Детективное агентство "Анна и её духи". Детский сборник.

Как Алекс Штольман впервые попробовал коньяк

Алексу Штольману недавно исполнилось четырнадцать лет, и жизнь его была исключительно прекрасной. Он жил в отличном доме, в замечательном городе, его образованию можно только позавидовать. Фехтование, фортепьяно, углубленный курс истории, право. Словом, он знал, что ему повезло. Самым важным его богатством была семья. Старший брат — полицейский, защищает закон, пропадает целые сутки на заданиях, желает стать самым лучшим констеблем. Поговаривают, что ему скоро дадут сержанта за то, что он в одиночку смог остановить ограбление магазина, хотя грабителей было трое, и они были вооружены!

Задело его тогда хорошо, мама переволновалась, а Марта так вообще не отходила от его постели. Его не отпустили в его новый особняк через дорогу, а положили в его старую комнату. Гастон был очень храбрым, и любой мог бы гордиться таким старшим братом. Ещё бы они с Мартой разобрались со своими отношениями, так и вообще было бы прекрасно! Ну что за удовольствие за одну минуту переходить от полного спокойствия к бешенству, сверканию глазами и уничтожению хрупких предметов! Взяли бы и поженились, как мама с папой, и дело с концом! Тем более, что они и смотрят друг на друга как его родители, когда думают, что на них никто не смотрит. Это же глупо — так смотреть и ничего не делать!

Младшие сёстры. Алекс любовно осмотрел девчонок, которые сидели на ковре и читали друг другу вслух. Они сегодня дома одни, потому что родители ушли в театр, а Гастон с Мартой уехали встречать нового учителя немецкого, который будет работать в благотворительном пансионе. Софья всего на полтора года его младше, они всегда легко находили общий язык. Она его верный друг и товарищ по всем играм и шалостям. Характер у неё сложный, но не в его отношении. Соня не терпит глупости, пошлости, наглости и самоуверенности, а у него с этим, насколько он мог судить, пока всё вполне себе ничего.

Лидочка. Ей шесть. Она самая младшая, но заменяет собой целую армию. Масштабам её замыслов и широте их исполнения сам Наполеон может позавидовать. Поэтому в отсутствие родителей они с Софьей глаз с неё не спускают. Второй раз собирать по второму этажу перья из вспоротой перины он не хотел. Мысль перескочила на маму, которая в доме создала такую атмосферу, что на детей не ругались, даже когда, возможно, и стоило. Но она считала — а эта мысль была очень прогрессивна — что ребенок, пусть и маленький, личность, и его нельзя ущемлять.

Поэтому в их семье всё решалось разговорами и убеждениями. Самой крайней мерой считался запрет на какое-нибудь любимое занятие. Да и, откровенно говоря, казалось невозможным огорчить родителей. Увидеть на лице одного из них расстроенное выражение было хуже самой острой шпаги. Лучше бы кричали, ей-Богу! Поэтому в большинстве своём в семье царили мир и покой, изредка нарушаемые каким-нибудь происшествием, которое гасилось в зародыше и не вызывало обширных последствий.

У Алекса была пока только одна проблема в жизни — он не мог определиться с будущей профессией. В мире столько интересного, как можно остановиться на чём-то одном? Вот военный — чем не благородное занятие? Защищать свою страну от вторжения. Но отец Алекса, например, был предан России, хоть и жил тут, во Франции. Он боролся со злом по всему миру, так вышло, но присягал он когда-то своей Родине, а клятву не нарушают, поэтому если Франция будет воевать с Россией, то как быть? Дилемма!

Историк, археолог, полицейский, адвокат? Адвокат — отличная профессия! Его дед защищает в суде несправедливо обвинённых людей, помогая им обрести свободу. А что, Алекс смог бы пойти по его стопам! Да! Право ему нравится! Или стать сыщиком, как отец? Все говорят, что он похож на него как две капли воды. И это было правдой. Он и в самом деле видел, что сходство между ними феноменальное, и гордился этим необычайно. Причём, роднила их не только внешность, но и внутренняя составляющая. Никто не понимал его лучше, чем отец. Он мог объяснить ему, что с ним происходит, почему он так чувствует, как следует повести себя в той или иной ситуации. Он был рад, что родился именно в этой семье. Послушав, что говорят его одноклассники, он оценил своё собственное положение еще больше.

Да! Он станет сыщиком. И вообще, нужно срочно примерить на себя образ невозмутимого и профессионального следователя. Алекс подскочил с кресла и, махнув сёстрам, отправился вниз, по дороге прихватив отцовский брегет с полочки у зеркала. Так, что у нас в списке. Шляпа. Серая, с кантиком, красота! Чуть великовата, но ничего. Жаль, саквояжа нет, отец его в несгораемом шкафу прячет. От Лидочки. А вот трость любую можно взять — выбор в подставке широкий.

Взяв в руки трость с серебряным резным набалдашником, Алекс обнаружил в зеркале напротив вполне себе готового сыщика. Секунду спустя в зеркале появился не только знаменитый в будущем следователь, но и две зверские рожи, проникшие в дом через дверь. Алекс мгновенно их узнал. Это были члены новой банды, которая терроризировала лавочников по соседству. Гастон со своей агентурной сетью дал им решительный отпор, но история не закончилась, а перешла в вялотекущую войну, которая, судя по всему, стала только что активно ведущейся.

— Верзилы нет, — резюмировал шепелявый кругленький бандит. — Ну и ладно, этого хватит.

И тут Алекс понял, что профессия "сыщик" требует немедленной реакции, просчёта дальнейших действий и хорошей физической подготовки. Всё это у него имелось. Фехтовальные навыки, помноженные на круглый массивный набалдашник, лишили бандитов возможности что-либо предпринять. Через минуту на шум прибежала Софья и взвизгнула, потому что метким ударом в висок её брат уложил третьего мужчину к её ногам.

— Звони в полицию! — крикнул Алекс, чувствуя, что его заливает адреналин, а внутри пенится и кипит какая-та удаль, которую контролировать было очень трудно. Соня кивнула и бросилась в гостиную. Полчаса спустя дом наводнили полицейские из местного отделения, которые хорошо знали Штольманов. Покачав головой, инспектор пожал руку мальчику и, забрав к тому моменту четырёх бандитов, отбыл обратно.

Алекс, который понял, что точно станет сыщиком, решил, что завершить картину сходства нужно коньяком, который и отец, и Гастон любили пить вечерами.

— Алекс, не стоит этого делать, — с тревогой говорила Соня, поглядывая на полный янтарной жидкости стакан в руках брата. — Папа пьёт его редко, после плотного ужина и маленькими рюмочками. А ты — на голодный желудок, да ещё и такими объёмами!

— Пустяки! — отрезал юноша, который никак не мог уложить в себе пенящееся чувство победы. Оно требовало от него решительных действий и ликования. Почему бы и не коньяк?

До этого момента Алекс алкоголь не пробовал. Лет в пятнадцать ему позволят выпить за ужином разведенное вино. Поэтому он никак не ожидал, что коньяк прожжёт в нём дыру, остановит дыхание и заставит всё вокруг крутиться и плясать.

— Надо срочно его накормить! — глядя на брата постановила Софья. Алекса немедленно замутило только при одной мысли об этом. Пожалуй, сегодня он выучит урок о последствиях необдуманно принятых решений и неумения контролировать собственные порывы.

Когда в одиннадцать вечера Штольман и Аня вернулись из театра, в холле их встретили вытянувшиеся в струнку Софья и Лидочка. Услышав о том, что к ним совершенно спокойно ворвались бандиты, Яков похолодел. Узнав же, что Алекс смог всех обезвредить, он одновременно испугался и почувствовал гордость! Молодец!

— А где он сам? — спросил Штольман, поднимаясь на второй этаж. Девочки переглянулись.

— Мммм…в общем, он решил, что он теперь сыщик, прямо как ты, — осторожно начала Соня. — И решил, что без коньяка образ будет неполным. В общем, у него похмелье!

Яков подумал, что ослышался, а Аня открыла рот от удивления.

— Что у него? — переспросил Штольман.

— Похмелье, — обреченно сказала Софья. — Мы пытались его отговорить. Но не получилось. Словом, мы его отвели в его комнату и уложили.

— И тазик поставили, — добавила Лидочка. — К нему лучше не заходить! — доверительно покивала она.

— Чёрт побери! — воскликнул Яков. — Нас не было три часа. На нас совершен налет, у нас побывала полиция, а мой собственный сын напился коньяком. Тихий семейный вечер, чёрт возьми!

Лидочка решила не говорить о сюрпризе, который ждал родителей в спальне: она успела его сделать, пока в доме были полицейские.

— Ладно, — успокоился в конце концов Яков. — Я пошёл к Алексу. Похмелье от коньяка это вам не фунт изюма! Аня, сваришь кофе покрепче?

Аня, улыбаясь про себя, кивнула.

— Сколько? — спросила она.

— Сколько он выпил? — уточнил Штольман у девочек.

— Стакан. Целиком. На голодный желудок! — жалея брата, сказала Соня.

Глаза Якова полезли на лоб. Бедняга. Вспомнив, что с ним творилось, когда он в первый раз перебрал, он поморщился и сказал жене:

— Кофейник целиком! — постановил он. — Будем спасать несчастного. И ледяной душ нам в помощь! Девочки, бегите и попросите у мадам Агнес с утра кислого наваристого бульона.

Девочки, хихикая, убежали на кухню. Аня, улыбаясь, подошла к мужу.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросила она, обнимая его.

— Будем переименовываться в Бедлам, — скептически высказался Яков. — А если серьёзно, то пора завязывать с коньяком. Не хочу, чтобы мои дети приобретали такие ассоциации со мной или моей профессией.

Аня поцеловала его и отправилась варить крепкий кофе, а Штольман пошёл в обитель страданий, именуемую комнатой его сына.

Два дня спустя Алекс Штольман твёрдо решил стать адвокатом. Вкус к сыскному делу он потерял.

Как Алекс Штольман в первый раз помог отцу раскрыть дело

— Алекс, солнце моё, — уговаривал Штольман трёхмесячного сына, который лежал на его руках и, улыбаясь во весь рот, пускал пузыри, — ты же должен понимать, что папа и мама не могут занимать тебя всю ночь! Мы очень рады, что тебе нравится разговаривать по ночам, но мы-то работаем!

Младенец слушать его не пожелал, загулил и активно задвигал ручками и ножками, выражая ярое негодование такому утверждению. Что еще за глупости? Работа какая-то! Он тут лежит, завёрнутый во всё белое: ни рукой, ни ногой не двинуть, а ему так хочется взять в рот пятку. Как тут не заорать, зовя на помощь своих родителей! Они его никогда не подводили: из пеленок доставали и разрешали пробовать на вкус всё, что ему заблагорассудится.

Штольман вздохнул. Сын уговариваться не желал, а, значит, сегодня всё повторится. Алекс опровергал теорию о том, что младенцы спят большую часть времени. Он мог быть сытым, сухим, в тепле и уюте, но спать отказывался. Ему было любопытно всё, что происходило вокруг, и он знай себе поглядывал по сторонам и грыз свою серебряную погремушку, подаренную Петром Ивановичем. Аня видела, что их сын категорически не приемлет ограничения свободы, поэтому позволяла ему лежать неспелёнутым, заворачивая его только на ночь. Она считала, что свободные движения лучше развивают мускулатуру.

В последние две недели Алекс засыпал в девять вечера, как и положено трёхмесячному младенцу, просыпался в полночь, чтобы оглушительно потребовать порцию маминого молока и сухих пеленок, а после засыпать отказывался и до пяти утра приобретал страшную говорливость, громко и слюняво рассказывая Анне о том, что его волнует. Все попытки положить его в кроватку заканчивались возмущёнными воплями на несознательность родителей. Аня, которая каждую ночь не спала по пять часов подряд, выбилась из сил, потому что и днём сын требовал её внимания.

Яков занимался делами, потому что деньги зарабатывать было необходимо, но он старался по возможности днём заскочить домой и дать жене поспать пару часов. Сегодня он проснулся в три часа ночи и по обыкновению услышал звонкий говор сына и ласковую песенку Ани за приоткрытой дверью детской. Зайдя внутрь, он увидел Анну в кресле-качалке, баюкающую Алекса, который сладко причмокивал у её груди. Глаза у неё были сонные, было видно, что она с трудом держит их открытыми. Штольман отправил её спать. Он уже окончательно проснулся и займёт сына.

Аня поменяла пелёнки, поцеловала мужа и как сомнамбула поплелась в спальню. Штольман же принялся беседовать с Алексом, пытаясь убедить его в том, что нужно ночами спать, а не баловаться. Ребёнок реагировал не на слова, разумеется, а на его интонацию, поэтому радовался изо всех сил, вступал в диалог и пытался даже взвизгивать, прислушиваясь к тому, как звучит его собственный голос в стенах комнаты.

— Э-э-э, брат, — протянул Яков, — ты так весь дом перебудишь!

Алекс радостно крикнул: правильно, не спать, так всем вместе!

— Пойдём-ка мы лучше в кабинет, — решил Штольман. — Коль уж не спим, я хоть документы по делу почитаю!

— Глюхр, — согласился Алекс, жуя большой палец на ноге. Пятка ему разонравилась, а вот палец приобрёл большую ценность.

Яков внезапно улыбнулся. Анины глаза на пол-лица, задорно блестящие в свете ночника, не давали никакой надежды на то, что сына удастся урезонить в ближайшее время. Вот ведь любопытные натуры, что мать, что сын.

В кабинете Штольман устроил Алекса на диване, окружив одеяльцем, чтобы он не свалился от усердного обслюнявливания своей ноги, а сам сел рядом, поглаживая его по животику. Мальчик немедленно переключился на его пальцы, сочтя, что они гораздо интереснее, чем свои собственные, уже много раз изученные. Штольман усмехнулся: хватка у младенца была недюжинная, не смотри, что ручки крохотные. Сердце сжалось: такое маленькое существо, беззащитное, невинное. Он за него в ответе. Страшно. Не оправдать доверия, подвести и стать не тем отцом, который Алексу нужен.

Мальчик посмотрел на Якова и возмущённо заорал: почему молчишь?

— Хорошо, хорошо! — засмеялся Штольман. — Давай смотреть, что у нас есть.

— Гу, — с энтузиазмом высказался Алекс.

— Агенты Гастона сегодня следили за двумя товарищами, которые могут быть причастны к ограблению ювелирной лавки нашего клиента. И теперь тут показания свидетелей, полицейские протоколы и страховка, которые мне надо изучить! — перебирая документы одной рукой, рассказывал Яков.

— А-а-а, — сладко зевнул Алекс, убаюканный мерным голосом отца. Руку его он отдавать отказывался, но глаза его уже закрывались, а губы почмокивали.

— Ну вот, я теперь совсем проснулся и вошёл в рабочий режим, а ты надумал спать! — покачал головой Яков. — Хитрюга вы однако, господин Штольман!

Яков попытался вернуть себе обе конечности, но лишь только он пошевелился, личико Алекса недовольно сморщилось, и он приготовился зарыдать.

— Всё, всё, я понял, — вернув ладонь на место, сказал Штольман и целых полчаса после этого изучал папку, перебирая листы левой рукой. Ему очень не понравились условия страхования драгоценностей. Страховщики предоставляли такую охрану, что украсть что-либо не представлялось возможным. Это очень подозрительно. Рука его машинально потянулась к списку украшений, Алекс тут же почувствовал пропажу и немедленно заорал, перебирая пальчиками в поисках тепла.

Штольман взял сына на руки, тот успокоился и вновь приснул.

— Вот и он так же, — шёпотом приговаривал Яков, кладя Алекса в колыбельку, — решил, что своё никуда не отпустит, и захотел обмануть страховщиков. Завтра мы его выведем на чистую воду.

Алекс чмокнул губами. Он был полностью согласен с отцом.

Как Лидочка Штольман и Ванечка Миронов тролля ловили

Лидочка и Иван лежали на ковре в комнате девочки и рассматривали старинную книгу скандинавских сказок и легенд. Иллюстрации вызывали у них восхищение, так подробно и искусно были выписаны герои старинных сказаний. Лидия перевернула страницу и с наслаждением провела ладонью по шершавой бумаге. Она любила книги, их запах и миллионы миров, которые скрывали невзрачные с виду обложки. Ваня с улыбкой посмотрел на неё.

Его племянница — хорош дядя, на месяц старше — была замечательной. Ни один мальчишка у них в деревне не шёл ни в какое сравнение с Лидочкой. Да она, когда к ним приезжала, любого могла поколотить! Вот такая отчаянная! Ничего не боится! Вот Карл Ланге струсил и не залез прошлым летом на верх обрыва за ласточкиными гнёздами, а Лидочка полезла! Испачкалась с головы до ног, но до цели добралась. Или ещё, зимой, Штефан Краус провалился под лёд. Кто первым бросился его вытаскивать? Правильно! Лидочка! Словом, когда Лиды не было рядом, жизнь Вани Миронова не то, чтобы замирала, но становилась гораздо преснее.

Лидочка вдруг ахнула.

— Смотри, Ваня! — показала она на картинку, которая изображала тролля.

Мальчик внимательно осмотрел изображение, но ничего удивительного не обнаружил.

— Ну, ты что, не видишь? — возмутилась девочка. — Это же наш старый Абель, который приносит мадам Агнес дрова и складывает в подвал! Ну один-в-один!

— Ты что, хочешь сказать, что он на самом деле тролль? — недоверчиво спросил Иван, в самом деле отмечая знакомые черты.

— Ну конечно! — с энтузиазмом воскликнула Лидочка. — Мы же сами с тобой читали, что они принимают человеческий облик, чтобы подобраться ближе к детям, а потом их съесть!

Ванечка уставился на свою боевую подругу, с ужасом и диким восторгом распознав в местном дворнике людоеда и похитителя детей. Вот это у них намечается приключение! Лида смотрела на него с не меньшим восторгом.

— Пошли, нужно проверить нашу догадку, — свернув глазами, сказала девочка. — Он как раз через полчаса принесёт нам дрова.

Сбежав вниз, они воспользовались окном кладовой на первом этаже, чтобы не вызывать лишних вопросов. Они и так уже попали под подозрения, пытаясь сварить зелье правды из ингредиентов, которые им принёс Эмиль из отцовской мастерской. Кто же знал, что кислота насквозь прожжёт сиденье дивана и часть ковра под ним! Вот это штука, однако! На будущее надо взять на заметку! Жаль, что папа Эмиля всё изъял, а его самого отлупил и запер на две недели дома, а то было бы ещё веселее!

Спрятавшись за бочкой у двери, ведущей на кухню, Лида и Ваня, схватившись за руки, с замиранием сердца смотрели, как в калитку заднего двора входит старый Абель, несущий тяжёлую вязанку дров. Скинув их у входа, он потёр спину и правую ногу.

— Смотри! — шепнула Лидочка Ване. — Всё как в книге. У троллей толстые ноги, и поэтому даже в человеческом обличье башмаки им натирают.

Дворник выдохнул и, достав флягу из-за пазухи, отпил из неё с удовлетворённым кряканьем.

— Зелье, чтобы не потерять человеческий облик! — восхищённо проговорил Иван. — Ты права! Это тролль!

Абель, который по выходным занимался разделкой и доставкой рыбы, пригладил волосы и постучал в дверь. До детей донёсся запах чешуи и чего-то резкого. Это окончательно уверило их в том, что старик-дворник — тролль, а не человек. Люди так не пахнут! Когда мадам Агнес открыла дверь, Абель широко улыбнулся, достал из кармана помятый цветок и протянул женщине. Она подарок приняла и, покраснев, стала что-то смущённо говорить.

Глаза детей открылись окончательно.

— Он её приманивает! — выдохнул Ванечка. — Он её первой съесть хочет!

Нельзя было допустить, чтобы горячо любимую повариху съело лесное чудовище! Нужен план спасения! В ходе горячих обсуждения было решено поймать его в настоящую ловушку, которую следовало устроить в подвале, потому что именно туда старый Абель спускал дрова для кухни. Следующим этапом стал выбор приманок и силков.

Во-первых, тролля следовало заманить дальше порога, возле которого была поленница. Что любят тролли? Сладости, блестючие штуки, мёд и детей. Никого из Лидочкиной банды в жертву решили не приносить, да и не разрешили бы их родители оставаться в засаде так долго. Поэтому девочка скрепя сердце решила отдать на алтарь спасения своего самого правдоподобного пупса, которого и в самом деле отличить от ребенка было тяжело. На недоуменный вопрос Ани, тащущие на задний двор колыбель с куклой в рюшах Лида и Ваня ответили, что они играют в семью. Самый младший Миронов, с отцовским прищуром и азартным блеском в глазах, никак не тянул на человека, который добровольно согласился бы играть в семью, пусть даже с Лидочкой, но Аня пока решила не нагнетать — всё равно они во что-то влезут, так пусть лучше это будут куклы!

В центре ловушки было решено поместить зеркало, потому что легенда гласит, что тролль должен увидеть себя в отражении, чтобы окаменеть. Посеребренное стекло никак не желало держаться на системе верёвок и противовесов, установленной юными борцами с нечистью. Они решили просить совета. Хоть Эмиль и был посажен под домашний арест, телефоном он пользоваться мог, поэтому он тут же предложил приклеить зеркало на потолке подвала. Новый состав клея он возьмёт у своего отца. Так и сделали. Эмиль на верёвке из окна своей комнаты спустил товарищам вниз ведёрко, и час спустя Лидочка и Ванечка танцевали под намертво приделанном к потолку зеркалом.

Около него звенели, бренчали и переливались три десятка банок из кухни, хрустальных пробок от графинов и даже пресс-папье с ручкой из муранского стекла из кабинета Штольмана. Подозрительно поглядывая на невинно смотрящих на него детей, Яков лично отдал его «ради благого дела», полагая, что лучше уж он точно будет знать, где оно, чем однажды не досчитается чего-то в самый неожиданный момент. Всё это великолепие стеклодувного мастерства трезвонило, стоило задеть хоть один из предметов. Отличная получилась сигнализация.

За стеклянным кругом шёл круг сладкий, где всё, до чего смогли достать дети, оказалось смазанным густым слоем малинового желе и мёда. На всякий пожарный Ваня и Лида натянули на уровне щиколоток несколько верёвок, чтобы тролль потерял равновесие, потянувшись за сладким. А у самого входа Иван соорудил настоящий шедевр инженерной мысли: при пересечении определенного участка, нога входящего в подвал нажимала на пружину, которая запускала реакцию, и в лицо отважившегося войти сюда бил свет из десяти ярких электрических ламп — Штольман еще не раз недобрым словом вспомнит своё решение провести в подвал электричество.

К вечеру всё было закончено. Лидочка и Ванечка, крайне удовлетворённые, ходили по дому весёлые и всем улыбались. Взрослые от этого начинали нервничать и лихорадочно оглядываться по сторонам. Пока всё было спокойно, но две эти довольные мордашки расслабиться не давали. Ещё три дня прошли в мире, пока старый Абель не принес новую порцию дров и не пошёл в подвал, чтобы сложить их в поленницу. Но это уже совершенно другая история. Также как и наказание юных охотников за нечистью. Скажем лишь одно — навыки разделки рыбы и доставки дров у Лидочки и Ванечки сохранятся на всю оставшуюся жизнь!

Как Павел Селезнёв впервые встретился с Софьей Штольман

Павел Михайлович Селезнёв с самого утра чувствовал себе не своей тарелке. Неделю назад Александр Петрович Извольский, недавно назначенный послом России во Франции, вызвал его к себе и сказал, что он поступает на должность помощника Якова Платоновича Штольмана, ошарашив этим Павла до глубины души. Селезнёв попал в посольство не то, чтобы по протекции отца, но явно не просто так.

Михаил Селезнёв был признанным и титулованным дипломатом, который в данный момент времени налаживал контакты с Испанией. Личностью он был известной, и потому его сын, который закончил обучение раньше, чем большинство его сверстников, заслужил самые хвалебные отзывы учителей и показал себя крайне организованным и талантливым сотрудником, начал свой путь в посольстве не совсем уже с низшей ступени. Но чтобы вот так сразу — в личные помощники, да ещё к кому — к Штольману! Это за какие такие заслуги?

Яковом Платоновичем Павел искренне восхищался вот уже лет пять. Он следил за его делами, изучал его методы и считал, что это один из самых выдающихся людей своего времени. До сегодняшнего момента работа Селезнёва была слишком разнокалиберной. Его внимание рассеивалось, и хоть он приобрёл умение оформлять документы, разбирался во внутренних процессах посольства и наблюдал за политикой дипломатов, он понимал, что ему не хватает чёткого курса. А тут такая возможность — учиться у такого человека, практически его кумира! Разумеется, он схватился за такой шанс руками и ногами.

— Но почему именно я? — не мог не спросить Павел.

— Видите ли, господин Селезнёв, — проговорил Извольский. — Яков Платонович в посольстве занимает нетривиальную должность и оказывает Российской империи особенные услуги. Зачастую его работа связана с активной сыскной деятельностью, риском и серьёзной физической нагрузкой. Его предыдущий помощник был скорее кабинетным чиновником, и того тандема, который устроил бы обоих, у них не вышло. Господин Штольман сам попросил назначить именно вас. Ему понравились ваши умозаключения на последней летучке.

Рот Павла открылся сам собой. Штольман его заметил? Заметил и захотел сделать своим помощником? Совершенно ошарашенный Селезнёв отправился к себе в кабинет и стал думать о том, что судьба иногда подкидывает тебе неожиданные козыри. Павел тяжело сходился с людьми, не умел открываться, боялся откровенных эмоций и вообще ни к кому, кроме сестры, которая понимала его, как никто другой, не испытывал никаких глубоких чувств.

В Штольмане, за которым он наблюдал лично уже год, ему чудился совершенно противоположный ему самому человек: уверенный в себе, своих решениях и поступках, смеющийся или скорбящий от души и не стыдящийся этого. Павел вдруг подумал, что его жизнь изменится от того, что он близко сойдётся с Яковом Платоновичем. Подумал и испугался. Перемены он не любил.

И вот, он стоял в холле особняка Штольманов, где несколько минут назад приветливая горничная в накрахмаленной кружевной наколке приняла у него шляпу и попросила подождать несколько минут, пока она доложит хозяевам.

— Господин Селезнёв? — раздался звонкий женский голос справа. Павел обернулся и обомлел: по лестнице спускалась потрясающей красоты — так показалось юноше — женщина в ярком сиреневом платье. Он раньше не имел чести быть знакомым с женой Штольмана, и теперь был сражён: с первого взгляда, полностью и бесповоротно.

— Селезнёв. Павел Михайлович, — проговорил новоявленный помощник Якова, стараясь не сильно пялиться на Анну. Получалось у него плохо. Настоящую красоту он умел видеть и ценил, а здесь была именно она — Красота. Павел держался скованно и церемонно, понимая, что вряд ли его удостоят каких-то особых знаков внимания. Вспоминая свою мать, он вообще был удивлён, что Анна к нему вышла. Не такая уж он важная птица, чтобы его лично встречать.

— Анна Викторовна, — улыбнулась хозяйка дома и тепло пожала Павлу руку. Тот замер, не зная, как реагировать на искреннее приветствие. По сердцу будто царапнули, и Павел испугался. Он последний раз ощущал что-то подобное лет в двенадцать, но при совершенно противоположных обстоятельствах. Он приехал на каникулы из пансиона, потянулся к матери, чтобы обнять, а она отступила на шаг и сказала, что эти нежности не для серьёзных и взрослых людей. А она-то думала, что школа его научила правильному поведению. Юноша больше не хотел испытывать что-то подобное. Это слишком…остро.

— Яков Платонович разговаривает по телефону, — объяснила Аня, увлекая Павла наверх. Она видела, что тот странно отреагировал на её приветствие, поэтому физический контакт свела на нет, но привечать нового сотрудника мужа, да еще такого молоденького, не перестала. Штольман говорил, что это юноша с большим потенциалом, который будет ценным членом их команды. Ей хотелось создать для него доброжелательную атмосферу, чтобы с самого начала он почувствовал себя в их доме хорошо.

— Разговаривает как раз по поводу вашего нового дела, — продолжала Аня. — Вы вливаетесь в работу, Павел Михайлович, не успев переступить порог. Боюсь, что времени на вхождения в суть вопроса уже нет. У нас так часто бывает: всё летит кувырком, нужно было сделать всё ещё вчера, а теперь вынь да подай результат немедленно. Поэтому сейчас тут царит некоторое безумие.

Говорила Анна это с таким мягким юмором, что Павел не мог не улыбнуться в ответ. Она нравилась ему невероятно.

— Я люблю безумие! — усмехнулся Селезнёв. — Однажды я писал квартальный отчёт для вице-секретаря после того, как папка со счетам попала под дождь. Все чернила размыло, и мне пришлось восстанавливать информацию за три дня. В итоге всё вышло неплохо.

— Это прекрасно! — улыбнулась Анна. — Это очень полезные навыки в нашем деле!

Внезапно она резко повернулась и спросила у девочки лет семи, которая вышла из боковой комнаты с огромной рыжей кошкой:

— Лидочка, стоять! Что ты собираешься делать с Маркизой?

— Она мне нужна, чтобы поймать мышь! — бодро ответила Лида. Кошку она держала на вытянутых руках, потому что животное вопило как ненормальное, изворачивалось и всячески показывало, что эта затея ему не нравится.

— Зачем тебе мышь? — не меняя тона, спросила Аня.

— Для эксперимента! — сказала девочка, поудобнее перехватив кошку.

— Этот эксперимент повлечет за собой порчу имущества, вред людям или непредвиденные финансовые траты? — подняла бровь Анна.

Девочку поджала губы и уставилась в пространство: задумалась. Павел смотрел во все глаза. Такого он не ожидал и теперь не знал, что ему и думать.

— Нет, — наконец постановила Лидочка. — Я всё продумала! Ничего такого не произойдёт!

— Хорошо! — кивнула Аня. — Тогда иди и будь осторожна!

Девочки кивнула, сказала Павлу, что была рада познакомиться и надеется, что здесь он будет чувствовать здесь себя как дома — все дети Штольманов были воспитаны так, что даже в самый ответственный момент про вежливость не забывали — и, довольно улыбаясь, пошла с кошкой вниз. Павел был поражён. Неужели в этой семье все женщины настолько открыты и необычны?

На подходе к гостиной Селезнёв услышал, что Штольман с кем-то громко ругается по телефону. Тон у него был жёсткий, а разговор вышел стремительный. Сказав, что будет через полчаса, Яков трубку положил, обернулся к вошедшим с самым суровым выражением лица, увидел жену и немедленно улыбнулся. Павел опять поймал себя на желании приоткрыть рот. Столько ярко проявленных эмоций разом его пугали.

— Павел Михайлович, добрый день, — пожал руку Селезнёву Штольман. — Вы с корабля на бал, за что прошу прощения. Пропал представитель нашей железной дороги, расследуем по горячим следам. Посему я уезжаю в отель, где он остановился, чтобы лично допросить некоторых несознательных служащих. Как человек с человеком познакомимся позже. Как начальник сотруднику говорю так: вы сейчас идёте в кабинет, где моя дочь введёт вас в курс дела. Через час я вернусь, и всё уже сделаем, как положено.

— Дочь? — переспросил Павел. Насколько он помнил, дочери Штольмана лет тринадцать-четырнадцать. Не хочет же он сказать, что она участвует в расследовании.

— Да, — вдруг с неожиданной для Селезнёва гордостью сказал Яков. Про самого Павла или его сестру родители ни разу в жизни так не говорили. — Софья. Я её предупредил, что вы сейчас придёте. Она разбирает уже имеющиеся показания, присланные полицией. Софья Яковлевна, уважаемый Павел Михайлович, обладает интересным типом мыслительной деятельности. И логика — её сильная сторона. Она частенько мне помогает. Я понимаю, что вы ожидали чего-то более консервативного, но со службой у меня заниматься только бумагами не получится, иногда придётся включаться в следствие или же объехать за день пол-Парижа.

— Я с радостью, — встрепенулся Павел. Канцелярщина ему осточертела за прошлый год.

— Очень хорошо! — улыбнулся Штольман, поцеловал жену, смутив этим Селезнёва почти до слёз — совершенно естественный жест, будто ничего особенного он не делает — и отправился вниз. Аня отвела Павла к кабинету и сказала, что принесет чаю. Новый помощник Якова посмотрел ей вслед, поражаясь тому, как всё устроено в доме его теперешнего шефа. Перед дверью кабинета он помедлил, но, собравшись с духом, решительно постучал.

— Войдите, — раздался почему-то совсем рядом мелодичный голосок.

Павел открыл дверь и, войдя внутрь, замер на пороге. Прямо перед ним оказались самые большие и необычные глаза, которые он когда-либо видел. «Будто кусочек полупрозрачного александрита, окаймлённый изумрудной крошкой», — подумалось ему вдруг. Девушка перед ним была худощава, довольно высока и так похожа на свою мать, что Павел, который только что был сражён Анной наповал, почувствовал некоторое покалывание в затылке. Ему не нравилось то, как влияют на него женщины в этой семье. Он будто питон, который готовился менять кожу. Препротивное ощущение. Он к своей коже привык.

— Селезнёв Павел Михайлович? — приподняв бровь, спросила Соня, видя, что гость встал столб столбом и первым разговор заводить не собирается. Павел Михайлович бровь оценил и вдруг понял, что в этой девушке очень много не только от матери, но и от отца. Селезнёв кивнул.

— Софья Яковлевна Штольман, — представилась девушка и протянула руку для приветствия. Павел на руку уставился со священным трепетом. Что у них за манера такая, не видеть в физическом контакте ничего необычного? Однако ладонь Софьи он взял — как каленым железом прижгли, ей-Богу — и поцеловал. Он почувствовал как взмок с головы до пят.

Соня, осознав, что этому человеку тяжело даётся такое близкое соседство с другими людьми и увидев внутри него торчащие иголки и здоровенный айсберг на месте сердца, откуда бешено пытался вырваться разноцветный клубок эмоций и чувств, на несколько шагов отошла и, взяв в руки листок бумаги, спросила:

— Идея мозгового штурма вам знакома?

— Да, — пожал плечами Селезнёв, с облегчением возвращаясь в свой кокон.

— Мысли собираем в кучу, и по одной проверяем, — скомандовала девушка. — Итак, Негоциантов Аркадий Петрович опасался за свою жизнь из-за огромной суммы денег, которую привёз с собой на заключение сделки. Поэтому он заперся в номере и ни за что не открыл бы никому постороннему. Ваши версии, почему дверь в итоге всё же оказалась открытой? Не выломанной, а именно открытой?

Вот это прыть! Все четко, по делу и без всяких предисловий — нырнуть в дело и работать!

— Услышал что-то странное? — предложил Павел.

— Что именно? — склонила голову Софья. — Будь у меня столько золота, я бы открыла, только если бы произошёл взрыв. Или государь-император приехал ко мне с визитом! В противном случае — там мог маршировать военный оркестр, я бы не вышла.

Павел против воли улыбнулся. Чувство юмора у неё отличное.

— А вдруг в самом деле произошёл взрыв? — спросил он. — Ну, локального масштаба. Должны же его были выманить как-то! Вряд ли они уговорили бы императора в этом участвовать!

Сказал и сам испугался: с каких это пор он так легко отвечает шуткой на шутку? Да что с ним творится-то? Этот дом странно на него действовал! Софья вдруг широко улыбнулась. Ей тоже пришлось по душе его чувство юмора.

— А теперь Павел Михайлович, мы приступим к самому «увлекательному» сыскному занятию: к изучению свидетельских показаний. Вот здесь пятьдесят семь протоколов допроса жителей отеля. И еще двенадцать — служащих. И следующий час мы проведем за чтением сего чтива, выискивая всё, что может вывести нас на подтверждение или опровержение нашей теории.

Так они и сделали. Селезнёв, поглядывая то в листы, то на Софью, не понимал сам себя. Эта девочка-девушка пугала его невероятно. Открытая, умная, прямая и совершенно не боящаяся высказывать свои мысли и чувства. Полная его противоположность. Но с ней неожиданно приятно работать. Словом, Павел был озадачен.

— Посмотрите! — вдруг сказал он, наткнувшись на интересную фразу в показаниях. — Вот что пишет турист, остановившийся аккурат под номером Негоциантова!

Софья подошла и склонилась над документом. Коса её, тяжёлая, чуть ли не в руку толщиной, скользнула по запястью Павла, заставив волоски на затылке встать дыбом: ну не переносил он такой близкий контакт.

— В четыре утра по пожарной лестнице поднимались чистильщики каминов. Он опознал в них чистильщиков, потому что они были с верёвками и крюками. Вот оно что! Они через окно его достали. Отличная догадка, Павел Михайлович! — просияла Софья. — Звоним отцу! Он еще должен быть в отеле!

Так и было на самом деле. Штольман получил новую информацию, а Павел Михайлович отправился пить чай в компании сразу трёх женщин Штольман, пугающих и волнующих его до дрожи в коленках.

Как Лидочка Штольман лошадей спасала

Лидочка Штольман проснулась сегодня очень рано, ещё пяти не было. Коварный солнечный луч пробрался сквозь белые хлопковые занавески и остановился прямо на правом глазу девочки. Лида носик сморщила, но глаз не открыла. Лишь когда ветер недовольно — чего спишь, смотри, какая красота! — пошевелил кончики штор и защекотал её руки, она проснулась окончательно. Сев на постели, Лидочка обнаружила, что уже совсем светло и все удовольствия Подансака ожидают её обхода. Вчера они приехали к бабушке и дедушке в гости, и теперь их ждал месяц приключений. Папа сказал, что день купаний у них будет завтра, поэтому сегодня она сама пойдёт на разведку.

Потянувшись, девочка прямо из кровати перекатилась на пол и минут десять делала свои обычные утренние упражнения. Они с папой ответственно относились к её физическому развитию, поэтому выбрали такой комплекс, который ей подходит лучше всего. Закрепив волосы на макушке, Лида нырнула под душ — сначала обычный, а потом ледяной — и спустя двадцать минут, полностью одетая, спустилась вниз по боковой лестнице. Они никого не хотела беспокоить, поэтому еще вчера припасла две галеты с сыром, которые сейчас хрустели бумажной оберткой у неё в кармане.

Дойдя до скотного двора, она зашла в коровник и, найдя Элли, одну из работниц поместья, получила полную кружку парного молока. Прикончив галеты и молоко в один момент, Лидочка поблагодарила девушку, сполоснула и вернула кружку и отправилась дальше. Пройдя весь скотный двор целиком, девочка вышла из дальней калитки и бегом забралась на вершину холма, который был в паре шагов от каменной ограды. С наслаждением раскинув руки, Лида встретила порыв теплого ветра, принесший сладкий запах люпина с поля неподалёку, аромат скошенной травы, летнего луга и солнца.

Девочке было хорошо. Она любила Подансак, любила приезжать к бабушке и дедушке, любила этот чудесный край, полный летних богатств, вкусной еды и развлечений. Виктор Иванович вечером обязательно возьмёт её к себе в кабинет, и они будут изучать с ним старые гравюры в книгах, прикрытые листами кальки. Ему нравилось, что его внучка живо интересуется историей, поэтому они частенько проводили время за таким занятием. Лидочка дедушку обожала: он был похож на маму — добрый, надёжный и немножко любящий авантюры. Они с ним были хорошими друзьями.

С бабушкой можно поговорить о её книгах. Лида прочла все и не по одному разу. Некоторые моменты она считала для своего восприятия слишком сложными — в силу возраста — поэтому получить комментарий автора для неё было ценным. Мария Тимофеевна, однако, никогда не раскрывала судьбу героев заранее, что девочке не очень нравилось, но она понимала, что иначе читать будет неинтересно, поэтому смирялась. А еще бабушка учила её домашнему хозяйству и разным женским премудростям. Лидино увлечение вышивкой началось именно с неё.

Впереди, за люпиновым полем, темнел лесок, за которым пряталась излучина реки с обрывом, где они с родителями устраивали день купаний. Лидочка заранее предвкушала завтрашние удовольствия. Они возьмут с собой всё необходимо и самую вкусную на свете еду. Папа, Алекс и Гастон будут нести рюкзаки с вещами, а женская часть их семьи — то, что полегче. Они расстелют покрывала, натянут шатер, разложат припасы, переоденутся, и начнётся блаженство. Лидочка единственная из прекрасной половины семейства была настолько бесстрашна, чтобы сигать с шести метров в воду с обрыва. Аню это пугало, но внизу страховал Штольман и ребята, поэтому в момент прыжка она зажмуривалась, но была относительно спокойна.

Лидочка целиком погрузилась в мечтания о том, что в этом году она обязательно перегонит папу и доплывёт до камня посередине реки первая, поэтому заметила, что к ней подходит группа местных мальчишек, только тогда, когда они уже дошли до подножья холма.

— Это она, что ли? — донеслось до девочки. Приподняв бровь, она встала на ноги и стала ждать, когда местное сообщество джентльменов доберется до неё. Деревенские ребята еще вчера узнали, что приехали Штольманы, и слух о том, что Лидочка снова будет участвовать в их делах, пронёсся по Подансаку.

Однако среди местной мальчишеской банды обнаружился новенький — сын пекаря, который переехал сюда всего три месяца назад, поэтому ничего не знал о Лидии Штольман и её личных качествах, завоевавших ей право наравне с мальчиками принимать участие в жизни их городка. Верховодить собой девчонке Этьен позволять не собирался, поэтому и пришёл сюда, не слушая уговоров остальных участников объединения, прекрасно знакомых и с потрясающим характером Лидочки, и с её тяжёлой рукой.

— Ты, что ли, Лидия Штольман? — спросил довольно рослый мальчишка, оглядывая темную простую одежду девочки. — Не похожа ты на благородную!

Лида, которую Ане под конец дня проще было целиком замочить в тазу со щёлочью, чем пытаться определить, где грязь, ссадины, а где живой человек, решила, что гулять её дочь будет ходить так, чтобы урон от её забав был минимальным. И теперь у Лидочки были парадные платья для выхода в город и к гостям и вот такое как сейчас — для летних удовольствий.

Лидочка была дикой смесью своих родителей, поэтому не стала сходу бить новенького в нос, например. Она смерила его взглядом и, подняв бровь, сухо сказала:

— Да. Я Лидия Штольман. А вот вас я не имею чести знать! Представьтесь, будьте любезны!

Мальчик опешил. Он не ожидал от девчонки такого апломба. Да еще на «вы»! Фу-ты ну-ты! Но это еще не повод лезть в мальчишеские занятия.

— Этьен Марсо, — представился он. — Я вот зачем пришёл — нам не нужна девчонка в компанию. У нас свои мужские дела! Поэтому в этом году ты будешь заниматься своими делами, а мы своими.

Лидочка поджала губы, заглянув мальчику за спину. Остальные её товарищи развели руками — мы пытались, мол, но сама видишь! Девочка посмотрела Этьену прямо в глаза и сказала:

— Господин Марсо, из мужчин я слушаюсь своего отца, деда и старших братьев. Иногда! — добавила она, подумав секунду. — Поэтому не понимаю, по какому праву вы решили говорить мне, что я должна, а что я не должна делать! Если я сочту нужным, я спрошу совета у родных, а никак не у человека, которого вижу первый раз в жизни!

Этьен смотрел на девчонку, открыв рот. Вот отбрила, так отбрила! И говорит так: холодно, с прищуром. И смотрит! Глаза страшные, как кусок льда! Но видно, что злится! Дать ей победить? Вот уж дудки! Не имея возможности одолеть её словесно, мальчик решил прибегнуть к проверенному средству: пустить в ход кулаки! Не даст он ей над ним смеяться! Лида видела по глазам мальчика, что он сейчас нападёт, и вздохнула: и этот туда же! Сосредоточившись, она приготовилась отражать атаку.

Этьен не понимал, что происходит. Он махал кулаками, но достать вертлявую девчонку не получалось. Она будто уж оказывалась совершенно не в том месте, куда он тянул руки. Что за чертовщина! Мальчишки сзади уже смеялись в голос! Они-то знали, что умеет Лидочка. Девочке в конце концов это надоело. Она нырнула вбок, подставила подножку и ткнула потерявшему равновесие Этьену тремя пальцами сразу в болевую точку между ребрами. Мальчик взвыл, схватился за бок и свалился на землю.

— Совершенно недостойно с вашей стороны применять силу к тому, кто физически слабее вас! — сурово сказала Лидочка, дождавшись, пока боль у мальчика стихнет, и он сможет воспринимать её слова. — Я не желаю больше с вами общаться! Мои друзья здесь — люди добрые и порядочные! Это вам стоит поискать другую компанию!

С этими словами девочка шагнула в сторону и стала спускаться к своим товарищам, которые ликовали: она считает их хорошими людьми и своими друзьями и останется с ними в товарищах до конца своего прибывания здесь.

Этьен вдруг понял, что сглупил. Такими девочками разбрасываться нельзя. Ни одна из знакомых ему девчонок не смогла бы его победить. А она ниже и тоньше его! Вот это да! Надо срочно реабилитироваться! Подскочив на ноги, мальчик чуть ли не скатился вниз и принялся уговаривать Лиду не сердиться на него, простить его глупость и принять в свою компанию. Ему что-то подсказывало, что его товарищи предпочтут ему эту девочку и будут правы. Лидочка решила, что нужно дать Этьену еще один шанс, потому что всякий человек этого заслуживает.

Желая произвести впечатление на такую необычную девочку, он принялся рассказывать, что его брат в городе работает журналистом и зачастую ему приходится участвовать в довольно опасных мероприятиях. Узнав, что брат Лидочки полицейский, а отец с матерью — мать честна, что за женщины в этом семействе! — так и вовсе владеют своим сыскным агентством, Этьен погрустнел. Он проигрывал по всем статьям. Однако он вдруг понял, что может заинтересовать эту столичную барышню с такой насыщенной биографией.

— У старика Морделя сегодня забирают лошадей на убой! — сказал Этьен. — Целых десять штук! Можно сходить посмотреть на них.

— Забирают на убой? Почему? — немедленно спросила Лидия. Она животных жалела и любила, поэтому такие новости её не радовали.

— Так постарели, — пожал плечами мальчик. — Работать не могут! Вот и сдают их на шкуру. Кормить их смысла нет, пользы они уже не приносят!

Девочка вдруг обожгла его таким взглядом, что он отступил на шаг.

— По-моему, это подлость! — сказала она. — Пойдёмте!

Ребята прошли целиком люпиновое поле, повернули вбок, перешли небольшой мост через приток реки и оказались на ферме старика Морделя. Искомые лошади действительно оказались в загоне. По ним было видно, что они усталые и несчастные. Сердце девочки зашлось от жалости. Она была готова броситься к животным и немедленно отпустить всех их на волю, но она была человеком разумным и понимала, когда стоит совершать такие поступки, а когда следует действовать как положено. Её порыв ничего не решит, и лошади отправятся на живодёрню.

Подойдя к самому Морделю, Лидочка включила всё очарование, на которое была способна — а способна она была на многое — и выяснила, что лошадей заберут в полдень. Она не могла позволить свершиться несправедливости, поэтому уговорила владельца фермы продать лошадей ей. Старик заломил огромную цену, желая по возможности выиграть еще больше от сложившейся ситуации. Лида кивнула и, оставив мальчишек сторожить загон во избежание недоразумений, стремглав понеслась в поместье. Она понимала, что сумма огромная, но она должна была сделать всё, что могла.

Всё семейство обнаружилось в столовой за завтраком. Влетев в комнату, девочка, захлёбываясь от эмоций, рассказала о том, что произошло утром.

— Мы должны им помочь! — умоляюще просила Лидочка. — Они ведь умрут!

— Дорогая, — пытался уговорить Виктор Иванович внучку. — Крестьяне проще относятся к животным, ведь это действительно старые лошади, а цену Мордель просит как за породистых рысаков. Да и куда мы их поместим? Десять лошадей сразу!

— Но ведь это мерзко, подло и лицемерно! — завопила Лида, обращаясь к тому, кто всегда её понимал — к родителям. — Использовать животное, когда оно в силе, а после, когда оно становится ненужным — убивать! Так не должно быть!

Аня с Яковом переглянулись. Они знали, что бывает еще и не так! Мир — не добрая сказка, в котором случаются только чудеса. И Лидочка однажды с этим столкнётся. Однажды, но не сейчас! А пока у них есть шанс подтвердить, что не все люди на Земле неблагодарны и корыстны.

— Папа, — сказала Аня, обернувшись к отцу. — У вас же свободен дальний выпас! Там и стойла подходящие.

Виктор Иванович посмотрел на дочь и зятя, на внучку и понял, что в его поместье будут доживать свой век десять пожилых лошадей.

— Свободен, — обреченно сказал он.

Глаза Лидочки зажглись восторгом. Взвизгнув, она бросилась к матери и отцу и перецеловала их с пылом человека, чьи мечты стали явью. Дедушке и бабушке досталась такая же порция ласки и восторгов.

Гастон отложил вилку и сказал:

— Предвосхищая все вопросы, я скажу сразу. Лошадей я выкуплю за свои деньги и корм для них я тоже возьму на себя. Денег у меня полно, у вас же всё вложено в дело, да и лишняя нагрузка из десяти животных будет значительна. Для меня же — это песчинка в море. А несправедливость нужно устранять!

Лидочка была счастлива. Вся семья в полном составе пришла на ферму Морделя, и два часа спустя лошадей перевели на дальний выпас. Сам Мордель мысленно крутил у виска, думая, что эти русские явно сумасшедшие — отдать такие деньги за дохлых кляч. Мальчики, которые еще не огрубели душой и не считали лошадей только тягловой силой, увидели перед глазами спасённые жизни и изменённый волей маленькой девочки обычный порядок вещей. Это поразило их в самое сердце — не опускать руки, не считать имеющиеся устои положенными, не бояться показаться смешным и глупым ради какого-то важного дела! Вот это жизненный урок! Лидочка в их глазах достигла заоблачных высот.

Сама Лидочка до самого отъезда каждый день бегала на луг и смотрела, как старые и усталые лошади превращаются во вполне себе бодрых и веселых животных. Она была счастлива. Не у каждого человека семья из настоящих волшебников.

Как Алекс Штольман, Гастон Потье и Павел Селезнёв устроили дебош, удостоенный вечной памяти

— Нет, господа! Всё-таки нужно было больше доверять ему! — покачал головой Гастон, медленно потягивая горячий глинтвейн. Они с Алексом и Павлом сидели в небольшом, но очень уютном баре недалеко от улицы Мишеля Саля и отмечали… Да неизвестно что они отмечали, и отмечали ли вообще. Неделю назад Штольман в сотрудничестве с русской военной миссией и парижской полицией поймал Ремизовского и его приспешников, разоблачив крупную шпионскую и преступную шайку, действующую аж в трёх странах.

Яков продумал изощрённый план, включающий в себя взаимодействие множества шестеренок, который мог сработать, а мог и нет. Опасность была велика, и всё указывало на то, что он готовился к самому худшему. Штольман оставил всем письма на случай, если всё же не вернётся, и Софья, найдя своё, немедленно подняла всех на уши. Когда Алекс, Павел и Гастон прибыли на место и решительно вмешались в происходящее, то некоторое время спустя выяснили, что всё было под контролем, а их помощь хоть и была принята с благодарностью, но всё же не так уж и нужна.

И вот теперь, неделю спустя, все трое сидели в баре и пили за то, что всё кончилось благополучно, но как-то странно. Ну, к тому же, дома царила атмосфера некоторого безумия, потому что Анна и Штольман помириться-то помирились, но вчера чёрт дёрнул её спросить у мужа, зачем тогда было писать все эти письма, если он был уверен в том, что всё будет хорошо — а Якову удалось-таки за пять дней убедить её, что так он и всё задумывал.

Тот же чёрт, который дёрнул её спросить, заставил его ответить, что это, чтобы не получилось, как в том декабре — никто в семье и понятия не имел, что это за дьявольский декабрь такой, который привёл к таким последствиям — что она проснётся, а его опять рядом нет, и никто не знает, где он. Эта фраза вызвала потрясение, слёзы, новый виток злости и потерю некоторых хрупких предметов интерьера. Теперь на третий этаж домашние вновь старались не соваться, потому что быть свидетелями ни ссор, ни примирения они не хотели. Судя по звукам, страсти там бушевали нешуточные.

— Что уж там говорить! — вздохнул Алекс. — Можно было подумать, что папа и в самом деле добровольно ляжет под нож какого-то мерзавца, не попытавшись найти выход из положения!

— Яков Платонович — человек выдающегося ума, — заметил Павел. — Проиграть на ниве стратегии он не мог. Посему следует признать, что поступили мы хоть и по велению сердца, но довольно опрометчиво. Ведь приди мы не вовремя, могли бы и сорвать всю операцию.

Все втроём вздохнули и отпили глинтвейн. День был совершенно промозглый, поэтому он был как нельзя кстати. Мужчины молчали, думая каждый о своём. Колокольчик на двери звякнул, и в кафе ввалилась компания из четырёх молодчиков явно в сильном подпитии.

— И вот моя приходит и говорит, что беременная! — продолжил один из мужчин ещё на улице начатый разговор, говоря так громко, что Павел поморщился. Он желал бы не знать о таких интимных подробностях личной жизни этого господина.

— Это кто ей сказал? — залихватски спросил второй, усаживаясь за соседний с Алексом, Гастоном и Павлом столик. — Докторица эта, которая тут неподалёку принимает?

— Ага! — весело ответил первый. — Смех один! Бесплатно, представляешь? Да ещё баба! Что у неё за знания! Бабы — дуры! И эта тоже не исключение!

— Это, что? — вдруг недоуменно спросил Алекс у своих товарищей, мгновенно теряя задумчивость. — Я не понял, это он про маму, что ли?

Секунда осознания, и три стула с оглушающим скрежетом отъехали от стола и опрокинулись на пол. Бешенство накрыло Алекса и Гастона, от чего кровь рвалась в висках и всё виделось несколько темнее, чем обычно. Павел тоже был зол, но контроль окончательно не потерял. Мерзкие языки нужно укорачивать, но, глядя на этих людей, он мог предположить, что до них вряд ли дойдут их доводы. Они понимают язык силы, но из того урока, которые он и Штольманы собирались им преподнести, они сделают лишь один вывод: их противники оказались сильней.

То, что случилось дальше, в кафе запомнят надолго. И даже увековечат памятной табличкой, которую будут ещё долго показывать посетителям. Шутка ли — префект Парижа, один из самых именитых адвокатов и совладелец знаменитого сыскного агентства «Штольман и Селезнёв» — крайне успешного и очень популярного, несмотря на то, что под первой фамилией скрывалась женщина — преподают урок хороших манер четверым молодчикам, умудрившись при этом не сломать ни одного предмета мебели в самом заведении.

Поскольку эти четверо частенько пили до беспамятства и, бывало, даже угрожали хозяину заведения и окружающим, то большая часть посетителей ликовала. Дебоширов пинками выпроводили на улицу, а владелец кафе налил всем вина за счёт заведения.

Словом, вечером все остались довольны! А табличку и сейчас можно увидеть на стене в том кафе, хотя и прошло уже больше ста лет. Можно спросить у нынешних хозяев, и они с удовольствием расскажут вам эту историю.

Как Софья Штольман показала, что она похожа на своих родителей, и заставила собой гордиться

В дверь постучали. Штольман отложил перо и сказал:

— Войдите!

На пороге появилась Камилла.

— Месье, там вас внизу спрашивает очень сердитый господин с мальчиком.

Яков удивлённо поднял брови. Сердитый господин? Интересно.

— Приглашай их сюда! — сказал он горничной.

Камилла ушла, а Штольман поправил галстук и принялся ждать.

Несколько минут спустя в кабинет вошёл очень суровый господин, сжимающий в руках трость, которую он, видимо, не пожелал оставить внизу. За ним, глядя исподлобья, шёл мальчик лет десяти. Яков признал в вошедшем их соседа с соседней улицы Шарля Лавуа и его сына Алена.

— Добрый день, господин Лавуа, — поздоровался Штольман. — Что вас привело ко мне?

— Это возмутительно, господин Штольман! — даже не дав ему закончить, сказал мужчина! — Ваша дочь нанесла моей семье величайшее оскорбление!

Брови Штольмана полезли на лоб. Это каким же это образом его семилетняя Сонечка оскорбила семью этого негодующего господина?

— Что вы хотите этим сказать, господин Лавуа? — уже гораздо менее дружелюбно спросил Яков.

— Ваша Софи с утра выставила Алена из дома, обозвав подлецом и запретив и на порог к ней подниматься! — чуть ли не пар из ушей пуская, говорил мужчина. — Вы считаете это нормальным?

Ах вот откуда ветер дует! Штольман усмехнулся про себя. Очередному незадачливому кавалеру дали от ворот поворот. И, судя по тому, как он поглядывает на него, мальчик совсем не рад, что отец пришёл сюда разбираться, видно, чувствовал за собой вину. На памяти Якова не было еще ни одного раза, когда Сонечка выставила бы из дома своих гостей просто так. Значит, и Ален дал повод.

— Если бы ваша дочь была старше, то и разбирались бы мы по-другому, господин Штольман! — выпалил Лавуа, видя, что хозяин дома молчит и поглядывает на его сына.

Яков немедленно вспыхнул. Отец довольно взрослого сына пришёл к нему в дом разбираться с семилетней девчонкой из-за детских ссор? И он еще будет так говорить о его дочери! Да будь Сонечка постарше, этот маменькин сынок не отделался бы простым отказом от дома! Он бы сам его с крыльца спустил, вместе с его папашей! Не так же просто его окрестили подлецом. Штольман ничего не ответил и, стараясь усмирить бешенство, попросил Камиллу позвать в кабинет Софью.

Несколько минут спустя девочка вошла в комнату и, увидев Алена, немедленно сжала зубы и выпятила подбородок вперёд. Она однако была воспитанным человеком, поэтому, проигнорировав мальчика, поздоровалась с его отцом.

— Ты хотел меня видеть, папа! — сказала Соня, обращаясь к Якову.

— Да, — кивнул Штольман. — Господин Лавуа пришёл выяснить обстоятельства вашей утренней ссоры с Аленом. Он говорит, что ты назвала его сына подлецом и запретила приходить в наш дом.

— Именно так и было, — спокойно сказала Софья, отряхнув передник и сложив руки на животе.

Штольман про себя усмехнулся. Не каждая девочка семи лет будет так вежливо и степенно отвечать на обвинения. Всё-таки они с Аней правильно воспитывают детей!

— И это всё! — взвился Шарль. — Так спокойно об этом говорить! Сейчас же извинись перед Аленом!

— Придержите коней, Лавуа, — немедленно вмешался Яков, которого категорически не устраивал подобный тон в отношение его дочери. — Мы еще ничего не знаем о ситуации, поэтому не стоит так кидаться в бой.

— Я знаю, что ваша дочь отказала Алену от дома! — сжимая трость, процедил мужчина. — Вы считаете это нормальным?

— Это право любой женщины, — всё так же невозмутимо ответила Сонечка, глядя прямо на Лавуа. — Я не желаю общаться с вашим сыном и видеть его в моём доме, о чём я ему и сообщила. Если же вы спрашиваете у папы, нормально ли то, что я сделала это без его ведома, то отвечаю: это был мой гость, поэтому это было в моей воле. Во взрослые отношения я не лезла.

Шарль смотрел на маленькую пухленькую девочку, которая, не смущаясь и не краснея, совершенно спокойно отвечала ему, взрослому мужчине, так, будто она и вины за собой не чувствует. Штольман же, поглядывая на своих визитёров, не мог не гордиться Софьей. И при этом же не мог не сочувствовать её будущему мужу. Ему явно будет трудно!

— Скажи, Сонечка, — улыбнулся Яков дочери, — отчего ты запретила этому молодому человеку приходить в наш дом?

— Вот именно, — отмер Лавуа. — Пусть скажет, что произошло!

Софья вдруг покраснела до корней волос и ещё сильнее вздёрнула нос.

— Нет, — решительно ответила она. — Я не могу!

— Нет? — растерянно переспросил Штольман.

— Нет! — сжала кулачки девочка. — При тебе, папа, не могу!

Яков открыл рот. Это еще что за новости? Он вдруг поглядел на красного как помидор Алена и очень неприятная догадка промелькнула в его голове. Что этот маленький нахал ей сказал?!

— Вот видите, она лжёт! — удовлетворённо сказал Шарль, в упор не замечая реакции собственного отпрыска. Он вдруг запнулся, встретившись взглядом со Штольманом.

— Помолчите, Лавуа! — рявкнул Яков полушёпотом. Голос он вроде бы не повысил, но именно рявкнул, отчего мужчина потерял всякое желание обвинять кого бы то ни было во лжи.

— Сонечка, — наклонился к дочери Яков, оказываясь на одном уровне с её глазами, — я тебя прошу, скажи, пожалуйста, что произошло. Я не буду сердиться и не огорчусь, я тебе обещаю.

Соня посмотрела на отца, увидела в его глазах спокойствие и поддержку и дрогнула.

— Хорошо, — кивнула девочка и, повернувшись к Лавуа-старшему, сказала: — Ваш сын был приглашен с остальными ребятами на прочтение новой главы из Жюль Верна. Мы собираемся каждый вторник и обсуждаем прочитанное. Всё было хорошо, мы пили чай и говорили обо всём. Так вот, Ален в ответ на гостеприимство, которое ему оказали в нашем доме, сказал, что он не ожидал, что в доме русских переселенцев, да ещё с такой странной матерью, будет так уютно. Тем не менее, он продолжал есть пирог и чаем его запивать, пусть и в таком странном месте! Вы полагаете, я должна была это оставить просто так? Я не желаю видеть его в нашем доме и здороваться с ним не буду, как ни просите!

Шарль Лавуа открыл рот. Он никак не думал, что Ален так хорошо запомнит то, что они с женой частенько обсуждали за ужином. Такие странные люди, сразу видно, что не французы. Русские варвары! Слишком щедрые, необычные и вычурные. Детективы оба, успешные! Безумие какое-то, но так оно и было! Женщина-доктор! Виданное ли дело! И приёмышей полон дом! Не понять их! Ну, так Лавуа это обсуждали в семье! Кто ж знал, что это выйдет за пределы дома! Удружил им Ален, что и говорить! Конфуз однако!

— Ах, вот оно как! — нервно проговорил Шарль, поглядывая на девочку и на Штольмана, который пока на него не смотрел, поглаживая дочь по спине. — Теперь всё ясно! Какое страшное недоразумение! Мы, разумеется, приносим свои глубочайшие извинения! Ален, извинись немедленно, негодник!

Красный как рак молодчик невнятно промямлил в пол что-то нечленораздельное. Поднимать голову он не хотел.

Софья речь выслушала, губы сжала ещё крепче и сказала:

— Спасибо за извинения, но я их принять не могу! Про моих родителей и наш дом говорить гадости нельзя никому! Поэтому всё остается так, как и было, вы уж извините!

Яков наконец справился с приступом злости, который душил его всё это время и разогнулся. Он, разумеется, понял, откуда ветер дует. Не мог десятилетний мальчишка проникнуться непримиримостью к другой нации и к другой семье на ровном месте. Дети — отражение родителей и дома.

Лавуа сглотнул. Он видел на лице Штольмана всё то, что мелькало сейчас в его голове. Зря он сюда пришёл! А ведь хотел только справедливости. Подумаешь, выскочки какие: отказывают от дома, будто шелудивому щенку, а сами-то хороши! Из другой страны, а живут тут, будто так и надо! А вышло совершенно не так, как он планировал. Всё будто перевернулось, и вместо того, чтобы показать этим людям их место, обнажило его собственную неприглядную натуру.

— Если бы здесь не было наших детей, господин Лавуа, — Штольман смог наконец взять себя в руки и выдавить из себя что-то большее, чем яростное шипение, — мы бы поговорили с вами совершенно по-иному. Пока же я присоединяюсь к своей дочери. Во всех аспектах. Надеюсь, мы друг друга поняли!

Лавуа кивнул. Он молча взял сына за шиворот, развернулся и вышел вон.

— Папочка, — мягкая Сонина ручка тронула Якова за ладонь, а нежная щёчка прижалась к локтю, — прости, если я доставила тебе неприятности! Но я не могла поступить иначе! Ты бы тоже не стал терпеть, если бы про маму говорили гадости! И мама бы так разозлилась, если бы что-то такое про тебя услышала!

Штольман погладил дочь по голове.

— Ты была права! — улыбнулся он. — И всё сделала правильно!

Гордился он ей невероятно!

Как Софья Штольман испытывала нервы окружающих на прочность

— Сонечка, дорогая моя! — поглаживая дочь по руке, уговаривал её Яков, — но это же совершенно немыслимо! Ты не можешь туда поехать одна, а тем более сейчас!

— Это ещё почему? — немедленно взвилась женщина и вскочила бы с дивана, если бы не огромный круглый живот. До родов Софье оставалось недели две, и она вошла в такую фазу, когда любое упоминание о том, что она не так подвижна, как когда-то, вызывало у неё возмущение и желание доказать обратное.

— Потому что на улице девять вечера, а ехать нужно на другой край города, это раз. И мы обещали твоему мужу, что вернем тебя ему в целости и сохранности, это два! — нашёлся Штольман, со вздохом про себя думая, что, как и Аню, его дочерей не останавливает от активного участия в приключениях ни один ребенок, ни трое, как, например, у Сонечки. Если Софья чувствовала — вот как сейчас — что её помощь нужна немедленно и промедление подобно смерти, то переубедить её было сложно и в обычное время, а уж когда она была в положении — нереально. Вот Павел, который заканчивал очередное дело в их агентстве, и привёз жену к родителям, потому что предчувствовал что-то такое.

— Вернуть мужу, вернуть мужу! — надулась Соня, сложив руки на животе. Она понимала доводы родителей, но гормоны, бушевавшие внутри, требовали протеста. — Анахронизм какой-то! На дворе двадцатый век, а меня на руки мужа будут передавать, будто я инвалид! Где справедливость?

Говоря это, она пожимала руку отца, чтобы он догадался, что она это не со зла, а просто так выходит. Он всё понял, улыбнулся и поцеловал дочь в лоб. Она недовольно вздохнула, но была рада. Не важно, сколько тебе лет: когда тебя целуют родители, это — счастье!

— И всё равно нужно ехать! — топнула ногой Софья, когда очередной виток её умозаключений дошёл до этого камня преткновения.

— Так, Аня, пробуй ты! Я больше не могу! — Штольман встал с дивана и налил себе коньяка. Ей-Богу, если бы не важное сообщение, которое он ждал сегодня вечером, он бы сам уже поехал и решил этот вопрос! Ну невозможно же! Вот ведь материнский характер! Подняв глаза, он встретился взглядом с поднявшей бровь женой, которая, судя по всему, прекрасно понимала, о чём он думает. Ну хорошо, хорошо! Характер у Сони от них двоих, поэтому упрямство у неё, помноженное на два.

Удовлетворённо кивнув, Аня опустилась на диван рядом с дочерью.

— Сонечка, — принялась она поглаживать её по плечу, — ну ты бы пожалела мужа. Ну куда ехать на ночь глядя! Он же будет волноваться! Хоть на последнем-то сроке поберечься надо!

Соня, которая от материнской ласки расслабилась и запал потеряла, немедленно снова насупилась.

— Алекс вообще чуть в участке не родился! — поджав губы, произнесла она. — И ничего, никто не умер!

Штольман у рояля громко хмыкнул, говоря от том, что вот через сколько лет до нас докатываются необдуманные поступки, сделанные в молодости. Аня опять подняла бровь и закатила глаза. «Ты всю жизнь будешь мне это припоминать?» «Ну, разумеется! Ты посмотри, что творится!»

— И вообще, — продолжала Софья, — я женщина современная, работающая, а не куколка разнеженная, поэтому до самых родов предпочитаю активно трудиться! Это всё глупости!

Так оно и было в предыдущие два раза. До самых родов Соня продолжала быть полноценным членом детективного агентства «Штольман и Селезнёв», впрочем, в последний месяц, всё же переходя на офисную службу, потому как Павел всячески применял все доступные ему убеждающие меры, чтобы этого добиться. Он вообще был человеком степенным и основательным, остающимся спокойным даже в самый критический момент. Это было отличным противовесом для Софьи, поэтому семейная жизнь у них сложилась и радовала их самих и родных.

На улице прозвучал клаксон. Это вернулся Павел. Аня и Яков переглянулись и вышли встретить зятя. Они не успели спуститься: он взлетел по лестнице, желая убедиться, что всё в порядке.

— Всё хорошо, дорогой? — спросила Анна, обнимая мужчину. Он с благодарностью пожал её руку. За все эти годы он наконец привык к постоянным нежности и ласке, идущим от женщин в этой семье.

— Да, — кивнул он. — Дело закрыто, материалы в полиции. А Соня?

— Иди-ка, Паша, убеждай свою благоверную, что с шашкой наголо на ночь глядя ехать никуда не нужно! — сказал Штольман. — Иди, иди! — кивнул он, поймав его взгляд. — Вы уж сами разбирайтесь! Тебя она всяко лучше послушает! Да, да, не смотри на меня так! Муж всегда больше на жену влияния имеет! Вы столько лет вместе, не мне тебя учить, что и как сказать надо!

Павел вдруг улыбнулся. Он любил этих людей.

— Да, Яков Платонович! — сказал он и открыл дверь в гостиную. Он даже спустя четырнадцать лет знакомства не мог заставить себя называть тестя и тёщу никак по-иному, кроме как по имени-отчеству. Уважение к этим людям было слишком велико.

Аня посмотрела на мужа. Тот поднял бровь и поджал губы. Она хихикнула и поцеловала его в подбородок. Он усмехнулся и покачал головой: девчонкой была, девчонкой осталась. Это нравилось ему невероятно. Спустя десять минут Павел вышел из комнаты и, улыбнувшись, сказал:

— Я съезжу туда! Интуиция Соню никогда не подводит. И ей так будет спокойнее! Надо проверить! Вернусь часа через два!

— Тогда оставайтесь у нас с ночёвкой! — тут же сказала Аня. — Поздно ведь уже будет!

Павел покачал головой.

— Не можем. Яша и Маша пока плохо спят, если мы не дома. Да к тому же Машенька вчера говорила, что видит кого-то у себя в углу, да и Соня сказала, что что-то там неясное чувствует. Ей хоть и три, может и воображение, да лучше я буду дома.

— Призраки? — задумчиво спросил Штольман.

— Надеюсь, — широко улыбнулся вдруг Павел. — С ними хотя бы понятно, что делать. Но вы же сами знаете, с женщинами нашей семьи никогда не угадаешь!

Аня и Яков улыбнулись. Это точно! У Сони и её мужа было двое детей. Сын, которого безоговорочно назвали Яшей-младшим — нынче ему исполнилось пять — и дочь Машенька, названная соответственно в честь прабабушки Маши. Можно было бы продолжить традицию и назвать дочь Аней, но в семье Гастона и Марты уже росла Аннетта, а у Алекса и Таис — Анна. Битва за эти имена была нешуточная.

И вообще, все дети Штольманов решили, что по одному ребенку им мало, поэтому теперь, когда в особняке на улице Мишеля Саля собиралась вся семья, места катастрофически не хватало. Разместить в комнатах десять детей было делом увлекательным, но сложным. И это хорошо, что у Лидочки пока только один сын. Когда у них с Эмилем появятся ещё дети, Штольманам, ей-Богу, придётся переезжать!

Дом, хоть и выпустивший в вольную жизнь свои выросших обитателей, одиноким не стал. А вот тесным — пожалуй!

Как Эмиль Роттенбо за один день был дважды выпорот и лишён сладкого

Эмиль завертел головой, пытаясь определить, откуда доносится странный шум. Семь утра, темно ещё, ничего не понятно. Ну вот — опять! Вдруг мальчик сообразил, что это кто-то кидает камешки ему в окно. Выскочив из постели и поёжившись — отец считал, что следует закаляться ежедневно, поэтому на ночь дом не протапливали — он подбежал к окну и обнаружил внизу Лидию Штольман, дочь его соседей, которая вот уже год была предметом его мечтаний, верным соратником по приключениям и человеком, который поменял его жизнь.

Надо сказать, что еще год назад Эмиль не мог назвать себя хорошим парнем. Он уже и сам не знал, отчего так вышло. Он, в принципе, где-то в глубине души подозревал, что делал что-то не то, но остановиться не получалось. Особенно, если мальчишки на улице начинали вопить вокруг него, подначивая продолжать. И однажды они зашли слишком далеко. Жозеф сказал, что его отец — охотник. Он его научил, что мужчина, который не убил ни одного животного, мужчиной считаться не может. Поэтому его товарищи немедленно решили, что тоже должны заслужить право так называться.

Эмиль был против, он убеждал приятелей, что нельзя трогать тех, кто заведомо ответить не может. Его, разумеется, не послушали, тем более, что он был младше остальных. Когда Жорж поймал безухого чёрного кота и вытащил из кармана нож, мальчик понял, что не сможет. Не сможет не только убить кого-то, но и позволить остальным это сделать. Когда он уже приготовился броситься на Жоржа и быть избитым — он был не дурак и понимал, что против троих старших ему нечего и соваться — в переулке появилась очень красивая девочка в кружевной пелеринке, белых чулках и с огромным бантом на голове.

Увидев, что происходит, она немедленно преобразилась. Эмилю показалось, что даже лента на её голове встопорщилась, превратившись в боевой флаг. В самых недвусмысленных выражениях незнакомка потребовала отпустить несчастное животное и покинуть это место. Мальчишки, разумеется, не послушались и заржали, решив поучить благородную мадемуазель. Они выругались так, что у заправской уличной девки уши свернулись бы в трубочку. Девочка однако совершенно не смутилась, лишь подняла брови и сказала, что выражается местная шпана без изюминки или фантазии.

Мальчики опешили, Эмиль открыл рот. Такой явный контраст между кремовым кружевным великолепием и скептической ухмылочкой на лице был потрясающим. Товарищи мальчика пришли в себя и велели надоедливой девчонке идти на все четыре стороны подобру-поздорову, а то они её научат уму-разуму. Незнакомка сурово сжала губы и ответила, что она сама сейчас им тумаков надаёт и не посмотрит, что они такие здоровые лбы. Ребята снова заржали, а девочка внезапно нагнулась и взяла в руки огромный сук, который ночью обломал ветер.

Смех прекратился.

— Считаю до трёх! — отчаянно завопила Лидочка. — А потом вы у меня получите!

Эмиль слышал по её голосу, что ей страшно, но глаз она не отводила. Видно, не могла оставить животное без защиты, как бы сама ни боялась. В первый раз в жизни Эмиль почувствовал укус совести, который заставил горячий стыд разлиться внутри. Он же знал, что делает плохо, знал, что его товарищи не очень хорошие люди, но всё равно не предпринимал ничего, чтобы что-то изменить. Трус! Даже ради себя не смог ничего сделать! А вот она не побоялась встать на защиту несчастного кота!

Мальчики с опаской посматривали на странную девчонку. Кто её знает, что там у неё в голове! А вдруг правда полезет в драку? Потом проблем не оберешься!

— Три! — крикнула Лидочка и, издав какой-то дикий вопль, бросилась вперёд. Ребята, швырнув в неё кота, помчались прочь — все, кроме Эмиля. Ненормальная какая-то! Лучше найти место поспокойнее! Девочка, поймав истошно вопившее животное, плюхнулась прямо в пыль, пытаясь удержать его и осмотреть рану на его лапе.

Это тоже поразило Эмиля. Не пожалела чулок и красивого платья ради уличного кота! Вот это да!

— Давай я подержу! — сказал он, садясь рядом с Лидой.

Она смерила его с ног до головы оценивающим взглядом.

— Ты был с ними заодно, — обвиняюще сказала она. — Так что твоя помощь мне не нужна!

— Я… — замялся Эмиль. — Я уже хотел вмешаться!

— Вот и надо было так и сделать! — отрезала девочка, вставая на ноги. — Недостойно любого человека, а уж тем более мужчины, оставаться в стороне, когда беззащитному требуется помощь! А тебе стоит лучше выбирать друзей! Эти совершеннейшие негодяи! За мной не ходи! Я не общаюсь с людьми, которые обижают других!

С этими словами девочка задрала голову вверх и гордо продефилировала мимо Эмиля, скрывшись за углом. Недели две мальчик размышлял над случившемся, своей жизнью и необычной девочкой, которая, как он выяснил, живёт через две улицы. Он перестал общаться со старыми знакомыми и твёрдо решил, что нужно менять отношение к жизни и самого себя. С того момента всё пошло по-другому.

Подняв створку окна, Эмиль высунулся наружу и шёпотом завопил:

— Лида! Привет! Что ты здесь делаешь?

Лидочка, приплясывая от холода, тоже в ответ завопила шёпотом:

— Ну, ты спишь! Просто как убитый! Я тут уже в сугроб превратилась! Мне нужна твоя помощь!

— А как тебя родители отпустили? — недоумевающе спросил мальчик. Он был знаком со Штольманами, поэтому слабо верил, что Яков отпустил бы девятилетнюю дочь тёмным зимним утром одну бродить по улицам.

— Долгая история! — махнула рукой Лидия. — Потом расскажу! Спускайся!

Десять минут спустя Эмиль спустился по водостоку и тут же натянул на Лидочку свои рукавицы. Девочка с благодарностью улыбнулась: пальцы у неё совсем онемели. Оказалось, что дело в двух девочках-сиротках, которые сбежали из местного церковного приюта неделю назад и теперь обитали где-то на улице. Они были новенькие и не понимали, что строгий режим и дисциплина работают им на благо. Их так и не нашли, хотя поиски организовали внушительные.

Лидочка привлекла к поискам одного из мальчишек, которые хотели стать агентами Гастона, и тот нашёл бездомного, который видел вчера девочек, похожих на пропавших. Отец обещал Лиде, что сам займётся поисками, но сейчас переключился на какое-то срочное дело, и теперь работа замедлилась, а она не могла остаться в стороне. Бездомный согласился сказать, где видел сироток, за определенную сумму денег. И теперь Лидочке требовалась помощь Эмиля, потому что ей не хватало нескольких монет и дружеской помощи.

Мальчик кивнул, забрался обратно в комнату и пару минут спустя вернулся. Он опустошил копилку, но ни о чём не жалел. Во-первых, деньги пойдут на доброе дело. Во-вторых, ради неё ничего не жалко. А в-третьих, он ещё заработает, подумаешь, фунт изюма. Лида и Эмиль дошли до угла улицы, где в подвале старого дома жил Роже. Получив монеты — мальчик пристально смотрел, чтобы всё было без обмана — бездомный сказал, что девочки ночевали вчера на чердаке в конце улицы. Юные поисковики переглянулись. Идти в дом, который на ладан дышит, без поддержки — не лучшая идея.

Дома Штольман взялся за голову. Пойти одним неизвестно к кому, не сказав, где их искать. Да что угодно могло произойти! Он думал, что его дочь взрослый человек и понимает последствия своих поступков! Теперь он в этом совсем не уверен! Аня просто пила пустырник. Вот когда она поняла своих родителей в полной мере! Лидочка опустила голову! Только сейчас она вдруг осознала, что всё могло пойти вовсе не так радужно, как ей представлялось! Она попросила прощения и сказала, что больше никого подводить не будет.

Яков простить-простил, но на неделю запретил выходить из дома вообще. А сам подумал, что ведь обещал дочери заняться поисками, и вот что вышло! Обещания нужно выполнять! Взяв Алекса, они направились в старый дом, но, понятное дело, никого там не обнаружили. Расстроенное лицо Лидочки заставило Штольмана активнее погрузиться в расследование. Отец Эмиля был гораздо более суровым родителем, посему выпорол сына по первое число. Мальчик, привычный к тяжёлому нраву отца, принял наказание со смирением. За правое дело можно и потерпеть.

Лидочка, проходя в обед около кабинета Якова, услышала, что на чердаке нашлись две обёртки от конфет. Очень необычные и явно дорогие. Лидия по описанию мгновенно узнала производителя и предположила, где девочки могли их взять. Штольман и Алекс отправились туда. Когда они уехали, Лида вдруг подумала, что рядом с ними открывают кондитерскую лавку. Она почти готова, но еще не работает. Если девочки так любят сладкое, то вполне могли попытаться взять оттуда что-нибудь.

Что делать? Она выйти не могла! Наказание было заслуженным, и против слова отца она не пойдёт! А вот Эмилю никто не запрещал покидать дом! Позвонив другу, Лидочка обрисовала ситуацию. Её напарник по приключениям согласился, что идея здравая. Он сейчас сходит и проверит. Лидия ответила, что как только вернётся Яков и Алекс, она тут же попросит их к нему присоединиться. Мальчик, собрав все конфеты, которые нашлись в доме, — девочки ведь сладкоежки, будет чем приманить — отправился в новую лавку.

Сбежавшие действительно обнаружились именно там. Эмилю удалось их заговорить и отвлечь на конфеты до тех пор, пока не приехал Штольман. Сирот вернули в приют — Гастон пообещал перевести их в свой интернат, там всё же уютнее — Лидочка была очень рада, что девочки не замерзнут на улице, а отец Эмиля выпорол его второй раз — за чрезмерную активность — и лишил любых сладостей на две недели.

Мальчику было всё равно. Девочки в безопасности, он был на стороне добра, Лида счастлива и благодарила его от всей души. А сладкое он переживёт! Всё равно он к нему равнодушен и носит конфеты в карманах только, чтобы угощать Лидию.

Как Павел Селезнёв почти потерял самого себя, обрёл равновесие и полюбил коньяк

Павел Михайлович Селезнёв в последнее время чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что не знал, как вести себя дальше. Мир перевернулся, потерял очертания, размыл границы и стал настолько пугающим и отталкивающим, что выходить за порог стало почти невыносимо. Он каждый день заставлял себя это делать, чувствуя, что он автоматон на шарнирах, которые следует хорошенько смазать, иначе идти он не сможет. Всё, что было его опорой, пусть и иллюзорной — ведь нет на Земле ничего непреложного — разрушилось в один миг.

Даже когда началась война, ему не было так страшно и пустынно на душе, как сейчас. У него и его шефа было Дело, которое заставляло двигаться вперёд. Дело грязное с виду, но благородное по сути: искать диверсантов и предателей, прячущихся под маской приличных людей. Перехватывать документы, предотвращать утечку информации, делать всё, чтобы Российская империя с союзниками победила. И первой ступенькой, гнилью рассыпавшейся под ногой, стала вакханалия, пышным цветом полыхающая на Родине. Творилось безумие, рушились исполинские глыбы прошлого, кровь лилась рекой и останавливаться не собиралась.

Штольман мрачнел с каждым днём. Он предвидел такой вариант событий задолго до их начала, да, впрочем, и не он один. Слишком слабый курс власти, слишком много колебаний, от чего всё рассеивалось по всем направлениям. Это будет коллапс, взрыв и падение колосса.

— Посмотрите, Павел Михайлович, — говорил его шеф, протягивая ему депешу или документ. — Посмотрите и полюбуйтесь!

И то, что Селезнёв там читал, вызывало желание взяться за голову. Дело медленно и верно шло к катастрофе. И сделать ничего было нельзя.

Яков наливал коньяк, который нынче был раритетом, и себе, и Павлу, и они медленно тянули его вечерами. Гастон, который за последние годы, превратился в сурового и малоразговорчивого человека — шутка ли, три года видеть собственных жену и дочь только на фотографиях, которые ему присылали из Лугано: тут любой превратится в неврастеника — присоединялся к ним вместе с Полем Мартеном. Воспитанник Штольмана переехал обратно в их особняк: семьи и душевного тепла остро не хватало, да и Анне так было спокойнее. Хоть как-то собрать под одной крышей тех, кто ей дорог.

Поль, который нынче работал на износ, тоже частенько у них оставался. Ехать далеко, небезопасно, да и места полно. И вот, почти вся мужская домашняя братия — Алекс тоже по какой-то причине коньяк не жаловал — собиралась в кабинете Якова и пыталась свести на нет окружающее их нынче безумие. Павел коньяк терпеть не мог, но пил за компанию: в нынешнем мрачном, бесцветном и холодном мире это была капля янтаря, согревающая его изнутри. Да и чувство общности, которое связывало его с этой семьёй, никуда не делось. Он вообще думал, что давно сошёл бы с ума, если бы не они. Не будь их рядом, он бы никогда не смог пережить обрушение второй опоры, на которой стояло его мироздание.

С родителями его всю жизнь связывали странные отношения. Он понял это, когда стал свидетелем того, какие горячие, нежные, искренние чувства царят в семье его шефа. Он задумался тогда над тем, как он жил и живёт, что им владеет и что заставляет его вести себя именно так, а не иначе. Они исцелили его. Исцелили, сделали лучше, научили принимать самого себя и окружающих, а главное — не бояться. Не бояться жить, ошибаться и чувствовать! Удивительные люди. Все до одного!

Словом, его родители максимально отдалились от своих детей еще в детстве, но они всё равно — как для любого ребенка — оставались для Павла дорогими людьми, которые его вырастили и сформировали, поэтому когда его отец покинул службу в Испании, написав, что теперь работает на их правительство, это стало для Селезнёва потрясением. Опытный дипломат рвёт связи с государством, на благо которого трудился столько лет, и становится по сути его идеологическим противником — Павел не мог этого осознать. Это ведь…предательство! Отец написал, что той страны, которая была раньше, больше нет. Он не может ждать, когда всё рухнет. Он должен позаботиться о будущем.

Если бы не Штольман, Павел Михайлович полез бы в петлю, ей-Богу. В посольстве все на него косились, шептали за спиной и едва ли не показывали пальцами. Сын предателя автоматически получал его славу. Яков, видя, что происходит, поговорил с помощником откровенно. «Вы, Павел, можете сейчас опустить руки и решить, что жизнь сыграла с вами дурную шутку, отобрав у вас шансы на что-то лучшее, чем то, что вы имеете сейчас. Вы презираемы многими окружающими людьми, у них появилась возможность вас унизить и посмеяться над вами. И вы без сомнения можете жалеть себя и уйти в сторону, а то и вовсе сделать глупость — решить, что и жизнь вам уже не мила!

Вы — хороший специалист и хороший человек. Если вы сейчас смалодушничаете, то ваши таланты на благо Родины не послужат, она останется без поддержки. Даже такая малая толика, которую в общих рамках мироздания вы представляете, это винтик, который удерживает всю конструкцию. Убери его, другой, третий, и всё рухнет. Тяжело идти против всех! Тяжело смотреть в глаза, видеть недоверие, подозрение, презрение! Но вы служите не этим людям, вы служите России целиком. Вы не в ответе за своего отца! Вы отвечаете за самого себя! Вам и решать!»

Сам Штольман вновь сжигал себя — Павел это видел каждый день — работая без устали, на пределе возможностей. Он видел, что всё движется к краху, но он не бросал тонущий корабль, а пытался своими скромными силами способствовать тому, чтобы он остался на плаву. Селезнёву стало стыдно. Испугался злых языков, а этот человек иногда терпел плевки в лицо от тех, кто и мизинца его не стоит. Неужели он такой трус, чтобы оставить свою Родину и своего шефа без помощи? Нет! И Павел, стиснув зубы, принялся с двойным усердием помогать Штольману.

Разговоры в посольстве утихли, начальство молчало, видя результаты его службы, да и Яков постарался облегчить ситуацию. Павел научился неизменно улыбаться на завуалированные или прямые слова в свой адрес, и вскоре всё сошло на нет. Аня настояла, чтобы Павел тоже поселился у них. "Места много. Дом большой! И мне так спокойнее! Когда я знаю, что все рядом, мне не нужно думать, вернутся они утром домой или нет!» Селезнёв подумал и согласился. Он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что Анна относится к нему с материнской теплотой — ей-Богу, от неё он видел больше любви, чем от своей матери за всю жизнь — и расстраивать её не хотел. Она и так переживала за всех, пусть хоть он не будет причиной её тревоги.

— Держите, Павел Михайлович, — устало сказал Штольман, входя в кабинет и протягивая ему конверт. Селезнёв работал сегодня дома, а Яков уехал куда-то с утра и вернулся только под вечер. — Это нам на завтра. Будем искать звено между этими двумя. Надо успеть перехватить, пока не поздно.

Павел кивнул.

— Вам письмо пришло, Яков Платонович! — сказал он, кивком указав на стол. — От Лидии Яковлевны. Анна Викторовна с утра принесла, но без вас открывать не стала.

Штольман вдруг улыбнулся, на секунду сбросив с себя дикое напряжение и десяток лет разом. Он скучал по младшей дочери безумно, но был рад, что она в безопасности. Это было важнее его чувств. Ей нынче исполнилось тринадцать, и поэтому Яков думал, что в письме он обнаружит прошение на трёх листах о возвращении домой и помощи близким. Дама она была упрямая и решительная, поэтому вот уже почти три года в каждом послании писала об этом. Взяв в руки конверт, Штольман обнаружил, что внутрь, скорее всего, вложена фотография. Сердце забилось сильнее. Всё-таки тяжело, когда дети растут без тебя!

— Павел Михайлович, не будете ли вы столь любезны позвать мою жену сюда! — попросил Яков.

Селезнёв вновь кивнул и вышел из кабинета, отправившись вниз, где половина первого этажа была отдана под импровизированный госпиталь, где Анна и Софья помогали раненым и больным, которым не могли найти места в обычной больнице. Трудились они тоже не покладая рук, что вызывало в душе Павла дикую смесь из гордости, уважения и сожаления о том, что женщинам тоже приходится выходить на передовую.

В коридоре Селезнёв столкнулся с Алексом, который с типичным штольмановским упорством боролся с собственным телом и разрабатывал колено, которое не желало гнуться. Каждый шаг напоминал прогулку по битому стеклу, Алекс весь взмок и костыль его раздражал неимоверно, но видеть мать, прячущую заплаканное лицо, он больше не мог. Он сделает так, чтобы эта чёртова нога работала как надо! Сделает! И всё! Он не мог поступить иначе, но и маму огорчать он тоже не желал. Так что теперь это его долг — сделать из себя нормально функционирующего человека! Осложнялось всё тем, что рана над глазом заживать тоже не хотела, и повязку даже спустя такое время снять было нельзя. Глаз мужчина терять не хотел, поэтому, сцепив зубы, терпел промывания и перевязки. Надо, значит, надо!

Павел сказал, что Штольман вернулся, и Алекс отправился к отцу в кабинет. Анна обнаружилась внизу. Селезнёву вдруг стало её необычайно жаль, потому что выглядела она усталой, почти измождённой. Узнав, что муж её вернулся, она просияла, и сквозь серое от ежедневной докторской службы лицо проступила на секунду молоденькая девушка, радующаяся приходу любимого человека.

— Вы Софье помогите, Павел, — снимая халат и косынку, попросила Аня. — Там к ней жених привязался.

— Кто? — изнутри немедленно поднялась волна ревности и жгучей ярости, хотя права выказывать её у него, разумеется, не было.

Софья стала для него еще одним переворачивающим жизнь явлением. Но если предыдущие два оставили за собой пепел и жжение в груди, то эта девушка, напротив, сделала так, что мир перестал казаться местом скорби и лицемерия. Здесь, однако, была другая проблема. Павел не умел справляться со всем тем, что, как оказалось, умело бушевать внутри. Он давно уже перешел внутреннее отрицание и называл вещи своими именами. Павел Михайлович Селезнёв любил Софью Яковлевну Штольман. Что с этим делать, он не знал, поэтому молчал и бегал как дурак от неё по всему дому.

— Да там один из пылких раненых проходу ей не даёт! — махнула рукой Анна. — Она сама справится, да у неё сегодня день выдался нелегкий.

Павел немедленно преисполнился горячей неприязнью к человеку, который посмел своей наглой настойчивостью доставить Соне неудобства. С самым решительным видом он распахнул дверь в малую гостиную, которая нынче служила лазаретом.

В этот момент Софья разносила вечерние лекарства больным, пытаясь не сорваться и не ответить отповедью на доставленного вчера легко раненого кавалера. Она уже мечтала о том, что вскоре присядет в первый раз за сегодняшний день, сняв с себя обувь. Разговаривать с поклонниками ей было недосуг.

— Господин Маре, лягте! — в очередной раз проговорила девушка. Вдруг она с удивлением увидела, что мужчина последовательно бледнеет, зеленеет и краснеет, а после бочком пробирается к своей кровати.

Обернувшись, Соня увидела за спиной Павла, смотрящего на Маре фирменным взглядом её отца, помноженном на такую пламенную ревность, что незадачливый пациент предпочёл ретироваться. Девушка улыбнулась, вздохнула с облегчением и направилась к мужчине. Его она была не в пример рада видеть. Софья прекрасно видела, что творится в душе у Павла, горячо отвечала ему взаимностью, но ждала, пока радужное переливчивое облако внутри него даст ему сказать, наконец, что он чувствует.

— Пойдёмте, Павел Михайлович! — протянула Соня ему руку. Павел ладошку взял, сжал обеими руками и, напоследок недовольно посмотрев на Маре ещё раз, вывел девушку в коридор. Дойдя до третьего этажа, он вдруг понял, что рук они так и не разняли. Посмотрев на её пальцы, Павел вдруг понял, что только так — когда они говорили, пили чай, играли в шахматы, читали или как сейчас держались за руки — он чувствовал себя собой, на своём месте, правильно. Она была той, кто приводил всё вокруг в равновесие, делал мир лучше. Не дураком ли он был, теряя время? Оно слишком ценно. Дороже всего остального на Земле.

— Софья Яковлевна, — сказал он, поднимая глаза, но не отпуская её руки, — вы не будете против, если я приглашу вас завтра на прогулку?

Девушка склонила голову набок, разглядывая его. Радужный шар внутри обрёл форму и светил ярко и равномерно. Вот оно как!

— С удовольствием, Павел Михайлович! — ответила она.

Вечером, согрев рюмку с алкоголем в ладони и не замечая смеющихся взглядов Штольмана, который дураком не был и всё понял по лицам этих двоих, подумал, что коньяк в сущности не так уж и плох, когда пьётся в хорошей компании. Мир вокруг перестал быть серым, обрёл цельность и смысл.

Так чего ему еще желать?

Как Лидочка Штольман показала миру свои доброе сердце и деятельную натуру

— Мама, а почему?

Пухлый детский пальчик настойчиво показал на Маркизу, которая носилась вокруг пушистого и невозмутимого Мистигриса. Штольманы взяли котёнка у разгневанной мадам Пастис, которая вопила, что их кот всех кошек в округе обрюхатил, вот пусть и думают, куда котят девать. Мистигрис и в самом деле оказался весьма любвеобильным товарищем, вот и пришлось брать рыжую кошечку с отцовским характером в особняк, а остальных пристраивать по знакомым.

— Потому что это её папа, — терпеливо отвечала Анна дочери. — Они вместе играют. Им весело.

Лидочка серьёзно закивала, внимательно рассматривая двух котов. Ей недавно исполнилось два. До этого времени она была необыкновенно молчаливым и сосредоточенным ребенком, общающимся только жестами и редкими междометиями, чем ужасно пугала свою бабушку. «Это же ненормально, Анечка, когда ребенок так долго не говорит!» — взволнованно смотрела Мария Тимофеевна на младшую внучку, которая заворожённо наблюдала за Алексом и его солдатиками.

Мальчик вздохнул. Любят эти взрослые всё усложнять! Чего переживать? Всё ведь и так понятно! Можно подумать, что и без слов он не разбирается в том, что хочет его сестра! И Сонечка тоже! Всё ясно как божий день! Лидочка широко улыбнулась брату и взглядом попросила его гусара.

— Нельзя! — покачал головой Алекс. — Таким маленьким нельзя мелкие фигурки! Сразу в рот потянешь! Не ровен час проглотишь! И что тогда делать?

Девочка уселась на толстую попку и слюняво фыркнула. Вот ещё! Она что, дура?

— Всё равно нельзя! — Алекс был категоричен.

Аня улыбнулась матери. Она совершенно не волновалась, в отличие от Марии Тимофеевны. Лида действительно общалась с ними без слов, но это только пока. Анна чувствовала, что скоро это изменится. Так и случилось! Первым словом, которое появилось в лексиконе их с Яковом дочери, стало «почему». И теперь всё вокруг требовало немедленного разъяснения, исследования и точного ответа. Всё — от «Почему оделяло мягкое?» до «Почему стекло прозрачное, а зеркало нет?».

Получив исчерпывающее объяснение — Штольманы были убеждены, что детские вопросы не должны оставаться без ответа — Лидочка несколько раз понимающе кивала и замолкала минут на десять, переваривая информацию. За это время можно было успеть заняться собственными делами, будучи полностью уверенным в том, что малышка обнаружится именно там, где её оставили. Ровно через десять минут толстенькая розовая ручка в детских перевязках поднималась, палец указывал на новый объект интереса и слышалось новое «почему».

Аня успела убрать свой рабочий стол, когда Лидочка дёрнула её за подол. Женщина улыбнулась и взяла дочь на руки, прижимая её к себе и вдыхая младенческий ещё запах. То, что она у них появилась, было чудом, подарком небес. Девочка стала любимицей всех в доме и за её пределами. Горячие почитатели Лиды жили в Бордо, Швейцарии, Англии и России. Не будь Яков и Аня разумными родителями, одно крыло особняка уже пришлось бы отдать под подарки, которыми бы завалили нового члена семьи друзья и родные.

Коротенькие пальчики забрались в Анины волосы и принялись перебирать волнистые пряди. Эта привычка сохранилась у Лидочки с младенчества, когда она пила материнское молоко и крепко сжимала мамину косу. Она любила Аню, её запах, тепло, голос и руки. Когда она была рядом, мир становился лучше и добрее.

— Ты проголодалась? — спросила Анна, заглядывая в штольмановские глаза своей девочки. Это было ещё одним подарком лично для неё. Лида походила на отца как две капли воды.

Лидочка закивала и раздвинула руки в стороны.

— Так сильно? — засмеялась Аня, прижимая дочь покрепче, чтобы та не упала.

Девочка тяжело вздохнула и выпятила нижнюю губу.

— Ну, пойдём тебя спасать, голодная моя! — поцеловала Анна Лиду.

— Почему? — немедленно спросила Лидочка, глядя на мать.

— Чтобы тебе было хорошо, чтобы ты была здорова, и тебя не мучило плохое настроение! — ответила женщина и направилась вниз. Сурово кивнув, девочка покрепче обняла мать за шею и принялась размышлять над тем, что она только что услышала. Аня с улыбкой посматривала на неё.

В коридоре второго этажа её атаковала вся остальная детская братия, истошно вопя, размахивая руками и говоря разом. Анна пыталась понять, в чём дело, но в ответ вверх с трёх сторон взмывали книги, которыми дети потрясали перед её лицом. На шум из гостиной вышел Штольман, к которому немедленно протянула руки Лидочка, соскучившаяся по отцу за два часа. Яков улыбнулся и дочь у жены забрал. Поглаживая девочку по спинке, он пытался разобраться, в чём причина такого яростного потока эмоций.

— Папа, почему? — тут же спросила Лидочка, принюхиваясь к отцовскому одеколону, который ей очень нравился. Папа вообще был средоточием интересных ароматов, жестов и действий. С ним всегда было весело и надёжно.

— Сам хотел бы знать! — пробормотал Штольман, прочитав на одной из книг «Справочник медицинских достижений».

Лидочку такой ответ не удовлетворил.

— Почему-у-у? — завопила она во весь голос, сурово глядя на братьев и сестёр. Те немедленно замолчали, уставившись на девочку. Они не ожидали такой громкости от двухлетнего ребенка.

— Мама! — отмер Алекс и выставил прямо перед собой раскрытую книгу. — Тут написано, что первым такой способ оперирования стал применять Пирогов!

— А здесь, — Гастон ткнул пальцем в книгу, — что наш Берже! И еще раньше, чем Пирогов!

Алекс покраснел.

— Всем известно, что Пирогов гениальный военный врач! — горячился он.

— А Берже такие операции проводил, что никому и не снилось! — вторил Гастон.

— Мальчики, перестаньте спорить! — в сердцах выкрикнула Марта.

Сонечка поддакнула. Шум стал возрастать снова, градус выяснения отношений - повышаться. Дело шло к международному конфликту. Пришлось Ане брать борцов за правду и вести их в библиотеку, где она выдала им две энциклопедии, которым доверяла больше всего.

Выяснилось, что методы у двух врачей были, всё же, разные, поэтому вопрос первенства снимался. Гастон и Алекс признали, что все нации и их лучшие представители хороши и приносят пользу всему человечеству в целом, так что ж спорить? Но это произойдёт ещё через полчаса, а пока Лидочка, поглаживая Штольмана по затылку, задумчиво спросила, глядя родным вслед:

— Почему?

— Не смогли найти компромисс самостоятельно! — сказал Яков, поймав крохотные для его ладони пальчики и прижав их к губам. — Вот и стали спорить.

— Нехорошо! — покачала головой девочка.

— Что ж тут хорошего! — согласился Штольман. Лидочка повернулась на его руке и оказалась прямо перед его лицом. Тёплые ладошки прижались к щекам, нос — к носу.

— Будем мирить! — улыбнулась Лида. Папа расплывался перед глазами и стал очень смешным. Она любила, когда он был смешной.

— Думаешь? — спросил Яков. — И как?

Девочка отодвинулась и, нахмурившись, принялась напряжённо думать. Штольмана ужасно веселил её крайне серьёзный вид.

— Отдам им Пухлика и Пушистика, — со вздохом сказала Лидочка. В её градации не было вещей дороже, но ничего другого ей в голову не пришло. Штольман поцеловал дочь в макушку. Вот добрая душа! Не пожалела братьям любимых зайцев!

— Не нужно, солнышко! — покачал он головой. — Им сейчас поможет мама! Да и большие они уже!

Девочка кивнула. Алекса интересуют только книги и его солдатики, а Гастона — пистолеты! Плюшевыми зайцами их уже не заинтересуешь!

— Всё равно надо помочь! — сказала Лидочка. — Нельзя так с родными спорить!

Штольман усмехнулся. Видно, характером она пойдёт в мать и старшую сестру: если она приняла решение, то с выбранного пути её не столкнуть, как ни старайся! И попыток найти выход не оставляет! Энергии в ней на весь Париж хватит.

— А давай их чаем напоим! — предложил Яков.

— С пирогом! — немедленно оживилась девочка. Она любила выпечку мадам Агнес.

— С пирогом, — согласился Штольман.

— Это хорошая идея! — кивнула Лидочка и расслабилась, позволяя улыбающемуся Якову отнести её вниз.

Она считала, что пирог и чай — лучшее лекарство от семейных споров.

Как Алекс Штольман впервые в жизни поцеловался

На Алекса Штольмана впервые в жизни накатило вселенское отчаяние. Всякое случалось, но такое — когда бьют со всех сторон и не дают подняться — было непривычно. Месяц назад Германия объявила войну России, а через два дня — Франции. Начался вселенский хаос, маскирующийся под мобилизацию, и разгромные статьи в прессе, вопящие о скорой победе. Алекс поначалу ничего не понимал, кроме того, что случилось страшное и нужно готовиться к худшему. Но он видел по лицу отца, что дело приобретает и вовсе плачевный оборот.

Штольман примерно неделю ходил мрачный как туча, собирал информацию, а потом резко начал действовать. Бабушка и дедушка Алекса приехали в Париж через два дня после звонка Якова. Мария Тимофеевна была растеряна — поместье в Бордо, к которому они прикипели душой, пришлось оставить. Она сжимала руку мужа и с тревогой смотрела на толпы людей, собирающихся на улицах и устраивающих митинги. Она не видела самой войны, но и её предвестники пугали. Виктор Иванович внимательно выслушал зятя и согласился с тем, что они едут к Петру Ивановичу и Ирме. Швейцария оставалась нейтральной и, не будучи ни на одной из сторон, скорее всего избежит вторжения.

Пришлось спешно собираться, потому что поезда стали ходить с перебоями. Германия наступала на Бельгию, которая очень быстро сдавала позиции. На Северный вокзал начали поступать эшелоны с беженцами. С Мироновыми в Швейцарию отправилась Лидочка, которая сопротивлялась изо всех сил, говоря, что её ничего не пугает, что она не оставит родных, что это несправедливо и всё в таком духе. Ей было одиннадцать, ей казалось, что она все знает о жизни и может решать за себя сама. В первый раз в жизни Штольману пришлось проявить отцовскую волю в полной мере и подавить её детскую. Даже зная, что он вновь поступил бы так же и был прав, Яков не мог избежать укусов совести, которые периодически напоминали ему о том, что он был суров с собственным ребенком.

Уехала в Лугано и Марта, которая три месяца назад родила Гастону девочку, названную Катрин в честь бабушки, которая воспитывала саму Марту. Новому члену семьи радовались все. Новоиспеченная мать не знала усталости или иных забот. К её услугам было множество рук, готовых делать всё, чтобы им с дочерью было хорошо. Счастливее всех, разумеется, был сам отец. Процесс рождения он запомнил плохо. Единственное, что осталось в памяти — выматывающее нервы ожидание, руку Штольмана на плече и безумную радость, когда ему вручили ребенка.

Он не чаял души в своих девочках, наконец понимая Якова, который говорил, что быть отцом дочери — это ни с чем не сравнимый опыт. Гастон старался теперь проводить дома больше времени, наблюдая, как растёт Катрин и хорошеет приобретшая совершенное женское очарования Марта. И вот теперь они обе, рыдая, сели в поезд и уехали неизвестно на сколько в далёкую Швейцарию. Гастон превратился в замкнутого и нервного полицейского, работающего чуть ли не круглые сутки. Он не осознавал до этого момента, как важно было постоянное присутствие жены и дочери рядом с ним. И вновь он стал лучше понимать Якова. Единственное, что его утешало, это то, что его семья в безопасности.

Софья и Алекс наотрез отказались уезжать. Алекс был уже вправе решать сам, и он не мог оставаться в тепле и уюте, пока гибнут ребята одного с ним возраста. Не имел морального права. Он впервые понял, что человек действительно понимает, насколько он силён, только тогда, когда с него спрашивают свыше. Он мог уехать с родными? Мог. Он мог провести всю войну, сколько бы она не длилась, в относительной безопасности? Мог. Станет ли он это делать? Нет. Не сможет смотреть другим в глаза, а главное — самому себе. Поэтому он поедет на фронт и будет защищать тех, кто не мог этого сделать и остался здесь. Какая разница, что он будет во французской армии. Он будет атаковать германскую махину, пусть и с этой стороны! Зло, оно зло и есть — с ним надо бороться при любом раскладе.

Софья сказала, что она останется и будет помогать родителям. Что бы ни приключилось! На все попытки Штольмана и Анны уговорить старших детей уехать в Лугано, они отвечали, что они не поедут, ведь они сами остаются! И если Лидочку можно было запихать в поезд и отправить к родным насильно, то с Соней этот номер уже не прошёл бы. Она нашла бы способ вернуться домой, и Яков предпочёл видеть дочь перед глазами, а не думать, что именно она предпринимает, чтобы вновь оказаться на пороге их особняка. Теперь она ходила с Анной в больницу, записавшись добровольной сиделкой.

А вот с Алексом возникли проблемы. Аня понимала причины его поступка, знала, что её сын не мог решить по-другому, но принять его решения не умела. Не умела именно по-матерински. Отпустить своего улыбчивого мальчика — пусть ему восемнадцать, он всё равно еще мальчик — так похожего на Штольмана, туда, где он мог лишиться жизни, она не могла. Не могла, и всё. Поэтому вечерами, возвратясь с работы, Анна начинала плакать и ничего не могла с этим поделать. Алекс сходил с ума, у него сердце разрывалось, но он не мог переменить своего решения. Успокоить маму умел только отец.

Он единственный, кто его понимал. Понимал и принимал, но и в его глазах Алекс видел страх, волнение и тоску. «Я — твой отец, Алекс! — устало сказал он ему как-то. - Поверь мне, я всё понимаю. Как отец я желал бы, чтобы ты остался здесь и был в безопасности. Как человек, который служит своему Отечеству, я сам поступил бы так же на твоём месте. Как мужчина я не мог бы остаться в стороне, зная, что я могу что-то сделать. Поэтому я понимаю. И прошу только об одном, не лезь на рожон. Береги себя и постарайся вернуться невредимым».

И вот Алекс сидел в небольшой кофейне на улице Винегерье и пытался задушить угрызения совести. Он ушел из дома, потому что не мог больше видеть горестного лица матери. Он сбежал сюда, чтобы посидеть в одиночестве и понять, правильно ли он выбрал. Стоит ли его верность долгу страданий его мамы. На дворе стояло 30 августа 1914 года. Через три дня он уедет на фронт, и всё изменится. Он смутно представлял, что ждёт его впереди. Алекс часто разговаривал с дедушкой о его службе и был уверен лишь в одном — он не был одним из тех восторженных идиотов, которые вопили о подвигах и славе. Он думал о боли, страхе, смерти и потерях. Он не знал, готов ли он к этому, но отступать он не собирался.

Странный звук привлёк его внимание. Будто на опыте на уроке физики кто-то запустил мотор на полную мощность. Что это? Алекс завертел головой, пытаясь определить, откуда идёт шум.

— Это самолёт! — вдруг сказал господин за соседним столиком и вскочил на ноги.

Алекс тоже поднялся, пока не понимая, что происходит, и устремился к выходу вместе с остальными посетителями. Выйти они не успели. Раздался противный писк, взрыв и страшный грохот. Земля под ногами содрогнулась. Столики опрокинулись, стены задрожали. Стекло в витринах истерически дребезжало, но не выпало, что было совершенно удивительно.

Сквозь звон в ушах Алекс выбрался наружу, чтобы обнаружить, что в конце улицы полыхает пожар возле взрывшего землю снаряда. Люди вопили и бежали со всех ног от места взрыва. Позже выяснится, что немецкие самолёты скинули в этот день на Париж три бомбы. Два других взрыва останутся без жертв, а на улице Винегерье убьёт пожилую женщину и ранит трёх человек. Пока Алекс в отупении смотрел на полыхающее вдали пламя. Так вот ты какое, уродливое и мерзкое лицо войны! Не щадишь никого, ни старых, ни малых. Не берешь в расчёт пол и возраст. Не гнушаешься убивать сразу десятками и сотнями. Алекс теперь совершенно точно уверился в своём решении. Он всё сделает, чтобы такого больше не было!

Вдруг он похолодел. На соседней улице находился магазин Таис. Взрыв прозвучал совсем рядом с ней! Сердце заколотилось, руки похолодели, ноги подкашивались. Юноша бросился вперёд, сталкиваясь с людьми, которые смотрели на него, как на сумасшедшего — он бежал не от места падения бомбы, а к нему. Только бы с ней ничего не случилось! Только бы всё было хорошо! Когда Таис узнала, что он уходит на войну, она прекратила с ним всякое общение. Сначала Алекс не мог осознать почему, а потом, когда без её лица, тонких пальцев на клавишах фортепьяно, долгих вечерних разговоров и задумчивой улыбки рядом, на него навалилась дикая тоска, он вдруг понял.

Понял и застыл, не зная, что делать дальше. Теперь всё было поздно. Он уходит, времени нет. Уверенности у него самого нет ни в чём. Что он мог ей сказать? Что он мог ей предложить? У него уже нет даже самого себя. И он позорно и трусливо бежал. Она права. Лучше закрыться, не видеться, не говорить, чтобы не было больнее, чтобы не так ныло сердце. Становилось только хуже, но он упрямо заставлял себя оставаться на месте, а не бежать к ней, упасть на колени, всё ей сказать и, возможно, сделать несчастной потом. Но душа и разум действовали независимо от его убеждений. Даже сейчас он выбрал эту кофейню, которая была расположена рядом с тем местом, где Таис сейчас находилась. От его дома это не ближний свет, а вот гляди ж ты — он здесь!

Завернув за угол, Алекс пробежал ещё немного и остановился как вкопанный, увидев растерянную, перепачканную с головы до ног Таис с ведром в руках, смотрящую на полыхающие остатки своей лавки. Боже мой! Алекс не отрывал взгляда от худенькой спины девушки, на которой отчётливо просвечивали сквозь шёлк платья косточки позвоночника. Юноша вдруг отчаянно покраснел. Его мучило желание подойти к ней, утешить, закрыть от того, что рухнуло на неё в один миг по воле того, кто выпустил бомбу из самолёта, и одновременно прижать к себе и поцеловать самый верхний выступающий позвонок. «Ну ты и подлец, Штольман! — отругал он сам себя. - Думаешь совсем не о том в такой момент!»

Таис вдруг отбросила ведро и разрыдалась. Она плакала громко, по-женски, с всхлипываниями и подвываниями, чтобы становилось еще горше и скорбелось от души. Алекс не выдержал и бросился к ней, поворачивая к себе и прижимая сильней. Девушка в изумлении посмотрела на него, окончательно поняла, что это именно он перед ней, и разревелась еще громче. Юноша, чувствуя запах гари и мелко дрожащую под его руками спину, говорил быстро и почти бессвязно, желая её успокоить.

— Ш-ш-ш-ш, — шептал он, поглаживая её по плечам. — Больно терять дело твоей жизни, я понимаю. Мне очень жаль, что так вышло! Но главное, что ты не пострадала! Ты жива, всё хорошо! А лавку мы восстановим, ты не волнуйся! У меня есть деньги, я еще заработаю.

Он продолжал и продолжал говорить, не чувствуя, что она уже затихла и внимательно прислушивается к тому, о чём он говорит. Таис вдруг дёрнулась в его руках, и секунду спустя Алекс встретился с горящими почти чёрными глазами, ярко выделяющимися на перепачканном сажей лице.

— Ты думаешь, я из-за глупой лавки? — завопила Таис, не отпуская его взгляд. — Да плевать мне на неё с высокой колокольни! Я как представила, что ты каждый день там будешь в таком ужасе, я дышать не могла! Ты не можешь по-другому, я поняла! Ну, а как же мы? Мы будем тут…думать. Я не смогу! Понимаешь?

Глаза её снова стали наполняться слезами, губы кривились, а пальцы больно впились в его плечи. Алекс окончательно понял, что он полный дурак, болван и кретин.

Ведь говорил ему отец, что терять время нельзя! Что это самая дорогая валюта в мире! Что и две секунды без любимого человека — мука смертная! А он? Две недели! Две недели псу под хвост! Теперь у них только два дня! И некого винить в этом, кроме себя! Алекс не знал, что он будет делать дальше, но он точно знал, что он сделает прямо сейчас. Притянув к себе Таис, он прижался к её губам, еще пару секунд чувствуя жар от горящего магазина, запах дыма и изумление двух зевак неподалёку. Потом она ответила, и всё стало не важно. Остались только её горячее дыхание, тяжёлая волна волос, тонкая талия под его ладонью и ощущение того, что мир вращается вокруг него с сумасшедшей скоростью, вышибая воздух из лёгких и не давая дышать.

У него было стойкое впечатление, что два оставшиеся дня он простоит тут, не разрывая поцелуя.

И гори оно всё огнём…

Как Яков Платонович Штольман и Пётр Иванович Миронов впервые разделили счёт пополам

— Как ты думаешь, это плохо кончится? — спросила Аня, задумчиво опустив подбородок на макушку Штольмана и обнимая его за шею. Яков положил свои ладони на её руки и стал наблюдать через окно, как Лидочка, которой скоро исполнится шесть, и её доблестный дядя немногим старше пробираются сквозь дырку в каменной стене, окружающей внутренний двор замка. Штольманы всей семьёй гостили у младших Мироновых третий день, а эти двое уже успели навести переполох в птичнике и довести до белого каления торговцев дешевыми бусами, которые остановились неподалёку.

Те уже даже приходили ругаться, говоря, что дети им мешают. Штольман к сведению всё принял и внушение дочери сделал, но сами негоцианты ему не понравились, поэтому он решил к ним присмотреться повнимательнее.

— Надеюсь, что нет, — пробормотал Яков, глядя, как Ваня подсаживает Лиду, чтобы она перелезла через остатки внешней стены. Он спокойно относился к шалостям дочери, так же, как Пётр Иванович и Ирма — к проделкам Ивана, но вот Мария Тимофеевна была не так благосклонна и очень нервничала, когда дети пытались постичь границы мира и меру терпения взрослых доступными им методами.

И поэтому Штольман уповал на то, что старшие Мироновы, которые тоже проводили в этот раз свой отпуск в замке, не будут слишком уж эпатированы мероприятиями внучки и племянника. Хотя, увидев, что Ваня не удержался, свалился в крапиву и теперь чесался с головы до ног, он не слишком на это рассчитывал. Повернувшись к жене, он вздохнул:

— Лидочка пошла в этом отношении в меня.

Аня с удивлением посмотрела на него. Маленький Штольман — сорванец и непоседа — вдруг встал перед её глазами. Картинка вышла очень милая.

— В тебя? — с интересом спросила Анна.

— Да, — кивнул Яков. — В таком же возрасте родители не знали, как со мной сладить. К счастью, они были людьми мудрыми, поэтому они меня строго не наказывали, и мои проделки вскоре сошли на нет. И ты понимаешь, я ведь, как и наша дочь, делал всё из чистых побуждений, поэтому и её не за что ругать. Она ведь намеренно ничего не делала.

Аня вдруг обняла мужа за шею, смотря на него с любовью.

— Вы были шалунишкой, Яков Платонович! — протянула она, пытаясь узнать в своём взрослом, высоком и красивом супруге мальчишку пяти лет. Она остро жалела, что у них нет его портрета в детстве. Она бы хотела его увидеть.

— Ещё каким, Анна Викторовна! — улыбнулся Яков. Ему было отрадно видеть самого себя в своей младшей дочери и любовь — в глазах жены. Его мир был в равновесии, а жизнь — прекрасна.

В этот момент Лидочка и Ваня пробирались сквозь кусты к постоялому двору у подножия холма, на котором стоял замок. Мальчик безостановочно чесался, потому что крапива у стен его дома была ядрёная и не желала видеть в своих зарослях любопытных детей. Девочка успела чиркнуть коленкой по каменной кладке и оторвать кружево от подола платья. А ленты в её косах щетинились щедрой россыпью колючек репейника. Они решили провести спасательную операцию, которую они разрабатывали два дня, поэтому отступать были не намерены.

— Ты готов? — спросила Лидочка Ваню, поправив его воротник и осмотрев с головы до ног. Признав его внешний вид достойным, она успокоилась.

— Да! — сказал Иван и достал из бездонных карманов колоду карт, позаимствованную у отца, и деньги, вытряхнутые из его копилки. Лидочка хотела быть в доле, но мальчик с галантностью истинного джентльмена отказался. Все расходы он берет на себя.

Дело в том, что торговцы бусами привезли с собой старую облезлую собаку, которую они держали на цепи и кормили, чем придётся. Дети такого стерпеть, разумеется, не могли и попытались сначала убедить несговорчивых мужчин обращаться с ней получше, потом покормить её самим, а после и вовсе выпустить на волю. Все их старания пошли прахом. Их заметили и еще родителям нажаловались! Хоть мама и папа у них нормальные! Понимают, что они ведь не просто так всё это делали! И ругали совсем чуть-чуть, для проформы!

Два дня Лидочка и Ваня наблюдали за продавцами бус и выяснили две вещи. Первое — они очень азартны и готовы торговаться с покупателями дни напролёт. И второе — они любят играть в кости и карты вечерами в трактире. Лида быстро смекнула, что можно у них собаку выиграть. Против такого азарта они не устоят. Теперь нужно всё провернуть с умом, и пёс будет спасён. Ваня вдохнул, резко выдохнул и вразвалочку направился к торговцам. Лидочка, задрав нос, последовала за ним.

Увидев детей, мужчины скривились.

— Опять эта мелюзга! — раздались выкрики вокруг. — Как же они надоели!

Ваня сжал зубы и сказал:

— Мы сегодня не просто так пришли! Мы с предложением! Хотите сыграть?

Он продемонстрировал колоду с потертой красной рубашкой. Маленький кучерявый мальчик с дыркой вместо верхнего зуба и девочка — от горшка два вершка — серьёзно намеревающиеся играть с взрослыми партнерами — зрелище еще то! Мужики заржали в голос. Однако когда Лида пальцами одной руки разделила и сложила обратно карты — зря она что ли за папой столько наблюдала — а Ваня продемонстрировал монеты для ставок, смешки стихли. Еще через две минуты игра началась.

Час спустя местные полицейские доставили юных картёжников домой под конвоем. Три партии подряд закончились сокрушительным поражением торговцев, которые проиграли карточным дарованиям не только собаку, но и всю свою кибитку целиком. Снести такое унижение от мелких недорослей они не смогли, поэтому разнесли к чертям половину трактира. Владелец заведения вызвал полицию. Теперь имущество следует восстановить, а ущерб возместить. Мария Тимофеевна схватилась за сердце, Ирма покачала головой и пошла за успокоительным, Аня и Штольман переглянулись и приготовились к выяснению отношений, а Пётр Иванович поблагодарил полицейских и сказал, что они завтра дадут им знать о том, как они поступят.

В гостиной разыгралась драма. Детей допросили и выяснили, что всё сделано ради собаки, которая, кстати сказать, нынче уже спит на конюшне, накормленная от пуза. Они назвали её Щёткой за жёсткую шерсть, торчащую в разные стороны, и будут теперь её лечить. Возмущение взрослых захлебнулось. Цель была благая, но вот исполнение подкачало. На следующем этапе вскрылась история с картами. Пока Мария Тимофеевна страдальчески держалась за голову, Яков, пряча усмешку, спросил:

— Во что играли-то?

— В вист и покер, — отрапортовал Ваня. — Вист очень простая игра. Папа мне показал.

Воцарилось молчание. Наконец, Виктор Иванович отмер и возмущённо заговорил:

— Знаешь, Петя, если ты думаешь, что карточные игры — это забава, то будь добр, учи им только своего сына, а не нашу внучку!

Миронов-младший уже открыл рот, чтобы сказать о том, что Лидочка такая же его внучка, как и его брата, как сама девочка сказала:

— Это не дедушка Петя. Покеру я научилась у папы! Я смотрела, как он играет с дядей Полем.

Вновь воцарилось молчание, пять пар глаз — три возмущённых и две смеющихся — уставились теперь на Штольмана. Он немедленно понял, что его право воспитывать детей и отцовская профпригодность подвергаются крайнему сомнению. И вполне возможно вердикт будет вынесен не в его пользу, и он будет признан никудышным отцом. Нужно было спасать положение.

— И мы ни разу не сделали непродуманного хода! — покивала Лидочка. — Это ведь чистая математика.

Мария Тимофеевна страдальчески вздохнула. Видно, гены её зятя пышным цветом расцвели в её внучке. И будет в семье еще один карточный игрок. Впрочем, Штольман за все эти годы не дал ни одного повода для беспокойства, да и Виктор в молодости поигрывал, что уж греха таить! Возможно, всё и обойдётся. Словом, мир был восстановлен примерно через час, и отцовские таланты Якова вновь вернулись на пьедестал славы. Дети отправились пить чай вместе с вернувшимися с рыбалки старшими братьями и сёстрами.

Женщины пошли вместе с ними, а Штольман и Пётр Иванович стали думать, как они поступят с разгромленным трактиром. Часть денег взыскали с торговцев, которых, кстати сказать, выдворили из деревни, а оставшуюся сумму мужчины решили поделить пополам.

Борьба детей за свободу угнетенного животного и нестандартные методы нужно поощрить! Пусть и за счёт содержимого кошельков их отцов!

Как Алекс Штольман стал полностью счастливым

Алексу Штольману нынче исполнилось двадцать три года. Всё довоенное время он считал, что жизнь его преисполнена счастья, что мир — пусть и жестокий в целом — к нему благосклонен. Ему не о чем было жалеть, не о чем было печалиться, и он в принципе не видел никаких изъянов в мироздании. Четыре военных года перевернули всё с ног на голову. Он быстро избавился от иллюзий. Фронт и ежеминутная возможность смерти, ранение, колено, которое перестало двигаться, и год реабилитации рассказали ему о том, как все устроено в действительности, какова цена жизни и счастья, чего стоит он сам и его родные люди.

Жальче всего было маму. Алекс любил её невероятно, едва ли не преклонялся перед ней. Хрупкая, красивая, с нежными чертами лица, мягкими руками и доброй улыбкой мама, сжав зубы, работала врачом, медсестрой и санитаркой в одном лице, оказывая помощь людям, попавшим в их самодельный госпиталь. Поначалу они вообще с Софьей всё делали сами, а через год к ним из больницы прислали охранника и двух девочек — медсестричек. И то помощь, да и можно было теперь не боясь оставлять больных на ночь, а то случаи всякие бывали! Мама похудела, руки у неё потрескались и покрылись какой-то красноватой коркой от постоянного контакта с лекарствами. Она стала молчаливой, сосредоточенной и суровой. Только глаза и остались прежними.

Алекс не мог выносить мысли о том, что плакала она из-за него тоже. Он знал, что не виноват в том, что ему раздробило колено и рассекло бровь у виска, но простить себе то, что и он сам добавил к и без того нервному маминому состоянию щедрую порцию горя, он не мог. Алекс сделал всё, чтобы облегчить ей жизнь. Он плюнул на изматывающую боль и упрямое тело, которое не желало подчиняться разуму, и делал все положенные процедуры и упражнения и даже сверх того. Ему потребовалось два года, чтобы для ходьбы и нормального существования ему нужна была только трость. Мужчина почти не хромал, когда просто шёл, определенные трудности начинались, когда нужно было подняться или спуститься по лестнице или же встать из сидячего положения.

Словом, он перестал быть калекой и научился жить с теми картами, которые теперь были у него на руках. И он был вынужден признать, что его жизнь вновь была прекрасна, как бы странно это не звучало. Оптимизм, который чуть подёрнулся дымкой от картин ежедневного страдания людей вокруг и потрескался от того, что он видел на фронте, вовсе не умер. Его жизнелюбивая натура не смогла надолго похоронить себя под слоем пепла. Алекс, конечно, потерял беспечность и ощущение правильности мироустройства, но не утратил понятия счастья.

Война закончилась. Домой вернулись Лидочка, Марта и Катрин. Лидии исполнилось пятнадцать. Уезжала девочка-сорванец, приехала барышня, с серьёзными глазами, умная, решительная и знающая цену семье и жизни. Она сроднилась с Петром Ивановичем, который не чаял в ней души, вспоминая маленькую Аннетт. Лида любила всех своих родных, но дедушку Петю особенно. Сейчас она не отходила от отца и матери. Она не видела их четыре года и теперь боялась надолго терять их из вида. Девушка знала, разумеется, о ранении брата, но каждый раз, когда она видела его с тростью, глаза её наполнялись слезами. Алекс был рад, что она снова дома.

Гастон был на седьмом небе от счастья. Марта вернулась и привезла с собой Катрин. Он чувствовал себя до безумия странно. Последний раз он видел дочь, когда она лежала в пеленках на руках матери, когда он сажал их в поезд, а теперь это была четырёхлетняя девочка со своими мыслями, убеждениями и характером. И он не имел к этому ни малейшего отношения. Это было больно. Он не хотел, чтобы его дети росли без него. Он сам в детстве был лишен родительской ласки и пообещал, что его дети не лишатся его любви и поддержки. А вышло вот так. Война решила по-своему.

К удивлению Гастона, Катрин немедленно прониклась к нему горячей симпатией, не слезала с его рук и вообще вела себя так, будто они всю её жизнь жили вместе и никогда не разлучались. Оказалось, что Марта так и учила её, каждый день показывая фотографии мужа и рассказывая дочери, какой он. Гастон пришёл в себя за месяц, превратившись из крайне напряжённого и замкнутого полицейского в мужчину, который вернул себе любимую женщину и души не чаял в малышке дочери. За годы войны он дослужился до капитана, участвуя в сложных операциях и буквально днюя и ночуя в участке, стремясь отрешиться от мыслей об утраченной семье. В полиции Парижа он был далеко не последним человеком.

Алекс весь последний год посвятил тому, чтобы стать тем, кем когда-то хотел. Он за этот год прошёл университетскую программу по праву и основным предметам, по которым требовалось сдавать экзамены. Времени у него было предостаточно, потому что колено и бровь ныли иногда по ночам так, что хотелось лезть на стену и выть, поэтому все свои эмоции и бессонницу он вкладывал в учёбу. Год спустя ему позволили экстерном сдать испытания в Сорбонне, которые он прошёл блестяще, и выдали диплом факультета правоведения. Затем последовали экзамены в коллегию адвокатов, получение лицензии и начало карьеры.

Вот уже полгода Алекс выступал в суде, берясь за дела любой сложности, желая приобрести опыт и заработать репутацию. И это ему удалось. Карьера его стремительно шла в гору, потому как он прослыл честным, хватким и решительным адвокатом с очень нестандартным образом мысли, который мог буквально из-под земли достать новые факты и сделать такие логические выводы, которые прокурору и не снились. Он тесно сотрудничал с Софьей и Павлом, которые поженились восемь месяцев назад и открыли-таки своё агентство, о котором грезила его сестра. Алекс усмехнулся. Папе это далось нелегко. Хорошо, что мама теперь могла уделять ему больше времени и Лидочка вернулась.

Словом, жизнь вошла в свою колею, наладилась и приобрела вполне себе чёткие черты. Все пока жили под одной крышей, желая восполнить годы разлуки и одиночества, что радовало Алекса невероятно, потому что был один пункт в его существовании, который сковал его сердце железной лапой, впиваясь в него когтями и мешая быть счастливым до конца. Таис Димитру. Уходя на фронт, Алекс был странно счастлив. Во внутреннем кармане его формы лежала нынче истрёпанная фотография, которую они сделали за день до его отъезда. И улыбающийся в объектив юноша не имел никакого отношения к мужчине, который вернулся калекой.

Что он мог ей предложить? Он ведь думал о том же, когда до отъезда оставалось всего три дня. Алекс мог не возвратиться вовсе, а вернулся…таким. Зачем он красивой и здоровой девушке? Да, она была рада, что он вновь дома. Да, она говорила, что ей всё равно. Она его любила. По её словам. Но Алекс не хотел лишать её будущего. Он слишком не любил себя на тот момент, чтобы допустить мысль, что его может любить кто-то еще. Таис осталась. Она поблекла, перестала улыбаться и стала совершенно безрадостной.

У Алекса разрывалось сердце, но он не мог сделать её еще более несчастной. Он ей восхищался. Таис помогала в госпитале каждый день. Разобралась с финансами в семье, начав торговать не антиквариатом, а кухонной утварью. Похоронила мать, которая не выдержала потерю спокойной жизни и тягот войны. А теперь девушка восстанавливала лавку древностей, потому что после войны люди вздохнули свободней и стали вновь искать красоты в окружающих их вещах. Таис была частой гостьей в доме Штольманов, но с Алексом вела себя подчёркнуто вежливо и отстранённо. Он понимал, почему это происходит, но не мог перестать от этого страдать.

Он не знал, что его любимая мама, которой надоело смотреть на то, как Алекс и Таис измучились из-за собственной глупости и трусости, устроила ему засаду. Они с мужем только недавно это обсуждали, и она решила помочь сыну и девушке, с которой за четыре года очень сильно сроднилась. «Понимаешь, Анечка, — говорил Штольман, — он сейчас не видит дальше своей трости. Все в его жизни искажается и видится через призму неполноценности. И пока он это не преодолеет, наладить что-то в его жизни будет сложно».

— Я уже и не знаю, что мне придумать, — печально сказала вчера Таис, задумчиво мешая ложечкой сахар в чае. — И в кого он такой упрямый? Втемяшил себе в голову, что он мне такой не нужен, и всё.

Аня знала одного такого же упрямого человека, но озвучивать этого не стала.

— Предлагаю тебе его соблазнить! — сказала она вместо этого. Они с Таис давно не имели тем, которые они не могли обсуждать. Совместная работа и тяжёлые условия сближают людей, да и относилась она к девушке по-матерински, излечив её окончательно от ужасов детства.

Таис поперхнулась и закашлялась, дикими глазами смотря на Анну.

— Что? — пожала та плечами. — Должно сработать!

— Он весь такой умный, и отстранённый, и вообще, — неопределённо повела рукой девушка, с несчастным видом смотря на Аню. — Не будет он соблазняться

— Знаешь, — скептически сказала Анна, поднимаясь из-за стола, — даже моему многоумному, холодному и отстранённому сыну нужно, чтобы его кровь отливала от его гениального адвокатского мозга куда-нибудь еще.

Таис густо покраснела. Но не могла не загореться такой простой в своей гениальности идеей. А Аня, которая к этому моменту на нейтралитетах собаку съела, довольно улыбнулась.

И вот теперь Алекс в нерешительности стоял на крыльце дома мадемуазель Димитру, придя сюда по поручению матери и не зная, что делать дальше. Постучав, он обнаружил, что дверь не заперта. Его это насторожило. Он аккуратно вошёл внутрь и услышал, что из гостиной доносятся два грубых мужских голоса и испуганный — Таис. Выглянув из-за угла, Алекс увидел двух молодчиков, которые угрожающе надвигались на девушку. Мужчина немедленно вскипел. Никому он не даст её обидеть.

Он ведь не просто так провел эти годы. Он не мог позволить себе остаться беспомощным, поэтому трость он носил с собой не только как опору при ходьбе. Поудобнее перехватив набалдашник, Алекс вошёл в комнату и двумя точными ударами избавил незваных гостей от дурных манер. Таис, которая ждала сегодня Алекса и вовсе не рассчитывала, что к ней придут парни с соседней улицы требовать деньги за то, что её лавку не будут трогать местные ребята, только хлопала глазами, глядя на злющего мужчину и поверженных бандитов.

Услышав о цели их визита, Алекс рассвирепел еще больше, привёл их в чувство и той же тростью, которой лишил их сознания до этого, спустил их с крыльца, сказав, что вся полиция района житья им не даст, если они еще раз появятся на пороге этого дома. Парни были не дураки, поэтому скрылись из виду в рекордное время. Вернувшись в дом, Алекс попытался прийти в себя, но адреналин не спадал. Мужчина старался вспомнить, зачем мама прислала его, но в голову лезли какие-то глупости. Он потряс головой и пошел в гостиную.

Таис стояла около камина, закусив губу и перебирая воланы на рукаве. Она выглядела маленькой, несчастной и неприкаянной. Алексу немедленно захотелось её обнять, и он тут же обругал себя за неуместные мысли. Они, кстати сказать, никуда не делись и мучили его все эти годы. Ему что-то подсказывало, что к другой женщине он так относиться не будет никогда.

— Алекс, — сказала вдруг Таис. — Ты всегда меня слышал. Даже тогда, когда тебе самому было больно и плохо.

Штольман-младший сглотнул и нахмурился, пытаясь понять, к чему она ведёт.

— Ты услышишь меня сейчас? — спросила девушка, не отпуская его взгляда. Он кивнул. Всё, что угодно. Он сделает всё, что угодно.

— Я дала тебе достаточно времени, чтобы ты пришёл в себя. Ты не хотел меня, не хотел, чтобы я была с тобой, когда ты строил себя заново. Ты не хотел, чтобы я помогала тебе, боясь, что станешь зависим. Ты вернул себе тело, нашел призвание, можешь дать отпор злоумышленникам. Может хватит уже меня мучить? Ты можешь сейчас подумать обо мне?

Алекс стоял будто громом поражённый. Таис всегда видела в нём чуть больше, чем он желал показать. Она ведь была права. Это не только забота о ней заставляла его оставаться в стороне. Это опять тот самый липкий, мерзкий, отвратительный страх заставлял его медлить. Он боялся перестать быть собой, стать тем, кто опирается на любимую женщину, а не даёт ей опору. Боялся он, а страдала она. Он вновь делал ту же ошибку, что и перед уходом на войну. Он терял время, отталкивая Таис от себя. У него получилось. Она отступила в сторону и дала ему пространство и свободу. Он смог преодолеть себя, но что теперь делать с этим отчуждением, он не знал.

Она снова оказалась храбрее его. Протянула ему руку помощи. Дала ему шанс всё исправить. Пора тебе, Штольман, действительно становиться мужчиной. И брать на себя ответственность. Она не виновата в твоих страхах. И твоё дело сделать так, чтобы она была счастлива. Благодаря тебе. Благодаря, а не вопреки. Он поставил трость к стене, шагнул вперёд, успел заметить, как вздрогнула Таис, как сжались её пальцы, и поцеловал её. Это было правильно. Только так и было правильно.

Выходя из её дома полчаса спустя, Алекс думал, что последний кусочек пазла, который мешал картине мироздания снова приобрести цельность и красоту, встал на место.

Теперь он абсолютно и точно был счастлив. Цена этого счастья оказалась высокой. Но он не мог бы узнать, что это такое на самом деле, если бы не заплатил её.

Как Софья Штольман выводила из себя мужской пол

В особняке на улице Мишеля Саля второй день кряду бушевала буря, завывал ураган, и сверкали молнии. Штольман и его старшая дочь сошлись в битве характеров, выявили явное сходство и упёрлись лбами, не желая в данном конкретном случае идти на компромисс. Все остальные члены семьи предпочитали в такие моменты слиться с окружающей обстановкой и сделать вид, что их тут и нет.

— Соня, ты туда не пойдёшь и точка! — пытаясь дышать спокойнее, твёрдо сказал Яков. Они вновь вернулись на исходную точку, снова не найдя возможностей для мирного урегулирования спора. На этот раз очередной приступ непримиримости застал их в его кабинете. Павел Михайлович стал невольным свидетелем этого эмоционального буйства, и хотя он уже привык к экспрессии в доме этих людей, в этот раз прятался за прошением для посольства, которое он составлял за своим столом. Прятаться получалось плохо. Тоненький бумажный листик сметало негодованием, упрямством, возмущением и ропотом, идущими от отца и дочери. Павла чувствительно задевало и потряхивало.

— Почему? — кипятилась Софья. — Вот почему?

Полгода назад, делая проект для выпускного экзамена по химии, который освещал особенности винокурного дела и еще нескольких крупных промышленных объектов под Парижем, она выяснила, что на одной из фабрик по производству тканей содержание вредных для дыхания веществ в разы превышает допустимую норму. Рабочие болели, умирали, а при близком рассмотрении оказалось, что и платят им катастрофически мало.

Профсоюз, с председателем которого познакомилась Соня, давно не был доволен подобными условиями и теперь устраивал забастовку и митинг против руководителя фабрики. Софья, горящая праведным негодованием, желала тоже участвовать в этом митинге и поддержать угнетенных рабочих. Штольман, зная, что творится на подобного рода мероприятиях, был категорически против.

— Потому что там не место хрупкой молоденькой девушке, пусть и такой ловкой как ты! — отрезал Яков. — Снесут и не заметят! А если еще и полиция подключится, то вообще неизвестно, чем это кончится! Одно дело помогать финансово, юридически и по-человечески, в конце концов, а совсем другое — лезть в эту мясорубку!

Он явственно увидел, как в глазах его дочери зажглись два факела, которые сейчас полыхнут адским пламенем. Его помощник, почувствовавший что-то подобное, активнее застрочил пером, желая, чтобы вместо конторки его сейчас загораживала стенка окопа. Он зря подал признаки жизни, потому что взгляд Софьи немедленно переместился на него.

— Ну, хоть вы ему скажите, Павел Михайлович! — топнула ногой девушка.

Селезнев замер. О, нет! Он не мог сказать ничего своему шефу, потому что считал его правым и был целиком на его стороне. Но и Соне он не хотел возражать, потому что она и так была распалена до предела. Спас его Штольман.

— Не вмешивай сюда Павла Михайловича! Он тебе возразить не сможет, поэтому оставь его в покое! — взмахнул рукой Яков, окончательно выходя из себя. Селезнёв заморгал, пытаясь понять, что он имел в виду.

Штольман мог бы сейчас списать всё на Анины гены. Она тоже так же отстаивала своё право вмешиваться в расследования и лезть в опасные мероприятия в молодости, да и Соня была просто как две капли воды похожа на мать, поэтому у него было некое дежавю, будто он на двадцать лет назад вернулся и спорит с женой в его затонском кабинете. Но Аня никогда так не поджимала губы. И не смотрела, чуть прищурив глаза. И не теребила яростно манжет на своём платье. Яков столкнулся с самим собой, с собственным нравом, заключённым в женскую ипостась, да еще с худшей версией себя — не обточенной годами и опытом, а пылающей юношеским максимализмом и идеализмом. Н-да, характерец у вас, господин Штольман, так себе!

Видя, что поддержки ей не дождаться, Софья чуть ли не зарычала, топнула ногой и выбежала из кабинета, от души хлопнув дверью. Штольман вздохнул, глядя на разлетевшиеся от такого пыла бумаги. Ну что ты будешь с ней делать?

— Павел Михайлович, — попросил он, поднимая листы с пола. — Вы не могли бы пойти за ней и присмотреть?

Селезнёв, вставший с места, уставился на шефа, пытаясь понять, что он от него хочет.

— Моя дочь сейчас обязательно отправится на фабрику, чтобы как-нибудь иначе помочь работающим там людям, коль уж я не разрешил ей идти на митинг, и может ввязаться в какое-нибудь опасное мероприятие. Я могу за ней пойти, но это лишь сильнее её разозлит. Я для неё сейчас душитель свободы, сатрап и тиран. А вот вас она так не воспринимает. И мне будет спокойнее.

Павел кивнул и спустился вниз, обнаружив кипевшую как чайник на печке Софью в холле. Она яростно натягивала кружевную перчатку на руку. Перчатка не надевалась, и это еще сильнее выводило её из себя.

— Вы пришли отговаривать меня ехать на фабрику? — обвиняюще спросила девушка, прищурившись посмотрев на мужчину.

— Нет, — покачал головой Павел, — я поеду туда с вами.

Соня замерла и подозрительно уставилась на Селезнёва.

— Вас отец попросил? — наконец задала она вопрос.

— Нет, — соврал Павел, понимая, что в ином случае, она разозлится только сильнее, но коря себя за это.

— Не умеете вы врать, Павел Михайлович! — покачала головой Софья, одолев наконец перчатку. — Поедемте!

Селезнёв, довольный, что лгать ей больше не придётся, открыл перед ней дверь.

Они приехали на фабрику, где управляющий, который при виде Софьи начинал краснеть и заикаться, схватился за голову. Эта упрямая дамочка ему всю плешь проела. Да не будет хозяин повышать зарплату и ставить фильтры, как ни пытайся! Он не совсем уж бесчеловечный, как место своё получил, старался что-то исправить, да где там! Не полезет он к нему больше, тот и так злой из-за профсоюза и забастовки. Всё ей объяснил несколько раз, так что ей надо? Всё равно сюда как на работу ходит.

Он пытался от неё бегать, скрываясь в залах, но она и там его находила и заводила старую песню. А сейчас и молодчика какого-то с собой притащила. Вон как на него смотрит. Не дай Бог что ей сказать — сожрёт и не поморщится!

— Последний раз вам говорю! — простонал управляющий, три раза проклявший тот день, когда эта миловидная девица с волчьей хваткой впервые решительно переступила порог его кабинета. Знал бы он тогда, что за этим последует, забаррикадировал бы дверь и притворился мертвым. — Господин Арли не послушает меня! Единственный шанс что-то сделать в данном случае - пригрозить ему законом. Но никаких доказательств у вас нет, поэтому и этот вариант невозможен.

Он не смотрел на Соню в этот момент, поэтому не видел, как загорелись её глаза при этих словах. Неожиданно для управляющего Софья улыбнулась ему и, распрощавшись, покинула его кабинет. Это было чудо, за которое мужчина не знал, кого благодарить. Соня в этот момент схватила Павла Михайловича за руку и сказала:

— Идёмте, у меня есть план!

Девушка потащила и так не сопротивляющегося ей Селезнёва в удаленный кабинет, который она заприметила еще неделю назад. Там находилась канцелярия, в которой Соня однажды нашла прячущегося от неё управляющего. Там работал молоденький секретарь, который заливался краской каждый раз, как мадемуазель Штольман появлялась в его угодьях.

Решительно распахнув дверь, Софья улыбнулась секретарю так, что тот прирос к полу и открыл рот от потрясения, а Павел вспыхнул так, что был удивлен, как из ушей его не вылетают клубы дыма. Что еще за молодчик такой, которому она так улыбается? Прав был Штольман, ой, прав — надо сидеть дома и по фабрикам не расхаживать! Контингент тут очень подозрительный. Увидев, что местный делопроизводитель растекся по полу, улыбаясь как идиот и чуть ли слюни не пуская, Павел решил, что, возможно, мужчины прошлого были не так уж и неправы, когда не давали женщинам прав и свобод. Его сейчас преследовало навязчивое желание положить Софью Яковлевну на плечо, утащить домой и запереть на семь замков. И врезать при этом этому слащавому писарю.

Десять минут спустя крайне довольная Соня и взбешенный Павел стояли у ворот фабрики. Девушка положила в сумочку бумаги, которые размякший секретарь безропотно ей отдал. Если бы она не только улыбнулась ему, а пожала, например, руку, он бы открыл сейф и выдал ей зарплатные деньги, вот как на духу, но Софье это было не нужно. Она получила документы, которые помогут ей начать войну против владельца фабрики. Да и Павел, пожалуй, прожёг бы дырку в несчастном юноше. Застегнув замочек сумочки, Соня победно посмотрела на Павла и улыбнулась.

— Папа был прав, — постановила она, поразив Селезнёва до глубины души. — Он всегда говорил, что силой тут ничего не сделаешь! Что митинги ни к чему не приведут! Тут нужно действовать по правилам, через закон. И он абсолютно прав! Нужно срочно ехать домой и сказать об этом папе! Я не пойду на митинг. Там мне делать нечего! Я приготовила совершенно другое оружие против социальной несправедливости и тирании.

— Какое же? — с любопытством спросил Павел, радуясь тому, что она пришла в доброе расположение духа, и в семье будет восстановлен мир.

— Лучший адвокат на свете, имея то, что мы с вами сегодня добыли, подаст иск против владельца этой фабрики! — щёлкнула пальцами девушка. — Пока рабочие бастуют, он несет потери. Тут еще суд. Ему придётся пойти на уступки! Поедемте домой!

Так и случилось. Виктор Иванович устроил господину Арли сладкую жизнь, разгромив его защитников в пух и прах. Гастон поддержал профсоюз, позволив рабочим продержаться до конца забастовки. Справедливость торжествовала. На фабрике установили фильтры, а зарплаты, хоть и незначительно, но повысили. Соня была довольна, что все так вышло. Штольман был доволен, что дочь не участвует в митингах. А Павел был рад, что ей больше нечего делать на фабрике и с тем секретарём она не видится.

Господин Арли категорически не выносил даже упоминания имени Софьи Штольман. Она невероятно выводила его из себя. Он желал бы никогда не сталкиваться с этой ужасной девушкой, которая не могла примириться с несправедливостью, но это было невозможно. Всё уже произошло, и изменить ничего было нельзя.

Как Алекс Штольман делал краткий экскурс по семейному цветнику

Алекс Штольман поправил бабочку и раздражённо взглянул на часы. Ну и где Морис, собственно говоря? Он ждал своего товарища по профессии, с которым они готовили документы по одному из дел в суде. Морис был адвокатом незадачливым, но старательным, поэтому для бумажной работы подходил как нельзя лучше. Он должен был занести ему одну важную бумагу, которую они ждали от одного нотариуса из пригорода. Время шло, Морис опаздывал, и Алекс был раздражён.

Сегодня они всем семейством идут в театр. Редко получалось, когда им удавалось собраться именно полным составом, от мала до велика, поэтому он не пропустил бы этого ни за что. Но и бумага была очень важна, поэтому Мориса нужно было дождаться. У папы и Павла наметилось какое-то сверхсрочное дело, Гастона задерживали в участке, поэтому Алекс должен был забрать из дома всех дам разом и отвести в Опера, где мужская часть их семьи уже будет их ждать. С Катрин и недавно родившейся Анеттой посидят мадам Агнес и Камилла, все будут под присмотром, поэтому вечером можно будет спокойно поболтать и расслабиться.

И только Морис портил всю картину! Ну и где его черти носят? Алекс вновь задрал манжету и посмотрел на циферблат. Ручные часы стали популярны после войны, а эти вообще были ему дороги, потому что были его фронтовыми, прошедшими с ним два года боёв. Ну, так и есть. Уже двадцать минут как должен был быть здесь! Раздался звонок в дверь. Наконец-то! Алекс открыл и обнаружил на пороге весело улыбающегося Мориса со вздёрнутым чубчиком и россыпью веснушек на носу.

— Морис, так дело не пойдёт! — резковато сказал Штольман. — Эта необязательность сослужит тебе плохую службу в нашей профессии!

— Ну, извини! — беспечно зашёл внутрь адвокат, с любопытством оглядываясь по сторонам. Он был знаком с Алексом уже второй год, они даже приятельствовали отчасти, если можно стать приятелем человека, который не пускает внутрь никого, но дома у него он никогда не был. Ему было любопытно, как живёт этот сдержанный, хваткий и очень талантливый человек. Особняк ему понравился: просто, но продумано всё до мельчайших деталей.

— Я задержался из-за одной пресимпатичной дамочки! — весело продолжил Морис.

— Мне это неинтересно, — отрезал Штольман. — Что там по нашему делу?

Картье, такая была фамилия у приятеля Алекса, поджал губы. О его нынешнем напарнике в суде ходили разные слухи. Герой войны, спас какую-то шишку на поле боя. Сын прославленного сыщика. Адвокат с волчьей хваткой. Порядочный человек. Кристально честен. Словом, по мнению Мориса, скука смертная. О его женщинах ничего не болтали, что казалось Картье странным. Он знал, что Алекс женат, но жена — это жена, а романы к этому не имеют никакого отношения.

— Да что дело, всё хорошо! Нотариус…

Закончить Морис не успел. Его прервало появление такой потрясающе красивой женщины, что он открыл рот и замер. Высокая, тоненькая. Кожа оливковая, светится. Выделяющиеся скулы, почти чёрные миндалевидные глаза. И длинные густые волосы, уложенные в замысловатую причёску на макушке. Зеленое платье, россыпь блестящих камешков в прядях и на вороте. Боже мой! Вот это красота!

— О, Алекс, прости, что я вам помешала! — улыбнулась женщина, спустившись вниз. Она протянула руку, и Морис поразился еще больше, потому что сухарь Штольман, из которого лишнюю эмоцию не выбьешь, вдруг расплылся в широкой улыбке и будто засветился изнутри.

— Ничего, — сказал он, погладив женщину по запястью. Жест совершенно обыкновенный, но Картье вдруг стало неловко, будто он подсмотрел что-то, предназначенное только для них двоих. — Мы уже заканчиваем. Я освобожусь через пять минут.

— Просто время уже подошло выезжать, вот мы и спускаемся потихоньку, — улыбнулась женщина.

— Правильно, — кивнул Штольман, снимая с вешалки легкое пальто и помогая ей его надеть. — Выходи и садись в мерседес. Он уже у крыльца.

— В наш или в родительский?

— В наш, — подал ей сумочку Алекс. — Я тебя и маму сам отвезу, а девочек — Арнольд.

— Хорошо, — женщина скользнула по его руке пальцами и вышла за дверь.

Морис смотрел на ручку, которой она только что касалась, не в силах прийти в себя. Алекс немедленно пришел в раздражение. Что еще за новости? Не нужно так на неё смотреть!

— Кто это? — спросил Картье у Алекса. Градус его злости подскочил вверх. Тон приятеля выводил его из себя.

— Моя жена. Таис Штольман, — заставил он себя сказать.

— Твоя жена? — поражённо переспросил Морис. Теперь он понимал, почему нет слухов о его романах. Зачем нужны другие женщины, когда дома такая роза? Вот это да!

— Морис, приди в себя и скажи уже, что передал тебе нотариус! — Алекс уже с трудом сдерживался, потому что в глазах приятеля вспыхнули те же огоньки, которые там зажигаются, когда он смотрит на какую-нибудь проходящую красотку. Не надо на неё так смотреть!

— Да, да, конечно! — стряхивает с себя оцепенение Картье и продолжает: — Нотариус передал…

Их опять прервали. Сверху раздалось девичье щебетание и смех. Голова Мориса вновь поднялась, и он снова замер в изумлении.

Три женщины, вновь потрясающе красивые, яркие, изумительные, спускались по лестнице. Высокая изящная блондинка, женщина с русыми кудрявыми волосами ниже талии и совсем молоденькая коротко стриженная девушка оживились при виде Алекса и почти слетели вниз. Русоволосая женщина была уже сильно беременной, но на изяществе и очаровании её это нисколько не сказалось. Поздоровавшись с гостем, все они окружили Алекса, который вновь расцвел, заулыбался и в миг приобрёл благодушие, и принялись что-то разом говорить, поглаживая Штольмана по плечам и рукам.

Алекс всем помог одеться, поцеловал самую младшую, обнял ту, которая в положении, пожал ладошку блондинке и велел им идти в родительский мерседес. Их там уже ждёт Арнольд. Стайка смеющихся красавиц выскользнула за дверь. Морис был поражён. Нет, вот на самом деле поражён! Такие красавицы. И все собранные в одном месте! Как это Алекс скрывал их всех от своих коллег?

— Это мои сёстры, — пояснил Алекс, видя, что на этот раз Карье даже на вопрос не способен. Он внезапно подумал, что хорошо, что его приятеля сейчас не видят остальные члены его семьи. Ни Гастон, ни Павел не обрадовались бы огонькам в глазах Мориса. Даже Эмиль в последнее время вспыхивал всё чаще, когда на студентку медицинских курсов Лидочку Штольман с интересом поглядывали однокурсники.

— Что по нотариусу? — устало спросил Алекс, уже не надеясь добиться ответа. Морис не отвечал, уставившись на лестницу с таким выражением лица, что Штольман обернулся и понял, что случилось с Картье. По ступеням спускалась мама, и она была так невероятно прекрасна, что Алекс искренне присвистнул, тут же устыдившись этого. Аня, увидев реакцию сына на её сегодняшний образ, немедленно засияла с утроенной силой, приморозив Картье к полу, когда она с ним поздоровалась. Эта женщина была явно старше остальных, но по красоте, возможно, даже их превосходила. Как так-то?

— Мама! — восхищённо проговорил Алекс, целуя её руки и оглядывая струящееся красное платье с глубоким вырезом и изящный узел на затылке. — Ты сегодня прекрасно выглядишь!

— Спасибо, дорогой! — улыбнулась Анна, вдевая руки в рукава пальто, которое подал ей сын.

— Папа видел, что ты выбрала для сегодняшнего вечера? — поинтересовался Алекс, представляя, что сказал бы отец при виде открытых плеч и фасона маминого платья.

— Нет, — кокетливо повела плечиком Аня, открывая дверь. — Это сюрприз для него!

Улыбнувшись, она вышла за дверь, оставив Алекса думать о том, как бы отца удар не хватил при мамином появлении.

— Это твоя мать?! — раздалось сбоку. В голосе Мориса слышалось столько всего, что Штольман окончательно потерял терпение! Всё, пора с этим заканчивать!

— Да, это мои жена, сестры и мать! И все они прекрасны, невероятны и потрясающи! Мне посчастливилось расти возле великолепных женщин, которые помимо внешности еще обладают тонким умом и мозгами, которые у тебя, судя по всему сейчас отсутствуют! Соберись, наконец, и вытри слюни, это выглядит отвратительно!

Морис вдруг увидел не своего приятеля Алекса, с которым они периодически работали над тем или иным делом, а адвоката Штольмана, который ел на завтрак маститых законников и закусывал самыми злобными прокурорами. Зрелище это его отрезвило. Он собрался и тут же сказал о том, что нотариус передал тот самый документ, который поможет им выиграть дело. Штольман сухо поблагодарил приятеля, сказал, что спешит и распрощался с ним, оставив Мориса размышлять над тем, что жизнь несправедлива — кто-то всю жизнь окружён такими красотками, а кто-то прозябает, как он сам, без женского внимания.

Алекса это уже не интересовало. Его ждал вечер в окружении родных. Для счастья ему больше ничего не было нужно.

Как Лидочка Штольман приняла предложение Эмиля Роттенбо

Жизнь Лидочки Штольман была разрушена до основания. Никто не считался с её мнением. Никто не желал рассматривать никакие иные варианты развития событий, кроме уже имеющегося. Её родители из либеральных и позволяющих ей самой выбирать свой путь людей превратились в тиранов, которые поставили её перед фактом и не пожелали больше выслушивать её соображения. Она едет в Швейцарию вместе с Мартой, Катрин и бабушкой с дедушкой, и точка! Всё! Финита! Без возражений! Без возможности обсуждения! Это было…невероятно.

Они ведь всегда её понимали! Как же так вышло, что папа впервые в жизни повысил на неё голос и сказал, что они больше не будут об этом говорить? Это вопрос её безопасности! И даже мама, которая обычно при этих словах закатывала глаза, не возразила ему, а устало кивнула. Поэтому её вещи упакованы, билеты куплены, и завтра в обед они едут в Лугано. Но ведь разрешили Софье остаться! А Алекс так вообще едет на фронт! Это потому что она маленькая? Несправедливо! Разве годы могут сделать человека храбрым, или ответственным, или патриотичным? Чепуха! Она бы тоже помогала в госпитале! И всё бы делала! И ни разу бы не пожаловалась ни на что! Она же не дура! И всё понимает!

Лидочка вдруг остановилась и прислонилась спиной к развесистой иве, которая росла в проулке, который вёл к дому Эмиля. Они с ним договорились встретиться в три, чтобы поговорить. Девочке не хотелось думать «прощаться». Поговорить звучало куда надёжнее. Она на самом деле была не глупа и понимала, что происходит. Она видела, что творится в городе и в доме. По лицу Штольмана было понятно, что на них движется какая-то безумная, чёрная сила, которая опрокинет привычный порядок жизни и хорошо если просто наставит на них синяков и ссадин, а не лишит этой самой жизни.

Лидочке было страшно. Уезжая отсюда, она теряла связь с семьёй. Что-то будет, когда она вернётся? Все ли будут на месте? Несправедливо! Она снова топнула ногой, возвращаясь к злости, пытаясь победить мерзкий страх, от которого слабели коленки! Она должна быть рядом со всеми! Должна! Глупая война! Глупые люди, которые не умеют решать все миром! Глупцы, которые меряются величием стран и армий, не замечая раздавленных жизней людей попроще! Лиду трясло от ярости! Уж она бы надавала им по шее, чтобы было неповадно! Малыши на их улице вели себя разумней!

Оттолкнувшись от ствола ивы, девочка вновь зашагала по проулку. Она вернулась мыслями домой, и ей снова пришлось вызывать в себе ярость, потому что иначе она позорно разревелась бы. Лидочка не знала, кого жалеть больше. Пожалуй, Гастона с Мартой. В конце апреля у них родилась смешная маленькая Катрин, которую в семье ласково звали Катенькой. Лиде она понравилась. Она была толстенькая, розовая, пахла чем-то сладким и постоянно слюняво улыбалась всем подряд. Малышка всегда хватала её за палец, когда она наклонялась получше рассмотреть её в колыбельке. Особенно нравилось Лидочке, что теперь не она самая младшая в семействе, и наконец можно говорить совершенно серьезно, что она уже взрослая.

Гастон расцвёл. Он не чаял души в жене и дочери, старался теперь пораньше вернуться домой и не спускал с рук Катрин, которая улыбалась ему совершенно по-особенному, как он говорил. Сейчас Гастон уже не был счастлив. Лидочке иногда казалось, что она явственно слышала, как скрипят его зубы. Он был мрачен, и что-то убийственное появлялось в его глазах, когда Марта начинала плакать. Да, пожалуй, их было жаль больше всего. Зачем люди придумывают войны? Ну почему им не живётся спокойно! Какая чушь! Лидочка никак не могла перестать злиться. Всё выводило её из себя.

Она вышла к задним воротам дома Эмиля и обнаружила, что он уже сидит на скамейке около них, смотрит вниз и ковыряет землю мыском туфли. Он был сосредоточен, но в его позе чувствовались грусть и обреченность, что ли. У Лидочки вдруг сжалось сердце. Её товарищ никогда не терял присутствие духа, на него всегда можно было положиться. Эмиль был оптимистичен, по большей части весел. Он много шутил и находил выход из самой заковыристой ситуации. Сегодня он так не походил на самого себя, что Лида поняла — ничего как прежде уже не будет!

Увидев Лидию, Эмиль улыбнулся, встал и подошёл к ней. Ему нынче сравнялось двенадцать, он думал, что впереди вся жизнь, а вышло вон как. Про германские войска, которые смели Бельгию и теперь каждый день откусывают по части Франции, писали в газетах и говорили на каждом углу. Его отец, хороший инженер и талантливый изобретатель, уже был ангажирован властями и теперь что-то чертил у себя в мастерской. Горничные рыдали, кухарка каждый день портила блюда. Люди вокруг собирались на фронт, устраивали митинги, шумели и подбадривали друг друга на улицах. Словом, повсюду царил хаос, маскирующийся под активную деятельность и маскирующий всеобщий страх.

— Во сколько ты уезжаешь? — спросил Эмиль Лидочку, усаживаясь с ней обратно на скамейку.

— В три, — медленно ответила девочка, не желая об этом думать. Все мысли про "поговорить" ушли. Остались только про «прощаться». Она не хотела менять ничего в своей жизни. Но её вынуждали!

— Я бы пришёл тебя проводить, но понимаю, что там будет вся семья, — сказал Эмиль. — Вам будет не до меня.

Девочка пожала его ладошку, соглашаясь. Завтра и в самом деле слишком эмоциональный день.

— Ты решил, что будешь делать? — спросила Лидочка. Она понимала, что её друг не останется в стороне, и теперь боялась, как бы он куда не влез без неё.

— Пойду на продуктовые склады — пожал плечами Эмиль. — Буду помогать таскать ящики. Хоть какая-то польза от меня будет, раз уж для фронта я годами не гожусь. Я крепкий, так что справлюсь! И отец дал добро!

— А мой вот не дал! — вдруг вырвалось у Лидочки. Силы её кончились, и горячие слёзы стали капать на колени. Девочка кривила губы, пытаясь не рыдать совсем уж позорно, и вытирала мокрые слёзы.

Эмиль поднялся со скамейки и, встав перед Лидой, принялся гладить её по макушке. Это стало последней каплей, и она заплакала в полную силу, не сдерживаясь.

— Я тебе обещаю, я буду заходить каждый день и за ними присматривать. Я буду писать тебе о каждой мелочи, слове или выражении лица, про которые они и не подумают тебе сообщить! — донеслось до девочки. Эмиль понимал, что плачет она не от того, что ей не разрешили остаться, а от того, что ей страшно не найти своего привычного мира по возвращении. — Ты не упустишь ничего, не волнуйся! Ты будешь знать всё и о всех, без прикрас. Я даю тебе слово! Ты не потеряешь ни дня!

Лидочкины слёзы высохли. Она смотрела вверх на тонкое мальчишеское лицо со вздёрнутым носом и лёгкой россыпью почти незаметных веснушек на щеках и вдруг поняла, что это вовсе не её соседский мальчик Эмиль Роттенбо, смешливый, надёжный и весёлый! Это человек, который понимает её без слов, понимает не просто, что она плачет, а от чего она это делает. Человек, который всегда таскает для неё конфеты в карманах. Вон и сейчас они оттопыриваются на груди. Человек, который, зная, что будет выпорот, всё равно делится с ней так нужными ей вещами! Человек, с которым весело болтать, есть мороженое, делать эксперименты, молчать и смотреть на закат. Для осознания всего этого Лиде хватило трёх секунд.

— Эмиль, — сказала она, утерев нос, — твоё предложение о женитьбе всё еще в силе?

Брови мальчика взлетели под самую чёлку.

— Да, — осторожно сказал он. — Я не разбрасываюсь подобными словами.

— Тогда я принимаю его! — серьёзно сказала Лидочка. — Только обещай мне, что не будешь лезть ни во что опасное и дождёшься меня!

— Обещаю! — не менее серьёзно ответил Эмиль. Сердце его колотилось, а душа пела. Война! Подумаешь, война! Теперь всё поменялось. Он уже не просто Эмиль Роттенбо, неприкаянный сорванец с улицы Мишеля Саля. Он теперь жених. Он должен сделать всё правильно, позаботиться о своей сохранности и присмотреть за родителями Лидочки. Нельзя её расстраивать ни в коем случае. Она была лучшей девушкой на свете, и теперь она его невеста! Вот так история!

— Мне пора! — с сожалением сказала Лидочка. Она читала по Эмилю как по открытой книге, и ей было жаль уходить сейчас, но время было неумолимо.

— Хорошо, — не менее грустно ответил мальчик. Тут такие события, а она уходит. — Постой! — вдруг спохватился он.

Лида обернулась. Эмиль лихорадочно рылся где-то за пазухой. Наконец он с облегчением вздохнул и вытащил из внутреннего кармана изящное кольцо на серебряной цепочке. У Лидочки открылся рот от изумления.

— Это…материнское, — протянул Эмиль кольцо Лиде. — Тебе оно великовато, поэтому носи пока на цепочке. Я хочу, чтобы оно было у тебя!

Девочка приняла в ладонь невесомое серебро.

— Эмиль, ты сделал мне предложение почти два года назад! — проговорила она. — Ты что, всё это время держал кольцо при себе?

— Да кто вас женщин знает! — развел руками Эмиль. — Никогда не знаешь, что от вас ожидать! Я не должен был выглядеть глупо, если бы оно срочно понадобилось! Как видишь, я был прав!

Он весь лучился от удовольствия, глаза чуть щурились, ветер растрепал его каштановые волосы, а солнце делало веснушки ярче.

В следующий раз они увидятся только через четыре года. Но это будет уже совсем другая история.

Как Лидочка Штольман вышла замуж за Эмиля Роттенбо

Яков Платонович Штольман думал о том, что его дочери выросли женщинами современными, принадлежащими к новому поколению и совершенно не походящими на женщин его молодости. Это его радовало, восхищало и огорчало одновременно. Но больше радовало, конечно. Такими деятельными, умными, решительными и при этом добрыми и сострадательными натурами можно было только гордиться. Возьмём Сонечку. Ей двадцать четыре года. Вместе с мужем занимаются расследованиями, владеют своим агентством, успешно раскрывают дела и приобрели отличную репутацию в столице. Двое детей, говорит, что им обязательно нужен третий. Ещё она занимается помощью бедным и курирует общество помощи дамам, попавшим в сложную жизненную ситуацию.

Штольмана дёрнули за палец, выводя из задумчивости. Он посмотрел вниз и обнаружил, что трёхмесячный Виктор совершенно недоволен тем, что его дедушка предпочитает смотреть в окно и размышлять о чём-то, а не разговаривать с ним о важных мужских делах. Он насупленно смотрел на него, готовясь выразить протест доступными ему младенческими силами.

— Ты погоди бунтовать, Витя, — покачал головой Штольман. — Что ж мне теперь и подумать уже нельзя?

Мальчик некоторое время внимательно смотрел на Якова, а потом коротко взвизгнул, подтверждая его слова.

Штольман усмехнулся. Дети Алекса и Таис все вышли с характером. Что двухлетняя Аня, что родившийся недавно Виктор обладали твёрдым и упёртым нравом и не сдавали своих позиций ни при каких условиях. Сегодня в особняке на улице Мишеля Саля работал филиал частного детского сада, потому что Аня и Яков решили дать своим детям передохнуть от семейных дел и выпустить их просто развеяться до вечера. Алекс увёз Таис гулять и отсыпаться, потому что их младший сын по ночам устраивал концерты, требующие всех сил и терпения его матери, поэтому такая передышка была как нельзя кстати.

Гастон и Марта отправились в пригород. Там их ждали дела с новой школой, которую они открывали, а потом они просто посидят вместе в каком-нибудь ресторанчике, наслаждаясь только друг другом. Штольман вдруг засмеялся, вспомнив, как его воспитанник вначале негодовал от того, что у него все дети были девочками. «Я в женском царстве! — временами размахивал он руками, расхаживая по комнате. — Они все вместе объединяются против меня и делают всё, как им нужно!» Но это было только временами. В обычное время он блаженствовал в окружении Катрин, Аннетт и Мари. Они были лучшими девочками в мире. Это опять-таки по словам Гастона.

В комнату тихонечко поскреблись. Дверь приоткрылась и в появившейся щели показалась кудрявая головёнка Яши-младшего. Увидев Штольмана, он улыбнулся и сказал, чуть шепелявя:

— Дедуска, бабуска просила тебя шпуститься! Там тётя Лида вернулась!

Он был необыкновенно горд тем, что Аня попросила именно его передать это сообщение, хотя он был не самым старшим. Катрин и Анетта были гораздо старше его, а искать Якова пошёл он.

— Просит спуститься? — переспросил Штольман. — Тогда я иду, конечно. Ты на мне или со мной? — уточнил он у внука, которому было почти три и которому было сложно спускаться по крутой лестнице.

— С тобой, разумеется! — серьёзно сказал Яша. Он же не малолетка какой-нибудь, чтобы дедушка его носил на руках.

Штольман усмехнулся, взял мальчика за руку и стал спускаться на второй этаж, думая о младшей дочери. Она вышла еще более решительная и современная, чем Софья.

Начать нужно с того, что после поступления на медицинские курсы — а она твердо решила стать врачом и пустить свой дар на благо людям — Лидочка вернулась домой, подстриженная под мальчика. Штольмана чуть инфаркт не хватил. Толстенная коса до колен ушла на благотворительные цели, а его дочь превратилась в какого-то неземного эльфа и шкодливого мальчишку одновременно. Теперь Яков был вынужден признать, что эта стрижка подчёркивала изящные черты лица Лиды, и в особенности её зеленоватые — его собственные — глаза, но тогда для него это было потрясением.

Ей сейчас было девятнадцать. Они с Эмилем, как выяснилось, — что стало еще одной встряской для родителей — помолвлены аж с 1914 года. Они думали о свадьбе, но никак не могли договориться по многим важным вопросам. Например, Эмиль, который оказался талантливым механиком и конструктором, должен был ехать на стажировку в Гавр на целый год. Он мечтал строить корабли, и от такого предложения отказываться было глупо, но тогда они с Лидой расстанутся на большой период времени, ведь и она не собиралась отказываться от своей мечты стать врачом. Почему она должна брать отпуск на год, чтобы ехать в дурацкий Гавр и быть там приложением к инженеру Роттенбо? Его карьера важнее её?

Последние два месяца на их улице бушевал ураган. Эмиль и Лидочка выясняли отношения, спорили и в ярости выбегали из комнаты не в силах выносить упрямство второй половины, так напоминая Штольману Марту и Гастона и их самих с Аней по молодости, что он подавлял желание улыбнуться. Он боялся быть сметенным ураганом по имени Лидия. Они с Аней старались не лезть в отношения этих двоих, справедливо полагая, что они сами должны всё решить для себя, но благоразумно убирая из комнат, где жених и невеста встречались, все острое и бьющееся. От греха подальше.

Встревоженная Аня обнаружилась в детской гостиной, где их внуки в количестве пяти человек устроили на ковре вакханалию под названием постройка города из всего, что найдётся под рукой. Яша немедленно отпустил руку Штольмана и отправился делать дорогу из домашних тапочек. Виктор увидел бабушку и принялся капризничать, желая оказаться у неё на руках. Анна внука взяла, но строго сказала:

— Витя, ты ведешь себя некрасиво!

Мальчик подумал, хныкать перестал и принялся слюнявить край пеленки, раз уж его не принимают всерьёз.

— Что случилось? — спросил Штольман, видя, что Анна волнуется.

— Лидочка вернулась минут пятнадцать назад, страшно сердитая! — объяснила Аня. — Заперлась у себя, не выходит. И, знаешь, мне показалось, что она там плачет.

Брови Якова поползли вверх. Плачет? Это еще что за новости?

— Пойдём! — сказал он жене. — Нужно выяснить, что произошло!

Аня отдала Витю мадам Агнес, которая уже не работала поварихой по причине совсем уж преклонного возраста, но осталась в доме доживать свой век. Она и Камилла присмотрят за детьми, пока Штольманы занимаются своими делами.

Лидочка дверь открыла не сразу, но всё же сделала это. Впустив родителей внутрь, девушка решительно пересекла комнату и раздражённо уселась на диван. Лицо у неё было сердитое, но заплаканное.

— Что случилось, Лидочка? — спросила Аня, которая вдруг стала переживать за дочь очень сильно.

— Ничего! — поджала губы Лидия.

— Нет уж, ты давай по существу! — покачал головой Яков. — Мы же не слепые, видим, что что-то неладно!

Девушка взглянула на родителей и тут же смягчилась. Они искренне волновались за неё, а она тут свою злость им показывает.

— Это всё Эмиль, — сказала она, и губы у неё чуть дёрнулись. — Он два часа назад уехал в Гавр. Приедет только на Рождество и то на три дня!

Она смотрела в сторону, и было видно, что ей гораздо больнее, чем она хотела показать. Бедная девочка! Расстаться с любимым человеком так надолго! Им ли не знать, как это больно!

После всех необходимых утешений, когда страсти немного улеглись, а Лидия выговорилась, Аня сказала, поглаживая дочь по голове:

— Эмиль приедет на Рождество, а ты сможешь в промежутке между семестрами к нему съездить. Будете созваниваться и переписываться! Возможно, это не так и плохо! Время и расстояние позволит вам лучше понять, что вы значите друг для друга! А по возвращении можно будет думать о свадьбе! Вам уже ничего не помешает!

Лидия вдруг покраснела и сказала:

— Вы не понимаете! Мы поженились в мэрии с утра! — Штольман, который в этот момент наливал дочери стакан воды, пролил её на пол и уставился на Лидию в потрясении. — Поженились, а он уехал! — продолжала девушка. — И мы теперь с ним не увидимся! Целых полгода!

Вот тут Лидочка зарыдала в полную силу. Она плакала из-за несправедливости мира, из-за глупого упрямства, из-за разлуки и такой важной для них обоих карьеры. Всё было против них.

Штольман и Аня переглянулись. Этот ребенок всю свою жизнь умел потрясти их до глубины души. И сегодняшний день не стал исключением. Потом Яков улыбнулся. Чудесные у них вышли дети! Главное, что они с Эмилем смогли в итоге прийти к такому варианту, который обоих устраивал.

А остальное устроит жизнь! И они им помогут по мере сил!

Всё устроилось как нельзя лучше!

Как Антон Андреевич Коробейников понял, что дети - это дорогое удовольствие

Восьмилетняя Лидочка Штольман скептические поглядывала на двух кругленьких глазастеньких мальчишек, которых привёз с собой папин друг из Лондона. В последний раз они виделись, когда ей было четыре года, а им — два и год соответственно. В тот раз они не вызывали у неё никаких негативных эмоций, потому что по большей части ели вишневое варенье за детским столом и молчали. Сегодня же они вывели её из себя с того самого момента, как переступили с утра порог их дома! И они тут будут еще целых четыре дня, пока их отцы решают какую-то сверхсложную задачу! А она как хозяйка должна быть гостеприимной!

Но как прикажете оставаться спокойной, если вот эти два кучерявых товарища всерьёз заявляют, что их папа лучше, чем у неё! Ну, ладно, это еще можно понять, потому что для каждого ребенка свой родитель самый лучший, если уж он совсем Богом не обижен, но вот так всерьёз заявлять, что и сыщик их отец более умелый, чем Яков Платонович Штольман, известный на всю Европу и Россию — это уже из ряда вон! Не могут же они и в самом деле так думать?

Но нет, кажется, всерьёз! Андрей, насупившись, смотрел на неё исподлобья и не собирался брать свои слова обратно, а Миша, младший, хоть и стоял робко за братом, но тоже молчал. Нет, как бы доброжелательна Лидочка ни должна была к ним быть, сносить такую несправедливость по отношению к своему отцу девочка не собиралась.

— Ребята! — начала она, прищурившись, — а давайте устроим соревнование!

— Какое еще соревнование? — подозрительно спросил Андрей, который с нетерпением ожидал визита в этот дом, а теперь был совершенно не рад такому развитию событий. Лидочка оказалась вовсе не барышней в кудряшках, а какой-то стальной дамой с несгибаемым характером. Ему такие девочки совершенно не нравились.

— Ну, раз наши папы такие замечательные сыщики, то и мы, получается, что-то от них унаследовали, — воодушевленно воскликнула Лидочка.

— Ну, пожалуй! — был вынужден признать её правоту Андрей.

— Давайте сами расследуем какое-нибудь важное дело! — азартно сказала Лида. — Кто сможет принести больше пользы, того отец и научил лучше.

Мальчики задумались. Предложение вроде бы было дельное.

— Что будем расследовать? — спросил Андрей.

— А пистолет дадут? — спросил Миша.

Теперь задумалась Лидочка. Действительно, что расследовать-то? Вот так дела! Когда нужно преступление, все злодеи как будто вымирают. Со вторым было проще. Она нырнула под кровать и вытащила оттуда тяжёлый сундук, от содержимого которого глаза мальчишек немедленно загорелись. Андрей был даже готов сменить гнев на милость и признать, что Лида не такая уж и вредина. Такого богатого арсенала он не видел даже у их местного констебля. Порывшись в оружейных запасах, Лидочка выдала Мише прочную рогатку и кулёк с металлическими шариками.

— Стреляет далеко, а шарики эти, что пули!

— Вот это инструмент, — с уважением протянул Андрей, натянув резинку. — Отец сделал?

Лидочка неожиданно покраснела.

— Нет, — покачала она головой. — Стрелять он учил. И в цель попадать. Но такое он не слишком одобряет! Говорит, что носить с собой оружие, значит, притягивать к себе возможность его использовать. А это опасно! Он вообще очень переживает за нашу безопасность.

Андрей опять покивал. Отличный у неё отец, конечно! Не лучше их с Мишкой, разумеется, но видно, что хороший.

— Так что будем расследовать? — спросил он, глядя, как брат чуть ли не любовно сует рогатку за пазуху, а шарики — в карман.

— Пойдёмте! — махнула рукой девочка, лихо задвигая ногой сундук под кровать.

Они спустились вниз и уже собирались выйти на улицу, когда с лестницы раздались сразу два строгих женских голоса:

— Постойте-ка! Вы куда собрались?

Анна и Элизабет тревожно смотрели на детей. Лидочка, которой разрешалось ходить одной не дальше соседней улицы, ответила, что они идут к Эмилю, чтобы познакомить его с братьями Коробейниковыми. Аня, смотря на эту кудрявую братию, пыталась просчитать, во что это может вылиться. Получалось, что во многое. Но пока они ничем не вызывали подозрений, разве что подмышка у Миши топорщилась. Придётся отпустить, но под честное слово, что они не будут бедокурить. Лидочка пообещала, что шалить они не будут. Расследование — это вам не шалость!

Эмиль был рад визиту Лидочки и её друзей. Они были младше её, поэтому конкурентами в делах сердечных считаться не могли, а, значит, с ними можно дружить. На вопрос о возможном расследовании у него тут же нашелся ответ. У старика Анри пропал Малыш, его старый чёрный кот. Пропал два дня назад, никто его не видел, а пожилой мужчина тосковал без своего питомца. Вот вам и дело. Вся бравая разношерстная компания двинулась к дому старого Анри, где их встретил сам владелец совсем небольшого особнячка в проулке, удивленно обнаружив на пороге четырех юных сыщиков, горящих энтузиазмом.

Он рассказал всё, что знал о последнем дне, когда видел Малыша. Он как всегда выпустил его с утра из дома, и кот направился по своему привычному маршруту — к рыбной лавке в конце квартала. Домой он не вернулся, соседи его не видели, продавцы около рынка говорили, что видели мельком, но Малыш к ним не заходил. Андрей спросил, не было ли у кота какого-то сердечного интереса — так часто спрашивал его отец, и он запомнил — и не мог он пропасть именно в таком ключе. Лида с уважением покивала: неплохо, очень неплохо.

Анри сказал, что Малыш стар и давно уже не был замечен в весенних кошачьих гуляньях. Лидочка спросила, каков его обычный маршрут следования, и старый плотник пошагово рассказал, куда обычно заходил его питомец. Эти дети, глаза которых горели от желания разобраться во всем и вернуть ему кота, вселили в него вдруг некоторую уверенность, которую он потерял за два дня. Малыш жил у него вот уже пятнадцать лет. Это был его верный друг и товарищ, скрашивающий ему одинокие вечера и понимающий его без слов. Потерять его значило потерять часть себя.

Дети поблагодарили Анри и пообещали во всем разобраться. Лидочка поймала в проулке сопливого уличного мальчишку и отправила его домой с запиской, что они с Эмилем и Коробейниковыми отправились на рынок. Пусть не волнуются, у них всё в порядке! Формально ведь она не одна, а с Эмилем, который был её старше. Убедившись, что родные их не потеряют, дети действительно двинулись по кошачьему маршруту, опросили всех лавочников по дороге и выяснили, что Малыша видели последний раз у рыбной лавки, откуда он нырнул в щель ограды и скрылся в неизвестном направлении.

— Там складские помещения! — сказал Эмиль, засунув руки в карманы и осматривая забор. — Думаю, Малыш пошел именно туда. Старик Анри его, конечно, кормит хорошо, но для любого кота такие богатства станут искушением.

— Там ведь Мародер! — поёжилась Лидочка.

— Кто это? — поинтересовался Андрей, не знакомый с местными реалиями.

— Здоровенный бульдог, помощник здешнего сторожа, — сказала Лида. Потом она выпрямилась и решительно сказала: — Надо идти! Мы не можем оставить несчастного кота без помощи, а несчастного Анри — без друга! Придётся надеяться на лучшее!

Андрей с уважением посмотрел на Лидию. Однако! Нет, она положительно гораздо смелее всех тех, с кем он знаком! Видно, и в самом деле отец её хорошо научил. Они обошли ограду и нашли в одном месте здоровый камень рядом с ней. С него очень удобно было забираться на забор, что дети и сделали. Оказавшись наверху, они, однако, были немедленно атакованы Мародёром, страшно заливающимся внизу и старающимся в прыжке достать их ноги, свисающие с ограды.

Дело пахло керосином. Встреча с бульдогом или его хозяином не сулила команде сыщиков ничего хорошего.

— Дай-ка мне рогатку! — протянула руку Лидочка. Миша отдал девочке оружие. Та порылась в своей сумочке, достала какой-то бумажный шарик, прицелилась и выстрелила. Снаряд разорвался прямо перед мордой собаки, обдав её темной пылью. Собака взвыла и умчалась прочь, чихая и взвизгивая.

— Что это? — спросил Андрей, пораженный такой эффективностью.

— Чёрный перец! — отдала рогатку обратно Лидочка. — Действует быстро и собаке не навредит. В глаза не попало, поэтому прочихается и всё!

— А зачем тебе чёрный перец в сумочке? — подозрительно спросил Андрей.

— Никогда не знаешь, с чем столкнёшься на улице, — пренебрежительно пожала плечиком Лидочка и спрыгнула вниз. Градус уважения по отношению к ней вырос еще больше.

Минут десять дети бродили среди унылых серых зданий, кискиская на все лады, до тех пор, пока не услышали слабый отклик на одном из складов.

— Это тут! — уверенно сказала Лидочка, прислушиваясь к тонкому мяуканью за дверью рыбного склада. — Закрыто! — посетовала она, подёргав ручку.

— Сзади есть узкая щель! — закричал Эмиль с другой стороны здания. Все немедленно переместились туда и увидели мальчика, приникшего глазом к доскам. — Он там, я его вижу! Его завалило ящиками!

Началась операция по спасению. Сторож обнаружился в своей каморке, пьяный до положения риз и не реагирующий ни на что. Он не мог помочь детям открыть дверь. Он даже глаза открыть был не в состоянии. Пока Лидочка уговаривала Малыша потерпеть, Эмиль сгонял на рынок и выяснил, что этот склад не принадлежит местному продавцу рыбы, поэтому и тут было невозможно получить помощь. Когда мальчик вернулся к остальным, он обнаружил очень решительную, но заплаканную Лидочку.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

— Он перестал мяукать! — ответила девочка. — Нужно идти внутрь!

Эмиль кивнул. Единственным выходом было влезть в узкое окошко под самой крышей. Миша выстрелил в него из рогатки, а Эмиль подсадил Андрея, чтобы тот сумел ухватиться за раму. Мальчик так и сделал и проник внутрь, свалив по дороге еще пару ящиков. Через пять минут тяжело дышащий кот был извлечен наружу, Андрей спустился вниз, и вся команда сыщиков принялась проводить реанимационные мероприятия.

Накачав воды из колонки у рынка, дети побрызгали на кота и постарались его напоить. Вначале у них ничего не вышло, но в итоге Малыш открыл глаза и сделал несколько вялых лаканий. Лидочка обнаружила, что у него сломана лапа, а на теле — несколько серьёзных ушибов. Дети отнесли кота домой старику Анри, рассказав, что с ним случилось. Плачущий мужчина прижимал к себе животное и целовал его в макушку, пока тот старался его лизнуть. Плотник попытался дать детям что-то в награду, но они отказались и ушли, довольные тем, что всё так хорошо закончилось.

Лидочка и Коробейниковы решили, что пойдут на компромисс и отныне будут считать, что их отцы одинаково хороши. Каждый, конечно, про себя думал по-прежнему, но внешне воцарился мир. Лидочка перестала быть врединой и задавакой, а стала отличной девчонкой и проверенным боевым другом.

— Надо идти к отцу, — вздохнула она, когда они проводили Эмиля до дома. — Мы же по сути вскрыли склад и нанесли вред чужому имуществу! Пусть и ради благой цели! Необходимо возместить этот ущерб!

Дети так и сделали. Пришли к родителям и рассказали всё с самого начала, умолчав, однако, про цель данного мероприятия. Штольман, привычный к тому, что его дочь может стать причиной катастрофы местного масштаба, только покачал головой и посетовал, что можно было обратиться к ним, а не решать все самим. Неизвестно чем могла кончиться история с бульдогом и пьяным сторожем, у которого явно есть оружие! Лидочка горячо возразила: она сказала, что они и так еле-еле успели, Малыш почти не дышал. Два дня под ящиками! Как вообще выжил! Штольман вновь покачал головой — что на это возразить? Благородные натуры! Спасители попавших в беду! Как тут ругаться?

Коробейников не мог прийти в себя. Он и представить себе не мог, что дети, которым нет еще и десяти лет, могут так действовать и принимать такие решения. Это никак не укладывалось в его голове. А когда он увидел счёт, который они со Штольманом получили от владельца склада, он понял, что дети — это счастье! Счастье, за которое иногда приходится платить очень дорого!

Как Алекс Штольман объяснял коллегам прописные истины

— Да, папа! — улыбался Алекс, потому что Штольман рассказывал ему о незадачливом клиенте, который потерял фамильные драгоценности. Он думал, что отдал их любовнице, будучи в подпитии. На самом деле он и вправду был пьян, но одарил украшениями собственную жену. История вышла презабавная. — И что же, он так и не понял, что это его супруга?

— Нет, — смеялся Яков. — Скандал получился умопомрачительный!

— Сколько же он выпил? — покачал головой Алекс, который со своих пятнадцати лет ни разу не превысил в алкоголе адекватную меру.

— Изрядно, — усмехнулся Штольман, — раз уж не смог отличить жену от любовницы.

Алекс тоже хмыкнул. Ему была непонятна концепция наличия любовницы, хотя явление это было, к его великому сожалению, повсеместным. Сам Александр был человеком одной сердечной привязанности, чему был несказанно рад. Оскорблять женщину, с которой связал жизнь, подобным образом казалось ему кощунственным. Зачем вообще тогда всё начинать, если ты не можешь держать слово? Жизнь, однако, быстро излечила его от наивности. Жены, которые закрывают на такое глаза, которым все равно и которые сами заводили любовников, встречались так же часто, как и неверные мужья. Алексу оставалось только благодарить Бога за то, что в его семье всё было по-другому.

— Как там Таис, папа? — спросил мужчина, вдруг заволновавшись. Дело в том, что они ждали четвёртого ребенка, и что-то шло не очень хорошо в этот раз. Мама говорила, что давление у его жены слишком повышенное. Когда пару раз дома Таис стало плохо, Анна сказала, чтобы они перебирались к ним, чтобы они с Яковом могли за невесткой присматривать. И хотя Алекс и его семья жили в конце улицы — они выбрали особняк Димитру своим местом жительства — они вот уже два месяца кряду обитали в доме его детства.

Он перестал дергаться, что с женой может что-то случиться в его отсутствие, и был уверен, что мама держит руку на пульсе и не даст случиться ничему страшному. Кроме того, трое старших детей требовали очень много внимания, поэтому Таис по объективным причинам заниматься ими не могла, и теперь шестилетняя Анечка, четырёхлетний Виктор и двухлетний Дмитрий ежедневно поднимали вверх дном особняк на улице Мишеля Саля к собственной радости и к вящему восторгу его обитателей.

Нужно сказать, что улицу Мишеля Саля стоило переименовать в улицу Штольманов, если не по фамилии, то по духу. Посудите сами, напротив их особняка проживали Гастон и Марта с дочерьми, старшей из которых уже исполнилось одиннадцать лет. Сам Алекс жил через два дома. Лидочка и Эмиль поселились в особняке Роттенбо, который технически не стоял на улице Мишеля Саля, но его отделяло от отчего дома хозяйки всего два переулка. Только Соня и Павел жили в центре, хотя, глядя на сложившуюся тенденцию, все больше думали о том, что и им следует вернуться в родные пенаты.

Словом, утро начиналось с того, что все дети, не спешащие на учёбу, собирались в особняке Штольманов и устраивали там гвалт, наполняя соскучившиеся стены детским смехом и активной деятельностью. Не то чтобы Анна и Яков скучали — их призвание не давало им такого шанса — но внуки, пришедшие на смену разлетевшимся детям, оживили их особняк. Все без исключения дедушку и бабушку очень любили и слушались — в меру их детского понимания, разумеется — беспрекословно. Это вызывало поток возмущения их родителей. «А меня она так не слушает!» — кипятились Гастон или Алекс. Штольман и Аня знай себе посмеивались: связь с внуками это не совсем то же самое, что с детьми! Да и за столько лет они на воспитании уже собаку съели!

— Всё хорошо, — успокоил сына Яков. — Она прилегла. Мама за ней присматривает!

Сердце немедленно сделало кульбит.

— Прилегла? Ей нехорошо?

Нет, нужно ехать домой! В коллегии адвокатов у него еще остались дела, но он всё оставит на завтра. Встанет раньше и приедет сюда засветло. Всё равно сердце не на месте.

— Алекс, успокойся! — твердо сказал Штольман. — У мамы все под контролем. Именно поэтому вы к нам и переехали, чтобы никто не волновался! Работай спокойно, всё хорошо!

Александр выдохнул и взял себя в руки! Действительно, что он нервничает! На родителей всегда можно было положиться. Так было всегда и не поменялось сейчас. Поговорив с отцом еще минут пять, мужчина попрощался и положил трубку. Новое дело само себя не изучит. Через полчаса, когда он уже выяснил подробности задержания своего клиента, к нему в кабинет заглянул Морис.

— Добрый вечер, Штольман! — радостно начал он, заходя внутрь.

— Нет! — ответил Алекс, даже не поднимая глаз.

— Что нет? — спросил Картье, садясь напротив своего приятеля.

— Всё, что ты хочешь мне предложить — нет! — ответил мужчина, поднимая голову.

— Ты ведь даже не знаешь, что я хочу тебе сказать! — улыбаясь, воскликнул адвокат.

— Твоё предложение будет включать слова «женщины», «выпить», «повеселиться» и «заведение»? — спокойно задал вопрос Алекс.

— Да, но… — сел ровнее Морис, безуспешно пытаясь в который раз убедить товарища провести время в соответствии с его пониманием веселья.

— Значит, нет! — отрезал Штольман и вернулся к документам.

Морис поджал губы. Этот сухарь так и не стал свободнее в общении с коллегами, хоть они столько лет уже работают почти бок о бок. Он, конечно, понял после знакомства с его семьёй, что этому человеку незачем искать развлечений, как ему, Морису, но всё же эти оторванность от коллектива и стремление только работать и возвращаться вечерами домой его коробили. Как можно столько лет подряд оставаться таким домоседом? Тем более тут, на работе, на него тоже девушки заглядываются. Вон даже сейчас Марго на него через весь зал смотрит. И кофту новую прикупила, с вырезом. А этот — сухарь, что с него возьмешь — и не замечает ничего! Даже не улыбнулся ей ни разу!

— Ну, незачем же киснуть каждый вечер! — снова завёл Морис старую песню. — Пойдём прошвырнёмся!

Штольман вновь поднял глаза. Он даже и не знал, почему, собственно, он продолжает поддерживать с этим пустым человеком видимость общения? Это его порядком тяготило уже. Профессиональное поприще, это одно, но вот в душу к нему лезть не надо, особенно с подобными предложениями.

— Я не любитель прошвырнуться куда бы то ни было, — ответил он в конце концов. — Я женат, и вечера провожу с семьёй!

— Но ведь твоя жена беременна! — развёл руками Морис. Об этом тоже стало известно абсолютно случайно, и если бы одна из секретарш не услышала его разговор по телефону, то коллеги остались бы в неведении.

Алекс поднял брови. Он, что, в самом деле сейчас намекнул на то, что он подумал? Нет, пора заканчивать с реверансами!

— Морис, послушай! — Штольман положил ручку на стол и поднялся с места. Его приятель тоже встал, не понимая его настроения. — Я не знаю, каковы твои жизненные устремления. Или даже предпочтения. Я не знаю, есть ли у тебя привязанности. Есть ли женщина, которую ты любишь. Я и не хочу этого знать, потому что мы разные люди, это очевидно. Но я бы хотел прояснить для тебя один раз и навсегда. Я женился семь лет назад на человеке, который мне очень дорог. Я женился на ней целиком, а не только на её теле. Искать замену или развлечений, про которые ты говоришь, я не буду, потому что для меня это суть грязь и предательство. Мой выбор был сделан раз и навсегда. Он не изменится. Поэтому впредь прошу тебя не предлагать мне ничего, что этому выбору противоречит. Мы друг друга поняли?

Морис молча смотрел на него. Потом дёрнул плечом и кивнул. Развернувшись, он пошел в двери. На пороге Картье остановился и сказал:

— Дурак ты, Штольман! На тебя такие женщины смотрят, а ты про свои решения и прописные истины. Тьфу, скучно с тобой!

С этими словами он ушёл. Алекс досадливо вернулся за работу. Он не хотел так резко отвечать, но больно уж Морис вывел его из себя. Не нужно так отзываться о Таис. Что за вольности, собственно говоря? Развлечения! Вот пусть сам и развлекается! Он-то здесь при чём?

Алекс вдруг поймал томный взгляд Марго, одной из коллегиальных секретарш, которая неотрывно смотрела на него с другого конца зала. Это, что ли, Морис имел в виду, когда говорил о том, что на него смотрят такие девушки? Какие такие? Впрочем, он сам замечал, что является объектом пристального внимания местных стенографисток и сотрудниц секретариата. Господи! И что они в нём находят, ей-богу? Других мужчин что ли нет? Перед глазами немедленно встали насмешливые сестры, которые бы ему сейчас мигом объяснили, что к чему.

Усмехнувшись, Алекс снял трубку и позвонил Лидочке. Ему нужно было её услышать.

— Дорогой брат! — раздался звонкий голос, и Александру немедленно стало легче. Лида умела поднять настроение одним восклицанием. — Что заставило тебя набрать мой номер?

— Скажи-ка мне, дорогая сестра! — откинувшись на спинку кресла, уже весело спросил Алекс. — Что женщины во мне находят?

— Ха! — задорно выкрикнула Лидочка, заставив Алекса широко улыбнуться. — С чего начать? С синих глаз, твоего невероятного успеха в суде, состояния, умения себя держать или с того факта, что твои плечи в два с половиной раза шире твоего зада?

Алекс захохотал. Нет, положительно, его сестры великолепные создания. Как же ему повезло, что они именно его!

— Всё, всё! Я понял! — отсмеявшись, сказал он. — Спасибо!

— Сильно достают? — спросила Лида на том конце трубки, хрустя сухариком. Алекс представлял, как она болтает ногой.

— Есть немного! — согласился Штольман. — Как Эмиль?

— Не хочу про него говорить и даже вспоминать! — обиженно ответила Лидочка и замолчала.

— Опять в командировке? — спросил Алекс. Эмиль стал востребованным на всю страну инженером. Его приглашали в самые разные организации в разных уголках Франции.

— Да! В Марселе на этот раз! — всё так же расстроенно произнесла Лидочка. Алекс понял, что она скучает по мужу. Его сестра получила диплом врача и стала отличным диагностом. Работа была для неё важна, поэтому она не стала ездить с Эмилем по его делам, а работала в больнице. Встречи и расставания в их семье всегда были очень бурными. Наличие двоих сыновей, Тимофея и Платона, ничего не поменяло в их жизни, хотя младшему было всего четыре месяца.

— Он скоро вернется! — улыбнулся Алекс.

— Я знаю, — буркнула Лидочка. — Но от этого не легче.

На заднем фоне раздался шум, треск и детский рёв.

— Я побежала! Пока! — крикнула женщина и положила трубку.

Алекс улыбнулся. Он вдруг почувствовал, что соскучился по дому и детям. Надо ехать домой! Он встал и принялся одеваться, думая о том, что Витя ему сейчас будет рассказывать о своих солдатиках, а Анечка показывать, какие стихи она написала — девочка обладала явной склонностью к литературному творчеству.

Из благостных мыслей его выдернула Марго, которая зашла в кабинет, прикрыла за собой дверь, улыбнулась и, наклонившись вперед так, чтобы её новая кофта, а точнее её содержимое, не остались Алексом незамеченными, спросила:

— Господин Штольман, вы уже уходите? Я могу что-то для вас сделать?

Алекс моментально пришел в раздражение. Что еще за номера на рабочем месте? Девушка так томно ему улыбалась и так показывала товар лицом, что его это коробило. Нет, коллегия — это хорошо, дела попадаются просто потрясающие, но если так будет продолжаться, то частная практика будет для него лучшим вариантом.

— Да, можете, — резковато ответил Алекс. — Вы не могли бы выбирать гардероб согласно установленным в конторе правилам?

Девушка вопреки его ожиданиям не смутилась, а лишь кокетливо повела плечиком.

— Это специальное платье, — улыбаясь, ответила Марго. Наконец-то разговор у них зашел тот самый, о котором она давно мечтала. А то всё о делах, да о делах! — Именно для вас выбирала.

Алекс сейчас понял, что наживает себе врага в лице этой женщины, но не мог ответить по-другому.

— Мне почти тридцать лет, — сказал он сухо. — Вы полагаете, я никогда не видел женской груди за всё это время?

И вновь никакого смущения. Марго только рассмеялась. Ей было девятнадцать лет, всё ей казалось лёгким и смешным. А такого симпатичного мужчину ей хотелось заполучить себе. То, что он такой суровый, ей нравилось особенно.

— Ну, ведь у вас уже трое детей, и снова ожидается прибавление, — наклонилась вперед девушка. — Возможно, я покажусь вам симпатичной.

Алекс подавил в себе сразу два желания: застыть с открытым ртом от наглости этой девицы и наорать на неё всё по той же причине. Нет, тут, видно, тоже назрел разговор! Пора в этой конторе расставить все точки над "и".

— Мадемуазель Арнель! — отчеканил Штольман. — Вы правы, моей жене уже тридцать лет, и у нас трое детей. И скоро будет четвертый. И вы моложе и свежее её. Ну, так вот! Запомните сами и можете передать всем остальным, если у вас возникнет такое желание! Вам нравится Александр Штольман, успешный адвокат, богатый человек с положением, состоянием и сложившейся жизнью. Никто из вас не знает меня. Не знает, что я и кто я. Не знает, чего мне стоило оказаться именно здесь. Не знает, какие демоны меня терзают. Вам нужна оболочка, потому что именно её вы видите. Я женат на человеке, который принимает меня со всеми моими отвратительными качествами. А их у меня, поверьте, предостаточно. На человеке, который умеет ждать, быть верным и самоотверженным. На человеке, которого я люблю. И пусть, как вы выразились, ваша грудь кому-то покажется свежее, но не она кормила моих детей! Я надеюсь, я понятно выразился?

Алекс смотрел прямо в глаза Марго. Смотрел спокойно и не отводя взгляда. И девушка неожиданно смутилась. Этот мужчина не считал, что всё вокруг весело и забавно. У него были какие-то другие представления о жизни.

— Да, месье! — покраснела Марго и опустила голову. Её жёг стыд и какое-то непонятное чувство.

— До завтра, мадемуазель Арнель! — немного смягчился Алекс.

— До завтра, месье, — едва слышно пролепетала Марго и выскользнула из кабинета.

Алекс покачал головой. Домой! Срочно домой! Сегодняшний день выводил его из себя!

Как Лидочка Штольман и Ванечка Миронов лишили замок Броденбургов Северной башни

Ванечка и Лидочка в последние два дня очень нервировали Петра Ивановича, о чём он в первый же день приезда сообщил племяннице и её мужу. Штольман и Анна, которые приехали забрать детей домой после каникул в Моркоте, выслушали опасения Аниного дяди и стали присматриваться к неразлучной парочке. Так и есть, симптомы были самые тревожные. Дети были молчаливы, ели мало и быстро, почти не переворачивали вверх дном замок и пропадали в перерывах между приемами пищи, отговариваясь важными делами неподалеку. Они бы, верно, и есть не приходили, но очень уж Ирма переживала, поэтому они исправно показывали, что они живы и здоровы, наскоро перекусывали и вновь уходили на улицу.

Штольман решил начать не со слежки за подозреваемыми, а с опроса свидетелей. Алекс, услышав в чём суть проблемы, немедленно сказал:

— Никакой тайны здесь нет! Они пропадают у археологов на той стороне холма.

— Да, — кивнула Софья. — Это не подлежит сомнению.

— У археологов? — удивленно переспросил Яков.

— Они тут уже второй месяц. Проводят раскопки старинного германского поселения, которое обнаружилось при сходе оползня весной.

— И один из них к тому же египтолог! — ухмыльнулся Алекс.

— Вот оно как! — протянул Штольман, которому стало теперь всё ясно. Ещё зимой Лидочка настолько увлеклась Древним Египтом, что несколько месяцев кряду читала любую литературу, связанную с этой темой. Им даже пришлось озадачить их букиниста, чтобы он нашел совсем уж редкие издания. Неудивительно, что археолог, который является специалистом в этой области, привлёк её внимание.

Так и было. Когда Ваня и Лида узнали, что за холмом разбила лагерь экспедиция, которая будет исследовать древний город, скрытый слоями земли, они первым делом направились туда и застыли на месте, пораженные белыми палатками, снаряжением и мельтешащими по территории людьми. Они влюбились в эту романтическую профессию раз и навсегда. Ванечка, который уже наслушался от племянницы о раскопках и сокровищах, которые хранит земля, твёрдо решил, что это занятие подходит для настоящего мужчины и вполне может стать его призванием.

Мимо них прошел потный взъерошенный подросток с двумя ведрами воды. Увидев Лиду и Ваню, он остановился и спросил:

— Вы кто? И что вы здесь делаете?

Сказал он это так, что сразу стало понятно, что он считает двух детей перед ними малявками, которые мешаются под ногами. Ваня немедленно вскипел. Вот еще, задавака!

— Я Иван Миронов, а это Лидия Штольман, — сухо представился он, давая знать человеку перед ним, что и они не лыком шиты. — Мы живем вон в том замке на холме. Мы пришли, чтобы поприветствовать тех, кто здесь будет работать!

Вот так-то! Не хватало, чтобы он еще подумал, что они любопытничают! Юноша шмыгнул носом и посмотрел на мальчика и девочку по-новому. Забавные малявки!

— Ганс Шиммер, — представился он. — Я здесь с отцом, он начальник экспедиции.

— Приятно познакомиться, — сказала Лидочка, скрывая восхищение и сжигающий её интерес. Начальник экспедиции археологов звучало очень внушительно. Почти так же внушительно, как владелец сыскного агентства, но всё же не совсем.

С этого началась их дружба. Лидочка и Ванечка дневали и ночевали в лагере, помогали подносить инструменты, постигали азы кропотливого труда археологов, учились отличать обычные комья земли от окаменелостей. А вечерами они собирались у костра и обсуждали самые разнообразные вопросы разных эпох, стран и этносов. Мумии, порох, пирамиды Африки и Южной Америки, средневековые постройки, Рим оживали каждый день под крепкий сладкий чай у потрескивающих поленьев. И вот в один из таких вечеров была затронута тема греческого огня.

— Рецепт смеси утерян! — грустно сказал Ваня и бросил травинку в костер. — А это просто потрясающая вещь. Он даже водой не тушится. И как ей пользовались, не ясно. Он стоял на корабле и бил аж на тридцать метров. Это должна была быть невероятная конструкция.

— Ну, возможно, это была катапульта, — почёсывая бровь сказал чумазый Ганс, который сегодня только и делал, что отбрасывал землю от показавшейся каменной кладки. — Она довольно далеко бьёт.

— Мама рассказывала, что наш замок катапультой так и не взяли! — поджал губы Иван. — Близко подойти не дали, а с края холма она не достала.

Ганс, которого категорически не устраивало то, что такие маленькие дети живут в таком шикарном месте, где история оживала буквально на глазах, немедленно оскорбился и стал доказывать, что ничего подобного, нормальная катапульта достанет до замка и даже перебросит снаряд за него. За минуту завязалась такая яростная словесная перебранка, что Лидочка только и успевала вертеть головой туда-сюда, поражаясь способностям мальчишек раздуть целую историю из пустого места. Потом она подумала, что Ваня так вступился за слова матери, потому что Ганс усомнился в их правдивости, и решила, что её товарищ по приключениям прав, такое спускать нельзя.

Малолетние мужчины доспорились до того, что решили проверить всё опытным путем, и началось самое интересное. На вершине холма день за днём росла катапульта, сконструированная по чертежам, нашедшимся в библиотеке замка. Пётр Иванович и Штольман сначала были категорически против, зная возможности своих детей влипать в такие истории, которые обычным детям и не снились. Успокоились они только тогда, когда ребята сказали, что орудие они будут делать в очень уменьшенном масштабе, она будет совсем небольшой. Сильного вреда, возможно, в таком случае не будет.

Кроме того, Гансу уже исполнилось шестнадцать лет, и один из помощников археологов обещал присматривать за строительством. Так и было, один из мужчин даже помогал ребятам в особенно сложных моментах. Мальчишки долго химичили и высчитывали силу, дальность, натяжение и такое прочее, чтобы на основе того расстояния, на которое снаряд не долетит до замка, сделать выводы о реальной бронебойности катапульты. Машина на всякий случай была нацелена на Северную башню, которая уже носила следы разрушения и была закрыта и огорожена от остального замка и двора во избежание случайных травм или не дай бог жертв. Ирма и Пётр Иванович радовались, потому что им удалось наконец собрать нужную сумму, чтобы начать реставрацию этой части их дома. Теперь они ждали отъезда родных, чтобы начать ремонт.

Пока мальчики занимались инженерно-архитектурными изысканиями, Лидочка решила усилить их снаряд и стала восстанавливать состав давно утерянного греческого огня. И к тому моменту, как катапульта во всей красе обосновалась на вершине холма, её пробный состав тоже был готов. Настал день икс. Юные исследователи выставили орудие, до предела натянули веревку, вложили заряд, убедились, что внизу в долине и на холме никого нет — а перед этим огородив место испытаний и наведя справки о том, кто будет в относительной близости от башни в замке, они ведь не хотели, чтобы кто-то случайно пострадал — и, затаив дыхание, нажали на рычаг.

Ничего не произошло. Вот вообще ничего. То ли они что-то напутали, то ли слишком перетянули веревку, словом, у них ничего не вышло. Все последующие попытки ни к чему не привели. Археолог, который им помогал, только качал головой и чесал в затылке.

— Ах, ты, дурацкая махина! — в сердцах воскликнул Ганс, который хотел доказать, что он был прав, и изо всех сил пнул её по колесу.

Раздался натужный скрип, катапульта сдвинулась с места и покатилась вниз с холма, с каждой секундой набирая скорость. Дети открыли рот от изумления — такого они предвидеть не могли! Почти доехав до подножия, орудие со всего размаха врезалось в камень, и длинная рука катапульты со свистом распрямилась, выкинув положенный в ложку снаряд через всё поле прямо в направлении замка.

Дети дружно вздохнули и, вытянувшись столбиком, прижали руки к груди, наблюдая, как силы катапульты хватило не только донести ядро до конца поля, но и достигнуть самой стены замка и с оглушающим даже на этой стороне треском впечатать снаряд в каменную кладку башни. Инженеры из Вани и Ганса вышли не в пример хуже, чем археологи. Впрочем, если бы юноша не ударил по катапульте, всего этого можно было бы избежать. Археолог просто стоял открыв рот. Он не знал, что он должен сделать.

Некоторое время ничего не происходило, и Лидочка даже начала надеяться, что всё обойдётся, но минуты две спустя первый камень отвалился от места попадания ядра и полетел вниз. До детей донесся странный шум, будто кто-то взбирается по насыпи вверх, и земля падает из-под его ног к подножию.

— …!!! — выразил Ваня всеобщее мнение услышанным от отца однажды выражением после того, как тому на ногу наступила лошадь, глядя, как и до этого почти развалившийся фасад двух этажей башни ссыпается вниз почти идеальной горкой. Пыль клубами поднялась от места падения, окутав остатки башни плотным облаком.

Что творилось в замке потом передать сложно. Закончилось всё, однако, достаточно благополучно из-за того, что дети повели себя удивительно разумно — если можно так сказать после всего содеянного. Они признали свою ошибку, немедленно объяснились со взрослыми и рассказали, что как все вышло. Ганс и его отец тоже присутствовали при разборе полетов. Юноша своего участия не отрицал. Отец его был просто вне себя, хотя до этого горячо поддерживал постройку катапульты.

Штольман и Пётр Иванович, однако, были не так злы. Они ведь тоже были в курсе событий и даже помогли с расшифровкой части схемы, которая была на немецком языке. Злились они скорее на случайность, но сейчас это было уже бессмысленно. Выяснилось, что башня пострадала удивительно удачно — именно та часть, которая должна была быть убрана для реставрации. Лида, Ваня и Ганс разбирали завалы наравне со взрослыми. Дети сказали Якову и Петру Ивановичу, что родители не должны за них расплачиваться, поэтому они просят изъять деньги из их фонда, либо одолжить их до тех пор, пока они не найдут возможность их заработать и отдать обратно.

Штольман и Миронов сочли это разумным. В итоге, последствием всей этой истории стало лишь то, что ремонт в замке начался несколько раньше, чем планировался, и продлился тоже дольше, потому что развалины нужно было разобрать, как положено. Ваня был недоволен, потому что Ганс остался при своём мнении, и ему не удалось ему ничего доказать. Лидочка же считала, что все в принципе вышло очень удачно, особенно если учесть, что она не стала лить свою горючую смесь на ядро, решив, что случиться может всякое. И вышло именно так, как она предполагала.

Она вообще решила, что ей следовало стать ответственней! Она не хотела, чтобы однажды случайность привела к чему-нибудь совсем непоправимому. Ведь всё просчитать невозможно.

Да! Отныне только так!

Как Софья Штольман выяснила, что у неё лучшие родители на свете

Анна и Штольман держали в руках по чашке чая, смотря как их старшая дочь расхаживает перед ними, яростно жестикулируя, громко разглагольствуя и периодически замирая, когда от возмущения у неё перехватывало дыхание. Так они провели уже полчаса, и сколько это продлится, предположить было сложно. Оставалось только сидеть и внимательно слушать, чем они, собственно, и занимались.

— И вы можете себе представить! — продолжала кипятиться Соня. — Паша думает, что если у нас появился Яша-младший, то я должна взять еще хотя бы месяц перерыва и не выходить в контору всё это время! А ведь ему уже почти восемь месяцев, между прочим!

Аня уже хотела сказать, что месяц действительно можно было еще провести дома, всё-таки Яша был товарищем беспокойным и требовательным, так просто с ним не управишься, но Соня уже всплеснула руками и двинулась по ковру дальше.

— Да, да! Вы совершенно правы, он еще маловат, но ведь это не повод отстранять меня от расследований!

Штольман решил заметить, что Павел не так уж её и отстраняет. Он делает всю собачью работу, бегая по городу, выискивая улики и допрашивая свидетелей, а потом приносит всю информацию домой, где в дело включается Софья и подключает анализ и дедукцию. Симбиоз у них вышел просто отличный. Тем более, что сын и в самом деле требовал от Сони много внимания. А уж теперь, когда у него активно лезли зубы, его непримиримый и стальной характер проявился во всей красе.

Соня опять не дала родителям возможности высказаться и, топнув ногой, развернулась на месте так, что Яков был удивлен, что ковер не закрутился вслед за ней.

— Ну, хорошо, хорошо! Вы абсолютно правы! Паша о нас заботится! Заботится, это несомненно! И Яша и в самом деле мал! Но я ведь не могу просидеть всю жизнь дома! Вот ты, мама, ты же не оставила своё призвание только оттого, что у тебя столько детей!

Аня была готова согласиться с тем, что она не оставила работу врачом и не перестала расследовать со Штольманом дела, но делала это по мере возможностей, подстраиваясь под нужды не только свои, но и своих близких.

— Тебе, конечно, помогал папа! — снова стала мерить гостиную шагами Софья. — Он ведь знал, как это для тебя важно! Это неудивительно, ведь он тебя понимает, как никто!

Штольман открыл рот, желая сказать, что они с мамой набили столько шишек, подстраиваясь друг под друга, ища точки соприкосновения, учась принимать друг друга как они есть, что не стоит идеализировать их отношения. Они прожили вместе целую жизнь, зная только одно — они любят друг друга, а, значит, смогут всё устроить так, чтобы им вместе было хорошо. Вот и им с Павлом стоит думать вместе, а не по отдельности.

— Папа тебя любит, — Софья улыбнулась, глядя на родителей. — Но ведь и ты папу любишь, поэтому стараешься его не волновать!

Эта мысль будто в первый раз пришла ей в голову. Она вдруг поняла, что действительно перегибала палку, желая…чего? Доказать, что она способна на большее, чем просто быть наседкой над цыплятами? Так ведь это не так, Паша ей всегда говорил, что она самая необыкновенная женщина на свете и обычной ей никогда не стать. Яша кардинально поменял их жизнь, принеся им много радости, но вскрыв при этом массу ранее прятавшихся в тени проблем. Если бы не спокойствие Павла, помощь родителей и её собственная уверенность в родных, всем пришлось бы тяжко.

Мама и папа всегда казались ей некой незыблемой структурой, стеной, которая ограждала их от всех жизненных невзгод. Перед её братьями и сестрами был пример того, как два очень разных и при этом очень похожих человека умеют любить и уважать друг друга, не стараясь изменить партнера. Это было основой их жизни — любовь без стремления подмять под себя, без желания перетянуть одеяло, без жажды безоговорочного обладания. Ей всегда казалось, что и по отношению к ним они придерживаются той же политики -любят, воспитывают, но не причесывают под свою гребенку, помогая их индивидуальным чертам раскрыться особенно ярко. Это было удивительно.

Ей нужно ехать домой к Паше. Он там заждался её. Волновался и переживал. Павел ей подходил, потому что походил на папу: он её любил, защищал, но не давил своим непререкаемым авторитетом. С ним ей было хорошо, его душа, разум и сердце были именно такими, которые делали лучше её саму. Нет, хватит ей сердиться! Она уже и не понимала, зачем она начала всю эту историю. Ведь час назад ей казалось это важным! А приехала к родителям, и всё — мозги встали на место, как говорила студентка медицинских курсов Лидочка. Вот что значит семья!

— Мама! Папа! Вы абсолютно правы! Нужно сесть, всё обсудить и найти компромисс! У нас всё обязательно получится! — радостно проговорила Софья, любовно посмотрев на Анну и Якова. — Вы знаете, вы самые замечательные родители на свете! Вы всегда умеете всё объяснить предельно ясно и точно! Я вас очень люблю!

Она перегнулась через стол и по очереди поцеловала каждого из родителей и, лучась довольством, выскочила за дверь, так и не осознав, что ни мама, ни папа так и не сказали ни слова за время её пламенной речи.

Аня и Штольман задумчиво смотрели на резные вензеля на дверной ручке.

— Ну, что же! — резюмировал Яков. — Хорошо быть лучшими на свете родителями!

— Пожалуй! — согласилась Анна. — Хочешь ещё чаю?

— Да, пожалуйста! — кивнул Штольман, и самые замечательные родители на свете отправились на кухню.

Как Алекс, Софья и Лидочка Штольманы доказали, что история всегда повторяется дважды

Комиссар Морис Жермен не верил своим глазам. Он не хотел видеть то, что было написано в том документе, который он читал. Это не пролезало ни в какие ворота, выходило за границы разумного и выводило его из себя. Ему нынче исполнилось семьдесят два, но с такой наглостью он сталкивался всего пару раз в жизни. Он нынче был начальником полицейского отделения и считал, что его судьба вполне сложилась. Он не завел жену и детей, но ему это и не было нужно. Его вполне устраивало то, что с ним наконец стали считаться, признали его заслуги и сделали начальником. Характер его с годами не улучшился, и его подчиненные со страхом ждали, что принесет им новый день и причудливый нрав комиссара.

Два дня назад обокрали дом графини де Лима. Дама она была истеричная, дружная с премьер-министром и не любящая ждать. Префект взгрел Жермена, Жермен придал нужное направление подчинённым, подчинённые взяли под козырёк, и виновный был найден: сын конюха, которого горничная видела в приблизительное время кражи в доме, хотя там ему делать нечего. Драгоценности графини не нашли, и теперь несчастный малый ежечасно разговаривал с местными полицейскими, но позиций своих не сдавал — он ничего не брал и всё тут!

И вот сегодня ему приносят эту писульку! Эту ничтожную филькину грамоту! Какой-то адвокат пишет ему, что его следствие некомпетентно! Что улики не соответствуют фактам дела, что свидетели не опрошены, а процесс расследования однобок! Да как он смеет! Дочитать до конца и покраснеть окончательно Жермен не смог: в дверь постучали, и сержант Пико осторожно заглянул в кабинет шефа. Он помнил, что в прошлый раз, когда он принес дурные вести, в него полетела увесистая чернильница со стола начальника, и ему пришлось на последние деньги шить себе новую форму: за небрежный вид его бы наказали со всей строгостью.

— Господин комиссар, — собравшись с духом, сказал сержант, — там к вам пришел адвокат конюха этого! Требует личной встречи!

Жермен поднял налившиеся кровью глаза от бумаги и перевел их на полицейского. Тот сглотнул.

— Адвокат! — взревел комиссар. — Адвокат! О, как прекрасно! Зовите его сюда, Пико! Уж я-то с ним поговорю! Как его фамилия?

— Штольман, господин комиссар! — выдохнув про себя, ответил мужчина.

— Что? Штольман? — Морис открывал и закрывал рот, краснея с каждой секундой всё больше.

Он рывком перевернул лист, который читал, смяв его наполовину, и действительно увидел внизу подпись «Александр Штольман». Ну конечно! Кто еще мог обладать подобной наглостью, как не носитель этой фамилии? Предыдущая встреча с его родителями долго еще оставалась в его памяти, заставляя бессильно сжимать кулаки от ярости. О, уж он следил за ним! Сыщик не просто стал известен, он стал совершенно бессовестно, непримиримо и несправедливо популярен в большинстве стран Европы. А дети его просто выводили его из себя. Сын стал адвокатом, который не дает честным полицейским есть свой хлеб. Старшая дочь — виданное ли дело — последовала по отцовским стопам и тоже частным образом расследовала преступления. Младшая дочь пошла во врачи и открыла даже не кабинет — клинику, где устанавливает какие-то дикие порядки!

— Зови его сюда, — помрачнел Жермен, предвкушая, что разговор будет нелёгким. Он по опыту знал, что эта семейка вцепляется в добычу и зубов не разжимает до последнего. Комиссар сел за стол, поправил мундир, расправил плечи, чтобы казаться солиднее, и стал ждать. Когда Пико впустил в кабинет адвоката, Морис подавил в себе желание открыть рот и уставиться на вошедшего в изумлении. На него смотрел молодой и улыбающийся одной стороной рта Яков Штольман. Бог ты мой! Вот это сходство! Да просто вылитый отец. Единственное, что отличало Алекса от Якова — шрам, перебивший бровь, и прихрамывание.

— Это вы написали мне эту бумагу? — спросил комиссар, поздоровавшись и указав Штольману стул перед его столом.

— Да, — согласился Алекс.

— Это совершенно беспардонная клеветническая чушь! — загрохотал Жермен, в миг теряя терпение.

— Нет, господин комиссар! — совершенно спокойно ответил Штольман. — Это чистая правда! Следствие совершило столько ошибок, что при желании мой клиент может подать на вас в суд за подтасовку фактов против него.

— Подтасовку фактов! — тут комиссар не выдержал: взлетел с кресла и налился совершенно нездоровой краснотой, нависая над столом, что, впрочем, не произвело на Алекса никакого впечатления.

— Именно! — благодушно ответил Штольман и раскрыл свой чемоданчик. — У нас имеется достаточно доказательств в пользу этого. Раз: ваши констебли оказали давление на свидетелей, буквально вкладывая свои слова в их уста. Два: место преступления обыскано не полностью, с нарушением протокола. Три: показания горничной ложны, потому что она сама была с моим подзащитным в указанное время. После между ними произошла размолвка, и она решила наказать его таким способом.

Комиссар Жермен всё же не смог удержаться: он открыл рот и уставился на стопку подписанных по всем правилам документов, с которыми и в самом деле можно идти в суд. Он вдруг подумал, что скажет префект, если узнает, какой конфуз произошёл с его ребятами. Ему стало плохо, и перед глазами всё поплыло. Он ведь так старался, чтобы всё было как надо! А тут! Эх, всё коту под хвост.

— Вам нехорошо? — будто из тумана раздался вопрос Штольмана — ах ты чёрт, и голос один-в-один!

— Нет, нет! Спасибо! — Жермен всё-таки сел. Годы, будь они неладны!

— Хорошая была версия! — устало проговорил он. — Конюха мы отпустим, конечно! Да где искать-то эти цацки, мои ведь ребята всё там излазили!

К его удивлению, Алекс вдруг усмехнулся.

— Я взял на себя смелость, господин комиссар, и обратился к моей сестре! — почти весело проговорил он. — Она уже работает над этим вопросом.

— Женщина-сыщик! — силы вновь заорать у Жермена еще остались. — Нонсенс! Нонсенс! Мои ребята всё сделали, как надо.

— Я совершено не согласна с этой формулировкой! — раздалось от двери, которую вновь распахнул Пико, и Жермен снова испытал дежавю. На пороге, улыбаясь и опираясь на зонт, стояла Анна Штольман, именно такая, какой он запомнил её в прошлый раз. Комиссар подавил желание поёжиться, вспомнив сверкающие глаза, дикий вопль «Пошёл вон!» и истоптанную грязную шляпу. Нагоняй от начальства, который он получил позже, он тоже никогда не забудет.

— Что вы имеете в виду, мадемуазель? — ехидно поинтересовался Жермен. Нет, эта семейка ему категорически не нравилась! Они все решили учить его работать! Нет уж, он их поставит на место!

— Мадам! — поправила мужчину Софья. — Обыск был проведен из рук вон плохо, — совершенно спокойно продолжила она, улыбнувшись брату по пути к столу. — Как только были сняты показания с горничной, полицейские приостановили поиски и занялись лишь одной версией, направив все усилия на неё. Именно поэтому до сегодняшнего дня колье и браслет найдены не были!

— До сегодняшнего дня? — переспросил комиссар, не желая поверить, что она имела в виду именно то, что сказала.

— Да! — кивнула Соня. — Графиня де Лима — дама очень забывчивая, поэтому совершенно не помнила, что отдала свои украшения в чистку еще две недели назад. Именно поэтому коробка с ними оказалась пустой! Если бы ваши люди не накинулись на бедного Жана, а допросили бы как следует хозяйку дома и восстановили последовательность событий, то всё открылось бы гораздо раньше. А если бы отец Жана не был дружен с Алексом, то следствие могло бы отдать под суд невиновного!

Жермен был потрясен. Как же так? Неужели его ребята и в самом деле оказались такими недальновидными? Да, допрашивать графиню они, видно, не решились, вот и вышло так. Не успел комиссар набрать еще одной порции злости, чтобы достойно ответить невозмутимо глядящим на него Штольманам, как за дверью послышалось возмущённое: «Нет, я всё равно туда войду!». Растерянный Пико почти влетел в кабинет, а за ним появилась разъярённая, худощавая, коротко стриженная девушка, которая нашла глазами Жермена, прищурилась, выставила вперед палец и стала надвигаться на него, приговаривая:

— Вы что себе позволяете? Я осмотрела подзащитного моего брата как врач, который положен ему законом в связи со слабым сердцем! И что я вижу? Да на нём живого места нет! Да вас самих вместе с вашими дуболомами следует судить! Это недопустимо! Немедленно отпустите Жана Пелета! Его необходимо срочно доставить в больницу и оказать помощь!

Жермен невольно отступал с каждым её выкриком. Он не ожидал этакой прыти от такой молоденькой и хрупкой девушки. В ней одновременно слышалась интонация её матери — да, да, даже тридцать с лишним лет спустя он прекрасно её помнил — и чувствовалась непримиримость её отца. Да и сама она была просто его копией! Жермен отступал, отступал позорно и сам прекрасно это понимал. Через час Жан Пелет был выпущен на свободу с извинениями от сотрудников полиции. Его посадили в экипаж, и Лидочка повезла его в клинику залечивать раны. Алекс подписал все необходимые бумаги, сказал, что о дальнейшем развитии событий сообщит отдельно, и отбыл вместе с сестрой к родителям, потому что именно там их дожидались их дети в количестве семи человек. Комиссар Жермен решил, что Бог наказал его тем, что поселил Штольманов в одном с ним городе, ведь не может он просто так испытывать такие муки. А сержант Пико ходил под впечатлением целую неделю — оказывается, его начальника кто-то может перекричать! Чудеса, ей-богу!

Как Софья Штольман пыталась соответствовать нормам приличия

— А потом мы арестовали их, а государство выделило нам часть клада, который был сокрыт преступниками, — сказала Софья Штольман, краем глаза приглядывая за Яшей, который с любопытством наблюдал за рыбками в аквариуме кафе. — Этих денег довольно много, именно поэтому мы решили отдать часть в ваше благотворительное общество! Нам очень импонирует то, что вы заботитесь о женщинах, попавших в сложные жизненные ситуации!

Она улыбнулась трём женщинам, сидящим напротив неё за столом. Выглядели они недоверчиво и отчасти потрясенно. Эти трое были дамами из благотворительного комитета, куда Соня и Павел решили отдать часть положенной от государства компенсации после поимки расхитителей могил. Половину они оставили себе, потому что пора было сделать ремонт в помещении агентства, а оставшиеся было решено передать тем, кто нуждался в помощи. Гастон отказался принимать их деньги, потому что он сам вкладывал в благотворительность внушительные суммы и не желал, чтобы состоятельные, но всё же не сверхбогатые Селезневы тратились на его заведения.

А они заслуживали отдельного упоминания. Четыре школы-интерната в пределах Парижа и в его окрестностях. Заслужившая множество благодарностей от премьер-министра и министра внутренних дел система воспитания малолетних агентов, которые впоследствии становились сотрудниками специального подразделения полиции, которое уже было включено в правоохранительный аппарат и было на довольствии государства. Два дома для стариков, оставшихся без крова или в одиночестве. Приют для женщин, которые не могли нигде найти прибежища или желали уйти от жестокого супруга. Словом ныне комиссар — да, да, в таком возрасте уже комиссар за выдающиеся деяния во время войны, многолетнюю упорную и продуктивную службу и за создание совершенно новых методов расследования — Потье был почти легендой парижской полиции.

Софья изучила разнообразные благотворительные организации и многие из них показались ей недостаточно надежными, а некоторые и вовсе откровенно шарлатанскими. Она остановилась на «Свете веры», которая действительно оказывала реальную помощь женщинам в сложной ситуации, хотя и злоупотребляя морализаторством. Софья позвонила им и договорилась о встрече с комитетом в небольшом ресторане в центре. Она не знала, кого ожидала увидеть, но никак не молодых строго одетых женщин, которые немедленно поджали губы и стали придирчиво осматривать её ярко-фиолетовое платье, которое понравилось ей из-за необычного кроя. Шанель поражала её своими тканями и формами, поэтому почти весь свой гардероб она покупала у неё.

Дамам из благотворительного комитета явно не понравился её выбор, как и её новомодная плоская шляпка, которая тоже заслужила пару-тройку осуждающих взглядов. Вероятно, женщина двадцати восьми лет не должна так одеваться согласно их представлениям. Усевшись за стол, сделав заказ и внимательно изучив семилетнего Якова, который, кстати сказать, стал единственным, кто не получил сегодня негативной оценки, попросили рассказать историю происхождения денег, которые отдаются их приюту.

— Нам очень важно, откуда идут вложения! — сухо пояснила дама в очках и посмотрела на туфли с золотой вышивкой, подаренные Софье отцом, который знал, что она неравнодушна к необычной обуви. Видимо, такие туфли могли принадлежать только женщине крайне сомнительного толка.

Соня подавила желание расхохотаться. Но она горела желанием помочь нуждающимся, поэтому затолкала все свои неуместные порывы подальше и принялась рассказывать с самого начала, как они с мужем вышли на тех, кто грабил могилы, расследуя дело одной своей клиентки, которой показалось, что надгробие её матери выглядит не так, как обычно. Привлечение полиции, выход на целую шайку, которая не гнушалась грабить покойников, слежка, облава и погоня, которые последовали за первым этапом, были описаны со всем азартом женщины, которая любит своё дело и своего мужа, с которым этим делом она занимается.

С каждым новым предложением дамы из благотворительного комитета бледнели, краснели и нервно обмахивались веерами. И вот теперь, когда Софья закончила, они смотрели на неё с откровенной враждебностью и неверием.

— Это всё крайне интересно, — наконец проговорила самая старшая из них. — Если вы не желаете открывать истинное происхождение денег, мы пойдем вам навстречу и примем ваше пожертвование.

— Что вы имеете в виду? — непонимающе спросила Софья.

Ответить дамам не удалось, потому что Яша Селезнев, который всё это время стоял, почти приклеившись к стеклу аквариума, подошёл к столу и, слегка наклонив голову, сказал:

— Я прошу прощения, дамы, что я вас прерываю, но это очень важно!

Яков-младший был вообще очень воспитанным и вежливым мальчиком. Женщины немедленно умилились и принялись рассматривать ребенка с буйно вьющимися кудряшками. Он был необыкновенно хорошеньким. Однако то, что он сказал дальше, заставило их переменить своё мнение.

— Мама, — проговорил он склонившейся к нему Софье, — мне кажется, что в аквариуме кто-то из персонала прячет краденое серебро!

Дамы открыли рот и замерли, а Соня перевела взгляд на кораллы и разноцветных рыбок, виднеющихся за стеклом.

— Почему ты так думаешь? — спросила она сына, поразив женщин из комитета еще больше.

— В одном месте от коралла явно отломан кусок, который потом наспех приделан. В месте разрыва виднеется серебряная деталь, которая резьбой идентична резьбе на приборах, которые здесь подают посетителям. А кроме того один из официантов уже два раза взволнованно прошел мимо меня, поглядывая на аквариум и коралл. Я думаю, это именно он. Я делал всё именно так, как говорил дедушка. Мы часто с ним играем в такую игру, чтобы выявить несоответствия.

Софья улыбнулась. Она вспомнила, как она сама маленькая играла так же с отцом. Он научил её видеть чуть больше и дальше, чем большинство вокруг. А теперь пришла очередь её сына, который с дедушкой был просто не разлей вода — недаром их одинаково звали.

— Понаблюдай еще немного, Яша! — погладила она мальчика по кудряшками, которые не мог унять ни один гребешок. — Когда я здесь закончу, то мы посмотрим, что можно сделать!

— Хорошо, мама! — Яков поцеловал материнскую ладошку, улыбнулся, поклонился женщинам из комитета и пошёл обратно к аквариуму, галантно сказав: — Дамы!

— Так что вы имели в виду? — спросила Софья, позволив себе любовно посмотреть на деловито наблюдающего за кораллами сына несколько секунд кряду.

— Мы… мы имели в виду, что, вероятно, вы не говорили серьезно, рассказывая о том, что вы частный детектив и работаете вместе с мужем! — неуверенно проговорила одна из дам.

— Почему? — недоуменно спросила Соня. Она в самом деле не понимала.

— Но ведь это совершенно неприличное занятие для замужней женщины да еще и с ребенком! — вдруг возмущенно воскликнула самая молоденькая участница комитета.

— С тремя! — задумчиво поправила её Софья, которая не могла понять, как Яша, Маша и Петя должны влиять на её работу.

— Тем более! — категорично отрезала еще одна дама.

— Вы знаете, я говорю истинную правду, — не менее однозначно сказала вдруг Соня. — Это моя работа, которая является частью моей жизни и никак не сказывается на моей семье. Судя по тому, что я услышала, наше пожертвование вас не устраивает, поэтому я предпочту откланяться. Я найду другое общество, которому подойдут мои взгляды на жизнь! Я искренне полагала, что мы здесь, чтобы помогать нуждающимся, а не для того, чтобы обсуждать мой образ жизни! Вероятно, я ошибалась.

Софья встала, а самая старшая дама вдруг покраснела и, тоже поднявшись, проговорила:

— Нет, нет! Постойте! Ваше пожертвование будет очень полезным! Именно сейчас нам необходимо отремонтировать текущую крышу!

Соня помолчала, а после села обратно.

— Я выпишу вам чек! — сказала она и достала свою чековую книжку.

Дамы с радостью наблюдали за тем, какая именно сумма указывается в нужной графе. За такое можно простить Софье некоторую сумасбродность.

— Благодарю! — улыбнувшись, проговорила председатель комитета, пряча чек в сумочку. — Вы нас простите! Трудно поверить в то, что женщина избирает себе такое призвание! А уж еще труднее в то, что её муж спокойно это воспринимает!

В этот момент в зал вошел высокий светловолосый мужчина и принялся озираться по сторонам в поисках кого-то. С криком «Папа!» к нему в объятия влетел Яша и повис на нём, радостно дрыгая ногами из всех своих детских сил. Он был очень рад видеть отца. Поскольку и он уже был приобщен к семейной системе физических упражнений, то силы выходили немалые: пресловутый папа держал его крепко и колыхался вместе с каждым дрыганьем.

Увидев Софью, Павел улыбнулся, подошёл ближе, держа сына подмышкой, поздоровался с дамами, вогнав их в краску, извинился за то, что прерывает столь важный разговор, и сказал:

— Соня, я сегодня получил сведения от нашего рыночного информатора. Ты была права, это дело связано с подделкой банкнот! Нужно ехать прямо сейчас, если мы хотим успеть застать их с поличным. Я предупредил Гастона, он уже выслал на место бригаду. Забросим Яшу родителям и поедем на место!

Яша выразил бурный протест и желание самому поймать всех фальшивомонетчиков в округе, но сильно возмущаться ему не дали, решив всё миром: он идет говорить метрдотелю о спрятанном серебре, а потом они со скоростью ветра прыгают в мерседес и едут к бабушке и дедушке.

— А бабушка разрешит мне изучать анатомический атлас? — подозрительно спросил Яков-младший. Его заверили, что это несомненно и абсолютно точно, после чего мальчик просиял, указал на схрон серебра в аквариуме, изумив метрдотеля, и Павел, Соня и Яша попрощались с дамами из благотворительного комитета, которые смотрели на них, как на диковинных зверьков в цирке, поехали домой.

— Я не соответствую нормам приличий, — задумчиво сказала Софья мужу.

— Да? — удивился Павел. — Почему?

— Так вышло, — пожала она плечами. — Я должна стать солидной замужней дамой, осесть дома, заниматься детьми и важными делами.

— Мы и так занимаемся детьми и важными вещами! — подумав, сказал Селезнев. — Яша, мы тобой занимаемся? — поинтересовался он у сына, который сидел сзади.

— Да! — согласился Яков. — Иногда даже чрезмерно! — добавил он, поразмышляв пару минут.

— Вот видишь! — сказал Павел. — Всё мы делаем правильно!

— А правила приличия? — спросила Соня.

— Пусть остаются! Нужно же знать, почему именно ты неприличный человек! — решил её муж.

Софья захохотала. Она обожала свою семью.

Как Алекс Штольман готовился к делу

Дела у адвокатов бывают разные. Есть такие, которые не требуют от них больше, чем работы ума и знания законов. Они оформляются быстро и не задевают сердца. Бывают дела бюрократические, которые тянутся годами, выматывают нервы и тратят самый главный человеческий ресурс — время. А бывают такие случаи, которые затрагивают сердце и душу и выворачивают человека наизнанку. Они тянут из него жилы, не позволяют спокойно жить и не дают и секунды передышки. У Алекса Штольмана текущее дело было именно таким. Требующим от него всего, что он смог накопить за тридцать два года жизни.

Мужчина обреченно отложил перо, откинулся на спинку кресла и потер глаза. Мысли разбегались, речь для суда не шла на ум, а на душе было муторно. Алекс провел рукой по ровным строчкам и с раздражением обнаружил огромную кляксу прямо посреди прошения. Придётся его переписывать. Нет, нужно сделать передышку. Он встал, подошёл к окну и с облегчением вздохнул. Во дворе их дома задорно носились трое его детей и девичье царство Гастона и Марты. Потье уехали по своим благотворительным делам в Руан, откуда вернутся только через неделю. Девочек в этот раз они оставили у Алекса и Таис, потому что дети соскучились друг по другу и попросили об этом сами.

Алекс улыбнулся. Хотя самой старшей в компании была Катрин, которой нынче было тринадцать, верховодить все позволяли пятилетнему Вите, признавая за ним право принимать стратегические мужские решения, незаметно исправляя огрехи, если что-то шло не так. Виктор в такой компании расцвёл, возмужал и смотрелся совершенно по-генеральски. На свою старшую сестру Аню, закатывающую глаза при каждом удобном случае, он старался внимания не обращать, а вот трёхлетнего Дмитрия, напротив, всячески поощрял. Словом, зрелище было занимательное.

Алекс некоторое время, посмеиваясь, наблюдал за всем этим безобразием, а после вернул занавеску на место. Прислушался. Никаких посторонних звуков из коридора не долетало. Таис устроила всё так, чтобы его не тревожили за работой. И кабинет с этой целью они обустроили в дальнем крыле. Мужчина сел в кресло и тяжело опустился на локти. Семья. Столько сокрыто в этом слове! Он вновь откинулся на спинку. Ему несказанно повезло. Он знал об этом всю жизнь, с того самого момента, как смог осознать себя. Таких родителей, как у него, редко встретишь на белом свете. Всем, что было у него, он обязан был им.

Алекс пошевелил листы на столе. Он защищал сейчас интересы вдовы своего коллеги, довольно близкого его приятеля, который нравился ему своей цельностью, привязанностью к семье и твёрдостью принципов. Они могли бы стать друзьями со временем, как казалось Штольману, но этому не суждено было случиться. Четыре месяца назад Адриан Мориа был убит в подворотне собственного дома уличными грабителями. У него остались двое сыновей и жена Сара. И теперь в суде Алекс насмерть грызся с родителями Адриана, которые после смерти сына показали своё истинное нутро.

Адриан был приемным ребенком, взятым из приюта, когда стало ясно, что мадам Мориа не сможет иметь собственных детей. Мальчику тогда было семь лет, и он выказал ярое желание стать настолько хорошим сыном своим новым родителям, насколько было в его силах. И поначалу ему это удалось. Успехи в учебе и поведение его были безупречны, и супруги Мориа были им довольны. А потом мадам Анриетта поняла, что беременна. И с той поры всё изменилось. Штольман досадливо вздохнул и подавил желание швырнуть перо в угол кабинета. Иначе со злостью справиться не получалось.

Младший брат Адриана вышел жалким, посредственным и безвольным. У него не было призвания, профессии и желания что-либо менять, хотя вся поддержка именитых родителей у него имелась. Адриан прогрызал себе путь в адвокатуру самостоятельно, берясь за каждое дело, которое ему попадалось. Родители отказали ему от дома, когда он женился не на той женщине, которую они желали бы видеть своей невесткой. Приятель Алекса не бравировал своей фамилией, которая также принадлежала выдающемуся адвокату, его приемному отцу. Адриан взял себе псевдоним и шел своим путем. Он стал известен, сколотил состояние на богатых клиентах и работал как проклятый. А женился он на женщине, которая любила его больше всего на свете. Семья стала для Адриана смыслом жизни. Он любил жену и детей неимоверно, впервые в жизни почувствовав тепло настоящей любви.

Теперь они остались одни. Его больше не было. Он ушел, и тепло ушло вместе с ним. И вдруг выяснилось, что состояние Адриана несколько больше, чем предполагали его родители и его семья. И вот тут началось самое ужасное. Старшие Мориа вознамерились оспорить законное наследование женой и детьми. Деньги должны были вернуться в семью, всё-таки за его образование было заплачено. Штольмана передернуло, и он всё-таки швырнул перо в угол, тут же устыдившись, впрочем.

Разумеется, дело было не в деньгах. Дело было в том, что они так и не смогли простить Адриана. За то, что они так и не полюбили его, как планировали. За то, что он женился на той женщине, которую выбрал сам, и остался ей верен в отличие от своего брата, который не пропускал ни одной юбки. За то, что в суде каждый второй пожимал руку старшему Моруа и говорил о том, что он должен гордиться таким сыном. Они так и не смогли его простить за то, что Адриан стал большим Моруа, чем их собственная плоть и кровь.

Не смогли. И теперь желали оставить без гроша единственного человека, который любил Адриана больше жизни. Гораздо больше, чем они сами. Что они говорили! Как они изощрялись! Даже попытались представить сыновей Адриана прижитыми от другого мужчины детьми, а его жену — изменницей. Столько грязи вылилось, что просто становилось жутко. Старший Моруа был из породы адвокатов без принципов. Сара была безучастна ко всему. Её мир перевернулся, и больше ничего её не интересовало. Если бы не Штольман, она бы уже жила вместе с детьми в подворотне. Алекс не дал её опорочить. Не дал отобрать у неё деньги. Не дал выселить её из дома. И он был готов идти до конца в последнем, финальном рывке. Последнее слушание, и всё будет закончено!

Из коридора раздался приглушенный плач, и Штольман заставил себя отвлечься. Он ждал этого звука. Годовалый Миша проснулся, и жаждал внимания матери. Последний ребенок потребовал от него и Таис терпения и выдержки. Они жили у родителей почти полтора года, сначала до рождения Михаила, а потом до тех пор, пока не стало понятно, что Таис в состоянии справляться с новым членом семьи и тремя предыдущими самостоятельно. Сейчас всё шло хорошо, но характер у младшего Штольмана был совсем не сахар. Такого требовательного ребенка Алекс еще не встречал, разве что Сониного Яшу.

При мыслях о родных на душе стало легче. Вот что ему сейчас надо: позвонить родителям. Ему нужно поговорить с людьми, которые совершенно противоположны тем, которые вырастили Адриана. Его родители были именно такими. Трубку снял Яков и с радостью поприветствовал сына. Они с Аней тосковали, потому что больше года дом был полон детьми (взрослыми и маленькими), а теперь все снова разъехались. Они виделись, конечно, регулярно, но это всё же не то же самое, что жить под одной крышей.

Разговор с отцом почти вернул Алексу равновесие. Яков всегда был в его жизни незыблемой скалой, примером, защитой и опорой. Алекс любил его. В трубке послышался приглушенный голос Анны, и Штольман-младший с облегчением выдохнул: к нему вернулась возможность мыслить без горечи. Они поговорили еще немного — Алекс представлял, как мама старалась лучше его услышать и прижималась к лицу отца, а тот смешно морщился из-за всё ещё непокорного локона, топорщившегося на виске — и мужчина повесил трубку.

Мама. Нельзя сказать, как много она значила в его жизни. Нет таких слов и сравнений. Если мать Адриана не могла впустить в своё сердце не свою кровь, то Анна напротив — не могла остаться равнодушной к чужому горю и могла объять любовью пол-Парижа. Паша. Отогрелся у неё под крылом. Сумел преодолеть себя. Стал лучше, чем он был. Его Таис. Изломанная собственными родителями. Оставшаяся одна посреди войны, без семьи, без магазина, разрушенного бомбой, без единого близкого человека. Если бы не Аня, неизвестно, что было бы с ней. За годы войны она и ей заменила мать.

Алекс внезапно поднял трубку и снова набрал домашний номер родителей. В этот раз на его удачу ответила Анна.

— Мама, скажи, — быстро спросил мужчина, не давая матери удивиться его повторному звонку, — если бы я в восемнадцать лет неожиданно женился по большой любви и привел Таис домой, ты бы выгнала нас из дома?

— Алекс, мальчик, что с тобой? — взволнованно спросила Аня, и в глазах Штольмана немедленно защипало. Когда мама называет тебя мальчиком, то даже если тебе тридцать два года, невозможно остаться к этому равнодушным.

— Всё хорошо, мама! — справившись с комком в горле, ответил Алекс. — Так что?

— Я надеюсь, ты спрашиваешь несерьёзно, — задумчиво протянула Аня на той стороне провода. — Отругать ещё возможно, но выгнать! Нет, конечно! Ты же знаешь!

— Да, — кивнул Алекс, — знаю. Мама, я люблю тебя! Мне пора идти.

— И я тебя, — ответила Анна, и Штольман положил трубку. Теперь можно было писать речь, подбирать нужные документы и переписывать прошение. Потому что всё было не зря, потому что не всегда зло побеждает, потому что есть на свете люди, которые делают мир лучше.

Через полчаса в дверь постучались, и на пороге возникла Таис и застыла там, прислонившись щекой к деревянной створке.

— У тебя всё хорошо? — поинтересовалась она, зная, как это дело на него влияет.

— Да, — отложил документы Алекс. — Ты почему спрашиваешь?

— К нам едет спасательная команда! — пояснила женщина, улыбнувшись. — Родители будут минут через двадцать, а Лидочка с Соней через час. Лида велела тебя усиленно любить, потому что тебе это необходимо сейчас. Вот, я пришла!

Штольман поднял брови.

— Усиленно меня любить? — уточнил он. Настроение поднималось на глазах. Сейчас все приедут, займут половину гостиной, начнут выпытывать у него, что к чему. Родители будут ждать его объяснений, Лида будет громогласно его ругать и взволнованно заглядывать в глаза, а Соня молчаливо слушать. Нет, как это они здорово придумали!

— Да! — сказала Таис. — Миша решил, что полчаса вполне в состоянии побыть с нашей горничной. Так что время у нас есть!

Алекс захохотал. Полчаса на то, чтобы усиленно его любить, вы только послушайте!

— Давай! — согласился он. — Будем любить друг друга особенно усиленно эти полчаса!

Таис улыбнулась, оттолкнулась от двери и, дойдя до мужа, поцеловала его. Алекс удовлетворенно вздохнул и поцелуй вернул. Он вновь стал почти безоговорочно счастлив. Завтра он выиграет дело - а он обязательно выиграет - и справедливость восторжествует! Вот тогда его счастье будет совершенным! А сегодня его ждёт счастье совершенно иного рода!

И это было замечательно!

Как Лидочка Штольман проводила собеседование

Дениза робко сняла накидку, повесила её туда, куда показала ей шустрая востроносенькая девушка лет шестнадцати, одетая в форму медсестры с синим передником.

— Доктор Роттенбо вас примет через двадцать минут, — сказала она. — Я вас оставляю, к вам подойдёт сестра Пижо.

Девушка широко улыбнулась и почти вприпрыжку выбежала за дверь. Дениза осталась одна в просторном кабинете и принялась осматриваться по сторонам. Она была уже в двух больницах, и ей везде отказали, оставалось надеяться, что в этом удивительном месте ей повезет.

Она много слышала про клинику доктора Роттенбо. Слухи ходили совершенно разные, и Дениза теперь не могла понять, чего ей ждать от предстоящей встречи. Девушка осмотрелась по сторонам. Странно: все кабинеты секретарей и самих главврачей, в которых она была до этого, были богато украшены. Здесь же всё казалось…функциональным. Мебель была добротная, удобная и надежная. Не было признаков упадка или заброшенности, но и чрезмерной пышности в интерьере тоже не наблюдалось. Дениза в очередной раз поразилась. Главой клиники была женщина. Молодая и совершенно неопытная, как со злостью говорили многие её коллеги. Умопомрачительная — мечтательно говорили другие. Профессионал своего дела — считали третьи. Так чего же ей ждать?

Дверь распахнулась, и в кабинет вошла очень красивая девушка, тоже в костюме медсестры, но уже с красным фартуком.

— Добрый день, мадемуазель Арлет, — сказала она, положив толстую папку на стол, и садясь напротив посетительницы. — Меня зовут сестра Пижо, я помощница доктора Роттенбо. Она сейчас подойдёт и примет вас. Её задержали неотложные дела.

— Добрый день, — робко сказала Дениза, во все глаза глядя на решительную даму, которая, разговаривая с ней, разложила документы по папкам, что-то записала на листе бумаги и достала три книги из ящика стола.

В кабинет постучали, вошла та самая девушка, которая привела Денизу сюда.

— Маринет, страницы с 164 по 180. Вам и вашим подругам, — сестра Пижо протянула вошедшей учебники. — Сделать конспект, разобраться и знать наизусть. Я лично проверю материал перед сном.

— Да, мадам, — кивнула девушка и вышла.

Сестра Пижо поглядывала на Денизу, которая казалась ей воробушком, съёжившимся на краешке стула.

— Вы не волнуйтесь, — сказала она посетительнице, и та вздрогнула. — Здесь нечего бояться! Пока вы ждёте доктора Роттенбо, вы можете задать мне вопросы, которые вас интересуют.

— Почему у вас разные фартуки? — спросила Дениза то, что мучило её уже полчаса.

Секретарь посмотрела на неё с удовольствием и улыбнулась.

— Вы ей понравитесь! — сказала она. — Доктор Роттенбо любит людей, которые видят то, что большинство обычно не замечает.

Дениза хлопала глазами, ничего не понимая.

— Отвечаю на ваш вопрос, — продолжала медсестра. — Доктор Роттенбо является не только главой клиники, но и интерната при ней, где дети, имеющие призвание к медицине и не имеющие возможность платить за обучение, живут, учатся и проходят практику на месте. До тех пор, пока обучение идет, форма синяя, после окончания обучения — красная.

— Поразительно! — прошептала Дениза. Она была покорена сразу и навсегда. Она во что бы то ни стало должна получить это место!

— Да, — согласилась сестра Пижо. — Именно так. Все те, кто здесь работают, признают то, что попали в удивительное место! И дорожат своей работой. Да уж и не работа это вовсе, а жизнь!

— Что вы имеете в виду? — девушка чувствовала, что сейчас услышит что-то невероятное.

Так и вышло.

— Доктор Роттенбо — необыкновенный человек, — медсестра произнесла это так, что было понятно, что свою начальницу она любит, уважает и действительно думает то, что говорит. — Её не волнует происхождение человека, его положение или рекомендации светил науки. Она отбирает людей исключительно по профессиональным качествам, и если сюда попадает хороший доктор или сестра, то для них создадут настолько комфортные условия, насколько возможно. У нас есть общежитие для тех, кто не может позволить себе жильё, библиотека. Организуют курсы для тех, кому не хватает квалификации. Единственное условие — работай с полной отдачей и не валяй дурака.

— Потрясающе! — снова протянула Дениза, не в силах найти ещё какие-нибудь слова.

Сестра Пижо снова улыбнулась. Когда она пришла сюда, то реагировала примерно так же. Продолжить разговор не удалось. В кабинет влетела, шандарахнув дверью об стену, худощавая, коротко стриженная женщина с потрясающими зелёными прозрачными глазами. Отшвырнув докторскую шапочку, которую она держала в руках, Лидия Штольман повернулась к сестре Пижо и завопила:

— Шарлиз, к нам снова привезли малыша Шале! Я его отпустила домой два дня назад для чего? Чтобы его полоумные родители снова дали ему мёд!

— Бог ты мой! — подскочила медсестра. — Он же не переносит его!

— Да, — согласилась Лидочка и принялась расхаживать из стороны в сторону. Дениза смотрела на неё во все глаза. Это она — доктор Роттенбо? Вот эта худенькая, энергичная женщина, которая сейчас просто излучала негодование? — Они мне не поверили! Они решили проверить, в самом ли деле человек может так реагировать на мёд!

— Невероятная беспечность! — сестра Пижо тоже разозлилась и скрестила руки на груди.

— И вот они снова у нас! И снова малыш Шале задыхается и не может прийти в себя.

— Я присмотрю, — сказала секретарь и вышла в коридор.

Лида повернулась к Денизе.

— Вы мадемуазель Арлет? — спросила она, немного успокоившись и убрав зверское выражение со своего лица.

— Да, мадам, — девушка подскочила со стула, страшно волнуясь.

— Окончили курсы в этом году?

— Полгода назад, мадам! У меня есть все рекомендации! — Дениза полезла было в свою сумочку, но Лидия остановила её.

— Не нужно. Ответьте мне лучше на несколько вопросов.

Она задала Денизе пару интересных задачек по медицине, девушка ответила и, видно, не совсем плохо, потому что доктор Роттенбо улыбнулась и сказала:

— Беру вас на испытательный срок. Две недели. Я посмотрю на вашу работу, вы присмотритесь к нашим порядкам. Возможно, вам совершенно не подходит наш уклад. Вы выбрали специализацию?

— Нет, — покачала головой девушка. — Мои учителя не рекомендовали мне это делать, потому что женщине тяжело устроиться врачом. Скорее всего, мне пришлось бы работать сестрой милосердия.

— Нонсенс, — фыркнула Лидочка. — Женщина с мозгами всегда найдет свое место в жизни. Здесь Париж, слава Богу, а не мелкий городишко с замшелыми представлениями о мироздании. Тут тоже приходится крутиться, но по крайней мере, с потрохами и мгновенно тебя не сожрут. Что бы вы выбрали, если бы вам представилась возможность?

— Я бы хотела работать с детьми! — Дениза давно это решила.

— Отлично, — хлопнула в ладоши Лидия. — Тогда практику будете проходить в нашем детском отделении. Вы поступаете под руководство доктора Рошана. Он прекрасный специалист. У него можно многому научиться. Пойдёмте, я вам всё покажу и познакомлю с ним.

Доктор Роттенбо махнула рукой, и Дениза пошла за ней. Она пошла бы за ней и в жерло вулкана, так поразила её эта женщина, состоящая, как казалось, из чистой энергии. На пороге Лидочка остановилась и спросила, глядя новенькой в глаза:

— У вас есть где жить?

Дениза покраснела до корней волос.

— До конца недели у меня оплачена комната, но потом мне нужно будет вносить следующую сумму. А денег у меня уже нет.

На неё накатила паника, когда она поняла, что работы ей не видать, а деньги тают как вода. Это был для неё последний шанс, перед тем как оставить призвание и идти в медсестры.

— Вам дадут комнату в нашем общежитии, — Лидия вышла в коридор. — Обратитесь к сестре-кастелянше. Постель и стол входят в проживание до тех пор, пока вам не будет выплачено первое жалованье. Не волнуйтесь, — покачала головой женщина, когда увидела, что Дениза встрепенулась, чтобы возразить. — Всё это устроено на деньги благотворителей. Я пару лет назад помогла жене министра здравоохранения, и он в благодарность помог сделать всё так, как мне было нужно. Кроме того, мой старший брат — Гастон Потье. Интернат для будущих врачей — его детище. Идея моя, а вот исполнение — целиком его.

— Гастон Потье — ваш брат? — изумлению Денизы не было пределов.

— Да, — улыбнулась Лидия. — Поэтому не волнуйтесь. Здесь всё устроено так, чтобы те, кто здесь работали, занимались именно любимым делом, не отвлекаясь на то, где они проведут следующую ночь или где взять деньги на обувь. И не без гордости я могу сказать, что мы — одна из лучших клиник города.

Она провела Денизу по всему второму этажу, попутно объясняя, где какое отделение, знакомя с докторами и медсестрами, отвечая на тысячи вопросов и улыбаясь всем направо и налево. Было видно, что её любят: все будто расцветали, когда её видели. Лидия, доведя Денизу до детского отделения, была вынуждена её покинуть. Её уже ждали на консультации.

— Время, вот самый ценный человеческий ресурс, — сказала доктор Роттенбо и улыбнулась. — Жаль, что в сутках не сорок часов.

Получив все указания, познакомившись со своим будущим начальником, которым оказался высоченный громогласный мужчина, заполнявший собой, казалось, всю комнату, Дениза обнаружила, что её привели в её новое жильё: небольшое, но уютное помещение, в котором было все необходимое. На смену ей было с утра, а пока девушке велели обживаться. Не понимая, как за один час её жизнь могла измениться от безнадежного ожидания провала, ощущения не своего места, смирения перед будущим, она смотрела по сторонам и пыталась осознать себя.

Одно она знала точно: чудеса случаются…

Как Алекс Штольман разговаривал с Наполеоном

Алекс Штольман сегодня был не в духе. Неделя в школе выдалась трудная, расписание вышло совершенно загруженное, и сделать передышку не выходило. Даже любимое фехтование пришлось отложить. Посудите сами, намечалось масштабное соревнование по физике и химии среди школ Парижа, замаскированное под научную конференцию. Красивый буклет гласил, что дети - движущая сила современной науки и должны делать мир лучше! На деле учебные заведения хвастались своими достижениями и старались утереть нос конкурентам. Алекса как ученика, имеющего выдающие успехи в естественных науках выдвинули для участия, и теперь он днями и ночами конструировал самоходное устройство на особой горючей смеси, которая имеет меньший расход, но дает бОльшую тягу. Учителя были в восторге и потирали руки в предвкушении.

Близился весенний бал, к которому также следовало готовиться. Преподаватель изящных искусств, который высоко ценил талант Алекса к музицированию, попросил его сыграть на официальной концертной части перед танцами, и теперь юноша разучивал последние современные мелодии, чтобы порадовать гостей. Его также ждали: сочинение на русском языке об истинном аристократизме с развернутой аргументацией, на французском — об авангардизме, и наконец камень преткновения — история. Ему было задано пространное размышление о Наполеоне и самых крупных его победах. Нужно было поразмышлять о стратегии, выгодных позициях, недостатках тактики и причинах, которые в итоге привели этого великого полководца к триумфу.

Алекс почти час сидел над листами, один из которых был исписан всего на половину. Продумав вступление, Штольман забуксовал на первом же сражении, которое сделало Наполеона Бонапарта, тогда ещё молодого капитана-артиллериста, знаменитым, — на осаде Тулона. Все книги, очерки и учебники были тщательно изучены, но дело не шло, потому что тактик в Алексе сталкивался с вопросами, которые ему было не преодолеть. Вот он и пялился на полупустой лист перед собой, пытаясь продолжить. В дверь тихонечко поскреблись, она отворилась, и из-за створки показалась буйно вьющаяся Лидочкина голова. Девочка осторожно посмотрела на брата, увидела, что он не пишет, и вошла в комнату.

— Никак? — спросила она сочувственно, подходя ближе.

— Никак, — вздохнул Алекс. — Не идёт, хоть плачь!

— Понятно, — тоже вздохнула Лидочка, порылась в переднике и достала оттуда пирожок, завернутый в носовой платок. Она протянула ему румяное сдобное лакомство, а платок спрятала обратно.

— С повидлом? — уточнил юноша перед тем, как откусить.

— С повидлом, — весело согласилась его сестра. — Утащила у мадам Агнес, чтобы тебя порадовать!

— Спасибо, — невнятно проговорил Алекс, с удовольствием жуя пирожок. Пышные пирожки с яблочным повидлом он любил больше всего.

— Слушай, — аккуратно начала Лида. — А если обратиться напрямую?

Спросила и замерла в ожидании. Отношения с семейством Бонапартов у её брата и отца были очень напряжённые.

— К кому обратиться? — не понял Алекс.

— Ну… к Наполеону, — пояснила Лидочки и зачастила, не давая брату сильно возмутиться сходу. — Ну зачем тратить время на это? Возьми и спроси прямо то, что тебе непонятно! Тем более, ты мне обещал помочь склеить летучую машину, которая будет летать на твоём горючем. А ты торчишь тут и не выполняешь свой братский долг!

Девочка выдохлась, а Алекс вдруг засмеялся. Эта десятилетняя пигалица сумеет уговорить кого угодно! Братский долг, надо же!

— Ладно, — махнул рукой задобренный пирожком юноша. — Так уж и быть! Я позову сюда Наполеона и постараюсь написать сочинение поскорее.

— Замечательно! — просияла Лида и чуть ли не захлопала в ладоши. — Тогда я удаляюсь и начинаю готовиться к сборке аппарата!

— Ты не сильно готовься! — предостерег её брат. — Папа еще не отошел от вашего с Эмилем клея! Поэтому лучше подожди меня!

— Ага, — печально вздохнула Лидочка и поплелась к двери, думая о том, что они с её другом вовсе не предполагали, что клей окажется таким прочным, что его не один растворитель не возьмёт. Теперь правый папин тапочек так и остался на заднем крыльце навеки приклеенным к каменной ступеньке.

Когда за сестрой закрылась дверь, Алекс покачал головой, сосредоточился и позвал Наполеона. Он знал, что он придет на зов. Так и случилось. Полководец и император предстал перед Штольманом почти мгновенно, блистая золотыми эполетами и орденами. Увидев однако, что в комнате нет никого, кроме Алекса, он тут же погрустнел и, поморщившись, сказал:

— О, это всего лишь вы!

Алекс немедленно вышел из себя. Бесповоротно и неотвратимо! Он тут же вспомнил, почему они с отцом так не любят этого человека. Лет пять назад случилась путаница, и вместо духа убитого к Анне пришёл Наполеон. Пришёл, чтобы на месте пасть жертвой Аниных чар и влюбиться в неё без памяти. Так он сам утверждал, это не домыслы Алекса.

С тех пор Бонапарт стал себе позволять захаживать в дом на улице Мишеля Саля без приглашения и делать Анне самые витиеватые комплименты, которые у объекта обожания никакого отклика не находили, но изрядно раздражали мужскую половину семейства Штольман. В конце концов терпению Якова пришёл конец. Он заявил, что пусть многоуважаемый Наполеон является великим полководцем, блистательным императором, известным дамским угодником и чёрт знает кем еще, но он не позволит врываться в свой собственный дом без приглашения и без зазрения совести наводить мосты к его жене. Штольман уведомил призрачного гостя, что может устроить ему персональную Березину, если события 1812 года слегка выветрились из его памяти. Он тоже в стратегии не щи лаптем хлебает и уже провел предварительные мероприятия и приготовил заклинание, чтобы развеять неприятного гостя. Алекс же был готов его зачитать и удостовериться в действенности свитка.

С тех пор Бонапарт в особняке не появлялся. Лишь один раз Анна его вызвала, чтобы найти одну из его вещей, пропавших из Пантеона. Яков был недоволен, но сдерживался. Всё прошло тихо и мирно. Пропажа нашлась, а Наполеон ушел в небытие. И вот, пришлось его снова вызывать. Император явно не ждал, что вместо Анны его здесь будет ждать её малоприятный сын. Алекс хмурился. Надо же, как разоделся! И кольцо нацепил! Павлин, как есть павлин. Словом, Алекс не был в восторге от призрака. Его натуре было свойственно унаследованное от отца собственничество, которое говорило ему: «Это моя мама! Не надо так себя с ней вести! Не надо ей комплименты отвешивать! Мы и сами в курсе, что она красивая и потрясающе умная! Мы и сами в состоянии ей об этом сказать!» Поэтому переживать такое явление у себя дома ему было трудно.

— Зачем ты меня вызвал? — довольно надменно спросил Наполеон, видя, что Алекс замер, поджав губы.

— Я прошу прощения, — сказал наконец юноша. Он не хотел быть невежливым. Это было вовсе негостеприимно с его стороны так себя вести. В конце концов он и в самом деле позвал императора сам. — Мне необходима ваша помощь в стратегии!

— У нас намечается война? — оживился Бонапарт.

— Нет, — покачал головой Алекс. — Я изучаю осаду Тулона! И есть кое-что, что я никак не могу взять в толк!

— Ох, Тулон, — мечтательно проговорил Наполеон. — Город, с которого началось моё победоносное шествие! Меня прислали под Тулон уже после начала осады, на смену тяжело раненому командиру осадной артиллерии. И я привёл нас к победе!

— Поясните, почему вы отвергли тот план, который предлагали два человека перед вами? — спросил Алекс. Он тоже оживился, видя, что Наполеону интересно говорить о его победе.

— Потому что он был глупым! — отрезал Бонапарт. — И я был прав! Моя хитрость удалась! Классическое наступление там захлебнулось бы! А двойная атака с воды и суши измотала город, и он сдался.

Он остановился, глядя, как внимательно Алекс его слушает. Это ему неожиданно понравилось. Может, у прекрасной мадам Анны не такой уж противный сын? Муж — несомненно! Но у сына есть еще шанс вырасти приличным человеком!

— Ну что же, слушай! — довольно кивнул Бонапарт и уселся на стул напротив юноши. Беседовать нужно с толком. — Я сейчас расскажу тебе всё.

Алекс и Наполеон говорили еще около получаса, после чего Штольман за час закончил своё размышление и пошёл искать Лидочку в надежде, что она еще не начала сборку летательного аппарата, решив, к примеру, соорудить центральную ось из столбика от балдахина над кроватью. Наполеон в целом ему понравился. Если исключить его нападение на Россию, навязчивое внимание к его матери и вредный характер, он был вполне неплохим человеком!

Как Лидочка Штольман благотворителям отказывала

Алекс Штольман с некоторым недоумением разглядывал молодого человека, который поправлял галстук перед зеркалом в Лидочкиной приёмной. Его товарищ сидел у окна и с видом несколько бравадным, если не сказать нахальным рассматривал интерьер. Штольман перевел взгляд на Эмиля, но тот только усмехнулся и отпил кофе, который Лидочкина секретарша принесла минут пять назад. Семилетний Тимофей и пятилетний Платон обманчиво спокойно играли в машинки на коврике в углу. Алекс с умилением видел, что взгляды у них точь-в-точь, как у его младшей сестры в детстве, когда она загоралась какой-то идеей и жаждала её воплотить немедленно. В этот раз объектом их интереса стала коробочка с помадой для усов, которую посетитель клиники достал из кармана, чтобы привести себя в порядок.

Алекс задался вопросом, поняла ли с течением лет Лидочка, какой элемент неожиданности она вносила своими шалостями в жизнь их семьи, когда была маленькой? Штольман не был в этом уверен. Его сестра души не чаяла в своих муже и детях, обожая их с той силой, которая была свойственна всем женщинам семейства Штольман. Показывать это она однако не очень любила, потому что баловать своих мужчин не хотела, но они знали, что ураган по имени Лидия сметет всех, кто скажет недоброе слово в отношении её родных. Поэтому Эмиль и дети грелись в лучах её любви, но были готовы принимать нагоняй, если им случалось разозлить их любимую жену и мать. Алекс подумал, что возможно на прошлой неделе Лидочка всё же наконец осознала, что любознательный характер и горячее сердце, которое не терпит несправедливости, не дает родителям их носителей спокойствия.

Тимофей и Платон брали под крыло всех сирых и несчастных животных своего квартала, и к настоящему моменту на заднем дворе дома Эмиля и Лиды был устроен настоящий приют для собак, кошек и прочей живности, которая не приглянулась предыдущим хозяевам. Мальчики со всей ответственностью подошли к делу: они кормили, поили, выгуливали и дрессировали своих подопечных самостоятельно, внося своим заведением родителям лишь финансовую нагрузку, но и тут любимый дядюшка Гастон вносил свою лепту. Лидочка сыновей поддерживала, понимая, что мужчина, который не научился любви и ласке с самого детства, рискует вырасти жестким и неотзывчивым человеком. Эмиль с женой был солидарен, поэтому Платон и Тимофей свою добрую половину души взращивали с малых лет.

На прошлой неделе в квартале появилась шайка малолетних беспризорников, которые отлавливали бродячих собак, чтобы сдавать их на живодерню. Тимофей, который за время существования приюта, собрал свою команду единомышленников, решил отвадить незнакомцев так, чтобы они и дорогу в район забыли. Битва вышла масштабная, ожесточенная и кровопролитная, результатом которой стала очередная спасенная дворняга, трясущаяся от страха, и целая группа мальчишек разной степени побитости. Алекс взглянул на племянников. Тимоша, как называла внука Аня, щеголял уже пожелтевшим фингалом и разбитой губой, а Платон, которого никто в семье не решался нарекать сокращённо из-за суровости характера и твердости суждений, морщил исцарапанный нос и потирал сбитые костяшки на правой руке. Вся семья всполошилась не на шутку, когда герои пришли домой в крови и с трофеем в виде облезлой собаки. Лидочка даже не стала ругаться, просто села на диван и качала головой. Возможно, именно тогда она стала что-то понимать.

— Мадам Роттенбо примет вас через пять минут, — приветливо сказала помощница Лидии, заходя в комнату. Улыбнувшись Эмилю и Алексу, она добавила: — Я освободила для неё следующие полчаса. У вас будет достаточно времени.

Эмиль кивнул. Девушка ушла, а Штольман подумал, что его сестра в последнее время обрела такое признание, что те четыре дня в неделю, которые она целиком тратит на свою клинику, не оставляют ей иногда и нескольких свободных минут, чтобы сделать перерыв. Он старался приходить к ней, когда она была дома и занималась семьей, но сегодня ему нужно было проконсультироваться по своему делу, а оно не терпело отлагательств. Эмиль же забрал детей у няни и заехал, чтобы увидеть жену перед тем, как отправиться к её родителям, которые соскучились по внукам.

В приемной, где уже ждал ухмыляющийся Эмиль, обнаружились двое щеголеватых мужчин, которые не понравились Алексу с самого начала. Кивком спросив свояка о визитерах, он получил неясное движение бровями, которое означало: мутные типы, пока сам не пойму. Штольман хмыкнул и, усевшись рядом с племянниками, принялся слушать, о чем говорят эти двое. Выяснилось, что два этих господина — новые спонсоры, которые желают внести значительную сумму денег на нужды клиники. Алекс подумал, что был поспешен в своих суждениях, но сразу же за этим один из мужчин сказал, что внося такие деньги, он будет несомненно иметь право влиять на деятельность госпожи Роттенбо и сумеет убедить её, что все её новомодные веяния вроде врачей-женщин и общежитий для персонала не имеют практической пользы и создает плохую репутацию больнице. От этого нужно скорее избавляться.

Брови Алекса улетели вверх. Он бросил неверящий взгляд на Эмиля. Тот кивнул и спрятал улыбку за чашкой кофе. Штольман знал, что многие в городе считают Лидочкину клинику чересчур прогрессивной и, возможно, вызывающей, но поток пациентов рос с каждым днем. Врачи здесь были потрясающие. Для них создавали прекрасные условия, им позволяли выходить за рамки традиционной медицины и не смотрели на одобрение со стороны. Лида была довольна. Все работали не за страх, а за совесть, и клиника служила тому, для чего была создана: здесь успешно лечили людей. Всё остальное её не касалось. Поначалу она многое вложила в своё детище, да и Гастон щедро жертвовал, не слушая возражений, но сейчас больница была самодостаточна и давала отличную прибыль, чтобы Лидия могла платить своим людям жалованье и не бедствовать самой.

Алекс хмыкнул. Напомаженного господина будет ждать большой сюрприз. Он еще не знал, на что способна Лидочка Роттенбо, в девичестве Штольман. Она будет защищать интересы тех, кто от нее зависит, до сорванного горла и обломанных ногтей и вполне себе в состоянии засунуть пожертвование, которое ей предложат обменять на собственные убеждения, вовсе не туда, куда планировал щедрый даритель. Эмиль же откровенно забавлялся, глядя на приготовления благодетеля. С утра Лидочка была не в духе и сказала, что сегодня у неё будет очень тяжелый пациент, поэтому он предвкушал интереснейшее представление. Нрав у его жены был тяжелый, но справедливый. Он любил её безмерно.

— Эрнест умеет убеждать, — доверительно сказал оставшийся в приемной товарищ благотворителя Алексу и его свояку. — Он включит всё своё обаяние, и сделает так, как нужно. Клинику нужно менять, что ни говори! Этой женщине явно не хватает твердой мужской руки.

Эмиль с интересом смотрел на мужчину. Алекс понял, что дело пахнет керосином.

— Я её муж, — сказал Роттенбо и улыбнулся. Прямо, как его тесть, которого он очень уважал. Посетитель сглотнул и побледнел. Взгляд Эмиля ему совсем не понравился.

— Я… не то имел в виду, — наконец смог произнести он. — Я… не то…

Эмиль покивал, но взгляда не отвел.

— А вы не пойдёте… помогать? — спросил второй посетитель, чтобы прервать эту игру в гляделки и хоть что-то сказать. Напряжение было невыносимым.

— Пф! — усмехнулся Роттенбо. — Он сам туда пошел! Я не буду ему помогать.

Мужчина изумленно уставился на собеседника, а Алекс замаскировал кашлем смех.

— Ему? — переспросил визитер. — Я имел в виду вашу жену!

— Нет, — покачал головой Эмиль. — Моей жене помощь точно не нужна.

В соседней комнате вдруг раздался грохот, пол вздрогнул, а через пару секунд дверь распахнулась, и в приемную спиной вперед вылетел вышеупомянутый Эрнест, проехав по полу прямо к ногам Роттенбо. Лидочка, появившаяся в проеме, держала в руках толстый справочник по хирургии. Осмотрев диспозицию, она натурально зарычала и захлопнула дверь так, что в чашке на столе задребезжали ложечки.

— А вот теперь моя очередь, — улыбнувшись, сказал Эмиль, и, встав, за шиворот поднял неудачливого благотворителя. — Пойдёмте, дорогой мой Эрнест, поговорим о методах убеждения противоположного пола.

Повернувшись к товарищу растерянно моргающего мужчины, он спросил:

— А вас как, простите?

— Жюль, — пролепетал тот. — Жюль Севиньи.

— Прекрасно, — оценил Эмиль. — И вы, Жюль, составьте нам компанию.

Эрнест немного пришел в себя и стал трепыхаться, пытаясь вырваться. Роттенбо не дал ему такой возможности и хорошенько тряхнул того за ворот модного красного пиджачка. Мужчина смирился и затих. Видимо, думал об аргументах в грядущем разговоре.

— Помощь нужна? — проформы ради поинтересовался Алекс. Эмиль, полжизни проведший за сборкой и починкой разнообразных механизмов, физически был не обижен. С двумя хлыщами как-нибудь управится.

— Нет, спасибо, — покачал головой Лидочкин муж. — За ребятами присмотри.

Алекс кивнул, проводил глазами Эмиля и двух его собеседников и посмотрел на Тимофея и Платона.

— Лучше бы папа поскорее с ними поговорил, — заметил Тимоша, покосившись на дверь материнского кабинета, за которой слышались громкие голоса и что-то яростно звякало. Он знал, что успокоить маму, которая выходила из берегов и бушевала от души, может только он.

— И не говори, — согласился с ним Алекс, который представил, что думает и делает сейчас его сестра, которой в лицо сказали о том, что её клиника и она сама должны измениться и пойти по пути, который кто-то считает правильным. Остынет она еще нескоро. Штольман вдруг усмехнулся. Он любил свою семью. Но девчонки у них были выше всяких похвал.

Как Штольманы Рождество встречали

***

— Мы не успеваем! — воскликнула Марта, с ужасом глядя на часы. — Гастон! Мы должны быть у них через час, а Катрин еще не вернулась!

— Всё не так страшно, — ответил Гастон, борясь с галстуком. Он давно привык к костюмам по последней моде и носил их с такой же легкостью, с которой по утрам облачался в форму, но эту модель он получил от жены как раз к Рождеству и еще не разобрался с новомодной хитрой застежкой, которой многомудрые модельеры её наделили. Он внезапно подумал, что разделяет нелюбовь Якова к творениям портных. Иногда они заходили слишком далеко в своем стремлении подчеркнуть форму, не подумав при этом об удобстве. Увидев себя в зеркале с тем же выражением, с каким и Штольман обычно ворчал на какой-нибудь новый предмет гардероба, мужчина улыбнулся. Он сохранил портрет отца и иногда замечал в самом себе его черты, что приносило ему странное ощущение — тянущее чувство в сердце, замешанное на раздражении. Он не знал ничего о финансисте Потье, кроме того, что он был богат, наделал много ошибок и умер от рук тех, кто должен был его любить. Он не хотел быть похожим на него, хоть и признавал родство с ним. Не он растил его, не он дал ему семью, уверенность и любовь. Поэтому вот такие моменты, когда Гастон видел в себе Штольмана, наполняли его радостью. Наследственность от этого отца он желал перенять.

— Ну как же не страшно? — воскликнула Марта, которая уже была готова и отправила младших девочек одеваться. — Я понимаю, что нам только дорогу перейти, но ты ведь знаешь, что Катрин не слишком управляется со временем. Я в этот раз не хотела отпускать её, но это уже традиция, что после службы Катрин едет к Картье. Но она совершенно, совершенно перестала следить за распорядком! Она уже который раз опаздывает!

— Ну что её там задержит? — взмахнул рукой Гастон, который наконец пристроил галстук на положенное место и теперь скептически смотрел на него. Нет, современные течения вроде кубизма и такого прочего его не вдохновляют. Почему классические формы нужно перестраивать? Почему галстук не может себе спокойно находиться четко посередине, а должен вот так… ломаться. Нет, он всё-таки консерватор. — Они с Вероникой и так постоянно в лицее видятся.

— Ммммм… — бездумно заметила Марта, забыв о том, какую реакцию это может вызвать. — Это скорее из-за Альфреда.

— Какого Альфреда? — тут же перестал обращать внимание на галстук Гастон. Ему не понравилось имя, ему не понравился тон жены, ему не понравился намек, который крылся за этой фразой.

— Брата Вероники, — спохватилась Марта, но было уже поздно. — Ему пятнадцать. Он учится в другом городе и приезжает домой на каникулы.

Выражение лица Гастона было непередаваемо. Он еще раз достал брегет из кармашка и посмотрел на стрелки.

— Там есть некий Альфред, а Катрин там уже почти два часа? — взревел он, не понимая, что он чувствует. Это что-то было темное и не очень приятное, возможно, не слишком достойное по отношению к пятнадцатилетнему мальчику, но поделать с этим он ничего не мог. — То есть мы опаздываем к Якову и Анне, потому что есть Альфред? Да Бога ради, ей же всего двенадцать! Я сам сейчас поеду к этим Картье и привезу её! Никаких Альфредов! Еще лет десять минимум!

— Ох, Гастон! Это ведь детская влюбленность, ты же понимаешь! — Марта торопилась за ним следом, потому как слова с делом у него не расходились и он уже торопился к выходу. — И потом ты сам мне всегда говорил, что полюбил меня еще тогда, когда тебе было девять лет!

Гастон в ужасе остановился.

— Это другое! — решительно отверг он даже мысль о таком развитии событий в отношении некого Альфреда. Нет, нет скорее к этим Картье: возвращать дочь из этой обители порока. — Совсем не то, что мы с тобой.

— О, ну конечно! — вздохнула Марта, покачав головой, потому что её муж рванул к выходу еще быстрее. Она чувствовала, что Рождество нынче выйдет жарким.

***

— Мы ничего не успеваем! — воскликнула Соня, пытаясь впихнуть извивающегося, как уж, Петю в новенький шерстяной костюмчик. Трехлетний Петя впихиваться отказывался и всячески выказывал свое отвращение к современной моде. Уже одетая Маша чинно стояла у выхода, сложив руки на животе и посматривая на разворачивающийся перед ней спектакль крайне неодобрительно. Она относилась к подобным капризам отрицательно, потому что была приверженцем порядка. Себе она подобного поведения не позволяла. — Паша!

Павел появился спустя минуту вместе с Яшей, который был нравом схож с сестрой и безропотно надел накрахмаленную рубашку и шерстяной пиджак.

— Что случилось? — спросил Павел и поморщился, когда Петя издал страшный вопль, увидев, что Софья подносит к нему штанишки.

— Ты уложил подарки? — спросила Соня, уже отчаявшись получить прилично одетого сына. — Если мы не выедем через десять минут, мы опоздаем!

— Подарки уже в экипаже, кучеру заплачено с лихвой, он будет ждать нас сколько нужно, Петю мы сейчас усмирим! — бодро проговорил Павел, и Софья с облегчением протянула ему костюм.

— Да, Петечка! — заметила Маша, покивав головой. — Тебе ведь уже три года, так нельзя себя вести взрослым людям. Сегодня Христос родится! Ты ведь не можешь праздновать его рождение в неприличном виде! Так нельзя!

— Да, Пётр Павлович! — согласился с сестрой Яша. — Это крайне неуважительно! Так не положено вести себя мужчине! У бабушки и дедушки будут все наши тети и сестры! Ты ведь не хочешь появиться перед ними в смешном виде?

Мальчик замер, оценивая перспективы, и его родители немедленно воспользовались ситуацией и в одну секунду обрядили его в новую одежду. Впрочем, в этот раз Петя не особенно протестовал, и уже пять минут спустя все семейство Селезневых спустилось вниз, чтобы сесть в экипаж и поехать встречать Рождество к родителям.

***

— Эмиль, мы не успеем! — растерянно проговорила Лидочка, хотя ей хотелось то ли вопить, то ли плакать.

— Что там? — спросил Эмиль, заглядывая в гостиную и замирая так же, как и жена. — Бог ты мой!

— Так и есть! — вздохнула Лидия. — Ты знаешь, я начинаю понимать родителей! Когда мама мне рассказывает, что именно я вместе с Ваней делала в детстве, она обычно смеется, но теперь я понимаю, что именно стоит за её весельем.

— О да! — протянул Эмиль, осматривая поле боя. — Ты думаешь, это возможно будет удалить?

— Только вместе с ковром! — покачала головой Лидочка. — И желательно вместе с мебелью. А еще лучше в эту часть дома не входить пару недель.

— Что это? — спросил Эмиль, пытаясь не дышать, чтобы его не вывернуло наизнанку, и поражаясь, как двое их сыновей, совершенно не смущаясь и не падая в обморок, втирают в ковер желтоватую жижу.

— Асафетида, — вздохнула Лидия, думая, как им вообще выйти из дома, ведь аромат асафетиды не выветрится ни за что. — Средство для улучшения пищеварения. Мне привезли новую партию сегодня.

— Для улучшения пищеварения? — переспросил Роттенбо, все еще борясь с рвотными позывами. — Я думал, для предотвращения оного.

— Ха-ха! — усмехнулась Лидочка, а потом сурово нахмурилась и уперла руки в бока, не желая сдаваться. — Так, до выхода у нас три часа! Ты берешь Тима, я Платошку, и идем в ванную. Только не прижимай его. А то сам пропахнешь!

— Могла бы этого не говорить! — пробормотал Эмиль и поднял младшего сына за широворот.

Лидочка рассмеялась. Около получаса они с мужем терли детей самым ароматным мылом, потом одевали их в новую одежду и действительно велели вынести ковер из гостиной и трижды помыть пол с фиалковым раствором, что, впрочем, не слишком помогло. Гостиную закрыли, а семейство Роттенбо уселось в экипаж и отправилось к родным, принюхиваясь всю дорогу, стараясь понять, насколько асафетидовая катастрофа помешает им по-человечески встретить Рождество.

***

— Алекс, мы не успеем, я тебе говорю, не успеем! — голос у Таис был близок к панике. — Как можно успеть купить подарки за два часа до времени их открытия?

— Ты сама сказала, что ты теперь только и делаешь, что сидишь дома с четырьмя детьми и не можешь даже выйти никуда! — заметил Алекс, но тем не менее руку жены не выпустил, умело лавируя между посетителями Бон-Марше, которые единственный в Рождество работал допоздна. — Ты сама хочешь наконец выйти на улицу и купить всем подарки! Ты наконец-то можешь вставать после рождения Миши и не собираешься больше прорастать корнями в постели!

— Сказала, — согласилась Таис упрямо. — Сказала и все еще так думаю! Спасибо еще родителям, что взяли на себя всех четырех разом.

— Спасибо, — подтвердил Алекс. — Не будь их у нас, нам пришлось бы туго.

Жизнь без Анны и Якова он представить не мог. У него были лучшие родители на свете. Даже сейчас, когда ему было тридцать, он думал так же.

— Мы не успеем, Алекс, просто не успеем! — обозревая толпу вокруг себя произнесла Таис.

— Мы идем за полкой для книг для Лидочки? — уточнил Штольман-младший.

— Да, отдел уже за углом! — подтвердила Таис.

— Можем взять её и идти домой, — сказал Алекс. — Я уже все купил. Все подарки в кладовке под лестницей. Не волнуйся, я все два месяца внимательно слушал все твои пожелания и купил все в срок. Я предполагал, что времени у нас будет в обрез, поэтому позаботился о запасном плане.

— Ты купил все без меня? — неверяще переспросила Таис, и глаза у нее стали наливаться слезами. После рождения младшего сына, настроение у нее менялось по двадцать раз на дню. — По тому списку, что я составила?

— Да, — с осторожностью ответил Алекс, не понимая, какой реакции ему ждать.

Губа у неё затряслась, и Штольман приготовился к водопаду слез, но его жена с размаху бросилась ему на шею и обняла его изо всех сил.

— Ты все купил заранее, ты все предусмотрел! — воскликнула Таис. — У нас есть подарки, и мы не опоздаем на ужин! Алекс, ты лучший из мужей!

— О! — улыбнулся Алекс, который избежал урагана. — Я рад это слышать. Я тебя люблю, не мог же я оставить тебя один на один с рождественской суетой!

— Пойдём скорее! — проговорила Таис, улыбаясь во весь рот, и потащила его в мебельный отдел. Рождество не могло ждать.

***

— Яша! Мы ничего не успеваем! — воскликнула Аня, влетая в кабинет мужа. — Дети уже едут, а ничего не готово!

— Почему не готово? — удивился Штольман. — Елка стоит, подарки под ней, стол накрыт, дети едут. Все хорошо!

— Горячее до сих пор в печи, козули не пропеклись с первого раза, потому что это блюдо не французское, никак его не получается сделать у Маргариты! Мадам Агнес давно бы все успела, а так я волнуюсь!

— Не нужно! — отверг её волнения Яков. — Я уверен, что все будет хорошо!

— И потом, ты ведь знаешь, что нужно всех разместить. Утром идем в церковь! На вечернюю службу билетов на наше количество народа не достать, поэтому дома сами прочтем молитвы и устроим праздник, ну а утром всем ехать в храм.

— Гастон и Марта заберут к себе Соню, Павла и детей, — успокоил жену Штольман. — Все разместятся с комфортом. Утром поедем в церковь вместе.

— У Димы насморк! — заметила Аня, думая, что бы еще приписать к списку её тревог. — Как бы не разболелся.

— С Димой будет все хорошо, — покачал головой Яков.

Продолжить им не дали. Раздался звонок в дверь.

— Лидочка с семьей тут! — воскликнула Анна, посмотрев в окно. — И Гастон с Мартой и детьми уже идут к нам!

Штольман, качая головой отправился вниз вслед за женой, которая превратилась вдруг в легконогую девчонку и, радостно сияя, сбежала вниз по лестнице, желая встретить дорогих сердцу детей. Вскоре вернулись Алекс и Таис, встретившись у ворот с Пашей, Соней и племянниками.

Праздник удался. Дети вопили от радости, получив подарки, взрослые хоть и не выражали радость так громко, тоже улыбались вовсю. Ужин подали вовремя, и все было очень вкусно, несмотря на опасения Анны Викторовны. В эту ночь в доме Штольманов не спали очень долго, разговаривая обо всем, смеясь, делясь воспоминания и планами на будущее. И легкий запах асафетиды, все еще свежие душевные раны, нанесенные Альфредом, сброшенный Петей колючий пиджак и суета с перетаскивание подарков из кладовки под елку не могли нарушить эту идиллию.

Как дети с улицы Мишеля Саля готовили рождественский пирог

— Сделать это надо незаметно! — проговорила Лидочка, деловито потирая руки. Перед ней на ковре лежала огромная поваренная книга, которую девочка принесла из библиотеки. Сначала у неё была мысль взять ту, по которой готовит мадам Агнес, но оказалось, что повариха хранила всё в своей голове и её вкусности были недоступны тем, кто вздумал бы на них покуситься. Пришлось довольствоваться тем, что нашлось в библиотеке. Потёртая позолоченная обложка гласила: «Прихотник или Календарь объядения, указующий легчайшие способы иметь наилучший стол; С приложением Сытнаго дорожника и с полным описанием лакомых блюд каждаго месяца, также всех животных, птиц, рыб и растений приготовляемых в последнем вкусе.» Дети тщательно и недоверчиво изучили содержание и сошлись во мнении, что автору можно доверять. Там были любимые Гастоном эклеры, поэтому можно было смело говорить, что человек, составивший сборник рецептов, был кулинаром опытным и обладающим прекрасным вкусом.

— Как же ты предлагаешь сделать это незаметно? — хмыкнул практичный Эмиль. Он, Ванечка Миронов, Алекс и Соня сидели вокруг книги на ковре и раздумывали над тем, как же им исхитриться приготовить рождественский сюрприз для родителей. — Мадам Агнес от печки не отходит, мой папаша работает нынче дома, кухарка старается вовсю, как же мы печь-то будем?

— Королевскую галету так просто не приготовишь, — заметила Соня, разглаживая морщинку на подоле. — Нужна хорошая, проверенная печь.

— А давайте в камине! — вдруг сказал Ванечка. Все разом посмотрели на него. Выглядел он взъерошенно и горел энтузиазмом.

— Мы же не тосты собрались делать! — неуверенно заметил Алекс, очень уж самоуверенным выглядел их двоюродный дядюшка. Такое обычно случалось, если он задумал что-то, что заведомо будет успешным.

— У меня есть одна мысль, — пояснил Ванечка, и Лидочкины глаза немедленно загорелись интересом. Она очень любила, когда её верный друг и соратник так говорил. Это сулило чудеса и приключения. — Я давно думал над этим изобретением. Всякий раз, когда я летом ухожу с нашими конюшенными на летний выпас, я думаю о том, как бы ускорить время приготовления еды, потому что его всегда не хватает. В общем, две металлические пластины, керамическое блюдо, несколько винтов и пружин, термозащита — и у нас получится прекрасная переносная печь, в которой прекрасно можно приготовить любое блюдо на открытом огне. Камина будет достаточно.

Некоторое время дети молчали, пытаясь представить, что за устройство придумал Ванечка, а после Эмиль выразил общее мнение:

— Ошеломительно!

Лидочка, которой не терпелось испытать устройство в деле, радостно подпрыгнула, а потом вновь вернулась к книге.

— Вопрос с приготовлением решен! — важно сказала она. — Будем использовать камин. Предлагаю тот, который в кабинете мамы! На Рождество она не принимает, поэтому там никого не будет!

— Нет, — покачал головой Эмиль. — Когда в окнах появится свет, сразу будет понятно, что в кабинете кто-то есть. Давайте в папиной мастерской! Он сейчас ей не пользуется! И никого не смутит свет. Наш Шарль стал совсем стар, он туда даже не заходит.

На том и порешили. Теперь осталось определиться с тем, кто что будет делать.

— Ванечка занимается нашей печкой, это понятно, — сказала Лидочка. — А теперь сам пирог. Кто-нибудь умеет готовить слоеное тесто?

— Я умею, — сложила ладони замочком Соня. — И слоеное, и дрожжевое, и песочное.

— Тебе нужен рецепт?

— Нет, — покачала головой девочка. Лидочка уважительно посмотрела на неё. Над же, как мадам Агнес - всё хранит в своей голове.

— Я тебе помогу! — вызвался Алекс. Ему было интересно создать что-то необыкновенное из разрозненных вроде бы ингредиентов.

— Нам понадобятся продукты, — сказала Софья.

— Я их добуду, — пообещал её брат. Соня довольно кивнула. Всё шло, как она задумала. Сюрприз получится удивительным, она это чувствовала.

— Тогда мы с Эмилем возьмем на себя франжипан! — радостно воскликнула Лидочка.

На этих словах каждый в комнате блаженно улыбнулся, вспоминая вкус миндального крема, который делал рождественский пирог волхвов неземным яством.

Все покивали и принялись за дело. Ванечка пошел дорисовывать чертеж своей переносной чудо-печки и решать проблему недостаточно действенной термоизоляции. Алекс отправился добывать всё для теста, а Соня решила переменить платье, чтобы не испачкаться в муке.

— Нам нужен рецепт! — постановила Лидочка. — Я не умею готовить франжипан, но, думаю, что это не слишком сложно.

— Давай искать, — согласился Эмиль, и они принялись читать рецепт пирога.

— Вот он! — воскликнула девочка, дойдя до нужной строчки. — Записывай!

Эмиль уселся за стол, взял перо и приготовился писать.

— Итак, один фунт сливочного масла разотрите с одним фунтом сахара до легкой кремообразной массы, охладите. Возьмите два фунта миндаля, — Лидочка перевернула страницу, — полфунта лука-порея, мелко порубите ножом или разотрите в ступе.

Эмиль открыл рот и непонимающе уставился на подругу.

— Лук-порей? — недоверчиво переспросил он. — В королевскую галету кладут лук порей?

Лида сверилась с книгой.

— Так написано, — пожала она плечами, понимая, что впрочем, что-то в рецепте не слишком гладко.

— Я терпеть не могу лук-порей! — завопил Эмиль от избытка чувств. — Хочешь сказать, что всё это время меня пичкали этой дрянью под видом божественного пирога волхвов?!

Лидочка развела руками, не зная, чем утешить товарища.

— Ни за что в это не поверю! — отказался смиряться с действительностью юный Роттенбо.

— А помнишь, как мадам Агнес сказала, что для того, чтобы желе стало желе, его делают на отваре из рыбьих пузырей! Или вообще из говяжьих ног! — воскликнула Лидочка. — Так что, может быть, что и франжипан делают из лука-порея!

Эмиль некоторое время сидел с выражением крайнего отвращения на лице. но в конце концов вздохнул и принялся записывать дальше. Если уж божественный десерт, пахнущий персиком, мог делаться из бычьих ног, то миндальный крем вполне себе реально мог содержать ненавистный ему лук-порей. Жизнь несправедлива, это он себе уяснил, но такого предательства он от неё не ждал.

Всё записав, добыв необходимые ингредиенты и дождавшись остальных участников вылазки, все пятеро направились в дом к Эмилю, весьма насторожив Анну Викторовну, которая прекрасно знала, чем заканчивается стихийный союз Штольманов-Мироновых-Роттенбо.

— Всё будет хорошо, мамочка! — серьезно сказала Соня встревоженной матери. — Не волнуйся.

Присутствие степенной и рациональной Софьи смирило Анну с неизбежным, но она решила уточнить, сколько свободных денег осталось у них после покупок к Рождеству. Мало ли что могло случиться. Дети фланировали от их особняка к особняку отца Эмиля почти свободно, и они привыкли уже ко всему, но лишняя предосторожность никогда не помешает.

На удивление всё прошло гладко. Глухой старый Шарль только улыбнулся гостям молодого господина и пошел заниматься своими делами. Отец Эмиля работал наверху. Дети сумели развести камин и приготовить всё для пирога без ущерба для мастерской.

— Она должна так делать? — спросила Соня, с опаской поглядывая на потрескивающую печку Ванечки, раскалившуюся на жарком огне камина.

— Да, — кивнул Миронов. — Металл расширяется, так должно быть.

Но на всякий случай он сделал шаг назад, и все разом повторили за ним. В конце концов, это была экспериментальная модель, поэтому можно было ждать всего, чего угодно.

— Пахнет луком? — удивленно принюхался Алекс.

— Да, — кивнула Лидочка. — Так нужно по рецепту.

Алекс переглянулся с Ванечкой, а потом они синхронно пожали плечами. Ну нужно, значит, нужно. Соня такой смиренной не выглядела. Лука тут быть не должно! Она аккуратно подошла к книге, покуда все с восторгом и ужасом слушали, как свистит и плюётся Ванина печка, и открыла рецепт. Действительно, лук-порей! Как же так? Она точно помнила, что мадам Агнес не клала лук в начинку. Девочка внимательно осмотрела книгу еще раз и обнаружила, что две страницы склеились. Получилась дикая смесь из рождественского пирога и тарта с луком и яйцами. Соня повернулась было, чтобы сказать обо всём товарищам, но увидела их восторженные лица и не решилась портить им радость. Времени, чтобы испечь новые пироги, всё равно не было. Оставалось надеяться на рождественское чудо.

Спустя два часа два румяных (подгорелых с одного бока в том месте, где Ване не хватило материала для термоизоляции) пирога, источающих миндально-луковый аромат стояли на верстаке.

— Красота! — восхищенно проговорил Эмиль, который уже привык к пореевому духу.

— Да, — согласились девочки.

— Кому, интересно, достанутся королевские бобы в этом году? — спросил Алекс.

Бобами выступали керамические фигурки святых, которых клали в начинку. Кому доставался кусок с бобом, на целый день становился королем, носил бумажную корону и весь год ему сопутствовала удача.

— Надеюсь, папе! — сказала Лидочка. — Ему понадобится удача в этом году! Мне не нравится его работа в посольстве!

— Расходимся! — велел Алекс, посмотрев на часы. — Скоро ужин.

Дети заботливо завернули пироги в тёплые полотенца и, торжественно попрощавшись, пошли каждый к своим родителям.

Штольманы и Мироновы встретили своих отпрысков радушно. Убедившись, что особняк Роттенбо и сами дети целы, взрослые (вместе с Мартой и Гастоном) принялись нахваливать пирог. Дети сияли. Принесли блюдо и нож. Штольман разрезал румяную корочку, озадаченно принюхался, но от идеи попробовать не отказался. Пахло аппетитно. Пётр Иванович откусил первый кусок и замер. Дети, увидев его выражение лица, встревоженно переглянулись и принялись ждать реакции. Соня предвидела нечто подобное, поэтому прикусила губу.

— Это, что, лук? — спросил Миронов-старший, проглотив откусанный кусочек.

— Да! — хором воскликнули дети.

Ирма и Анна растерянно посмотрели друг на друга.

— А вы знаете, это очень даже интересно! — проговорил Пётр Иванович, прислушавшись к себе, и отломил следующую порцию.

Ликование детей не знало предела. В конечном итоге они узнали, что именно должно было быть в королевской галете, но это не испортило их радости. Ведь сюрприз удался и взрослым все понравилось. Значит, все было не напрасно. Ванечкино изобретение обретет славу на полях Моркоте и сэкономит время во время летних работ.

Боб, кстати, сказать, достался Ирме.

На следующее утро Лидочка позвонила Эмилю и пригласила его в гости.

— Не могу, — мрачно ответил мальчик. — Я наказан.

— Что случилось?! — воскликнула Лидочка.

— Папе понравился пирог, и он с большим удовольствием стал его есть!

— Ну! — нетерпеливо поторопила замолчавшего друга Лида.

— На втором укусе ему попался боб, — продолжил Эмиль и вздохнул. — Папа сломал о него передний зуб.

— О! — воскликнула Лидочка.

— Ага! — печально подтвердил Эмиль и положил трубку.

В следующий раз они увиделись только через десять дней.