Дети Межвременья

Глава 1

Я быстро шла по белой мягкой мостовой, почти не глядя по сторонам, хотя обычно любила не спеша прогуляться по местам, где прошло моё детство. Эти мягкие дороги и преобладание белого цвета кругом создавали иллюзию, что я нахожусь на небесах. Но вы не подумайте, я живая, и, надеюсь, жить буду долго. Просто, о таких, как я – тех, кто живёт и вырос здесь – не принято говорить, но… Впрочем, об этом потом. Сейчас у меня совершенно нет времени на объяснения. Я обещала им прийти пораньше, а сейчас уже страшно даже подумать, сколько может быть времени. Время здесь, в общем-то, понятие относительное, но и здесь оно течёт, ведь мы растём, взрослеем, точно так же, как и все люди там.

Впереди уже показалось величественное белоснежное здание с колоннами – единственная определённость в этом зыбком, призрачном мире – Межвременье.

Улыбчивый белокурый малыш пулей вылетел из-за колонны и радостно повис у меня на руке.

– Привет, Венеция!

Ну, вот, что я говорила! Меня здесь уже давно ждут. А этому мальчишке просто невозможно не улыбнуться в ответ.

– Привет, Давид. Ой, как ты вырос! А где твой брат? Опять где-нибудь затерялся?

Мальчишка хитро прищурился.

– А я и есть мой брат. Я совсем не Давид.

– Да ладно тебе! – мне стало смешно от этой маленькой безграмотной хитрости. – Ты же знаешь, что я вас прекрасно различаю.

– Ну, знаю, пошутил я. У тебя глаз-алмаз!

– Это что ещё за сравнение? Где слышал?

– Тесс читала в книжке, а я запомнил.

Я кивнула. Ну, конечно же! Давид, он такой – всё на лету схватывает. В общем-то, мы все здесь неординарны, это уже не раз признавалось, и тем более несправедливым казалось, что мы должны проводить здесь всю свою жизнь. Но долго так не будет продолжаться – я уже это решила.

Я прошла дальше в огромное здание. Мальчишка бежал за мной, радостно подпрыгивая и размахивая руками.

– Венеция, а ты мне привезла лошадку? – Он уже с интересом поглядывал на большую сумку, которую я тащила на плече. Мне захотелось его немного подразнить.

– Какую ещё лошадку?

– Ну, как же! – он обиженно выпятил нижнюю губу. – Я же просил тебя.

– Ты меня ничего не просил, – я скорчила удивлённую мину, но, увидев, что Давид вот-вот расплачется, уже серьёзно сказала: – Да ладно тебе! Конечно же, привезла.

Давид сразу заулыбался.

– Из начала двадцатого века?

– А вот и нет! Бери дальше.

Его хитрые глазёнки заблестели, как бусинки.

– Ну, скажи, Венеция, откуда?

– Из самого, что ни на есть, восемнадцатого!

– Классно!

– Да, представь – настоящая деревянная лошадь!

– Давай скорее.

– Не спеши. Сначала я должна всех остальных увидеть.

– А мы тебя уже все заждались, – донёсся мягкий голос из входа в длинную галерею.

Я оглянулась. Ну, конечно, это Тесс. Высокая, тоненькая, светловолосая – она, на самом деле, на год младше меня, но иногда рассуждает так, будто на несколько лет старше. Может быть, это потому, что Тесс жутко начитанная. У меня же никогда не хватает терпения дочитать книгу до конца, и я не понимаю, как можно терять на это столько времени. Я – человек действий. Иногда решительных. Некоторым это нравится, большинству – не очень. Но, так или иначе, все принимают меня такой, какая я есть. Я просто никому не оставляю другого выбора.

– Ты, конечно же, ждёшь новые книги, – обратилась я к Тесс. Она недовольно повела плечом, у неё это всегда смешно получается.

– Ты несправедлива, Венеция. Впрочем, как всегда. Могла бы уже и догадаться, что ты моя самая лучшая подруга, и я всегда жду твоего возвращения в Межвременье – с книгами, или без. – Она изо всех сил постаралась сделать серьёзное лицо, но не выдержала и со смехом добавила: – Но от новых книг тоже не откажусь.

– Так можно было бы и сразу сказать. – Я никогда не любила длинных речей, свои мысли всегда высказывала коротко и прямо и предпочитала, чтобы другие поступали так же. Впрочем, Тесс мне всегда нравилась, несмотря на свою манеру выражаться длинно, витиевато и грамматически правильно. Она была для меня чем-то вроде ходячего справочника, именно из-за того, что много читала.

– Вот, возьми, – я вытащила из сумки стопку толстых книг и протянула ей.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Тесс (надо же, даже не «благодарю вас»!). – Ты настоящий друг, Венеция.

– И на том спасибо.

Они выходили мне навстречу, один за другим. Возраст самый разный – и дети, и взрослые. Самым старшим лет по двадцать – как раз, примерно, столько, сколько существует Институт Времени. Люди всегда были слабы, несмотря ни на какие моральные установки и обязательства. Они – результат этой слабости. Почему мне есть до них дело? Очень просто – я одна из них. И все мы – дети Межвременья.

Временной коридор был открыт в конце двадцать второго века. В начале двадцать третьего были построены первые кабины. Но только в двадцать четвёртом веке, и то в конце, начал своё существование Институт Времени. Да, пишется это с большой буквы, и точно так же произносится. И ещё с обязательным благоговением в голосе. Обыватели считают Институт Времени магическим местом, а тех, кто там работает, чуть ли не волшебниками. На самом деле эти «волшебники» являются учёными-историками, исследователями прошлых времён. Правила для сотрудников Института очень строгие. Личной жизни практически никакой. За пределы территории Института они выходят крайне редко – только в отпуск и по большим праздникам, проведать родственников. Здесь же находится учебный центр, где обучают будущих специалистов.

Естественно, перед приёмом на работу сотрудники проходят обязательный инструктаж, где им зачитывают длинный список того, что им отныне запрещено. Наверное, один из самых строгих запретов – любовные связи с представителями тех времён, куда отправляются исследователи. Оно и понятно. Они ничем не должны выдать, кто они и откуда. А любовь, как спиртное – от неё человек становится слабым, уязвимым, невнимательным, и язык развязывается сам собой.

Но люди есть люди, они тем и отличаются от машин, что всегда найдут способ обойти любые запреты и правила. Правда, к чести сотрудников Института Времени, никто из них ещё нигде не проболтался о своей работе, но романы в исследуемых временах, всё же, время от времени, заводились. Мы, дети Межвременья – результат этих романов. Нас не так уж и много, но мы есть, хотя о нас никто и никогда не говорит. Так, будто нас нет. Мы оторваны от любого общества, любых нравов и культуры, мы (за одним исключением) не знаем своих родителей, нас никто не воспитывает. Мы просто растём, как придётся, во дворцах Межвременья, под присмотром молчаливых Стражей Времени.

Неизвестно, кто и когда первым нашёл Межвременье – промежуток вне любых исторических событий и изменений, и кто первым оставил здесь своего случайного ребёнка, но потом, наверное, этому первооткрывателю (или, скорее, первооткрывательнице) все были благодарны. Это очень удобно. Здесь совсем неплохо, и никого не мучает совесть, что оставили ребёнка под забором. Правда, нашей судьбой потом никто не интересуется. Наши матери (реже отцы) – оступившиеся сотрудники Института времени – спокойно возвращаются к своей работе, как будто ничего и не было. Второй раз, как правило, ошибку не повторяют. Среди нас есть только два родных брата, и те близнецы. Все остальные – по одному.

Мы умны. Это не хвастовство, просто факт. Я не знаю, что тому причиной, может быть, необычное сочетание генов, но мы гораздо способнее, чем обычные дети, чьи родители живут в одно время. Спросите, откуда я это знаю? Ну, это отдельная история. Всё дело в том, что я единственная из Межвременья, побывавшая в большом мире. И не только побывавшая, но и живущая там. Что, хотите по порядку? Ну что ж, пожалуйста.

Итак, зовут меня Венеция Сандрада. Имя мне дала мать, перед тем, как меня здесь оставить – так называется город, где она выросла. Да, некоторым из нас родители, хотя бы, удосуживаются дать имена, других называют, как придётся.

Мне было лет пять, когда матери вдруг пришла в голову совершенно безумная мысль – забрать меня из Межвременья. Не знаю, что заставило её пойти на такой рискованный шаг. Может быть, запоздало проснувшиеся материнские чувства.

Я, впрочем, её видела очень редко – до самого моего совершеннолетия она прятала меня у своих многочисленных итальянских тётушек, которые воспитывали меня каждая на свой лад, и я однажды нашла лучший выход из этой ситуации – вообще никого не слушать. Впрочем, никто, кроме меня, не считал этот выход лучшим, и все родственники были от меня в тихом ужасе. С самого раннего детства я часто слышала в свой адрес: «Ну, что за девчонка! Во всём идёт напролом и никого не слушает». Или: «От Венеции бесполезно закрывать дверь. Она сорвёт её с петель и с собой прихватит». Я бы, возможно, и обиделась на подобные отзывы, не будь они чистой правдой. Да, я всегда шла напролом и не привыкла к реверансам. Мне без конца напоминали о вежливости, тактичности и деликатности – вещах, на мой взгляд, абсолютно бесполезных. Я очень рано поняла, что с этими качествами ничего в жизни не достигнешь, тогда как, если чётко знать, чего хочешь и никому не уступать, можно добиться всего, что тебе нужно.

Меня считали неуживчивой, хотя, на самом деле, мне всегда очень хотелось иметь верных друзей – таких, с которыми в огонь и в воду. Но в школе, куда меня отдали тётушки, с друзьями не сложилось. Сначала одноклассники смотрели на меня свысока – я никогда не отличалась внешней привлекательностью, они же все были результатом тщательного генетического отбора, и их внешности можно было только позавидовать. Но природа не обделила меня физической силой, и я очень быстро пресекла такую форму обращения со мной. Тогда мои одноклассники разделились на две категории: одни откровенно ненавидели меня, другие так же откровенно заискивали. В общем, школа не представляла для меня никакого интереса, и я стала часто убегать. Тётушки побоялись, что своим поведением я привлекаю к себе излишнее внимание, забрали меня из школы и стали учить на дому. Это, в общем-то, никого не удивило – в эти времена домашнее обучение входило в моду.

Учёба мне совершенно не нравилась, и как я ни старалась делать всё наилучшим образом, звёзд с неба, всё равно, не хватала. Из всех предметов я всерьёз увлеклась только историей. И то, потому что у меня была цель.

В двенадцать лет, став совершеннолетней (у нас, почему-то, везде не хватает специалистов, и считается роскошью долго взрослеть), я перестала представлять для кого-то интерес и стала сама себе хозяйкой, а главное, могла уже выбирать профильное обучение. Само собой, я выбрала любимую историю и вскоре, в качестве практикантки, переступила порог Института Времени, где работала Изабелла Сандрада – моя мать. Между прочим, виделись мы с ней крайне редко, и я бы очень удивилась, если бы она узнала меня при встрече. Я знала только, что она – исследователь французской революции 1790-х годов. Этот период времени – конец восемнадцатого века, почти весь девятнадцатый век и в частности, Францию в это время я намеренно обходила вниманием. Тщательно изучая все остальные времена – от первобытных до того, в котором жила, о девятнадцатом веке и французской революции я не знала практически ничего. Вы спросите, почему? Но я не хочу в этом даже себе признаваться, как же я признаюсь вам? Ну, ладно, ладно, если вы настаиваете… Да и какой смысл сейчас это скрывать? Я просто не хотела знать ничего о том времени, в котором предполагаемо жил мой отец. И не смотрите так на меня. Ну, да, да, может быть, это ненормально. А что нормально, скажите мне? Бросать своих случайных детей между веками? Вы говорите, любопытство… Я никогда не тратила время на это чувство. Да и какое тут может быть любопытство, если для того, чтобы догадаться, кем был этот человек, мне достаточно было только взглянуть в зеркало. Наверняка, какой-нибудь крестьянин безродный, у благородных такой внешности, по моему глубокому убеждению, не бывает.

Каждая девушка во все времена хочет быть красивой, и я не исключение. И мне всегда казалось большой несправедливостью, что я этого лишена. Невысокая, коренастая, с короткими руками и ногами, зато слишком длинным, на мой взгляд, носом, тонкими губами и редкими волосами, которые никак не хотели дорастать до нужной мне длины, и, в конце концов, пришлось сделать стрижку. Это вам мой портрет. Нравится? Мне тоже не очень. Моя мать совсем другая – высокая яркая брюнетка. Значит, я пошла в него. И поделать с этим ничего не могла. Ещё в двадцать третьем веке увлечение пластическими операциями дошло до абсурда – люди стали превращаться в кукол – и их, в конце концов, полностью запретили. То есть, допускались они только в том случае, если могли спасти жизнь или здоровье человека. Моё здоровье было в полном порядке, это сходу признавал любой врач. В общем, на пластическую операцию рассчитывать не приходилось. Приходилось жить с тем, что есть. В конце концов, я к этому привыкла и перестала придавать значение. Но иногда, всё-таки, задавалась вопросом: что же нашла моя мать в этом человеке, кем бы он там ни был? Я ещё могла бы понять её запретную страсть, если бы он был красив. А так… Я, впрочем, часто слышала, что в неполных восемнадцать лет я могу многого не понимать, но это ошибочное суждение. Я уверена, что понимаю больше, чем все остальные, вместе взятые, и знаю, что красота – не главное. Но мне, почему-то, от этого никак не легче.

Практикантов в Институте Времени к главным механизмам не допускают, и это всегда сильно осложняло мне жизнь. Во время очередного перемещения исследователя в прошлые времена, когда все практиканты выставлялись за дверь, я пряталась везде, где только меня не могли заметить, и следила, следила, стараясь не упустить ни одной нажатой кнопки. Я говорила вам, что у меня всегда была цель? Кажется, да. Так вот, эта цель очень проста и одновременно очень сложная: для начала я хотела вернуться к своим, в Межвременье. А потом вывести их оттуда в большой мир.

Могла ли я называть их своими? Ведь меня забрали, когда я была ещё совсем маленькой. Но я говорила уже, что дети Межвременья, по единогласному признанию следящих за ними Стражей (а я ещё имела возможность лично в этом убедиться), куда более быстры и совершенны в развитии, чем обычные дети, и пять лет для нас уже довольно разумный и осмысленный возраст. Уже в три года мы умеем не только читать, но и рассуждать о прочитанном. Если бы только кто-то из большого мира знал об этом, я думаю, это было бы немалым открытием. Но мы никому не интересны, и, признаться, сейчас мне это на руку. Мы не будем подопытными кроликами, мы станем – ни больше, ни меньше – Хозяевами Времён.

И вот, наконец-то, решающий день настал. Я нанесла свой последний визит в Межвременье. Последний, потому что скоро навещать здесь будет некого. Сегодня я выведу всех в большой мир. И пусть мир пристегнётся…

Они уже собрались вокруг меня все. Стояли и смотрели с нетерпением. Некоторые уже знали, что я сейчас скажу, остальные только догадывались. Но, судя по лицам, предчувствие больших событий охватило всех.

Я переводила взгляд с одного лица на другое. Да, вот они все: и двадцатилетний Альвар, или, как его называли, Первый, и красавицы-подруги Диана и Смеральдина, и маленькая изящная Лиза, и хитрющий, подвижный Артур, и жизнерадостные братья-близнецы Давид и Даниил, и большеглазая светловолосая Александра… Я обвела взглядом огромное помещение, ища глазами Тесс. Ну, конечно! Она позади всех, сидит, прислонясь к колонне, с непременной книгой на коленях. Нашла время! Впрочем, она сейчас не читала, а как-то уж слишком внимательно разглядывала меня, будто видела впервые.

Сладкое чувство охватило меня, защекотало изнутри. Все пришли, никто в стороне не остался. Вот он, долгожданный момент, ради которого я пряталась по углам, следя за перемещениями, потом среди ночи, рискуя каждую секунду быть замеченной, пробиралась к кабине, нажимала комбинации кнопок наугад и летела в совершенно незнакомые, чужие времена. И делала их своими. Знакомилась с людьми, путешествовала, привыкала к условиям быта. Практиканты не допускаются к межвременным путешествиям. Но, наверное, ни один опытный исследователь за свою жизнь не успел увидеть столько, сколько увидела я. Я изучила множество языков, перезнакомилась с множеством бездетных пар, холостяков и незамужних девушек, и затем, много ночей проводила в Институте у временного пульта, внося корректировку в реальность нужных мне времён. Мои друзья не уйдут в никуда. У них сразу будет всё.

Я улыбнулась этой мысли. Вот они, действительно, мои настоящие друзья. В них можно быть уверенной – не подведут.

– Вы все знаете, зачем мы собрались здесь, – начала я. – И знаете, что сегодня все вы покинете Межвременье. Хватит вам здесь прятаться. Вы все умны, талантливы, незаурядны. Помните об этом каждую минуту. Мы не должны больше скрываться. Нам всем место в большом мире, и мы это место займём.

Все глаза засветились радостью и оживлением. Все, кроме Тесс. Да что это с ней сегодня?

– В выбранных для вас временах, – продолжала я, – у вас будут семьи: мужья и жёны, у маленьких – родители. Вы будете жить полноценной жизнью и, в конце концов, добьётесь успехов в разных областях. Что же касается меня, то я вернусь в свой век и, наконец, закончу работу над временной капсулой, о которой вам давно говорила. Дальше вы уже знаете, что делать. В положенный момент каждый нажмёт кнопку на пульте – у всех они при себе – и замкнёт временной круг. Для вас откроется свободный доступ во времена друг друга. И вы знаете, кого вы должны друг другу присылать.

– Новорождённых сирот, – уточнил кто-то. Я обернулась на голос.

– Да, именно. Детей, которые, всё равно, никому не нужны в своих веках. В детских приютах любого времени никто не заметит замены, а они, между тем, будут расти, у них появятся свои дети… Нас будет становиться всё больше, и, в конце концов, мы завоюем весь мир, во всех веках без исключения.

Бросив мимолётный взгляд на лицо Тесс, я осеклась на полуслове и поморщилась – одним лишь выражением глаз она умела сказать много. Ну да, конечно, одно исключение, всё-таки, есть, но зачем же без конца мне об этом напоминать?

– Нам пора, – резко сказала я (пожалуй, даже слишком резко). – Теперь каждый сообщит мне о своей готовности и… удачи всем. Я не прощаюсь. Мы будем постоянно держать друг с другом связь.

– Я готов, – первым сообщил Альвар.

– И я! И я… И мы… – послышалось вокруг. Последний возглас принадлежал близнецам. Конечно же, они отправлялись в одно время.

Я смотрела на них всех и думала: верю ли я сама в то, что только что говорила? Наверное, действительно, верю, иначе вряд ли я сумела бы всё это провернуть.

Один за другим они покидали зал и исчезали. Я подошла к подруге.

– Тесс, подъём. Времени мало.

– Венеция, – спокойно произнесла она, – посмотри сюда на минутку. – Она указывала на чей-то портрет в книге. Я покачала головой.

– Не время сейчас.

– Я знаю, знаю, что не время, но ты только взгляни. И, как знать, – она загадочно улыбнулась, – может быть, ты сменишь время, в котором будешь жить.

– С чего бы это?

– Этот человек… Ты так на него похожа.

– Глупости всё, – пробормотала я, чувствуя, что сердце забилось как-то уж чересчур сильно.

– И ничего не глупости! – рассердилась моя подруга. – Ты хоть раз взгляни в лицо реальности. А то всю жизнь убегаешь, сама не зная, от чего. – Она поднялась и уже совсем другим голосом сообщила: – Я готова.

И вышла из зала. А я осталась стоять, тупо глядя на оставленную книгу. Я её узнала. «Мировая история, том X: девятнадцатый век». Ничего здесь нет для меня интересного, абсолютно ничего, убеждала я себя, а сама, как загипнотизированная, подходила ближе, и рука уже тянулась к страницам. Говорила я вам, что мне не свойственно любопытство? Не верьте! Это было бессовестным враньём.

Он не был безродным крестьянином. И я, действительно была на него похожа. Я смотрела на волевое лицо и упрямо сжатые тонкие губы и думала, что время жительства я, всё-таки, не сменю. В одном веке нам с ним, пожалуй, будет тесновато.

Я улыбнулась этой мысли и тоже вышла из зала, чтобы навсегда покинуть Межвременье. Книгу брать с собой не стала. Она так и осталась лежать, раскрытая на той странице, где был портрет и надпись под ним: «Наполеон Бонапарт, французский император».