День скорби.

Глава 1

Красный флаг лениво покачивалась под дуновением жаркого майского ветерка. А блестящая пика, на древке, золотилось солнцем.

Елена Николаевна спрятала солнцезащитные очки, поправляя белёсую челку.

- Класс, соберитесь! И встанете, как вас построили! Лёша! Ваня! Рома! Вас это тоже касается! – Указывая, этим троим их места, корявым пальцем.

«У, наконец-то». - Надув губы от жары, я опустил глаза, на новенькие лакированные туфли. В надежде хоть не надолго забыть об этом удушливом, зное. « Какой смысл в этом параде, лучше бы выходной дали. Я бы то ему применение нашёл. Как там поживает моё любимое дерево на мехтоке? Сейчас бы на рыбалку, да в канале искупнуться в такую жару. А не стоять здесь, выжаривая свои ноги».

- Игорь, подыми голову, ты хоть бы сейчас пройдись с поднятой головой!

Было бы ради чего голову подымать, и всё же я послушно оторвал глаза от привлекательнейшего асфальта. Одно хорошо, до бабки с дедом, от центра рукой подать. А у них там хорошо, два высоких раскидистых ореха, надёжно защищают летнюю кухоньку от палящего солнца. От того там так прохладно летом.

- Вовочка, ещё немного и ты уронишь знамя, не будь таким как твой друг балбес. – Учительница с презрением зыркнула в мою сторону .

«Мда, не завидую я тебе, идти в одном ряду с этой змеёй. Ну, у тебя хотя бы палка есть, если что отобьёшься». - Мой друг повернулся, с трудом сдерживая улыбку, он то, точно знает, о чём я сейчас думаю. Каких только эпитетов он от меня не слышал, в адрес Елены Николаевны.

- Елена Николаевна, я устал, пусть Игорь несёт знамя, он сильный я-то знаю.

- Сильный, да не шибко умный. Этому разгильдяю, ничего нельзя доверить. – Задрав подбородок, я одарил «любимую» учительницу своей улыбкой. Гордясь свой сомнительной репутацией, ведь дед Жора всегда говорил, - «с дурака – спросу нет». На что получал гневный комментарий со стороны бабульки, - «чему ты его учишь, козёл старый!»

- Ну пусть его кто-нибудь другой понесёт.

- Вовочка, ты статный, красивый мальчик – это знамя очень тебе идёт. А как же родители тобой будут гордиться, когда увидят. – Она хлопнула в ладоши, будто восхищаясь знаменосцем, а затем обратилась к другим детям. – Ну, всё! Как репетировали! Пора!

В ту же секунду мы тронулись. Девочки послушно замаршировали, и мальчики тоже последовали их примеру, шагая громче и четче, намериваясь утереть нос этим прилежным выпендрёжницам.

По обочинам дороги, тянулась неиссякаемая толпа, пестрящая, черно-оранжевыми ленточками и разноцветными шарами. Из граммофонов полился знакомый духовой мотив. Раз в год, исполняемый одним и тем же дядькой, по телевизору, а ему в аккомпанемент, подпевала прабабушка Надя.

Над головой повисли спасительные тени тополей, слева – кирпичная кладка школы, с выложенными на белой стене словами – Учиться! Учиться! Учиться! Спасительные тени оборвались так же внезапно, как и появились. Справа – дом культуры, с кислотными мозаичными фресками; пашен, тракторов и рабочих.

У его колон, в микрофон, без устали верещал жирный дядька в школьной одежде. Я всё посматривал в его сторону, надеясь, что пуговицы на его необъятном пузе, вот – вот разойдутся.

Слева, в тени голубых елей, притаился вечный огонь. Прямо по дороге, красовался музей труда, с такими же вырвиглазными фресками, а справа – пожарка. Наш конечный пункт шествия.

Вот только шествия, муки всё ещё продолжались. Одно хорошо, в тени елей не так уж и плохо слушать занудные речи этих взрослых. А потом минутка позора в рассказывании стихов и ура! Я свободен!

Наконец-то, эти мучения кончились и нас распустили по домам.

Ну, может кого-то и отпустили, только я разрешения не спрашивал.

Сверкая пятками, нёсся по грунтовке, не щадя новеньких туфлей. Вдоль канала, на лево, прямо до вечерней школы и через минуту, знакомый, зелёный заборчик, приветствовал меня, под тенью раскидистого ореха.

Рванув калитку, что есть мочи, затопотал многострадальными туфлями, по накатанному асфальтом, дворику. И когда поравнялся с летней кухонькой, предательски громко звякнула калитка.

Осуждающей, но вместе с тем и доброй улыбкой, меня встретил прадедушка Митя.

- Привет, дед! – Помахал я ему не останавливаясь. На что получил в ответ. – Дед, на базаре семками торгует, а я тебе дедушка.

От неожиданности, замер на пороге кухни. По мимо прабабушки Нади, хлопочущей у плиты, за столом сидели ещё двое незнакомых мне стариков.

- Э якый конь! так топотал шо злякал нас! - Заголосил незнакомый мне дед.

- А, здравствуйте. - Растерянно уставился на не знакомых мне людей.

- Шо встав як сирота, сядай! Куштоваты будымо! – Незнакомец, хлопнул по скамейке рядом, подняв пыль из вязаной подушки.

- Коль! Шо ты зробыл, гляды яку пыляку поднял! - Возмутилась рядом сидящая бабушка.

- Да ныхай! - Махнула баба Надя, а дедушка лёгким подталкиванием ввёл меня в прохладную кухоньку.

Только я робко сел рядом с громкоголосым дедом, улыбающегося мне медными зубами. Бабушка Надя, поставила на стол, алюминиевую кастрюльку, со свежеприготовленной молодой картошечкой с укропом. Какой аромат наполнил кухню. А дедушка, кряхча, полез за шторку в стене, поставив на стол стеклянную бутылку.

Кривить душой не буду, я знал что там и так же, что пить её мне нельзя, она только для взрослых, с резким запахом и возможно горькая. А то чего взрослые так кривятся, когда её пьют? Другое дело компот, он и сладенький и пахнет вкусно.

Вот все сели, в тарелках еда, у них в рюмках своя вода, а у меня компот.

- Ну, за шо пыть? – Спросил дед Митя, подымая рюмку.

- За мырнэ нэбо над головой. – Поддержала его, чужая бабушка.

- Да. – С каким натужным шёпотом, я такого ещё не слышал от бабушки Нади . - Лижь бы нэ було войны. – Этот дрожащий голос, эти помокревшие глаза, навечно врезались в мою память. Внутри всё сжалось, хотелось помочь, но своими детскими мозгами я понимал. Не в моих силах залечить те раны, что оставило на память, далёкое прошлое. Единственное, что пришло в голову, робко поздравить собравшихся стариков с праздником. Хотя в глубине души понимал, что это не уместно.

- Хиба це празнык. – Раздосадовано выдал дед Митя. – Это ковэркають и ковэркають.

- Что коверкают? Тебя даже в школу позвали, а когда тебя спросили, что там было на войне, ты расплакался. Так что же там было?

По изъеденной временем, глубокой борозде, пробежала слезинка. Дед задумался, он как будто был не здесь.

- Малый ты еще, ныпоймэшь. – Он положил свою огромную руку на мой затылок, и тихонько раскачивая, будто баюкая, добавил. – Як я надыюсь, шо тоби, цэ ныкогда нэ придэца понымать.

Тогда, мне была чужда их тягость, не мог я понять, из-за чего всё стало таким серым в тот день. Но это детское переживание, живо со мной до сих пор.