Деньрожденное побоище. Танцы под красным фонарем

11:11:11 (Акай Рантан)

Впервые это случилось второго ноября пять лет назад. Я обещал прийти на день рождения к подруге, но заигрался в контру и, в общем-то, сильно опаздывал. Выбегая из подъезда в начале двенадцати, не заметил, что шнурки на левом кеде развязались, а может и вовсе не были завязаны. Так вот, наступаю я на болтающийся шнурок и лечу носом вперёд, выставив перед собой руки.

Пока вставал и отряхивался, заметил девушку, котораяшла в мою сторону, весело беседуя с кем-то по телефону. Присев, чтобы завязать шнурок, я лишь краем глаза наблюдал за приближающейся фигуркой. И тут оно случилось!

Девушка вошла в свет фонаря, и тот покраснел, словно от смущения. Она испуганно подняла голову и замедлила шаг. В следующий миг свет погас. Я ожидал, что девушка вскрикнет и выбежит из темноты. Даже выпрямился, чтобы если что поймать её, к груди прижать, успокоить. Но нет. Ничего подобного не случилось. Через минуту, фонарь зажёгся как обычно – белым светом. Девушки не было. Я ошарашенно озирался по сторонам, но никого и ничего странного не находил.

С тех пор я стал обходить это место. Год спустя, стоя на кухне у окна, я разговаривал с подругой по телефону. Она отчитывала, что я снова забыл про её день рождение. Прямо как в прошлом году. Не знаю, что дёрнуло меня взглянуть на кухонные часы. Они были электронные. Цифры показывали одиннадцать часов десять минут и секунды скакали навстречу одиннадцати минутам. Вот уже достигли шестидесяти, и следом на круглом циферблате красовался ровный строй из палочек.

Я повернулся к окну и взгляд сам нашёл злополучный фонарь. Несколько секунд он горел красным, а под ним задрав голову, вверх стоял пожилой мужчина в коротком пальто и клетчатом шарфе. Он испуганно прижал к груди чёрным чемодан. Свет погас. Я встревоженно вгляделся в темноту, но когда через минуту фонарь включился, мужчина исчез. Я осмотрел всё вокруг, но его не нашёл.

Кухонные часы показывали двенадцать минут двенадцатого. Скоро полночь. Пора спать. Только сейчас я заметил, что телефон в руке издаёт какие-то странные звуки. Моя подруга всё это время не прекращая отчитывала меня, а я …. Я выпал из реальности, потрясённый своей догадкой.

С того дня мой вечер превратился в странный ритуал. Держа в руках телефон, я ждал, когда время покажет одиннадцать часов одиннадцать минут, после чего вглядывался в загадочный фонарь. На одиннадцатой секунде, его свет начал мерцать пока время не перевалило за двенадцать минут.

И вот наконец-то фонарь покраснел. Снова быловторого ноября. Благо в этот раз никого рядом не оказалось. И новой жертвы не случилось. Промаявшись сомнениями целый год, я решился на эксперимент.

Второго ноября в одиннадцать часов я вышел из подъезда и встал в круг света того самого фонаря. Было страшно, но любопытство, выросшее за последний год до неразумных размеров, оказалось сильнее чувства самосохранения.

Часы в телефоне показали одиннадцать часов одиннадцать минут. Свет фонаря налился красным. Я в уме стал считать: один, два, три…. На одиннадцатом счёте свет погас, но тут же включился. Я испуганно заозирался.

Место вроде было то же самое, но какое-то слишком странное. Вокруг было много людей и все дёргались и извивались. А из машины, которая въехала, по-другому не скажешь, в столб орала музыка:

Happy nation living in a happy nation

Where the people understand

And dream of the perfect man

A situation leading to sweet salvation

For the people for the good

For mankind brotherhood

Задние фары горели красным. А на крыше стояла молодая девушка с ярким макияжем и причёской с начёсом времён девяностых. Она притопывала босыми ногами, не забывая размахивать руками в такт музыке.

— Сто одиннадцать тысяч сто десятый! Больше радости! Осталось дождаться последнего участника танцевального марафона! Веселей друзья! Хаппи нэйшен!! Ливинг ин хаппи нэйшен!

Тут я почувствовал, как то-то дёргает меня за рукав. Оглянулся и обомлел. Та самая девушка с телефоном, которая исчезла на моих глазах.

— Не стой, танцуй. Иначе умрёшь, — прошептала она, устало топчась в такт следующей песни. Знакомые «стоп холодильник, стоп кипятильник, иц май лайф» заставили меня улыбнуться.

Пританцовывая на месте, я оглядел людей вокруг. Вид у них был уставший и злой. Только мужчина в клетчатом шарфе с чемоданом в руках спокойно лежал у колеса одной из машин. Казалось, что он спал. Но лишь подойдя ближе, я понял, что он мёртв. Вся беззаботность и радость слетели с меня в одно мгновение.

— Отчего он умер? — спросил я сам себя.

— Не смог продержаться до отката.

— Отката?

— На фонаре таймер. Одиннадцать часов одиннадцать минут одиннадцать секунд. Когда он обнуляется, то происходит откат. Усталость, ранения, порванная одежда, голод, жажда – всё, что случилось за это время, стирается. И дискотека начинается снова. Девчонка на машине – первая попала в ловушку. Она говорит, что мы здесь застряли до тех пор, пока не наберётся нужное количество танцующих. Мёртвые тоже считаются.

— Я сто одиннадцать тысяч сто десятый? Но здесь меньше людей.

— Фонарь бьёт молнией тех, кто не танцует. От них мало что остаётся.

— А тот мужик?

— Сердце не выдержало. Сразу после того как он появился здесь, молния убила старушку. Не знаю, как долго она тут пробыла, но надоело ей ждать. Она тогда кричала, что ждала одиннадцатого, потом тысяча сто одиннадцатого, а ждать сто одиннадцать тысяч сто одиннадцатого не будет. Тогда многие замерли на месте. И после старушки, фонарь ударил по ним. Мы два дня дышали их развеянным по ветру прахом, прежде чем появился ты.

«Два дня?» — подумал я, вспоминая, что мужик с портфелем исчез два года назад. Выходит, здесь один день равен году. Хотя, скорее всего одиннадцати месяцам одиннадцати дням одиннадцати часам одиннадцати минут и одиннадцати секундам.

— Что ж будем надеяться, что завтра появиться последний гость вечеринки, и все мы вернёмся домой, — сказал я девушке, которая не столько танцевала, сколько раскачивалась из стороны в сторону.

Прошёл день, за ним другой и третий. Никто не появлялся. Но потом цифры на фонаре дрогнули, и под красным светом автомобильных фар появился мальчишка лет пяти. Он стоял и громко плакал. От мысли, что в него может ударить молния, стало жутко. Я бросился к нему и едва успел подхватить на руки, как всё вокруг затрясло.

— Сто одиннадцать тысяч сто одиннадцатый! Веселимся! — закричала девушка на машине.

Надежда, что заточению настал конец, рассыпалась осколками души. Ребёнок в руках продолжал орать, да ещё лупил меня ногами и руками. Я уж было хотел отпустить его и принять смерть, как фонарь погас.

Стало темно и тихо. Больше не было никакой музыке, никакой дискотеки девяностых и подбадривающих криков девчонки с машины.

Фонарь загорелся обычным белым светом. Я стоял, прижимая к груди пятилетнего мальчишку. В мою спину вцепилась девушка, имени которой я так и не спросил. Вокруг была ночь. Обыкновенная и такая прекрасная. А ещё люди, которые с растерянными лицами смотрели по сторонам и плакали.

Я же побежал к своему подъезду, не зная, зачем таща за собой мальчишку и девушку. Остановился лишь, когда нога коснулась первой ступеньки. В этот миг раздался оглушительный хлопок. В фонарь ударила молния и вокруг образовалась обгоревшая по краям воронка. Думать о том, что случилось с теми, кто остался там – не хотелось. Мальчишка от такого барабума сразу притих и прижался ко мне, как к родному. Я не стал отпихивать его, хотя тот довольно больно впился пальцами в моё тело. Что же касается девушки, то вид у неё был такой, словно она держится из последних сил, чтобы не расплакаться.

— Зайдёшь? — спросил я её, не рассчитывая на положительный ответ, но та кивнула.

Я потянулся к коду домофона и замер, разглядывая листовку. На ней был наш мальчишка и информация о том, что ребёнок пропал во дворе несколько дней назад. Ниже телефон. Я сорвал листок и забрал с собой.

Уже дома позвонил родителям ребёнка и сообщил, что нашёл его у взорвавшегося фонаря. Дал свой адрес. Мальчишка был не на шутку напуган. Сидел тихо на кухне, шмыгая носом. Уже через полчаса я наблюдал радостную сцену воссоединения.

Спать хотелось чертовски. А когда вошёл в комнату, то обнаружил на своём диване спящую красавицу, имени которой я так и не узнал. Когда же проснулся утром на полу, то её в квартире не было. Исчезло, словно сон или видение. И после никогда так и не встретилась. Жаль!

Пожарные и полиция долго разбирались со случившимся. А я решил помалкивать. Кто поверит, что какой-то фонарь стал аномальной зоной. Но всё-таки кое-что до меня докатилось. Случайно я узнал об страшной аварии в девяностые. Пьяная компания на машине въехала в тот самый столб. В салоне набилось восемь человек, но все чудом остались живы. А когда выбрались из покорёженной машины, то устроить на радостях дискотеку в честь спасения. Через какое-то время в фонарь закоротило. В тот момент одна босоногая девушка танцевала на крыше машины. Удар тока оказался таким сильным, что несчастную впечатало в стену дома. А её друзья, в мгновение, протрезвев, разбежались по домам.

Прошёл год. Снова наступило второго ноября[1]. Вечер. По непонятной причине, я замер у кухонного окна, глядя на новенький столб, который установили взамен взорвавшегося. Время перевалило за одиннадцать вечера. Девять минут, десять минут, одиннадцать! Свет фонаря сменился на красный. Одна секунда, две, три, четыре … одиннадцать! Фонарь погас. Воздух встал комом в горле на вдохе. Секунды замедлили бег: пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят. Фонарь зажёгся белым светом. В груди, словно стая перепуганных птиц взлетела, а в голове появилась только одна мысль: «Надо что-то делать?! Что?!»

Взволнованный я сделал шаг от окна, оступился и упал, ударившись затылком о пол. Сознание поплыло, и вдалеке раздались знакомые звуки:

Happy nation living in a happy nation

Where the people understand

And dream of the perfect man

A situation leading to sweet salvation

For the people for the good

For mankind brotherhood

— С возвращением! Ура новому участнику марафона одиннадцати! Хаппи нэйшен!! Ливинг ин хаппи нэйшен! Дискотека!

Акай Рантан – я дух красного фонаря, которому хочется праздника.

[1] 2 ноября у католиков почитается как День всех усопших. 2 ноября считается днём заступничества за души всех умерших в чистилище. У православных таким днём считается Родительская суббота или суббота душ.

В этот день души усопших, которые не покинули бренный мир, могут с помощью живых обрести покой.

Вектор (Граф О'Ман Бомбический)

С начала года его упрямо преследовали неприятности: зрение стремительно портилось, и к лету он полностью ослеп на оба глаза. Пришлось мало-помалу приспосабливаться к жизни в абсолютной темноте: есть с осторожностью, вставать и ложиться аккуратно, чтобы случайно не удариться о стены. Он был искренне благодарен тем людям, кто заботливо помогал выйти на улицу, дружески хлопал по плечу и подбадривал добрыми словами.

Больше всего он боялся, что теперь не сможет полноценно выполнять свою работу – растеряется, споткнется. Сердце ухало громче играющего знакомую мелодию оркестра, дыхание прерывалось, болели стиснутые от напряжения зубы.

К счастью, она – его прекрасная муза – не отвернулась и не опустила руки. Хрупкая девушка в очередной раз продемонстрировала несгибаемый характер.

В те мгновения, когда они вместе шли – она через полутьму, а он – через непроглядный мрак – мир вокруг замирал...

Сегодня он вновь слышит шорох тяжелых занавесей, не видит, но знает, справа и слева горят яркие красные фонари.

– Давай... – горячит кровь ее нежный шепот. – Потихоньку...

Девушка сжимает бедра, и он смиренно повинуется этому знакомому, понятному движению. Она откидывается чуть назад, чтобы принять максимально удобную позу.

– Не спеши... – это даже не просьба, а едва уловимый выдох через улыбку.

Она права, но уже слишком поздно. Его крепкие мускулы играют под натянувшейся кожей, на шее проступает пот. Вперед, вверх! Выше! Он может... не хуже других... даже лучше... В тысячу раз лучше! Ради нее... Предугадывая желания, двигаясь то быстрее, то медленнее, замирая и снова отдаваясь ритмичной скачке.

Тонкий ремешок слегка давит на горло. Это знак остановиться. Он покорно замирает. Кончик хлыста щекочет предплечье. Поклон. Одну ногу согнуть, другую выпрямить и выставить перед собой. Не так трудно, как может показаться со стороны.

Аплодисменты. Нужно подняться. И ждать.

Все хорошо, ни одной ошибки. Он – молодец. Она машет правой рукой и посылает воздушные поцелуи.

Красный свет должен смениться синим, а затем белым, еще более ярким. Танец окончен. Оркестр намекает, что пора прощаться...

– Спасибо, милый! – она аккуратно натягивает кордео. – Шикарный пассаж, но над пиаффе еще нужно поработать.

Конферансье выходит на арену, поднося ко рту микрофон:

– Дамы и господа! Элементы высшей школы верховой езды вам продемонстрировала талантливая наездница, заслуженная артистка цирка Любовь Адриянова! Ваши аплодисменты ей и коню по кличке Вектор!

В деннике он утыкается носом в ее теплые ладони, задумчиво хрустит морковкой и слегка прикрывает незрячие глаза.

– Устал? – мягко спрашивает Люба. – Отдыхай, Викуша... До завтра!

Он жадно втягивает ноздрями ее запах, чтобы как можно дольше удержать в памяти этот миг – счастливый миг, когда тьма больше не кажется приговором.

Ленин вампир (Воробей)

Холодное московское утро встречало прохожих мелким мокрым снегом. Крошечные снежинки летели с бездонного хмурого неба. Чудовищное по своему размаху, оно было сравнимо с океаном. Но в отличие от водной стихии несущей тонны разнообразной жизни, воздушная несла только стаи ворон. В этот день их было неестественно много. Утро чувствовалось особенным, конечно для тех, кто мог уловить эту особенность. Казалось, что воздух вот-вот треснет. Такое было незримое напряжение и состояние безысходности тонкого бытия. Это особенно ощущалось на фоне каменной глупости бытия материального. Лишь только холод пронизывал оба мира совершенно одинаково. Тёплая одежда не спасала.

На Манежную площадь столицы вышла процессия из девушек и мужчин. Их встречал маршал-людоед, уродство известной гостиницы и торговый центр. Всё это привело в замешательство гостей столицы, но красная кирпичная стена и изгородь известного сада напомнили о том, что процессия на верном пути и незнакомцы уверенно зашагали на Красную площадь.

Компания состояла из трёх девушек - блондинка, брюнетка, рыжая и двух мужчин – худого и мясистого. Все они были одеты в модные наряды начала двадцатого века. Что нисколько не удивило центр столицы. Материальный мир, который был привычен ко всему - жрал как свинья, всё подряд. Зато тонкий мир содрогнулся. Бездонная пустота морозного утра с появлением гостей достигла своей наивысшей напряжённости. Небеса треснули.

Правда, происходящее никак не отразилось на окружающей действительности, которая была беременна революцией. Как была беременна рыжая девушка в допотопном наряде. Другие две переговаривались с ней исключительно на итальянском языке. Мужчины, которые шли слегка позади дам, говорили на русском.

- Вы заметили как изменилась столица? – спросил мясистый.

- Разумеется, - нервно ответил худой.

- Как же она подобрела, зажирела, наполнилась соками, молоком, стала животастая, - пыхтя, продолжил мясистый.

- Как наша рыжая подруга, - облизывая губы, тихо заметил худой.

- А чего вы шёпотом как гимназист? - усмехнувшись, проговорил мясистый, - барышни совершенно не понимают по русский.

- Ребёнок в чреве понимает, - морщась, пояснил худой.

- Это да, – согласился мясистый.

Далее мужчины начали обсуждать прелести беременной женщины. За этими шалостями они не заметили, как вошли на Красную площадь и начали прогуливаться по брусчатке. Слева глазел ЦУМ, а справа заветный мавзолей. Гости столицы, гуляя на площади, явно чего-то ожидали. Беременная рыжая от свежего воздуха слегка возбудилась. Дамы всё громче переговаривались на итальянском языке. А мужчины балакали на русском.

- Неужели революционная ситуация созрела? – вопрошал мясистый.

- Решительно да, - отвечал худой.

- Верхи не могут, низы не хотят?

- Вы же сами заметили, что город разжирел обывателями.

- Простите, но это слово я не употреблял?

- Какое?

- Обыватели.

- Но подразумевали.

- Это вы верно подметили, - смущаясь, согласился мясистый.

- Так вот, - продолжил худой, - личинка достаточно отожралась, окуклилась и теперь готова стать бабочкой революции!

- Но зачем личинке становиться тонкой бабочкой, если в ней и так достаточно жира для счастья?

- Вечное движение мой брат. Метаморфозы, для которых ничего не достаточно.

- Даже после революции?! – возмутился мясистый.

- Даже после неё, - выдохнул худой.

- Неужели ничто не вечно под луной?

- Бля буду, того глаз топтали! – положа руку на сердце, рявкнул худой.

Девушки шагающие впереди, резко обернулись. Они инстинктивно почувствовали слово «бля». Мужчины успокоили дам жестами рук. Те ещё громче заговорили на итальянском.

- Не пугайте наших уважаемых барышень бранными словечками, - улыбаясь, сделал замечание мясистый.

- Так ведь сами красные стены об этом вопят, - усмехаясь, проговорил худой.

- К стенке бы вас, а не стены, - недовольно, возразил мясистый.

Худой сконфузился и предпочёл перейти к обсуждению литературы. Девушки хихикали, то и дело оборачиваясь. Они не понимали по русский, но плод беременной понимал и переводил своей мамаше из чрева, так как был зачат в грязи почвы и поэтому был ещё не родившимся почвенником. Он переводил как опытный лингвист, сам не осознавая того, что его рыжая мамаша уготовила ему аборт.

- Русофоб, - прозвучало из толпы.

Мир вокруг напыжился. Настало время. Гости столицы прекратили всякие разговоры и с серьёзными лицами, расталкивая туристов, направились к Мавзолею Ленина. Кремлёвский полк не шибко сопротивлялся нападению. Обладая демонической силой, гости разорвали в клочья парадных солдатиков. Кровь пролилась на священные камни мавзолея и тот словно ожил. Мрамор начал дышать.

В тёмной утробе усыпальницы, напротив мумии Ленина, начался кровавый ритуал. Худой чертил странные знаки у ног тела вождя. Мясистый достал из кармана пиджака небольшую книгу и начал читать заклинания на шумерском языке. Три дама поднимали руки над головой и пели необычную песню, которая состояла из странных звуков и необычных сочетаний неизвестных слов. В Кремле уже подняли тревогу. Совершающие обряд знали об этом, поэтому торопились. Мистерия продолжалась недолго. Тело вождя зашевелилось, потом задергалось в конвульсиях и неожиданно вскочило, разбивая пуленепробиваемое стекло. Ленин стоял и злобно смотрел на пробудивших его ото сна слуг. Он оскалил пасть и сверкнул огромными клыками. Это был Ленин вампир! Перед ним склонились. Он готов был повести людей в Революцию! С улицы доносился крик толпы. Поднимались тени, они шли свергать режим Путина. Мир закричал! Бабочка вылупилась из кокона и запорхала под красным фонарём.

*** (Перманентный)

Красные фонари, мы что, в Париже?

Я уже сам не знаю. Слова лепятся в голове, как неуклюжие и уродливые пластилиновые фигурки. Но я не намерен сдаваться, хоть и у меня по труду были слабенькие оценки, особенно в начальных классах. Ненавидел лепить всякие столики и человечков.

Я всегда был большим любителем красоты. Странно, да? На самом деле ничего в этом странного нет, сейчас таких любителей очень мало. Возможно я даже единственный представитель этого вымершего класса общества. Любителей помусолить подбородок с явным видом знатока.

Да, знаю-знаю. Это все фальшь, но просто за всю жизнь я настолько сильно привык себя именно так вести, что по-другому уже не могу. Привык к этому вечному и язвительному сарказму, выплевываю столько желчи, что, наверное, при поцелуях девушки явно ощущали эту мерзость. Как минимум я, очень сильно ощущаю. Или эта их мерзость?

Хотя, знаешь, насчет девушек, то у меня есть отдельная история. Думаю, поведать ее тебе, пусть, что тебя нет, потому что все эти слова вьются роем у меня в голове. Пусть. Ха, девиз моей жизни. Но я постараюсь на миг забыть о своих зачесанных привычках и выделить из всего этого дерьма чистую оболочку своей души. По крайней мере для себя, постараюсь. Мне ведь надо хотя бы раз увидеть отражение в зеркале, которое не будет измазано грязью вранья и не покроется паром лицемерия. Хотя бы раз.

Думаю, я готов рассказывать, а ты готов слушать. Только давай обойдемся без ухмылок хорошо. Ха, как же это смешно – разговаривать у себя в голове, представляя кого-то второго. Но так, мне действительно спокойнее и гораздо комфортнее. Не знаю, почему. Моя жизнь была такой одинокой? Наверное, нет. Хотя я сам не знаю. Вся жизнь прошла какой-то мыльной и непонятной, тусклой и не яркой. Только один момент был поистине чем-то огненным, в сравнении с другим дождем сонливых дней. И сейчас я расскажу тебе о нем.

Да, я буду продолжать говорить с каким-то тобой. Просто так хочу и все.

Я тебе рассказываю, но ты меня не остановишь.

Ладно, слушай. Я не помню, когда это было. Я помню лишь фрагменты тех ощущений, что мною овладевали. Давай это будет летом. Ведь лето – самая приятная пара, независимо от того кто ты: школьник или рабочий. Это все равно прекрасно – видеть яркое солнце и самое главное – луну.

Мы познакомились с ней очень случайно. Наверное, таких знакомств вообще не происходит, но у меня произошло. В очереди в магазин. Да, это очень странно.

Тогда я проходил сквозь толпы недовольных и злых людей. Город как-никак. И она стояла там. Стояла и сверкала своей чистой белизной. Я снова вижу ее.

Маленького роста. Счастья много не бывает. Таких людей всегда выделяешь в толпе, потому что они постоянно на что-нибудь реагирует. Уже тогда я назвал эту пока незнакомую мне девушку актрисой. Знаешь этих обычных людей, они реагируют на все спокойно, без проблем.

– У тебя больше нет жилья.

– Окей.

– Пакет нужен.

– Неа.

– Ты умрешь через 5 минут.

– Хорошо. Хотя, знаете, раз такой случай – давайте пакет.

Все эта тонна безликой массы, которые похожи друг на друга. Я до сих пор удивляюсь от того, как она оказалась там.

Ее особенностью было крайне сильно реагировать на все. И тут нет различий в том, радость это или нет. Если радость хорошо – она готова расцеловать любого незнакомца, если обида – то она готова уничтожить того же незнакомца.

К чему имена? Давай я ее немного опишу. Да, была маленького роста. Ее волосы были желтого цвета, как будто отражали ее настрой к жизни. Даже по одному взгляду можно было увидеть насколько она лучезарна. Нежное и чистое лицо и вечная улыбка. Глаза чего-то выискивают. Наверное, повод для эмоций. Она была любительница чувств.

И я знал об этом. Она первая обратила на меня внимание:

– Мистер, вы чрезвычайно ужасно выглядите.

Я встал столбом в попытке понять, что это происходит и о чем она говорит.

– В смысле?

– Улыбнитесь, а то такой хмурый – будто у вас колбасу отобрали.

Тогда я улыбнулся. От такой глупой, но невинной шутки. Кажется, она смешила как раз невинностью своего поведения. И это покоряло. Невыносимо.

Мы говорили и говорили, пока очередь сердилась и пыхтела мне в спину. Но, глядя на нее, мне было просто все равно. Кажется, что ей тоже. Я смотрел лишь на нее, не отводя глаз. И любовался каждой чертой и небольшой деталькой ее существа.

Она была настолько невинна, что по началу я боялся к ней притрагиваться. Но потом понял, что между нами возникло нечто большее чем обычное общение. У нас возникло ярое влечение друг другу. Еще тогда в магазине мы это почувствовали, причем оба. Она почувствовала и проявила активность, а я проявил активность тем, что не послал ее куда подальше. Обычно так делают люди в маленьких магазинчиках.

Мы не говорили друг другу о своих чувствах. Мы просто все больше и больше незаметно касались друг друга – день за днем. Однажды, она очень сильно обняла меня:

– Что такое? - озадаченно спросил я.

– Я выиграла в лотерею, взгляни!

– Ну-ка.

Конечно, это просто был еще один ход, маневр, который нам обоим был необходим, чтобы почувствовать друг друга. Постепенно такие причины появлялись все чаще и чаще у нас обоих. Мы смотрели друг на друга, а потом – просто потеряли смысл в причинах и увертках. Мы просто чувствовали друг друга.

Каждый день мы любили встречаться на одной горе, что открывала отличный вид на спящий город. Темный и трепещущий. Огоньки в комнатах начали уже резко тухнуть, но в некоторых не затухали целую ночь. Вообще целый день не тухли. Наверное, кого-то убили.

Я взбирался раньше ее и чувствовал и впитывал в себя эту свежесть летней ночи. Этот чистый и не затуманенный дорожной пылью от машин воздух. Этот неизмеримо мягкий и резкий момент. Я вдыхал и выдыхал.

Спустя время приходила она. И мы смотрели друг на друга, а потом ощупывали, бродя касаниями по всему телу. Это похоже на осмотр товара перед покупкой, оценивание и т.д. Но у нас все было совершенно по-другому. Мы оценивали, совершенно точно чувствуя, что уже принадлежим друг другу и принадлежим этому моменту, этой ночи.

Это продолжалось каждый день. Мы забывали себя и находили снова во время этой летней ночи и тихого едва сопящего города. Мы целовали руки, лицо, живот. Пробегали по каждой частице тела, а потом забывались в этом аромате чувств, уничтожая друг друга объятьями.

Не побоюсь назвать это самыми чистым, искренним и невинным временем в моей жизни. Единственным периодом, в котором я по-настоящему жил. Мне неизвестно чувство любовь. Я никогда не знал, что это такое. И я не прочувствовал до конца, что это для меня было тогда. Любовь – это смерть. Любовь – это ночь. Любовь – это воздух.

Мы продолжали зажигаться и тухнуть, как свечки каждый день. И ты прекрасно знаешь, что жизнь и время слишком странные явления, самые неизученные наукой и человеком. Я – тому лучший пример.

Этот день был еще одной особенностью, искрой в моем жизненном мраке, потому что появилась она. Но появилась не только она, появилось еще кое-что. Кровавая луна.

Я уверен, ты знаком с этим явлением. Знаешь даже лучше меня.

Было очень темно и мы даже не видели друг друга, но чувствовали отчаянно. Продолжали слушать биение сердец. А потом мы увидели ее, яркий шар, красный фонарь, который стоял посреди мрачной ночи.

И дальше, я не помню, что произошло. Помню лишь то, как проснулся утром. Все было также, но вся моя спина и лицо было в порезах, которые очень сильно болели. Да и все тело болело и чувствовалась усталость. Благо на работу сегодня не надо было. Примерно в обед ко мне приехала полиция. Спрашивали о том, не знаю ли я что-нибудь о ночном убийстве, как раз во время кровавой луны. И тут все в голове сразу встало ровным и четким. Я признался им во всем. Только отчаянно тараторил, чтобы меня отвезли к ней.

Все было как во сне, но на мое удивление они меня поняли. Хотя бы себя не пустил. Когда мы приехали на нашу гору, в момент когда слышен громкий гул автомобилей и воздух уже не так чист и приятен, то мне все показалось некрасивым и ужасным. Только она выделялась среди этого разочарованности. Мертвая.

Я задушил ее. Не помню из-за чего. Порыв страсти? Влияние кровавой луны, она же не зря кровавой называется? Просто не знаю. Но я задушил ее. Теперь ее уже нет. Она мертва. И остался лишь труп, который все также был невинным, хоть и был уже невыносимо холоден, нежели раньше. Теперь он потух окончательно, хотя раньше радостно светился.

Что же было потом? Я не знаю. Моя история рассказана. И знаешь, я даже сейчас очень сильно пробую надеяться на то, что она жива. Что тогда не я убил ее, она осталась жить. Просто мне показали незнакомый труп. Но потом с горьким чувством приходит осознание и ничего тебе уже не помогает. Тебе очень трудно смириться, а ты уже и не пытаешься. И сейчас, я пытаюсь выудить всю историю до конца, до самой капли, из своей головы, чтобы поместить ее в отдельное место. Там, где она будет храниться вечно и никогда не забудется.

И даже сейчас меня странно гложет сомнение. А было ли это все? Происходило на самом деле или нет? Может быть этой девушки вовсе не существовало? Всей этой интересной и загадочной истории на самом деле нет? Никто никого не убивал. Ничего не произошло. Все вернулось назад в тот самый момент, когда я спокойно и также хмуро смотрю на грустную массу покупателей. И что я делаю? Также продолжаю существовать.

Возможно я сошел с ума и все это было плодом моего раздраженного воображения? Как тебе такой сценарий? Что, если все существует, но не существует одновременно? Как тебе? Не верится? Мне тоже. А если в действительности, свет снова сменится мраком и луна сменится обычным и затертым солнцем. Что, если?

Очень много если в последний момент стало. Но на самом деле здесь наступает конец моей истории. Мне неизвестно, была ли она тебе полезна или что-то в этом роде. Сам придумай, чтоб будет в конце. Хотя нет, ты прекрасно знаешь, что там будет. Что кроется в конце туннеля. Я знаю. Ты знаешь.

Было ли это все? Хотя знаешь, уже тебе решать. Моя история рассказана. И на этом конец или начало. Тебе решать. На этом мрак заволакивает мое сознание и я перестаю различать живой свет. Тебе решать. На этом я разрушаюсь, чтобы не собраться никогда. Тебе решать.

Что же произошло в деревне Кукуево? (genin)

Инопланетяне нам помогут!

Деревня Кукуево умирала. Когда-то, в лучшие времена, в деревне насчитывалось шестьдесят дворов — около трёхсот человек. Ныне же осталось только четыре жилых дома и всего шестеро жителей. Огромный яблоневый сад, за которым некому ухаживать, захирел, одичал, многие деревья засохли. Глубокий пруд, где когда-то водились караси размером с лапоть, зарос ряской и заилился. Позапрошлой весной, когда паводок был особенно сильный, дамбу прорвало и сейчас, как говорится, курице по колено.

Пенсионерка Анна Степановна Кизимова, или просто Анюта, так её звали соседи, жила одна в старом деревянном доме. В деревне, кроме неё, постоянно проживало ещё пять человек; две такие же древние и одинокие старухи, как она, и пожилая чета вместе с сильно пьющим сыном.

Вообще-то Анюта была не одинока; в городе жили сын и дочь. Неоднократно они звали её к себе. Но всякий раз баба Анна отказывалась, говоря, что пока есть силы, останется тут. Город ей не нравился. Дважды она гостила у детей, но не выдерживала и недели. Убежала бы раньше, да задерживали внуки, которых она очень любила.

В городе она задыхалась. В асфальт, источающий ядовитые испарения, было закатано буквально всё! Казалось не осталось ни одного свободного клочка земли. Заасфальтированы были не только дорожки и дороги, но даже детские площадки. Бетонные дома не пропускали воздуха. А от снующих машин рябило в глазах и кружилась голова, — вот-вот попадёшь под колёса. Суета, теснота… И даже звёзды, на которые Анюта любила смотреть в ясные тихие ночи, в городе почему-то не были видны.

«Да и Петенька мой здесь лежит. Кто за его могилкой-то будет ухаживать?» — говорила она. Петенькой она называла своего мужа — Кизимова Петра Васильевича, фронтовика-орденоносца и колхозного тракториста, умершего более четверти века тому назад.

Но в эту зиму Анюта сильно сдала. Всё чаще стали подводить ноги. Сердце, которое раньше не знала, где находится, иногда заломит так, что не вздохнуть. Да и радикулит порой скрутит — не встать с постели. Если дело пойдёт так и дальше, придётся перебираться в город.

В тот день, вернее ночь, Анюте приснился кошмар, будто сарай горит. Проснулась — точно, в окне зарево. Как была — в ночной рубашке, выбежала на крыльцо. Дело было в феврале, морозы стояли крепкие. А крыльцо, по причине её неважного состояния, давно не убирала от снега. Поскользнулась на ступенях. Падая на спину, успела ещё подумать: «Всё. Сейчас убьюсь». Последнее запомнилось — в небе непонятный свет, будто луна, только ближе и ярче.

Что было дальше, Анюта не помнила. Вроде голос какой-то слышала, — баюкал: всё будет хорошо.

Очнулась уже утром. Лежит на спине на ступенях, а твёрдости не чувствует. Испугалась не на шутку, что поморозилась. Попробовала шевельнуть ногами — слушаются. Руками — сгибаются. И боли нет. Встала и пошла в дом. Потрогала себя — тёплая, будто только что из-под одеяла. «Как так, — думает Анюта, — ведь на улице снег ещё?» Легла в постель и сразу уснула.

Вечером заглянула к ней соседка — Настенька. А было той Настеньке не меньше девяноста. Стуча клюкой, с порога крикнула:

— Анюта, новость слыхала?! Планетяне к нам прилетели. — Тишина. Настенька толкнула дверь горницы. — Ты чего, померла што-ли? — Она подковыляла к высокой железной кровати. Баба Анна сладко пускала пузыри. — Спит! — возмущённо взмахнула руками старушка. — Здесь такие дела деются, а она спит.

И проспала Анюта целые сутки, так что, соседки еле её добудились.

С той поры у бабы Анны никаких осложнений. Хотя болячек, за долгую жизнь, накопилось немало. И даже радикулит больше не беспокоил. А соседи говорили, что несколько раз видели над её домом огненный шар. Вроде как на непознанную летающую тарелку похоже. Только Анна Степановна этого не видела, потому как спала теперь крепко. (И часто снилось Анюте, как она косит из пулемёта стройные ряды каппеляновцев...)

Кстати, сын у соседей, после того случая, бросил пить. Как отрезало. Совпадение? А может, и нет…

А по весне из города переселилось сразу три семьи. Деревня Кукуево начала оживать.