Потом села на край дупла и стала смотреть на меня с выражением, которое я могу описать только как «ну и что дальше, мудрец?»

Я сделал то, что делает любой уважающий себя ворон в такой ситуации. Я громко каркнул, взлетел и уселся на соседнее дерево, откуда было прекрасно видно, как белка устраивается в моём дупле.

Клара наблюдала за этим с куста. Она ничего не сказала. Ей не нужно было.

— Ты знал, что белки не боятся ворон? — спросила она через минуту.

— Знал.

— А зачем тогда полез?

— Для опыта.

— И как опыт?

— Познавательный.

Это был мой первый проигрыш за осень. Я хочу, чтобы вы запомнили это место, потому что дальше будет второй.

Ноябрь. Признание очевидного

Ноябрь — это месяц, когда осень снимает маску доброй волшебницы и показывает истинное лицо: лицо бюрократа, проверяющего ваши документы на выживание.

Небо становится цвета мокрого асфальта. Дождь идёт не сверху вниз, а горизонтально, пытаясь залезть за шиворот даже мне, хотя у меня перья. Люди внизу превращаются в размытые пятна. Они бегут. Они прячутся под зонтами, которые выворачивает ветром. Они прыгают через лужи. Они похожи на тараканов, которых накрыли тапком, — они ничего не видят, но ползут дальше.

Я смотрю на них с высоты и думаю: а ведь вы это сами построили. Эти коробки, эти дороги, эти пробки. Вы придумали работу, придумали будильник, придумали понедельник. А теперь вам грустно. Смешно.

Осень — это не грусть, говорю я им сверху. Это климат.

— А что такое грусть? — спрашивает Клара.

— Грусть — это когда ты ворон, а твоя жена улетела с молодым грачом в тёплые края, потому что он «перспективнее».

— Это ты о своей жене?

— Это я так, к слову.

— Философствуешь?

— Философствую.

— Ну-ну.

Иногда эта воробьиха пугает меня своей точностью.

Коты

Здесь я должен сделать второе отступление. Первое было про белку — про то, как я проиграл тому, кто меньше меня. Это будет про то, как я проиграл тому, кто вообще не участвовал в игре.

Во дворе живёт Кот. Не кот — Кот. С большой буквы, потому что он сам себя так называет, я уверен. Серый, толстый, с мордой, которая выражает ровно одну эмоцию: «я вас не звал».

Летом он спал на капоте машины, которая никогда никуда не едет. Капот был тёплый, солнце было бесплатное, жизнь была простая. Я наблюдал за ним всё лето и завидовал. Молча. Как ворон.

Но пришёл ноябрь.

И капот остыл.

Сначала Кот делал вид, что ничего не изменилось. Он приходил, ложился, лежал пять минут, вставал и уходил с видом человека, который просто вспомнил о делах. Через час возвращался. Ложился. Вставал. Уходил.

Я смотрел на это три дня. Профессионально. Как врач за пациентом.

На четвёртый день он перебрался на люк теплотрассы. Люк был тёплый, но маленький — Кот не помещался. Он сидел на нём, поджав лапы, как курица на яйце, и делал вид, что ему удобно.

На пятый день люк остыл.

На шестой он нашёл трубу у стены дома. Труба грела, но дуло. Кот сидел, прижавшись к кирпичу, и шерсть на нём стояла дыбом от ветра.

На седьмой день он пришёл к подъезду. Сел на коврик. Коврик был старый, мокрый и пах, но он был у двери. А дверь иногда открывалась. И из неё шло тепло.

Люди выходили. Смотрели. Некоторые ругались. Но никто не прогнал. Потому что коты — это как погода. С ними ничего нельзя сделать. Можно только привыкнуть.

Я сидел на ветке и смотрел.

Клара прилетела и села рядом. Молча. Она умела молчать, когда это было важнее слов.

— Он нашёл, — сказала она наконец.

— Нашёл.

— А ты?

Я не ответил.

Клара не переспросила.

Кот нашёл своё тёплое. Белка нашла своё дупло — я это знал, я пролетал мимо, я видел, как она таскает туда мох, мой мох, который я сам туда принёс в октябре. Люди нашли свои зонты. Люди всегда находят свои зонты. Они придумали их, чтобы не думать о тёплом.

Все нашли. Все приготовились. Все готовы к зиме.

Только я — сижу на ветке. Мокрой. Холодной. Открытой всем ветрам. И я сам её выбрал. Двенадцать лет назад.

Клара посмотрела на меня. Долго.

— Знаешь, чем ты отличаешься от кота?

— Чем?

— Кот не думает, что он мудрее кота. А ты думаешь, что ты мудрее всех.

— Я ворон.

— Вот именно.

Я хотел возразить. Но не нашёл что.

Вечером я снова пролетел над подъездом. Кот спал на коврике. Свернулся в шар. Дверь была закрыта, ветер дул, дождь моросил — но ему было тепло. Потому что он был рядом с тёплым.

На краю коврика лежала мышь. Мёртвая. Свежая.

Я сел на ветку напротив. Посмотрел на него. Долго.

Он не проснулся.

Я полетел домой. На свою ветку. Мокрую. Холодную. Открытую всем ветрам. Которую я сам выбрал. Двенадцать лет назад.

И всю дорогу думал о том, что выбрать ветку и найти своё место — это, оказывается, не одно и то же.

Дупло

В середине ноября я пролетал мимо своего дупла. Просто пролетал. Не подглядывал. У ворон есть гордость.

Белка сидела на краю. Увидела меня. И — я готов поклясться перьями — сделала вид, что не узнала. Отвернулась. Начала грызть жёлудь. Демонстративно, боком, чтобы я видел, какая она занятая.

Я сел на соседнюю ветку.

— Привет, — сказал я.

Она не ответила.

— Хорошо устроилась? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Коротко. Без выражения. И вернулась к своему жёлудю.

Я посидел ещё немного. Потом улетел.

И только на полпути к дому я понял, что она так и не сказала ни слова. Ни одного. Ни «убирайся», ни «моё», ни «ну и что дальше». Просто промолчала.

Это было хуже, чем если бы она прогнала меня. Потому что прогоняют — значит, признают. А молчат — значит, всё уже решено. Дупло её. Я опоздал. Всё.

Свет в окнах

Есть в ноябре одна вещь, которая примиряет меня с человечеством. Свет в окнах.

Прошлой ночью я подлетел к дому напротив. Не близко — но так, чтобы было видно. Просто сел на фонарь и посмотрел.

Третье окно справа. Семья. Мать, отец, мальчик лет семи. Они ужинали. Мать что-то говорила и размахивала вилкой. Отец кивал, глядя в телефон. Мальчик строил из картофельного пюре вулкан.

Потом мать заметила телефон. Сказала что-то резкое. Отец отложил. Мальчик показал вулкан. Они засмеялись. Все трое. И я, старый ворон, сидел на фонаре и смотрел, как в жёлтом квадрате окна три человека смеются над картофельным вулканом.

Я не понимал, что происходит. Но мне было тепло. Странно, да? Я сидел на холодном фонаре под дождём, а мне было тепло.

На следующий день я рассказал об этом Кларе.

— Ты завидуешь, — сказала она.

— Я наблюдаю.

— Ты завидуешь.

— Я наблюдаю с оттенком зависти. Это разные вещи.

— А ты им хочешь что-то сказать?

Я подумал.

— Ничего, — сказал я. — Просто хочу, чтобы они не переставали.

Клара долго молчала. Потом сказала:

— Знаешь, Карл, это самое доброе, что я от тебя слышала.

— Не привыкай.

— Я постараюсь.

Парень в наушниках

А теперь про второй проигрыш.

В конце ноября, когда дождь шёл третьи сутки, я сидел на проводе и грел лапы. Внизу шёл парень. Молодой. В наушниках, с букетом цветов. В кроссовках, промокших насквозь. В лёгкой куртке. Он шёл не обращая внимания на дождь, и улыбался.

Я смотрел на него и не понимал.

Вокруг — грязь, холод, ветер сдувает перья. А он улыбается. Я спустился ниже. Сел на куст. Присмотрелся. Может, он больной? Может, у него что-то с головой?

Он остановился. Посмотрел на лужу. Потом разбежался и прыгнул в неё двумя ногами. Вода разлетелась в стороны. Он засмеялся. Громко, на всю улицу. И пошёл дальше, пританцовывая.

Я вернулся на дуб. Клара уже сидела там.

— Ты видел? — спросила она.

— Видел.

— И что скажешь?

Я молчал долго. Потом сказал:

— Он не думает.

— И что?

— Он не анализирует. Не ищет смысл в листьях. Не жалуется на погоду. Он просто живёт.

— И?

— И он идиот, — сказал я. — Но, возможно, в этом секрет.

Клара посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который три месяца воевал с белкой за дупло, проиграл и назвал это опытом.

— Карл, — сказала она. — Он не идиот. Он счастлив.

— А разве это не одно и то же?

— Я думаю, это ты идиот!

Я хотел возразить. Но не нашёл что. Потому что она была права. Опять.

Тогда я этого ещё не знал. Тогда я думал, что это — открытие. Что это — точка. Что дальше будет видно.

Дальше была лужа.

Лужа

Здесь я должен сделать третье отступление. Первое было про белку — я проиграл тому, кто меньше меня. Второе про кота — я проиграл тому, кто вообще не участвовал. Это будет про то, как я проиграл самому себе.

Дело было в конце ноября. Дождь шёл четвёртые сутки. Двор превратился в одно большое мокрое недоразумение, в котором плавали листья, окурки и чьи-то надежды.

Я сидел на проводе и грел лапы. Подо мной, прямо посреди дорожки, лежала Она.

Лужа.

Не просто лужа. Лужа с большой буквы. Глубокая, тёмная, с ровными краями — как будто её специально кто-то выкопал и наполнил. В ней отражалось небо цвета мокрого асфальта. И я. Мокрый ворон, искажённый, смешной, с одним глазом больше другого.

Мимо шли две старушки. С сумками. Медленно. Как ходят только те, кому некуда спешить и незачем бежать.

— Опять эта лужа перед подъездом, — сказала первая. — И ведь не сохнет, зараза.

— Так осень же, — сказала вторая. — Теперь до зимы стоять будет.

Они прошли. Я проводил их взглядом. Потом снова посмотрел вниз.

«До зимы, — подумал я. — Стоять будет».

Я смотрел на неё двенадцать лет. Каждую осень. Каждую зиму. Я перепрыгивал её, облетал её, ругал её, игнорировал её. Я говорил о ней с Кларой. Я говорил о ней с самим собой. Я написал про неё мысленно целый трактат — «О лужах, их роли в осеннем пейзаже и о том, почему ворон в них не прыгает».

Но я ни разу в неё не прыгнул.

А парень в наушниках — прыгнул. На прошлой неделе. Я видел. Он разбежался, оттолкнулся, и вода разлетелась в стороны, как будто мир на секунду перестал быть мокрым. Потом он пошёл дальше, пританцовывая. С букетом цветов. К кому-то.

Я тогда сказал Кларе, что он идиот. Она сказала, что он счастлив. Мы оба были правы. Это самое неприятное.

И вот теперь я сидел на проводе и смотрел на лужу. Осень заканчивалась. Ноябрь доживал последние дни. Ветер стал злее, дождь — холоднее, свет в окнах — ярче. Люди внизу бежали быстрее, прятались тщательнее, прыгали через лужи аккуратнее. Никто не останавливался. Никто не смотрел вниз.

Только я.

Я спустился. Сел на бордюр. Близко. Лужа была огромная. В ней плавал жёлтый лист — последний, наверное. И отражалось окно второго этажа, то самое, где женщина ест кашу. Свет из окна падал в лужу и не гас. Даже в воде. Даже в грязи.

Я смотрел на это долго.

Потом встал. Подошёл к краю. Посмотрел вниз. На себя. На ворона, который двенадцать лет объяснял всем, как надо жить, и ни разу не попробовал сам.

Я поднял лапу.

И не прыгнул.

Стоял. Смотрел. Думал. Обо всём, что я умею, чем гордился.

И тут из-за угла выскочила собака.

Большая. Мокрая. Счастливая. Она неслась через двор, не разбирая дороги, и прямо передо мной влетела в лужу всеми четырьмя лапами.

Вода разлетелась во все стороны.

Меня окатило с ног до головы. Точнее, с лап до клюва. Я стоял мокрый, грязный, ошарашенный. Собака выскочила с другой стороны, отряхнулась — прямо на меня, второй раз, — и умчалась дальше, к помойке, к своей собачьей жизни.

Я стоял. С меня капало.

Долго.

И вдруг мне стало смешно.

Я стоял посреди ноября, облитый лужей, которую двенадцать лет избегал, и хохотал. Каркал. Хрипел. Как ненормальный. Как ворон, который наконец понял шутку.

Клара нашла меня. Не сразу. Я всё ещё сидел на бордюре. Мокрый. Довольный. Идиот.

— Ты что делаешь? — спросила она.

— Ничего, — сказал я. — Просто сижу.

— Ты весь мокрый.

— Знаю.

— Ты что, в лужу упал?

— Хуже, — сказал я. — В лужу упала собака. А я стоял рядом.

Клара посмотрела на меня. Долго. Потом села рядом. На бордюр. В грязь.

— И как? — спросила она.

— Что как?

— Мокро?

Я подумал.

— Да, — сказал я. — Мокро.

— И что?

Я посмотрел на неё. На маленькую, наглую, мокрую воробьиху, которая сидела в грязи рядом со мной и не жаловалась.

— И ничего, — сказал я. — Живой.

Мы сидели так ещё немного. Дождь шёл. Ветер дул. Люди бежали мимо, прятались под зонтами, прыгали через лужи. Никто не смотрел на нас. А нам было хорошо. Просто сидеть. Мокрыми. В ноябре.

— Знаешь, — сказала Клара. — Ты всё-таки прыгнул.

— Я не прыгал.

— Ты стоял там, где прыгают. Это почти то же самое.

Я хотел возразить. Но не нашёл что. Потому что она была права. Опять.

Вечером я вернулся на дуб. Сел на свою ветку. Мокрую. Холодную. Открытую всем ветрам. Но в этот раз я не стал думать о том, правильно ли я её выбрал.

Я просто сидел. И смотрел вниз. На лужу. На свет в окнах. На людей, которые бегут.

И мне было тепло. Даже на ветке. Даже в ноябре. Даже мокрому.

Потому что я всё-таки был там.

А весной — я обещаю — я прыгну сам.

Финал

Вчера я слетел вниз, подобрал брошенный кем-то кусок пиццы — с грибами, кстати, неплохо — и взлетел обратно на дуб. Сел. Отряхнулся. Закусил.

Люди внизу копошились. Бежали. Прятались от дождя. Пили тыквенный латте. Ругались. Мирились. Покупали зонты. Теряли перчатки. Жили.

А я сидел. Старый ворон Карл. Я видел, как рушились империи и строились торговые центры. Я видел, как кошки пытались меня поймать и позорно проигрывали. Я видел, как приходит осень.

И знаете что? Она не так уж плоха. Если ты не человек, конечно.

Осень — это время, когда мир становится честнее. Деревья не врут — они просто сбрасывают листья. Небо не врёт — оно просто плачет.

А люди врут. Но я их прощаю. Потому что я ворон. Я выше этого. Я сижу на ветке. Я вижу всё.

Пройдёт ноябрь. Наступит декабрь. Люди нарядят ёлку — единственное дерево, которое они уважают, потому что оно искусственное и не роняет листья. Они будут есть мандарины и обещать начать новую жизнь с понедельника. Белка будет спать в моём дупле. А я буду сидеть на ветке и наблюдать.

— И что ты будешь наблюдать? — спросила Клара. Она прилетела и села рядом, как будто знала, о чём я думаю.

— Всё, — сказал я. — Как всегда.

— И это всё, чего ты хочешь?

Я посмотрел на неё. На маленькую, наглую, вечную воробьиху, которая три месяца спорила со мной и ни разу не проиграла.

— Нет, — сказал я. — Не всё.

— А чего ещё?

Я посмотрел вниз. На мокрый парк. На жёлтое окно. На лужу, которая всё ещё стояла — до зимы, как сказали старушки. На парня в наушниках, который, кажется, опять шёл мимо.

— Весной, — сказал я. — Я прыгну в лужу.

Клара засмеялась. Тонко, по-воробьиному. И улетела.

А я остался сидеть. Старый ворон Карл. Символ мудрости и печали. С куском пиццы в клюве и планами на весну.

Если вам, дорогие мои, станет совсем грустно этой осенью — вспомните меня. Вспомните старого ворона, который сидит на дубе, ест пиццу из лужи и смотрит на вас с лёгким презрением и большой любовью.

Потому что без вас, идиотов, нам, воронам, было бы скучно.

---

Конец