Дежурство

Глава 1

Ночная смена – труд нелёгкий. Это у кого много свободного времени, тот и сочиняет про ночные смены различные байки – как же, плодотворная почва. Городской фольклор. Даже рассказы с таким названием не редкость. Но одно дело дежурить в безлюдном здании с множеством источников света. В здании, где множество коридорных ламп, панелей на дверях, где есть светящиеся мониторы и датчики движения, где даже сторожевые замки настороженно мерцают красными искорками. И совсем другое – дежурить на пустынных складах метрах в ста от реки. А потом ещё и оказывается, что задняя длинная сторона складов соседствует с кладбищем. Ну, спокойное такое соседство, мирное. Тихое.

На складах дежурил мой брат. Сменщик у него, видите ли, не смог на такой работе. Побаивался кладбища. Глупости. Мёртвые уже давно успокоились и никогда больше не встанут – вот уж это действительно байки для подростков. В том числе и для подростков, уже давно отрастивших бороды. Если кто и шалит по ночам, балуется – то это определённо живые. Кладбища бояться нечего, мертвяков под плитами – тем более. Вот если кто-то безобразничает над плитами – другое дело, с живыми надо считаться.

А мне в моих лабораториях считаться разве что с крысами. Они, правда, однажды на сейсмические колебания среагировали очень чутко. Их природные обострённые ощущения сработали лучше всяких сейсмометров. Потом оказалось, это в квартале рядом с нами вели взрывные работы. Но такое бывает раз в полгода. В остальные же сезоны в нашем районе довольно тихо. Магистральное шоссе метрах в трёхстах, сам институт окружён парком, к лабораториям бегут отдельные дорожки. И в эту ночь, как и в десятки других ночей, меня снова ждёт дежурство. Безликие белые пятна мониторов. Тихие звоночки лифтов. Щедрое сияние фонарей ограды – и мертвенно-белое мерцание ламп в кабинетах. Только на втором этаже незадача – кран меланхолично отсчитывает в раковину мерно капающие капли. Всё никак руки не доходят его починить. А ещё меня ждёт бутылка холодного зелёного чая, добротный пласт ветчины с ароматным ржаным хлебом и чёрный томик старого доброго Алистера Маклина. Что ещё нужно, чтобы скоротать ночь?

Сигнал от ворот. Посетитель – в такое время? Камеры как одна поворачиваются в сторону хрупкой фигурки. Я расслабляюсь. Наташа, кто же ещё. И рыжебородый Фёдор с ней. Вздохнув, я открываю ворота.

Наша Наталья всюду и всегда несёт с собой невидимую ауру позитива. И сейчас она на меня обрушила диковинный приятный аромат, чмок в щёку, заливистый смех, дружески приобняла – и умчалась кормить своих любимых крыс. Фёдор же, заклещив мне ладонь, ожидающе заглянул в глаза:

– Ну? Сегодня включим?

– Сомова на вас нет, – пробурчал я. – Варвары. Сантехники от математики.

– Кто бы говорил! – облегчённо вздохнул Фёдор. Облегчённо – это потому, что регистратор я сам с вечера взломал. А значит, он ничего не расскажет. Ни о посещении поздних гостей, ни о включении рабочих приборов. Последнее для нас было особенно важным. Сегодня мы впервые собирались узнать, что же такое там Сомов собрал за выходные. Конечно, узнай Дмитрий Павлович, что мы испытываем его приборы – с треском бы мы вылетели из института, и никакие заслуги перед наукой не помогли бы. Но я-то ведь не зря учился у него аналитической математике – взломать регистратор оказалось не так уж и сложно. Наташа примчалась обратно, млея от нежности – в руках у неё была лабораторная коробка с Лариской, поводящей розовым носиком. Еле уговорив Наташу, что в нашем деле Лариска лишняя, я отнёс коробку в павильон.

Втроём мы прошли на третий этаж. Я открыл дверь испытательного кабинета специальным ключом, тоже подготовленным заранее – на электронный замок этот ключ посылал такое количество информации, что замок разом «забывал» о проникновении. Ещё будучи аспиранткой, Наташа вела себя как и большинство девушек – сложные аппараты её либо не интересовали, либо отпугивали. Но с того момента, как в институте появился Сомов, вся жизнь лабораторий изменилась. И теперь кислородный концентратор, от которого в голове словно плясали пузырьки веселья, интересовал Наташу не меньше, чем прототип ионного ускорителя. Правда, увивалась она вокруг концентратора с не меньшим энтузиазмом, чем вокруг Дим Палыча. Может, считала, что в бездушном аппарате можно пробудить какие-то чувства – на то они и женщины, чтобы быть загадкой.

Мы с Фёдором осторожно приблизились к новинке в углу. Я сдёрнул простыню, и нашим глазам предстало нечто странное. Кресло, сложное подобие наушников, электрод с резиновой присоской – и массивный ящик под ногами. И всё. Ах да, на крышке ящика – схема.

– Что-то исполнение несколько… примитивное, – нахмурился Фёдор. – Как будто и не сомовская работа.

– Экстраполятор, – сообщил я. – Вот как он его назвал. Объяснил, будто штука сия помогает увидеть… некие картины будущего. – Фёдор спрятал улыбку в бороду, и я фыркнул: – Да погоди ты со своим ёрничаньем. Думаешь, Дмитрий Палыч на ерунду бы столько времени потратил? Прибор на основе математической модели поведения человека делает допущение. Какое – не знаю. То ли резко увеличивает количество прошедшего времени на отдельном участке земли, то ли соединяет историю нескольких поколений в единую нить… В общем, куда-то там с помощью прибора заглянуть можно. Точно знаю, что не в прошлое.

– А жаль, что не в прошлое. Я бы на поле Куликово посмотрел. Примерно восьмого сентября, в конце четырнадцатого века.

– История – не что иное, как сплав грамотно выстроенных мистификаций. – Я шутя изобразил интонации Сомова, надел наушники, уселся в кресло. – Вот даже татарского богатыря звали Темир-Бей, а в истории он – Челубей. Так и мы с тобой, Федя, войдём в историю как помощники Дмитрия Сомова, изобрётшего… ну скажем, что-нибудь такое. Ретранслятор какой-нибудь. Или проще – офигеватор.

– В историю можно войти, а можно и попасть, – сообщил Фёдор, изучая схему. – Так… Пара резисторов… Это сюда. – Присоска шлёпнулась мне прямо посерёдке лба. – Ну и… Нет, слушай, для Сомова как-то действительно по-неандертальски примитивно… Ну, включаю.

Тело моё вздрогнуло, как будто нервы стегнула электрическая плеть. И я «ухнул» в темноту.

А зрение – осталось.

Потому что, когда темнота отступила, я – увидел.

Увидеть успел много, понять – гораздо меньше. Понял, что очень мало людей внизу, на пропылённой дороге промеж иссохшихся камней. Понял, что какой-то между ними конфликт. А дальше солнце ослепило глаза, и разум мой ввинтился в тело мальчугана – одного из пятерых.

И навалилась… нет, не жара. Адское, удушающее, глухое марево, медленно высасывающее из тела все соки, окутало меня плотной пеленой. Зной каменистой пустыни исказил восприятие, и я успел только додумать, что и мыслю теперь отчасти как мальчуган.

Уже невесть какую неделю не шли – тащились меж пыльных камней остатки каравана Амира, двое взрослых мужчин и мальчишка. Во имя Единого, когда же покажутся на камнях серые, подсохшие завитушки горной колючки? Никто не помнил уже, в верную ли сторону идёт караван, никто не знал, в какую сторону нужно держать курс. Только вчера пришлось забить последнего из дромадеров – его мясо продлило жизнь троих. Или мучения? Потому что этот медленный, изнуряющий поход вряд ли можно было назвать жизнью.

И контрапунктом – искорки моих мыслей на дне сознания этого подростка. Так это, значит, далёкое будущее. Будущее, где важнейшей драгоценностью стала вода. Своего бога эти люди не называют по имени – просто Единый, и всё. Но что это за местность? Не песчаная пустыня и не солончаки, а нечто непонятное. Может быть, лет пятьсот после катаклизма? После необычного катаклизма – когда исчезло не электричество, не топливо, когда не пища и оружие стали ценными ресурсами, а вода. Может быть, у них даже были водные войны…

Брон, высокий мускулистый мужчина, терпеливо ковылял впереди. Иногда оборачивался, проверяя, не рухнул ли мальчишка Эни в песок, как случилось со многими более выносливыми. Не отстал ли надоедливый, неряшливый писец Муртак – паршивая вошь в караване, паскудный склочник, бабник, жадина – словом, проклятие Единого, подарок Его врага. А кто знает, может быть, именно из-за него на караван обрушились такие напасти? Сначала заболели сразу трое, затем караван свернул с дороги и наткнулся на дикие чащобы, где пришлось отбиваться от шакальего отродья. (Никакие это были не шакалы, так их примерно изобразило моё сознание – размытая картинка хищного, кровожадного мутанта, достойного пера Вальехо). Один упал в песчаную яму – ловушку древних кочевников. А сам Амир вместе с двумя помощниками две недели назад отправились разведывать воду в каменистой толще скал. Караван набрёл на скалы, уже утратив всякую надежду спастись. Амир наказал Брону беречь его сына – и ушёл в расщелины, и скрыла его тень ущелий. Брон потом три дня ходил, окликал – не нашёл ни следа, ни запаха, только молчащие камни.

И сейчас Брон обернулся. Бросил взгляд на Эни. Сердито что-то буркнул (наподобие нашего «Ну что плетёшься»?). Оглядел горизонт – палящие солнечные лучи размывали очертания, играли с расстоянием и формой. И что-то тёмное мелькнуло в солнечных лучах.

Прямо из-за горизонта, посолонь, прилетела стрела. С глухим звуком вонзилась – и Брон рухнул на камни. И сейчас же по обе стороны каравана раздались заливистые, оглушительные вопли, и как будто из-под земли выскочили волосатые, бородатые воины в бурнусах и обрывках плащей. Муртак в ужасе падает на колени, закрывая голову руками, и начинает бессвязно лепетать. В руке Эни, напротив, тотчас оказывается сабля (ну ничего себе, у них не только ловушки работают, у них ещё и кузнечное дело не вымерло). Сабля как сабля, среднего качества, не ахти какой ковки – но всё получше, чем кинжалы у волосатых воинов в бурнусах. Разве что короткий клинок предводителя может с ней поспорить. Предводитель – рослый черноглазый силач – скалит зубы сквозь бороду, цедит в хищной улыбке (а моё сознание торопливо подбирает слова):

– Отдай нам свою воду и получишь безболезненную смерть.

– Да не узнает Единый твоего имени, – устало огрызается Эни, а кончик его сабли выжидающе подрагивает на прямой линии с грудью силача. Один из воинов дёргает Муртака за волосы, вздёргивает его подбородок – кинжал нетерпеливо вздрагивает под дрожащим кадыком:

– Ещё не старый. Тридцать дней жизни, слава Единому.

Тридцать дней… чьей-то жизни. Моё сознание начинает вникать в ужас происходящего. Не за грузом напали воины, не вызнавать секретный путь. Заманили на неверный курс, поймали Амира с двумя солдатами в скалах (скорее всего – поймали, куда ещё он мог деться?). И в каждом животном – драгоценная влага. Пусть алая и солёная, но после обработки, дистилляции в примитивных обвязанных тряпьём перегонных столбах эта влага превращается в тридцать кружек воды. Мутноватой, слегка солоноватой – но это не морская соль, это соль… живого. И такая же влага есть у Эни. А дальше моё сознание бунтует и отказывается осознавать. Другой воин неспешным шагом обходит Эни полукругом, не торопясь высматривает удобную позицию для нападения. Накладывает стрелу на тетиву. И тут бы мальчишке и конец. Но на ногте его указательного пальца вдруг оказывается серебряная насадка – не перстень, не самострел, а что-то вроде красиво выкованного ногтя. Тут моё сознание почти полностью сдаёт, потому что это – что-то наподобие самострела. Не понимаю, энергия там спрятана или механическая сила, но самострел этот мгновенный и смертоносный, ноготь-убийца, жутковатый дар прошедших лет, изобретение неведомого маньяка, Перст Единого. Ну как же ещё бродячие племена могут назвать такое оружие? На кого Единый показывает, тот…. гм, как же они это выражаются…. Ах да, покидает этот мир.

Лучник в нерешительности останавливается. Лицо предводителя становится жёстким – для него такой Перст значит только одно, мальчишку не получится просто подстрелить. Лишняя трата времени, бесполезные движения. Словно прочитав его мысли, Эни вдруг говорит:

– Я Эни, сын Амир-локтана. – Короткий кивок в сторону Муртака. – Поединок за воду, один на один.

Локтан – что-то вроде боевого вождя племени. Ну да, простой воин вряд ли пустится в опасный путь. А ещё локтан – это тот, в чьём дворе постоянно проходят тренировки с оружием. В чьём доме учат добывать и экономить воду. Учат пить драгоценную влагу маленькими глотками, омывая рот, чтобы горло ощутило влагу, а не жадно хлестать стакан за стаканом. Эни вроде бы и ростом ниже, и моложавее, и руки у него слабее, чем у предводителя шайки – но это обманчивая слабость, это руки подростка, уже успевшего отправить некоторых из этого мира в другой. Поединок за воду означает, что победитель получает воду побеждённого. Но Муртак вскидывается и бросается бежать. Далеко убежать он не успевает – его ловят, скручивают руки, снова ставят на колени. Потерявший разум писец что-то озлобленно бормочет. Ещё бы – ведь поединок будет идти на его воду. Предводитель раздумчиво выбирает ровную площадку, кивком отправляет одного из воинов сражаться с Эни. Сам он не дурак вступать в битву – победитель получит воду целых двух человек, но зачем подставляться, если у тебя есть дешёвая наёмная сила? Воин неохотно выходит на площадку, цедит в сторону Эни оскорбительное ругательство. Жара оплавляет сознание, трескаются губы, горло становится шершавым, словно его забил песок. Но моё сознание отчаянно совершает последний рывок – помочь! уберечь!

Не нужна Эни моя помощь. Его рука только крепче сжимает рукоять сабли. Сердце колотится – как в тот день, когда впервые прокрался в шатёр Арзи-биби, смешливой черноглазки из соседнего племени… Да уж, что мои жалкие попытки помочь тому, кто вырос вскормленным с кинжала, кто в тринадцать лет совершал набеги на вражеские племена. Зачем ему мои судорожные метания с мышкой против инопланетных монстров – у него было жаркое небо и десятки схваток. Но и у пожилого воина лицо покрыто шрамами – он внезапно выхватывает хищный, короткий клинок с несколькими зазубринами. Сталь звенит в жарком воздухе, и лязг зависает пронзительным, протяжным сигналом к началу поединка….

Наверное, я всё-таки пытался участвовать в этом поединке. Но так и не узнал, чем он кончится. Повседневная работа для опытного воина – от схватки с мальчишкой даже кровь не разогреется. А может быть, Эни станет новым претендентом в степные вожди. Я этого не узнал. Я очнулся у стены – Наталья испуганно заглядывала мне в лицо, бледнеющий Фёдор застыл у прибора с электродом в руках. Кряхтя, опираясь на стену, я поднялся, отвёл взгляд, отдышался.

– Ну? – осторожно спросил Фёдор. – Что ты там такое увидел?

Я махнул в сторону прибора:

– Пробуйте сами, если хотите. Я… пожалуй, воздержусь.

Наташа что-то робко сказала мне вслед, но я уже не слышал. Отмахнувшись, я вышел из кабинета, шаркая ногами, направился на второй этаж. Где-то там был разводной ключ. А если не получится, надо перекрыть стояк и вызвать сантехника. Где-то там всю ночь неисправный кран будет равномерно отсчитывать капли воды. Так не годится, воду нельзя тратить зря.

Ведь где-то там, в будущем, капля воды могла бы спасти чью-то жизнь.