Дедушка 2.0. Пути неисповедимы…

Закладка:

Дедушка 2.0

Пути неисповедимы…

Алексей Шипицин

© Алексей Шипицин, 2016

ISBN 978-5-4483-1958-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1. Пушка

Эта фигура была самой простой и самой легкой. Так, во всяком случае, считалось. Потому и ставилась она самой первой. Здесь все пять городков собраны «в кучку» и по горизонтали, и по вертикали – никакой растянутости, никакого «второго этажа». Все это будет потом. А сейчас – просто попади, и они разлетятся. Разминка…

Фигуры в городках так и разыгрываются – от простых к сложным. И последняя из них – «Письмо». Она зачастую и становится решающей. Но до нее еще надо дойти.

А эта, первая, фигура чем-то на самом деле напоминает пушку. Но очень отдаленно. Дело в том, что у нее просто нет той самой части, которая и делает пушку настоящей пушкой – дула. Ствола. Ну да ладно – видимо, у кого-то очень давно она вызвала именно такие ассоциации. Пушка так пушка…

Первым бросал Добрыня. Естественно, он попал. Но не самым простым броском, как можно было ожидать. Нет, он бросил с мягким приземлением, небольшим переразворотом и уводом. И четким лобовым попаданием. Видимо, чтобы с самого начала показать свою силу. Все пять городков кучно вылетели красивым веером влево.

Теперь была его очередь. Ну что ж, начнем. Он встал в исходную позицию – левая нога впереди, правая чуть сзади, стопа развернута. Бросок на задержке дыхания, на вдохе. Чтобы придать жесткость всему телу. Есть!

Бита полетела не очень удачно. Но все закончилось благополучно, городки он выбил. Не так красиво, как соперник, но в данный момент это было неважно.

«Один – Один».

Хотя он прекрасно понимал, что это – только начало. Дальше будет гораздо сложнее…

Пятница, 9-00

– Дядя Гена, давай здесь остановимся, – попросила Алена.

– Давай. Размяться не помешает. Только… Здесь кустиков нет. Может, вон там, подальше?

– Нет-нет, здесь. Я пойду на обрыв схожу. Вместо кустиков колесо подойдет? – она рассмеялась. – Я оглядываться не буду.

– Ванюшку будить?

– Пусть спит, ехать еще долго.

– Долго?

– Час-полтора. Пока с горы спустимся, потом вокруг болотины…

– Хорошо, пусть спит.

Алена вышла на самый край обрыва. Здесь всегда дул ветер. И здесь всегда было страшно. Еще маленькой девчонкой вместе с подружками-сестренками Ксюшкой и Олей она иногда поднималась сюда. Они осторожно подбирались к «границе мира, краю света» и стояли здесь, задыхаясь от ветра и от восторга. Крепко держались за руки. Так, на всякий случай.

Совершенно ровный луг, заросший густой травой, неожиданно заканчивался и вертикальной стеной уходил вниз. И они на самом деле воспринимали эту границу как настоящий «край света». Так и говорили между собой – пойдем на «край света» сходим…

Здесь, на вершине утеса, высоко над всем миром, ее всегда охватывало чувство восхищения этой бескрайностью и собственной свободой. Весь мир у твоих ног! Можно сделать еще один шаг – и полететь…

А еще, как ни странно, – зависть. Она совершенно искренне завидовала тем казакам-первопроходцам, которые несколько веков назад первыми пришли в эти места. Вот так стояла высоко над рекой, смотрела вниз на ее черную воду, на бескрайнюю тайгу за ней до самого горизонта, и поневоле думала – что же чувствовали здесь эти первопроходцы, перед этой открывающейся им бесконечностью. Они ведь не знали, что там – дальше! И, тем не менее, шли в неизвестность. Колумбы сибирской тайги… Приходила зима – ставили зимовья, весной – снова в путь. И так – год за годом, сезон за сезоном. Всю жизнь. А дальше уже дети шли. Поколение за поколением. А если бы они знали, что здесь, в Сибири, на Тунгуске, на Лене, на Байкале – только середина пути? Что впереди, до Тихого океана – еще столько же. Но ведь дошли, еще и Аляску с Калифорнией прихватили. Да-а, были люди…

…День, судя по всему, обещал быть солнечным и теплым. Осень пока не успела вступить в свои права. Солнце уже высоко поднялось над дальними сопками и светило ей прямо в глаза. Она прищурилась от сияющего света, прикрыла глаза ладонью, сделав из нее козырек над бровями. Потом сняла с головы свой платок-косынку – пусть ветер вволю потреплет волосы.

Всего несколько дней назад она так же стояла на самом краю обрыва, так же прикрывалась от солнца и так же вглядывалась в далекий горизонт… Только «горизонт» там был другой. Океанский… И «край света» был не придуманный в детских мечтах несмышленой девчонки, а самый настоящий Край света.

Там тоже всегда дул ветер. Только соленый, мокрый, всегда прохладный, наполненный ароматом дальних стран и вкусом опасных приключений. Здесь ветер был другой, теплый и сухой. И вкус другой – цветущих трав, сосновой смолы, кедровых шишек. Но ощущение было одно и то же – бесконечного пространства и бесконечных возможностей. Край света. И что там, дальше? И в пространстве, и во времени…

У нее аж дыхание перехватило. Так было в те далекие времена счастливого детства…

Все лето она, как и все ее деревенские друзья-подружки, проводила на речке. А с Ксюшкой и Олей, накупавшись вдоволь в протоке, они втроем частенько уходили вниз по берегу ловить рыбу. Девчонки заверяли, что лучше всего клюет именно под обрывом. Но им, маленьким, туда ходить запрещали. Во-первых, далеко, а, во-вторых, там были очень опасные заводи и воронки. Река, столкнувшись с неприступной громадой утеса, была вынуждена резко менять направление. И, недовольная этим, бурлила и пенилась на перекатах у самого его подножия. А чуть подальше, уже успокоившись, стояла под скалой черным зеркалом. Именно сюда и затащили как-то Алену сестренки.

День был солнечным и очень теплым. Прямо как сегодня. Только тогда был разгар лета, а не начало осени.

Под обрывом, на каменистой отмели возле костра сидела компания деревенских пацанов. Они были гораздо старше сестренок и ходить сюда не боялись. Все дни здесь, видимо, проводили, как малышня на своей протоке. Рыбачили, и, судя по улову, рыба здесь на самом деле водилась. Они и показали девчонкам тропинку. Уж очень тем хотелось забраться наверх.

Но не по дороге подняться, не по отлогому склону, а по самой крутизне, со стороны реки. Там действительно была узкая извилистая тропинка, по ней и карабкались, то и дело рискуя сорваться вниз, в бездну. От чувства опасности и безумного риска дух захватывало так, что внутри все леденело. Хотя никто из троицы не подавал вида, мало того, пытались наружно шутить и вымучивали улыбки на бледных лицах.

Но зато потом, когда все закончилось, и они оказались на вершине, весь мир показался другим. Воспринимался по-новому, заиграл неожиданными красками, приобрел невероятные размеры. Он стал именно бесконечным. Хотелось прыгать, петь, смеяться. И они все втроем громко-громко, изо всех сил дружно завизжали. Долго-долго, так, что потом и говорить не могли какое-то время, только хрипло шептались.

Именно за этим ощущением, наверное, люди идут в горы, альпинисты штурмуют вершины.

Алена так и замерла, стоя на самом краешке, как моряк-впередсмотрящий в безбрежном океане. Только вглядывалась теперь в другой «океан» – таежный. Но такой же безбрежный.

Слова из когда-то популярной песни про «голубую тайгу» уже не казались ей глупыми и необычными. Тайга, расстилавшаяся перед ней до самого горизонта, на самом деле была не зеленой, а голубой.

Но что-то в этой голубой бездне, подернутой полупрозрачной утренней дымкой, было не так…

Вроде все как обычно… Темная полоса реки внизу, у подножия утеса, деревня, растянувшаяся по ее берегу, далекие горы, смутно видневшиеся на горизонте.

Стоп! Ее взгляд вернулся к деревне. Что-то там, внизу, изменилось. Необъяснимая тревога заполнила все ее существо. У нее вдруг похолодело внутри. Хорошего настроения как не бывало.

– Дядя Гена, поехали. Поехали быстрей!

Он заметил резкую смену ее состояния:

– Что случилось?

– Не знаю. Но что-то не так…

Пятница, 9-30

Сегодня все было как всегда – обычная смена, обычное дежурство. Но Любу не покидало какое-то смутное беспокойство. Что-то было не так.

…Весь день на заводе проходил в суете – утром рабочие шли на смену, надо было у всех проверить пропуска, записать в журнал, потом запустить-выпустить машины. Шли самосвалы с песком и гравием, цистерны с цементом, грузовики с арматурой. Она выходила к воротам, нажимала кнопку на большом черном пульте, тяжелые железные ворота на роликах начинали открываться. Они скрипели, гудели, дергались, и в результате отползали так медленно, словно испытывали чье-то терпение. У водителей терпение заканчивалось обычно раньше, чем ворота доходили до конца. Соответственно начиналась ругань в виде непрерывного нажатия на сигналы. Люба и рада была бы ускорить процесс, изо всех сил давила на кнопку, как будто это могло помочь. Она предполагала, что настолько медленная процедура запуска автомобилей на территорию завода организована специально, для солидности.

Закладка:

А потом наступал вечер. Она очень боялась вечеров и тем более ночей. Поэтому и пошла в охрану, чтобы ее ночи теперь принадлежали не ей, а организации.

Хоть как-то скрашивали ее существование собаки. На заводе их было три. Обычные дворняги, но умные и сообразительные. Большого белого пса звали Бим, а двух его подружек – Маня и Фрося. Говорили, что раньше на заводе жил четвертый пес, Симба. Куда он пропал, никто не знал. Ходили слухи, что его съели трое других. Якобы на прошлогодние новогодние праздники их оставили без еды, а после этого он и пропал. Люба не хотела этому верить – такие милые были собачки, что никакая голодуха не могла бы их превратить в «каннибалов». И как искренне она образовалась, когда Симба нашелся. Он просто оказался изменником и перебежчиком. Но живым и здоровым. Сбежал на соседний рынок. Жизнь там, видимо, была более сытая. Так и остался в «хлебном» месте. А трое других верными оказались, по-прежнему на заводе жили.

И как-то само собой получилось, что Люба взяла над ними шефство – приносила им еду, варила, кормила. Покупала куриные лапки-шейки, варила каши-бульоны в большой кастрюле, чтобы всем троим хватило. Иногда баловала их настоящим собачьим кормом. Ей просто надо было о ком-то заботиться. Убежать от своего одиночества.

Собаки, увидев ее еще издали, неслись со всех ног, начинали прыгать вокруг и ластится, пытаясь лизнуть в лицо. А потом, уже накормленные, скакали по всему заводу, гоняя воробьев и пугая своим лаем редких посетителей. А у нее теплело на сердце – хоть кому-то она была нужна на этом свете.

Ей частенько приходилось защищать своих собачек. Они были вполне мирными и добродушными. А скандалы вокруг них периодически возникали по двум прямо противоположным поводам. Половину работников возмущало само их существование – зачем они нужны, если ничего не охраняют, только хвостами виляют. Если же они начинали выполнять свои охранные функции – лаять на чужих, а то и за ноги хватать, в дело тут же вступала другая половина с требованием на цепь их посадить. На что Люба, естественно, никогда бы не согласилась…

А, помня о той новогодней голодовке, когда бедные ее собачки на две недели без еды остались, она и сменщику своему еду для них оставляла. И возмущалась – ну ладно, завод не работал, а охранники-то что, покормить не могли? Но тем мужикам, которые в то время здесь работали, было попросту не до собак. Они водку пили.

Тогда, при них, на заводе и случилось ЧП. Вывезли «товарно-материальных ценностей» на много миллионов.

Люба, устраиваясь сюда на работу, посмеивалась про себя и вспоминала юмореску Аркадия Райкина о складе чугунных болванок весом по восемь тонн каждая, который он был поставлен охранять. Так и тут. Ну что можно украсть на заводе железобетонных конструкций? Плиты перекрытий, бетонные шпалы? Оказалось, можно. Пропала железная арматура и проволока в бухтах. На металлолом, наверное, сдали. Причем украли что-то уж о-очень много. Хотя ходили слухи, что украли-то как раз какую-то мелочь, а все остальное начальство «до кучи» списало. Как бы то ни было, охранников всех сменили. Так она и оказалась на заводе…

Вскоре после того случая и камеры видеонаблюдения установили. Целых четыре штуки. У нее в бытовке появился современный монитор, совершено не вписывающийся в убогий интерьер. Только поставили этот экран как-то странно – на всеобщем обозрении. Она-то, по своей наивности, думала, что видеть его должна только она. Но нет, любой посетитель завода, не говоря о штатных работниках, сразу получал всю информацию – сколько установлено камер, где именно они стоят и что снимают. И какие зоны остаются вообще без контроля…

Одна камера снимала те самые ворота – какие машины заехали-выехали. Идея правильная, но на самом деле бесполезная – номера машин все равно были не видны. Вторая была установлена в районе железнодорожного тупика и должна была показывать вагоны, погрузку-выгрузку и все маневровые работы. И тоже пользы никакой не приносила – установили ее где-то в неправильном месте, и козловой кран, припаркованный на ночной «отстой», загораживал весь обзор. Во всяком случае, все, что она могла видеть на мониторе – это только ферму крана во весь экран. А что происходит за ней, никто не знал. Еще одна камера фиксировала склад готовой продукции – огромную площадку, сплошь заставленную гигантскими штабелями бетонных железнодорожных шпал. Склад был затоварен, продукция отгружалась редко, и здесь неделями ничего не менялось.

А четвертая камера стояла… прямо в ее бытовке. Она постоянно видела на экране саму себя. Было очень неприятно жить под этим «всевидящим оком». Понятно, руководство хотело обезопаситься от повторения инцидентов, связанных с пьянством на рабочем месте, но ей-то от этого легче не становилось. Она-то здесь при чем? Ее-то зачем снимать?

Мало того, все камеры были оборудованы датчиками движения. В углу экрана появлялся силуэт оранжевого бегущего человечка. Но все эти датчики тоже были совершенно бесполезны. В самую же первую смену после запуска камер, увидев оранжевый сигнал, она пошла выяснять, в чем дело. Но никого не обнаружила. Через несколько минут – снова. Потом сообразила – это просто ее собаки бегают. А вскоре выяснилось, что датчики реагируют даже на пролетающих воробьев. И на бедных оранжевых человечков давно уже никакого внимания не обращали, как бы активно они не мигали на экране…

Утренняя «напряженка» закончилась. Все рабочие прошли, время посторонних посетителей еще не наступило. Машины поедут чуть позже. Обычно в это затишье она кипятила чай, устраивала себе легкий перекус.

Но сегодня что-то ей не давало покоя. Кажется, все было как всегда. И в то же время – не так. Кусок в горло не лез…

На эту работу в охрану, беспокойную по определению, она пошла ради своего внутреннего покоя. Вот такой вот каламбур, такой парадокс. Только сегодня этого «покоя» и не было…

Пятница, 10-00

Бабушкиного дома не было…

От забора остались только покосившиеся столбы. А от самого дома – полуразрушенный сруб. Он смотрел на мир черными проемами пустых окон, словно с укоризной спрашивая: «За что?»

Ни дверей, ни стекол, ни рам – ничего не было. Хозяйственные соседи постарались. И крыши не было, и даже потолка. Одни стены…

Алена зашла внутрь. Пола тоже не было – только несколько разломанных половиц, которые, видимо, никому не понадобились. Весь дом зарос полынью, лебедой и крапивой. Сорняки вольготно хозяйничали здесь, в тени. И к осени вымахали в человеческий рост.

Ванюшка, почувствовав, что с мамой происходит что-то не очень хорошее, затих, прилип к ней и не отходил далеко.

Печка тоже была почти вся разобрана, осталась только часть стены. Алена похлопала по кирпичам, не веря в реальность всей этой картины. Как будто хотела убедиться в том, что это – мираж. Который исчезнет от прикосновения… И, кажется, зря это сделала. Сверху тут же свалилось несколько обломков, подняв кучу пыли. Шум и грохот показались невообразимо громкими в жуткой тишине мертвого дома. И тут же в дальнем углу, там, где раньше была бабушкина «квартира», рухнула одна из оставшихся потолочных балок.

– Ваня, – испуганно вскрикнула она. – Не трогай здесь ничего. Видишь, все падает…

Алена оглянулась – Ванюшка спокойно играл во дворе. «Ну и хорошо, здесь, оказывается, опасно». На шум подошел дядя Гена, помаячил ей издалека – «все в порядке?»

Она кивнула и показала глазами на Ванюшку. Он понял – «присмотрю, не переживай».

…Известие о том, что баба Гутя умерла, пришло, когда Алена еще в городе жила, когда дядя Дима только готовил к запуску свою программу «защиты свидетельницы». Но тогда не было ни времени, ни возможности приехать сюда. Сейчас же она просто не могла здесь не побывать. Только не представляла, что все будет именно так…

Алена ходила по дому, перебираясь по редким доскам, и вспоминала – здесь комод стоял с вечно не работающим телевизором, здесь – гостевая кровать. Она зашла за остатки печки. Здесь бабушкина лежанка была, здесь – кухонный стол…

А вот и сам комод. Вернее, то, что от него осталось. Весь пыльный и разломанный, он, видимо, никому не приглянулся. Вот и валялся в дальнем углу. Алена присела перед ним на корточки, выдвинула единственный оставшийся ящичек… И чуть не разрыдалась.

В этом ящике бабушка хранила свои «прожитые годы», как она говорила. Настенные календари. По-бабушкиному – «численники». Она не отрывала в них листочки, как вроде было принято, а просто отгибала и засовывала под специальную резиночку. А когда год заканчивался, не выбрасывала их за ненадобностью, а складывала в этот самый комодный ящик. Их там у нее много скопилось, старых, пожелтевших. Алена не знала, зачем, с какой целью баба Гутя их там хранит. Но для нее самой они были одним из развлечений детства. Их можно было просто читать!

Закладка:

В этом ящике бабушка хранила свои «прожитые годы», как она говорила. Настенные календари. По-бабушкиному – «численники». Она не отрывала в них листочки, как вроде было принято, а просто отгибала и засовывала под специальную резиночку. А когда год заканчивался, не выбрасывала их за ненадобностью, а складывала в этот самый комодный ящик. Их там у нее много скопилось, старых, пожелтевших. Алена не знала, зачем, с какой целью баба Гутя их там хранит. Но для нее самой они были одним из развлечений детства. Их можно было просто читать!

– Деда, деда, иди сюда! – раздался во дворе звонкий голос Ванюшки. Наверное, нашел что-то интересное. Сейчас будут исследовать вдвоем весь двор. Ну и хорошо. Значит, у нее есть немного времени. Остаться наедине с собой и своими воспоминаниями. Хотя бы ненадолго…

Алена листала какой-то первый попавшийся бабушкин «численник», едва сдерживая слезы. Она как будто на самом деле в детство попала.

А там, в этих старых календарях, было столько интересного, необычного. И даже неожиданного, непонятного. Маленькая Алена вытаскивала из ящичка какой-нибудь древний экземпляр, спрятанный там бабушкой задолго до ее рождения, и поражалась. Оказалось, например, что летоисчисление тогда велось в двух системах отсчета. Год указывался в привычной всем шкале «от рождества Христова». Но не только. Обязательно стояла еще и новая дата – «от Великой октябрьской социалистической революции». Например, война закончилась не только в 1945-м году, но и в 28-м году, если считать от революции. А Гагарин полетел в 44-м году. И на каждой странице календаря указывались обе даты. Как это мог осознать и понять ее детский мозг?! Хотя своей цели составители календаря добивались – «мозг» уяснял, что революция – это настолько глобальное событие в истории человечества, что с него даже новое летоисчисление велось. Новая эра. Может быть, поэтому бабушка и оставляла эти календари как память об ушедшей эпохе?

При Алене на стене висели уже другие календари, современные. Теперь уже с одной системой отсчета. И снова мозг в тупике оказывался – а куда же делась та, вторая, что от революции считалась? Была, была – и вдруг исчезла…

И еще была загадка – и в тех старых, и в этих новых стояли два странных значка, два кругляшка. Один пустой, а другой – с точкой. И рядом с каждым из них – не менее странные зашифрованные надписи «Восх.» и «Зах.», и цифры какие-то. Когда же Алена наконец поняла, что кругляшки – это луна, которая пустая, и солнце, которое с точкой, а цифры – время восхода и захода соответственно ночного и дневного светил, она не удержалась и пошла проверять. Сняла со стены действующий календарь, взяла бабушкины часы-будильник и сначала вечером, а потом и рано утром засекала, насколько прогнозы календаря действительности соответствуют. Не ленилась ведь просыпаться рано-рано, чтобы восход не проворонить. И была очень разочарована, когда обнаружила обман. Не соответствовали! И только спустя много лет узнала, что время восхода-захода еще и от широты местности зависит…

Но все-таки ей гораздо больше нравилось листать, рассматривать, читать те, старые пожелтевшие календари из комодного ящичка. В буквальном смысле чувствовать историю подушечками пальцев. На первой странице обязательно стояли юбилейные даты, приходящиеся на этот день. Годовщины рождения или смерти великих людей – Ленца, Беллинсгаузена, Шуберта. И много еще кого. День основания какого-нибудь города – Ишимбая или Чебоксар. Не было ни одного дня, чтобы не оказалось хоть чего-то замечательного, достойного упоминания. Получалась своего рода «шпаргалка» для алкоголиков – загляни в отрывной календарь, и всегда найдется повод. И не один. И неважно, что никто из них не знает, кто такие Ленц или Беллинсгаузен, и где находятся все эти Ишимбаи…

Но учитывалась и специфика того времени – больше всего было юбилеев деятелей международного коммунистического движения и дат основания компартий разных стран, Гондураса, Мозамбика или какой-нибудь Гватемалы.

А вот оборотная страничка была вообще настоящей «кладезью» разнообразных знаний. Почти энциклопедией. Здесь было все – от анекдотов, пословиц и поговорок, различных рецептов до полезных советов и шахматных задач. Были картинки – портреты тех самых юбиляров, репродукции картин известных художников. Только в черно-белом изображении. Были стихи советских классиков – в основном о партии и народе. Много чего было. Читать-изучать можно было целый год… Чем она и занималась по вечерам или в дождливые пасмурные дни.

Она вдруг заметила, что буквы перед глазами стали расплываться, а на желтой от времени странице календаря появилось вдруг темное пятно. Только этого не хватало! Сейчас плакать нельзя. Дядя Гена, конечно, поймет. А при Ванюшке она не имеет права на слабость. Она, мама, должна быть сильной. Все, надо успокоиться…

Алена вытащила все календари из ящика, сложила стопочками на комоде – их она обязательно заберет с собой. Ведь это баба Гутя для нее, для Алены, собирала свои «прожитые годы». Как память, как эстафету поколений. Чтобы помнила…

Стоп. А это что? Там, куда только что свалилась балка, бревна в углу разошлись от удара, образовав узкую щель между нижними венцами, раньше скрытыми под полом. И в этой щели что-то сверкнуло…

«Ладно, на обратной дороге посмотрю. Если не забуду».

– Дядя Гена, побудь здесь с Ванюшкой. Я на Тополиную поляну схожу.

– Он ёжика просит выпустить.

– Нет-нет, я ненадолго. Да и куда? Кто его потом искать будет в этих зарослях?

Она уже все поняла и знала, что ей предстоит увидеть. И все равно пошла. Эту чашу она должна была испить до дна.

Но то, что там оказалось на самом деле, повергло ее в шок.

Тополей не было. Всю поляну вдоль и поперек изуродовали гусеницы тракторов и бульдозеров. Знаменитая травка-муравка сохранилась только отдельными клочками-островками, истоптанными грубыми сапогами. Тополя спиливали низко-низко, под самый грунт, чтобы не мешали. И теперь пни, залепленные грязью, были почти не видны среди черно-коричневой глины.

Алена знала, конечно, что где-то рядом идет грандиозная «стройка века» – прокладка магистрального трубопровода. Все просто – строителям нужна была удобная большая площадка на берегу для складирования труб. Сюда их подвозили, а потом переправляли через реку. Очень удобно. Экономически целесообразно. А тополя… Это же просто деревья.

Она собралась было дойти до берега, посмотреть, что осталось от протоки, от обрыва, от острова. От ласточкиных гнезд. Но не смогла себя заставить. Ведь пришлось бы шагать по этому аду, который совсем недавно был настоящим раем. Каждой клеточной впитывать в себя этот кошмар. Стать его частью.

Сейчас по этой грязи разве что в сапогах можно было пройти. Это в засуху-то. Что же здесь творится после дождя? Она до сих пор помнила два самых дорогих ощущения своего детства. Вернее, ноги помнили. Холодное жесткое татами и вот здесь – мягкая прохладная травка-муравка. И ни то, ни другое ей уже не придется испытать. Никогда…

Нет, идти туда – это было выше ее сил. Такое испытание она бы точно не выдержала. Да и зачем? Судя по всему, именно там строители возводили понтонный мост. И можно представить, что там натворили гусеницы тяжелой техники.

И хорошо, что не взяла сюда Ванюшку. Незачем ему такое видеть…

А где же дети теперь купаются?

Уже высоко поднявшееся солнце начинало припекать, как в разгар лета. Нещадно светило прямо в глаза, выжимая слезы. Ладно, будем считать, что это именно от солнца. Сейчас бы укрыться в благодатном тенечке под тополиной кроной… Стоп. Все. Она не имеет права на слабость…

На слабость – да. А на страх? Потому что ей стало страшно. И это был уже не тот полудетский страх ощущения близкой опасности, как совсем недавно на вершине утеса, на местном «краю света». Это был просто ужас. Это был настоящий Край света. Света, переходящего во тьму.

За что? Сначала – бабушкин дом, сейчас – Тополиная поляна…

Но… Куда же смотрели местные? Администрация. Как позволили? Дядя Миша, наконец. Отец Михаил.

Все, надо взять себя в руки. Там Ванюшка ждет. Она немного успокоилась и пошла обратно.

Пятница, 10-30

Люба немного успокоилась. Она так и не поняла причины этой подспудной тревоги. Или предчувствия чего-то. Но здесь, на заводе, заниматься своими переживаниями просто было некогда. Что и было хорошо, для этого она сюда и устроилась. Чтобы ни на минуту не оставаться наедине со своими мыслями…

Вечером к ней, «двухсуточнице», присоединялся так называемый «ночник» – охранник, работающий только в ночную смену. В первые дни ее партнером был Женька – студент. «Ночнику» нужно было, по должностной инструкции, через каждые два часа обходить всю территорию завода, контролировать периметр, как это у них называлось. Но Женьке было некогда – он учился. Сразу вытаскивал свой ноутбук и уходил с головой в учебу, что-то писал, что-то считал. Друг другу они почти не мешали. А то, что им приходилось ночевать в одном помещении, ее практически не беспокоило. Да она об этом совсем и не думала! Он был почти ровесником Алены, она к нему и относилась, как к сыну. Иногда думала: «Алена тоже могла бы сейчас в институте учиться. А она даже школу не закончила». Люба и подкармливать его начала по-матерински. Но их совместные дежурства продлились недолго, от силы месяц-другой.

Закладка:

Женька сдал какой-то труднейший то ли зачет, то ли экзамен, и в честь этого явился на работу навеселе. Стал приставать к ней, в любви объясняться, обниматься полез. Перепутал, видимо, с кем-то под воздействием «праздника». Или померещилось. Как говорит молодежь, «глюк словил».

Она его уложила спать. Утром он вообще ничего не помнил, улыбался, как обычно. Но ситуация для нее стала не очень комфортной. И она попросила перевести Женьку в другую смену. Так, на всякий случай, от греха подальше. Правду она, конечно, не рассказала, что-то напридумывала насчет несовместимости характеров и прочей психологической галиматьи.

А сама в глубине души была ему даже благодарна.

Она давно перестала считать себя молодой и красивой. А после того, как уехал Юрий, совершенно перестала следить за собой. Ее так неожиданно начавшаяся «вторая молодость» так же неожиданно и закончилась. Она постепенно превращалась в старуху. Так себя и ощущала, так и жила. И думала, что все окружающие воспринимают ее такой же. А тут вдруг – Женькины поползновения…

На следующую смену к ней отправили Марину, женщину чуть постарше ее. Люба сначала образовалась, но ненадолго. Оказалось еще хуже. Марина, мало того, что была болтливой, ни минуты не могла посидеть молча, так еще и совсем недавно стала бабушкой. И у «бабы Марины», как она сама себя называла, словно «крышу снесло». Все мысли и разговоры были только о своей «Катеньке, Катюше, Котеночке». Вариантов имени было много. О приближающемся вечере Люба теперь думала с еще большим ужасом, чем раньше. Да, она бежала от одиночества, но лучше уж тягостное молчание наедине с собой, чем эти бесконечные рассказы о чужом счастье.

Она рано укладывалась спать, расстраивая напарницу, которой просто жизненно необходимо было кому-нибудь рассказать, как хорошо Катенька сегодня покушала и как хорошо покакала. Самой Любе так и не довелось понянчить внука. Она его даже ни разу не видела. Не говоря о том, чтобы на руках подержать.

Ей было невыносимо слушать бесконечные подробности семейной суеты вокруг подрастающего ребенка, такой хлопотной и беспокойной, но и такой желанной.

А утром все начиналось сначала, причем с новой энергией и с новыми эмоциями – за ночь Марина успевала соскучиться по внучке.

Люба не могла больше терпеть эту ежевечернюю и ежеутреннюю пытку. Упросила директора охранной фирмы, Федора Борисовича, и, в порядке исключения, он разрешил ей дежурить одной – «за себя и за того парня», то есть за «ночника». Справлялась она с повышенной нагрузкой без проблем – чем меньше было свободного времени, тем лучше. Да и получать стала больше. И, самое главное, никто к ней не приставал – ни в прямом, ни в переносном смысле. А одиночество? Что ж, она начинала к нему привыкать…

Можно, конечно, предложить вообще универсальный график работы – не «два через два», а «четыре через ноль» – и просто переехать сюда… Безумная идея.

Мысли про Алену она старалась выбросить из головы. Когда дочка исчезла в первый раз, Люба, естественно, очень переживала, но была уверена, даже знала, что это ненадолго – Алена вот-вот найдется. И она сама, Люба, могла предпринимать какие-то действия, что-то делать конкретное, а не просто ждать. Сейчас все было по-другому. Сейчас она ничего не узнает, пока ей об этом не сообщат. Кто? Она тоже не знала. Может быть, Дима, если он на самом деле в курсе событий. Может быть, сама Алена объявится и привезет внука. А могут и батюшки выйти на связь с какой-нибудь «благой» вестью. Ей оставалось только одно – ждать…

После того, как уехала Алена, она впала в глубокую депрессию. Люба подозревала, что Дима знает, где она. Но была абсолютно уверена, что он об этом никому не скажет. Не только ей. А, может быть, особенно ей. Даже под пыткой. Даже на исповеди самому господу богу. Или она ошибается, и Димка тоже ничего не знает? И здесь задействованы совсем другие люди…

А началось все, когда уехал Юра. Нет, она его не проклинала, даже не осуждала. У него там своя жизнь, своя семья. Дети, в конце концов. Восемнадцать лет просто так не выбросить. Проклинала себя – тоже мне, принцесса, «раскатала губу», счастья захотела. Обойдешься…

А ему она была все-таки благодарна за те несколько дней «осенней весны» три года назад.

Она уволилась из салона. Уж очень многое там напоминало об Алене. Девчонки буквально замучили ее сочувствием и расспросами – нет ли новостей. Их можно было понять – Алена родной для них стала за время работы здесь. Многие ее почти дочкой считали. Особенно после того, как стали принимать активнейшее участие в преображении Аленкиного облика. Люба все понимала, но что она могла им сказать? Ищут, просят надежды не терять и верить в лучшее.. А окончательно ее добила новая бариста. Хорошая девчонка, очень милая. Но… Такая же рыжеволосая, такая же веселая и общительная. Позитивная. Хозяйка, видимо, искала полную замену Алене – во всех смыслах.

Люба готова была так же из дома уйти – там-то «Алены» ведь еще больше было. Да только идти было некуда.

Она устроилась на работу в охрану завода. А что – совсем близко от дома. И самое главное – она сможет как можно меньше времени находиться дома. График работы – двое суток через двое – ее в этом смысле вполне устраивал. Платили мало, но ей одной хватало…

Ей выдали форму. Она еще с молодости знала, что форма ей очень идет, как-то даже в стюардессы мечтала попасть исключительно из-за этого. Но не такая же форма! Черная спецовка с нашивками на рукаве и на груди, с огромными желтыми буквами через всю спину – «охрана». В такой форме она чувствовала себя совсем неуютно. Но потом привыкла. Черная так черная. Как все вокруг. Как вся ее жизнь.

У ворот засигналила какая-то машина. Она взглянула в окно – цемент привезли. Эти бочки всегда колоннами приезжают, несколько машин сразу. Сейчас начнется суета. Люба набросила куртку и выскочила из бытовки.

Пятница, 10-30

– Мама, мама, вот, – выскочил из дома Ванюшка, протягивая ей какую-то коробочку.

– Вы в дом заходили? – ахнула она.

– Все нормально, под контролем, – успокоил ее дядя Гена. – Ему же интересно. Вот, смотри, он клад нашел.

– Клад? – она взяла у Ванюшки находку.

– Ну да. А что это еще может быть?

– Где нашел?

– В доме, под полом, между бревнами. Что-то блестело, он и вытащил.

Ясно – он обнаружил то, что и она заметила. А он, как сорока, за всякими «блестяшками» охотится.

Она покрутила клад в руках, рассмотрела со всех сторон. Продолговатая шкатулка, сделанная в виде маленького сундучка, снаружи обитая железом. Потому и блестела. Нет, не железом, оно бы заржавело. Какой-то другой металл – желтоватого цвета, солнечного.

– Медь, – подсказал дядя Гена. – Или бронза. Дорогая, судя по всему, вещица. Потому что древняя.

Что за бред? Какой клад в бабушкином доме? Откуда здесь сокровища? Алена попыталась открыть плотно подогнанную крышку, вопросительно посмотрела на дядю Гену.

– Закрыта, я уже пробовал. Ключа нет, – и, видя ее разочарование, рассмеялся. – Ладно, смотри. Я уже открывал.

– Без ключа? Чем?

– Вот, – он показал отвертку, – сама-то шкатулка крепкая, а замок весь сгнил.

– И что там?

– Сокровищ там нет, – то ли успокоил он ее, то ли расстроил. – Бумаги какие-то.

Он снова подцепил крышку, что-то в шкатулке щелкнуло, и крышка открылась. Алена заглянула внутрь.

– Здесь же пусто?! Ничего нет…

– Конечно, вот они. Как говорится, мухи отдельно… Шкатулка, конечно, ценность представляет. Антикварную. А прятали вот это…

Он передал ей небольшой сверток, завернутый в плотную холщовую тряпицу. Она развернула – там лежало несколько листков бумаги, судя по всему, откуда-то вырванных.

– Что это?

– Не знаю, не успел разобраться. Похоже на чей-то дневник, с датами. Старый, еще с «ятями».

– С чем?

– С твердыми знаками. Их после революции отменили. Значит, еще при царизме записывалось.

Алена удивилась еще больше – ну ладно, клад. Кто-то из предков поднакопил денег и спрятал… Но кто вздумал прятать в бабушкином доме дневник? Зачем? От кого?

Ладно, потом разберемся. Сейчас не до этого. Она положила шкатулку и сверток на заднее сиденье, рядом с детским креслом.

– Дядя Гена, поехали. Ваня, садись в машину. Нам еще в одно место заехать надо.

Пятница, 11-00

Теперь заехать надо было самосвалам с ПГС – песчано-гравийной смесью. Так и шла целый день вереница машин, когда меньше, когда больше. Производственный процесс не прекращался. Ненасытный монстр требовал очередной порции еды. Завод напоминал ей какой-то гигантский живой организм с очень странным вкусом, который пожирает в неимоверных количествах все эти цементы, смеси, арматуры и прочие «деликатесы», потом пережевывает и переваривает где-то в своем чреве. А в итоге такой бурной жизнедеятельности получаются вполне приличные и аккуратные железобетонные изделия…

Закладка:

Ладно, потом разберемся. Сейчас не до этого. Она положила шкатулку и сверток на заднее сиденье, рядом с детским креслом.

– Дядя Гена, поехали. Ваня, садись в машину. Нам еще в одно место заехать надо.

Пятница, 11-00

Теперь заехать надо было самосвалам с ПГС – песчано-гравийной смесью. Так и шла целый день вереница машин, когда меньше, когда больше. Производственный процесс не прекращался. Ненасытный монстр требовал очередной порции еды. Завод напоминал ей какой-то гигантский живой организм с очень странным вкусом, который пожирает в неимоверных количествах все эти цементы, смеси, арматуры и прочие «деликатесы», потом пережевывает и переваривает где-то в своем чреве. А в итоге такой бурной жизнедеятельности получаются вполне приличные и аккуратные железобетонные изделия…

Какая-то женщина прошла в отдел кадров – крановщицей устраивается, за ней еще несколько человек. Люба выписала им разовые пропуска, записала в журнал. Придется к новым людям привыкать. Текучесть на заводе была большая. Платили, в принципе, неплохо. Но работа была тяжелая, да и условия труда оставляли желать лучшего. Вот многие и «желали лучшего». А вообще Люба очень быстро влилась в заводской коллектив. Особенно после того, как перешла на свой новый, эксклюзивный, график работы.

Чем больше Люба обдумывала эту безумную идею – «четыре плюс ноль», тем более реальной и вполне осуществимой она ей представлялась.

А что, душ на заводе есть, вечером, когда появлялся «ночник», можно и отлучиться на часик-другой, помывки-постирушки устроить. За продуктами сходить совсем просто и быстро – рынок напротив, совсем рядом, через дорогу. Готовила она здесь же. Получалось, что бытовые проблемы все решались…

А квартиру сдавать можно – и под присмотром будет, и доход дополнительный какой-никакой. Да хоть Женьку пустить. Он так и подрабатывал «ночником» в параллельной смене, они изредка встречались – объект друг другу передавали. Нормально общались, о том случае не вспоминали. Женька как-то в разговоре обмолвился, что хорошо бы квартиру снять в микрорайоне, поближе к заводу. А то ездить далеко приходится. Спрашивал, никто не сдает? Сейчас она про него и вспомнила.

Одна проблема была – вернуть «ночника» в ее смену. Она же сама от него отказалась, уговаривала Федора Борисовича не так давно.

Борисович и на сей раз, естественно, ворчал, ругался: «Сколько можно из-за тебя график ломать? То убери „ночника“, то верни. Как выдержишь одна, без сменщика? А если какая-нибудь комиссия по труду? Инспекция? Нас же здесь повесят…»

Но в конце концов согласился – ее ценили. Еще бы – ответственный и, главное, непьющий работник. Так она и переехала жить на завод. «Четыре плюс ноль».

Чтобы еще больше загрузить себя, она занялась генеральной уборкой в бытовке. Исходя из того, что здесь теперь будет проходить вся ее жизнь. Запущенность везде была просто ужасающая. Раньше она и представить не могла, что можно до такой степени «зарасти грязью». Сколько же лет здесь никто ничего не мыл?! Хотя что удивляться – мужикам-охранникам все было «до лампочки».

Неделя у нее ушла только на то, чтобы отдраить туалет. Зато после этого она хоть заходить туда смогла без отвращения. Потом пришла очередь кухоньки, прихожей, самой дежурки. Также неделю вымывала окна. Они были огромными, от пола до самого потолка – видимо, чтобы обзор был хороший.

Когда с уборкой в общих чертах было закончено, она решила облагородить помещение, добавить уюта – принесла из дома цветы, шторы.

Люба, забрав себе и вторую смену, забрала и второго «ночника», то есть Женьку. Так что им снова пришлось дежурить вместе. Но теперь она этому только обрадовалась – он ей был нужен. В качестве «консультанта» и «эксперта».

Она относилась к своим обязанностям очень ответственно, как, собственно говоря, выполняла любую работу, за которую бралась – аккуратно и внимательно. Можно сказать, дотошно. Но, чем больше разбиралась, тем большие сомнения ее одолевали. Получалось, что в такой охране смысла никакого не было. Ну, никакого вообще!

Взять хотя бы пропускную систему. Рабочие, заходя на завод со стороны микрорайона, неизбежно отмечались на ее проходной. Оставляли пропуска, а на выходе забирали. Многие упростили эту систему и вообще перестали забирать свои документы – мол, и потерять можно, и забыть. Так постепенно у нее скопилась целая пачка. Остальные, кто продолжал забирать, со временем их, естественно, порастеряли. Она всех заводчан знала в лицо, по именам, продолжала пропускать и так, но предупреждала – в следующий раз не пущу. А в следующий раз картина повторялась. У бывших работников, уволившихся с завода, пропуска никто не забирал, и они по-прежнему могли беспрепятственно заходить на территорию. Новеньким же документы не оформлялись месяцами, они так и ходили «по честному слову».

Она несколько раз говорила об этих проблемах и директору охранного агентства, и директору завода, но ничего не менялось.

Но самое главное было даже не в этом. Часть работников заходила в проходную с противоположной стороны, с территории завода, оставляли свои пропуска и тут же возвращались обратно. Это были те, кто приезжал на электричке. Они проходили на завод от железной дороги. А там проход никто не охранял! Там вообще забора не было. Заходи любой! Наиболее ответственные работники заносили пропуска, некоторые отправляли «делегата» с кучей документов. Но многие-то вообще до нее не доходили, шли сразу в цех. А идти в обход, вокруг завода, чтобы «правильно» пройти через проходную, было раз в десять дольше. Оттуда же, со стороны железной дороги, на территорию завода постоянно забредали местные бичи и ночами шарахались по заводским закоулкам.

Она вообще перестала видеть хоть какой-то смысл в работе – зачем здесь, на проходной, что-то контролировать, что-то охранять, если с противоположной стороны совершенно свободный проход. И для людей, и для товаров. И для металла того же. Периметр не замкнут, не закрыт…

И этот вопрос она много раз задавала, но от нее так же отмахивались.

Вся эта ситуация с «липовой» охраной заставила ее поневоле задуматься.

Если даже она, обычный парикмахер, волею судьбы оказавшаяся в охране, с течением времени стала понимать, что на заводе что-то происходит… Или еще не происходит, но готовится… Что же было говорить про администрацию завода, знающую все нюансы производственного процесса, бухгалтерии, приходования-списания товаров и так далее. Или про специалистов охранного агентства, профессионалов с большим стажем работы еще в милиции-полиции. Было понятно, что они тоже все знают. Но просто закрывают глаза на это «все». Значит, это кому-то надо.

То, что завод фактически стал «кормушкой» для головной московской фирмы, через его «дыру» уходят миллионы, было понятно. Сменяемые через каждые три-четыре месяца директора, присылаемые из Москвы, для того и присылались. А в случае чего: «Я это не подписывал, это при старом директоре было».

Оставалось неясно, руководство ее охранного агентства в «доле» или просто из-за разгильдяйства и некомпетентности идет на поводу. Второе был маловероятно – люди они были опытные, значит, прекрасно понимали, что их «подставляют». Рано или поздно хищения вскроются, а «крайними» сделают их, охранников. Для того и заводской отдел охраны ликвидировали, не самих же себя «подставлять». А та прошлогодняя «якобы» пропажа металла – «пробный шар», проверка…

То есть, получается, что там, в Москве, кто-то методично грабит кого-то. Какая-то группа менеджеров грабит хозяина. Тот что-то подозревает, присылает комиссию за комиссией, проверку за проверкой, но они ничего не находят. По документам все хорошо и все прекрасно. В комиссиях люди из той же группировки? Или это наши здесь, на месте, хорошо с ними работают – взятки, банкеты и так далее?

Она окончательно запуталась. Все эти «нестыковки» вызывали у нее даже не удивление, а тревогу. Она понимала, что раскапывает какую-то очень серьезную тайну.

Пятница, 11-00

– Алена? – в голосе Михаила слышались даже не удивление, не радость, как она ожидала, а неподдельная тревога и даже какой-то ужас. – Ты…

– Я, дядя Миша.

– Ты. Здесь. Зачем?!

– Я к вам, – просто ответила она, потом поправилась: – Вообще-то я не собиралась к вам заезжать. Если честно. А когда увидела, что бабушкиного дома нет… Тополиной поляны нет…

Она секунду подождала, чтобы сдержать вновь подступившие слезы. Даже зажмурилась.

– Как же так, дядя Миша? Что у вас тут происходит?

– Ты проходи, Алена, – он посторонился, пропуская ее в дом.

– Я не одна, – она показала на машину.

– Кто там? – снова с каким-то испугом спросил Михаил, хотя и так уже догадался. – Ты с ним? Вернее, он с тобой? Вернее, вы вместе?

Закладка:

– Кто там? – снова с каким-то испугом спросил Михаил, хотя и так уже догадался. – Ты с ним? Вернее, он с тобой? Вернее, вы вместе?

Чем больше дядя Миша суетился, тем спокойнее становилась Алена.

– Да, там Ванюшка. С дедушкой.

– С дедушкой… Юрой? Он-то откуда здесь?

– Нет, с другим дедушкой. Что, позвать их? – она видела, что дядя Миша совсем растерялся и не знает, что ему делать.

– Н-нет, – торопливо выдавил он. – Не стоит.

И, наклонившись с ней, прошептал, как бы пытаясь объяснить:

– Ищут тебя, Алена.

– Я знаю, – она помахала рукой в сторону машины. Мол, подождите, я сейчас, на минутку.

В этом доме, всегда уютном и гостеприимном, обычно царила домашняя жизнерадостная атмосфера. Сейчас же он показался ей каким-то «логовом холостяка». Нет, все было убрано, везде чисто. Но… В том-то и дело – нигде ничего не валялось, не было разбросано. Как будто здесь никто не жил.

– А что мы могли сделать, Алена? Никто нас и не слушал. Сход собирали, письмо писали. Даже внимания никто не обратил… Против прогресса куда же. Как говорится, не попрешь…

«Какой же это прогресс? Если вот так, ломая все вокруг. Самое дорогое…» – хотела возмутиться Алена, но остановила себя. Зачем?

И просто прервала эти его сумбурные оправдания:

– А где тетя Наташа, где девчонки? Оля, Ксюша?

– Девчонки в городе, в университете учатся, квартиру снимают там. А тетя Наташа… Прибрал бог мою Наталью. Два года уже как, – и он сразу сник, замолчал, изменился в лице.

Она тоже помолчала, просто не зная, что говорят в таких случаях.

– Ты платок носишь, – обратил внимание он на ее косынку. – Это хорошо. Негоже с непокрытой головой ходить. Я вот своих никак не могу приучить. Молодые вы, пофорсить надо. А ты молодец…

– А бабушка… Где бабу Гутю похоронили?

– Пойдем, провожу, если хочешь. Я сам отпевал рабу божью. Как и Наташу мою. Сам же. У них и могилы почти рядом, близко совсем.

– Да, я хотела бы. И к бабе Гуте, и к тете Наташе. Но… Некогда, совсем некогда. Дядя Гена и так ругается.

– Кто?

– Ну, дедушка Гена. Дядя Миша, сходи сам, ладно? Цветы положи от меня, – она протянула ему несколько купюр. – И свечки поставь. От меня. И помолись. Ну, ты лучше знаешь, что делать надо. Хорошо?

Он молча кивнул. Внимательно посмотрел – она очень изменилась, его «почти дочка» Алена.

И вдруг снова зашептал:

– Зачем ты здесь? Тебя ищут.

– Я знаю, – повторила она.

– И многие знают. Слухами земля полнится. Ты в интернет загляни, он же гудит просто. Якобы где-то в наших краях свершилось… Ну, ты понимаешь. Даже имена называются. Алена и Ваня. Иван. Молитвы читаются…

Он помолчал и каким-то извиняющимся тоном закончил:

– Алена, я должен буду рассказать о том, что ты приезжала.

– Кому? Ах, да… Этим, вашим… Конечно…

– Ох, Алена, – совсем по-стариковски вздохнул он. Почти как баба Гутя.

– Рассказывайте, конечно, – снова повторила-разрешила Алена, почему-то перейдя на «вы». – Мы все равно уезжаем.

– Куда? – автоматически спросил Михаил и тут же спохватился: – Если не хочешь, можешь не говорить.

– Вам это тоже надо будет рассказать? Ну, доложите, что уезжаем далеко. Туда, где нас не найдут. Улетаем. В другую страну.

– В другую страну? – искренне удивился Михаил. – В какую?

– А вот этого я не скажу, – улыбнулась Алена. – Зачем вам лишние проблемы? Спрашивать ведь будут. Все, дядя Миша, я поехала. Ждут меня. Девчонкам привет передавайте. Если помнят.

– Помнят, конечно, – снова засуетился дядя Миша. Ей показалось, что с облегчением. Потому что она так ненадолго.

И вдруг снова горячо зашептал:

– Алена, одумайся. Сдайся, не прячься. Так лучше всем будет.

– Кому всем?

– Всем. Всему… миру. Это такой шанс! Наши церкви объединятся. Патриархат с Папским престолом в Риме уже обсуждали. Отдай им Ивана! Ты только представь – единая христианская церковь. А другого спасения нет. Перед наступлением мусульманского мира. Он для этого и был послан…

– Перестаньте, дядя Миша. Не надо делать из него спасителя мира. А из меня – Деву, Матерь или кого там еще. Он живет и будет жить как обычный ребенок. Не найдете вы нас. И никто не найдет. Кто там командует у вас? Владыка ваш? Так и передайте. Извините…

Отец Михаил, пораженный ее напором и решимостью, молча кивнул.

– А, вот еще что, – уже во дворе она вспомнила про клад-шкатулку. – Дядя Миша, а кто раньше в бабушкином доме жил? Ну, до бабы Гути?

Алена только сейчас сообразила, что, оказывается, никогда об этом не спрашивала у самой бабушки. Ей почему-то казалось, что баба Гутя жила там всегда. Что дом появился вместе с ней. А теперь и исчез вместе с ее смертью.

Дядя Миша задумался. Его мысли с трудом переключались на совершенно другую тему.

– В доме? Ты что, родословную составляешь?

– Ну, типа того, – наполовину соврала Алена. Кажется, на самом деле придется генеалогическое дерево изучать.

– Тогда тебе надо к нашему Трофимову, к Николаю Кузьмичу.

– А кто это?

– Жил у нас. Учителем много лет работал. Краевед местный. Он и музей в школе организовал. Очень интересовался историей нашего села. Начал с декабристов, и пошло…

– Ты сказал «жил», – сейчас, обсуждая совершенно другую проблему, она снова вернулась к старому привычному «ты». – А где он сейчас?

– В город уехал. Как на пенсию вышел. К дочери, внуков нянчить.

– В город? Хорошо. Адрес-то есть?

– Есть, конечно. И адрес, и телефон. Подожди минутку, сейчас найду. Я был у него, он нам помогал историю храма восстанавливать. Много материалов собрал. Ты зайди к нему, он точно поможет…

Дядя Миша не пошел ее провожать. Уже садясь в машину, она оглянулась. Этот дом, как и бабушкин, она считала почти родным. Часть детства провела именно здесь. Что ж, еще одного родного дома у нее не стало…

Пятница, 17-00

Не стало Любе легче и под конец рабочего дня, необъяснимая тревога так и не отступила…

Сейчас работяги на выход потянутся. Начальство еще долго на заводе будет совещаться, планерки проводить.

Люба поправила ровные ряды пропусков, лежащие на столе. Чтобы людям проще было свой документ найти. Они усталые выходили, зачем их еще и здесь задерживать…

Она обычно внимания особого не обращала на эти картонные прямоугольники с фотографиями. Так, записывала фамилии в журнал и все – «проходите, пожалуйста». А что еще разглядывать – почти всех в лицо знала. Но как-то заметила, что их кладовщица, Нелля Киселевич, на фотографии не очень-то похожа на саму себя. Можно даже сказать, два разных человека – Нелля в реальной жизни и Нелля на фотографии. Первая – женщина за сорок, всегда неряшливая, замученная семьей, работой, проблемами и заботами. И вторая – красивая, ухоженная, накрашенная, с модной прической, с милой улыбкой. Общие черты, конечно, прослеживалось, но разница была уж очень разительной. Люба просмотрела тогда фотографии всех остальных женщин завода. Картина была одна и та же – на снимках везде просто красавицы, лет на десять-двадцать моложе своих реальных «прототипов». И неважно, «производственницами» из цехов были хозяйки этих превращений или «начальницами» из администрации-бухгалтерии, всем хотелось выглядеть не простой «серой мышкой», а «королевой бала».

Люба стало и смешно, и грустно. Любая женщина воспринимает необходимость сфотографироваться на документ как событие. Как экзамен. Как вызов. Это мужик может забежать мимоходом в случайное ателье, еще и галстук взаймы попросить у фотографа. Или вообще без галстука обойтись. А женщинам надо подготовиться, привести себя в порядок, несколько часов перед зеркалом крутиться. А, самое главное, настроиться. Хотя этот несчастный пропуск никто никогда, кроме вахтера, и не увидит. Не для «кого-то», для себя, любимых, стараются…

Да что говорить, она, Люба, сама такая же. Вот придется, например, на новый паспорт фотографироваться. А что, не так много и осталось – приближается время менять паспорт. По возрасту…

И так же будет «перышки чистить», имидж продумывать, откладывать визит в ателье на завтра, а потом, увидев свою фотографию на мониторе, просить мастера переделать…

Заводские девчонки иногда забегали к ней в бытовку – чай попить, просто поболтать.

А чаще других гостила у нее Галка, Галина Фокина, мастер участка погрузки. Сидели, беседовали о том, о сем. Галка, как и сама Люба, жила одна – с мужем развелась, сын куда-то на заработки уехал. На этой почве они и сошлись. Нет, не плакались друг дружке, не жаловались на несчастную женскую долю. Больше о хорошем старались вспоминать и мечтать. Ну, а в основном – о работе. Да и о чем еще можно говорить, сидя на проходной завода? Галка много интересного порассказала ей о работе и всего завода, и конкретно участка погрузки. Как по ночам маневровый тепловоз «хозяйничал» на ее участке, и деятельность его никак не фиксировалось той самой камерой, загороженной краном. А утром Пантелеева, главный бухгалтер, самолично меняла накладные и прочие бухгалтерские документы – папку на папку. Сама Галка не особо заморачивалась этим тепловозом, камерой и папками с документами. Ее дело было маленьким – обеспечить погрузку, а что именно, куда и сколько… это не ее ума дело. «Я просто грузчик».

Закладка:

Часто во время ночных обходов территории и сама Люба встречалась с этими железнодорожниками. Они, увидев издалека луч ее фонарика, начинали сигналить ей своими фонарями. Она подходила, здоровалась, и каждый раз удивлялась – получается, что в ночной темноте по заводу бродят какие-то посторонние личности, пусть и в оранжевых жилетах. Какие-то вагоны загоняют, какие-то выгоняют, при этом ничего ей не докладывая. И никаких документов ей не показывая. А в какое именно время они будут переставлять вагоны, она просто не знала – никакого графика ей никто не предоставлял. Так что обнаруживала их только случайно. И что было проку от того, что она с этой стороны контролировала въезд-выезд автомобилей с тоннами грузов, когда с той стороны беспрепятственно и бесконтрольно уходили вагоны с десятками и сотнями тонн.

А Валя Долгих, начальник отдела логистики, тоже частенько чаевничавшая у Любы, заявляла: «Я просто доставщик». И что именно загрузили в вагоны, в каком количестве, она и не знала. «Да мне это и не надо. Меньше знаешь – крепче спишь». И объясняла – раньше был отдел снабжения и сбыта, он отвечал и за доставку грузов, и за их содержимое. После реорганизации и превращения его в «отдел логистики» он фактически стал просто транспортным отделом – доставить вовремя и по нужному адресу. А что там, внутри вагона или контейнера? Этим занимался другой отдел. Какой? И вот тут открывалось самое поразительное – в новой структуре такого отдела не было! Никакое подразделение этим не занималось. Еще одна «дыра»? Этими вопросами занималась непосредственно бухгалтерия. Итак, все замыкалось на бухгалтерию и лично на главного бухгалтера Ирину Пантелееву.

Люба сама себе удивлялась: «Как Остап Бендер в конторе „Геркулес“, я ищу своего Корейко? Осталось папку с надписью „Дело“ завести»…

Но сама Пантелеева, без ведома генерального директора, без его подписи, ничего бы не смогла предпринять. С другой стороны, директора менялись, а Пантелеева оставалась. Значит, кто-то в Москве доверяет именно ей. А директора – просто этакие «зицпредседатели Фунты», для прикрытия в случае чего.

А из разговоров с Розой Гладилиной, инженером отдела технического контроля, она уловила и саму технологию хищений. Что можно воровать на заводе железобетонных конструкций? Песок, гравий, цемент? Готовые изделия, как на «складе чугунных болванок» Аркадия Райкина? Нет, самое ценное – металл. Арматура, проволока. Закупил, допустим, завод сто тонн арматуры, а в железобетонные плиты вложил не все сто, а только семьдесят. Внутри плиты уже никто и никогда не увидит и не проверит – что там, сколько там железа. Золотое дно! Оставшиеся же тридцать тонн – через «дыры» в охране и в структуре завода. И все чисто! Как говорится, комар носа не заточит… не подточит. Или что он там делает со своим носом…

Единственная проблема – качество железобетонных изделий будет хуже, тех же плит. Именно поэтому завод плиты уже давно не выпускал, слишком ответственное дело – не дай бог дом рухнет. Основной продукцией были автодорожные бордюры и железнодорожные шпалы. Заказы дешевые, но «безопасные». Понятно, этот «кто-то» в Москве беспокоился не о прибыльности завода, а о работе «Геркулеса». Эля Никулина, экономист планового отдела, ей подтвердила, что все заказы, контракты на производство и поставку шпал и бордюров из Москвы приходят. К ним и местные заказчики обращаются, например, часто плиты просят, но москвичи добро не дают…

А с точки зрения качества этих самых шпал-бордюров, хоть и не особо ответственная продукция, москвичи все-таки подстраховываются. Та же Роза из ОТК жаловалась, что замучили просто – все новые и новые нормативы, техусловия, стандарты шлют. Зачастую противоречащие друг другу. Отдел в них уже закопался, никто в этом ворохе документов разобраться не может. Тоже понятно было – проверка-инспекция какая-нибудь приедет, тем более не разберется.

Но какова Пантелеева! Совсем ведь молодая девчонка. Ирина Михайловна Пантелеева. Люба ее иногда просто Ирой звала, та улыбалась в ответ, нисколько не обижаясь. Но работала как на каторге, каждый день допоздна засиживаясь. Теперь понятно – двойная бухгалтерия и времени в два раза больше требует…

Ее «папка Остапа Бендера» в голове постепенно заполнялись. Сколько оно там у него весило, дело гражданина Корейко? Три килограмма, кажется. За миллион. Куда деть свою «папочку», она просто не знала. Кому рассказать? И надо ли вообще хоть кому-то рассказывать? «Меньше знаешь – крепче спишь». Но она-то уже знает! А может быть, Люба, ты ошибаешься? И весь этот «Геркулес» тебе просто чудится? Надо, надо кому-нибудь рассказать, с кем-нибудь посоветоваться. Желательно компетентным. Из этой среды у нее был только один знакомый – Димка.

Сначала хотела встретиться с Федором Борисовичем, начальником ее «Винчестера». Но если он на самом деле «в доле»? Оставался только Димка.

Что тянуть? Она позвонила, Дима был на каком-то совещании, разговаривать долго не мог, но договориться на встречу они успели. Сегодня вечером он будет ее ждать. Как придет ночник, пара часов у нее будет…

Она уже начала собираться к выходу «в город», когда к проходной подъехала незнакомая машина.

Люба как раз вышла покормить своих собачек. Обычно она этим занималась вечером – и времени свободного у самой было побольше, и ночь у собачек лучше пройдет на сытый желудок. Но сегодня надо было успеть сходить к Дмитрию.

Она вывалила в собачьи плошки свежее варево, но те почему-то не стали прыгать вокруг, пытаясь лизнуть ее руки, а все вместе вдруг сорвались с места и убежали за ворота. Причем без лая, как бывало, когда забредал в их владения какой-нибудь чужой пес. Наоборот, виляя хвостами. Она бы даже могла подумать, что это они ее саму встречают.

У нее чуть не остановилось сердце – от машины в сторону ее проходной шли трое. Молодая женщина и высокий пожилой мужчина держали за руки маленького ребенка, который весело подпрыгивал между ними. Алена…

Она выбежала им навстречу.

– Алена? Ты… Что с тобой?! Что ты с собой сделала?

Алена рассмеялась, обняла маму и представила ей спутника:

– Мама, познакомься, это дядя Гена. Ну, или дедушка Гена.

Пожилой мужчина улыбнулся ей и протянул руку:

– Полковник Соболевский.

2. Вилка

В отличие от первой фигуры, «Пушки», где все пять городков тесно сгруппированы, сцеплены друг с другом, это была первая плоская фигура – все городки расположены в горизонтальной плоскости. Просто лежат.

Но сложность ее заключается даже не в этом – это еще и растянутая фигура. Не самая длинная из растянутых, но некоторые проблемы создать могла.

Если «Пушку» назвать таковой можно только при наличии определенной фантазии, то «Вилка» на самом деле внешне напоминает вилку. Но не обычный столовый прибор, потому что у нее только два зубца. Этакая двузубая вилка, лежащая ручкой вперед. И наибольшую трудность для выбивания представляют именно «зубцы», раздвинутые на довольно большое расстояние.

Добрыня вновь бросил четко, мощно и аккуратно, с идеальной центровкой, то есть попаданием именно центром биты. Похоже, он был настроен постараться не совершить ни одной ошибки. Во всяком случае, его сосредоточенность и молчаливость говорили именно об этом…

Ну что ж, ответим. Он сконцентрировался на фигуре и на броске. Главное здесь – обеспечить мягкое, без отскока, приземление биты в пригороде, на небольшом расстоянии от фигуры. Ну, и центровка. Он хотел бросить так же красиво, как соперник. Но у него опять не получилось. Бита вновь полетела не очень удачно. Четыре городка вылетели сразу. А пятый, задетый лишь самым концом биты, закрутился волчком и, уже побывав за пределами площадки, но продолжая бешено вращаться, заскочил обратно. Там и остался.

– Ну, правила есть правила, – усмехнулся Добрыня. – Городок считается выбитым. Повезло тебе.

Итак, «Два – Два».

Пятница, 17-00

– Алена, что ты с собой сделала?! – снова спросила Люба.

– Мама, не обращай внимания. Это я, твоя Алена, – и, чтобы не смущать маму, она повязала на голову косынку-платок.

Люба никак не могла привыкнуть к такой незнакомой, совершенно изменившейся Алене.

– Откуда вы? Как меня нашли? – она постепенно приходила в себя и начинала хоть что-то соображать.

Они сидели на лавочке у заводской проходной. Хорошо, что ночник уже пришел и подменял сейчас Любу на вахте. Мимо проходили заводчане, кивали Любе, с любопытством рассматривая ее гостей. Но она не обращала на них внимания.

– Мы домой заехали, а там закрыто, – объяснила Алена.

– Ну да, Женька на работе должен быть, Евгения тоже, – Люба взглянула на большие часы над входом.

Закладка:

– Откуда вы? Как меня нашли? – она постепенно приходила в себя и начинала хоть что-то соображать.

Они сидели на лавочке у заводской проходной. Хорошо, что ночник уже пришел и подменял сейчас Любу на вахте. Мимо проходили заводчане, кивали Любе, с любопытством рассматривая ее гостей. Но она не обращала на них внимания.

– Мы домой заехали, а там закрыто, – объяснила Алена.

– Ну да, Женька на работе должен быть, Евгения тоже, – Люба взглянула на большие часы над входом.

– Женька? Евгения? – удивилась Алена. – Кто это?

– Студенты. Вернее, уже молодые специалисты, недавно дипломы защитили.

– А… Что они у нас дома делают?

– Как что, живут.

– В смысле? А ты?

– Я здесь живу, на заводе. Квартиру ему сдала. Ну, или им.

– Нич-чего не понимаю, – замотала головой Алена. – Ну-ка рассказывай все. Что значит, на заводе живешь?

И как ей все рассказать? Про одиночество и ночную тоску, про беспросветность и отчаяние…

Люба перевела разговор:

– Как вы узнали, что я здесь работаю? Снова… «органы» подключились? – она кивнула на Соболевского. – Вы же полковник, как я поняла…

– Все проще, – рассмеялась Алена. – Мы в салон заехали, я думала, ты все еще там работаешь. Девчонки и рассказали.

– Ты… В салон заходила? К девчонкам? В таком виде?

– Нет, что ты. Я ведь на нелегальном положении. Дядя Гена заходил, узнал, где тебя найти можно.

– Странно, я никому не говорила, – удивилась Люба.

– Что в охране работаешь, говорила?

– Ну, это говорила, да.

– Что рядом с домом, говорила? Недалеко совсем, пешком ходишь.

– Наверное…

– И то, что на заводе, на проходной дежуришь, тоже говорила. У нас здесь единственный завод поблизости.

– Так просто?

– Это всегда просто, – вместо Алены ответил дядя-дедушка Соболевский. – Если знаешь, как, кого и о чем спрашивать.

– Позвонить же могла просто.

– Нет-нет, – полковник при этих ее словах сразу стал очень серьезным. – Не могла, Любовь… Извините, отчество как?

– Егоровна. Но можно просто Люба, – она улыбнулась в ответ.

– Можно? – он почему-то посмотрел на Алену, как будто разрешения спрашивал. Алена согласно кивнула.

Полковник каким-то чудесным образом заставлял всех женщин раскрепощаться. В его присутствии они, даже незаметно для себя, начинали кокетничать, «строить глазки». Просто чувствовать себя Женщинами. Алена в шутку называла его «старый ловелас» и как-то спросила:

– Дядя Гена, ты по молодости, наверное, вовсю «зажигал». У нашего пола популярностью пользовался?

– Да что ты, Алена, время совсем другое было, – как-то неопределенно ответил он тогда, не вдаваясь в подробности.

Вот и родная мама не устояла – «можно просто Люба»…

– Ты письма-то мои получала? – она спросила у «просто Любы».

– Да-да.

Ей изредка приносили письма-записки от Алены. Обычные старомодные письма, написанные ручкой на листочке, вырванном из школьной тетрадки, в обычном почтовом конверте. Коротенькие, но очень домашние, теплые.

Кто их ей приносил, она не знала. На конвертах не было ни обратного адреса, ни почтовых штемпелей.

– Почему только ты его фотографии не посылала? – Люба крепко обнимала Ванюшку, примостившегося у нее на коленях.

– Ну, мама, если от тебя требовалось письма сжигать…

– Кстати, вы их сжигали? – спросил «дядя Гена».

– Да-да, не беспокойтесь.

– Сразу?

– Конечно, – Люба чувствовала себя как на допросе. – Я же понимаю.

– Ну и хорошо, – с каким-то облегчением вздохнул Соболевский. – Вы просто молодец. Извините, сомневался. Каюсь.

Он улыбнулся ей, и «допрос» тут же закончился. Просто встретились пока еще не знакомые почти родственники.

– Вот и представь, – продолжала Алена, – что тебе и фотографии Ванечки сжигать пришлось бы? Смогла бы?

– Что ты! – ужаснулась Люба.

– Потому и не посылали.

– Ну, хоть по электронке сбросила бы…

– Категорически запрещено, – объяснил полковник. – Моментально вычислят. Уж поверьте. А позвонить по телефону вам, это то же самое, что сразу и точно сказать, где мы.

– Вы думаете, прослушивают? Следят?

– И следят, и прослушивают. Очень мощные силы подключились. Мощные люди, мощные фирмы. Мы на волоске висим. Так что никаких звонков, никакого интернета. Очень он им нужен. И они все сделают, чтобы его найти, – он потрепал Ванюшку, взъерошив ему волосы. Он всегда так делал – «чтоб на пацана похож был».

– Зачем ищут? Убить? – Люба с трудом произнесла это слово.

– Ну, кое-кому и этого, наверное, хочется. Знаешь, Люба, – сейчас, когда разговор пошел о Ване, а не о самой Любе, он посчитал и возможным, и необходимым перейти на «ты». Так говорить и понимать друг друга можно лучше. Разговор более душевный получается, на самом деле почти родственный.

Он вопросительно посмотрел на Любу – она сама-та не против такой фамильярности? Та в ответ согласно кивнула – да, так лучше будет. Тем более, что она сама ему в дочери годилась.

– Так вот, Люба, – повторил полковник. – Знаешь, как говорят? «Нет человека – нет проблемы». Уже очень многие знают, что он родился.

– Кто? Кому? Зачем?

– Мусульмане, например, очень обрадовались бы, если б его не стало, я думаю. И заплатили бы много. А наши… Разные версии есть. Но по-настоящему большим людям, главным, он живым нужен. Как символ. Там у них разные группировки есть. Но и тем, и другим нужен. Тем, кто за объединение, за единый христианский мир – как символ и повод для объединения. Тем, кто за исключительность православия – как символ этой самой исключительности. И так далее. Всем он нужен.

– Так, может, и сдаться им? Ну, нашим… Они и защитят.

– Мама, ты что, с ума сошла? – воскликнула Алена и даже изменилась в лице. – Ты соображаешь, что говоришь? Это же мой сын. Твой внук. Отдать на растерзание?! Чушь…

– А сейчас ситуация изменилась, – как ни в чем не бывало, спокойно продолжал Соболевский, махнув Алене рукой – «успокойся, не объясняй ничего». Видимо, они давно уже все обсудили, решение приняли, и он не видел необходимости кому-то что-то доказывать. Даже родной матери.

– Ситуация изменилась? – Люба поняла, что зря ляпнула эту «чушь». И поняла, что это на самом деле «чушь». Ванюшка, тоже как будто что-то поняв, перешел от нее к маме и прижался к ней, словно ища защиты.

– Да, изменилась, – ответил полковник. – Так сказать, тяжелую артиллерию они подключили, черти.

– И что делать?

– Ну, на их «тяжелую артиллерию» и у нас найдется своя…

– Своя тяжелая артиллерия? – закончила Люба.

– Скорее ракетная установка, – усмехнулся он. – Надеюсь… А пока – максимальная осторожность. Мы и сюда-то заехали, сильно рискуя. Лично я был против. Но Алена ни в какую – надо с мамой попрощаться, и все тут.

– Попрощаться? Опять?

– Да, мама. Попрощаться, – вздохнула дочка. – Уезжаем мы.

– Куда?

– Теперь далеко. И надолго. В другую страну.

– В другую… страну…

– Да, в Таиланд.

– Почему туда?

– Денис уже давно там обустроился. Там много его друзей-покеристов постоянно живут. Тепло, недорого. Играют себе в интернете. Целый городок, многие с женами, детьми. Колония. К нему и едем.

Люба дальше не слушала – до нее дошло, что буквально через минуту-другую Алена снова уедет. И увезет Ванюшку. И все очень серьезно.

Она просто села и заплакала. Алена оглянулась на Соболевского – «и что делать?»

Тот развел руками – «я же говорил, что не надо заезжать». Ванюшка снова подошел к Любе, погладил по руке:

– У бабы вава? Бойно? Дай подую.

Люба улыбнулась, вытерла слезы:

– Да, Ванечка, у бабы вава, у бабы болит, – внук впервые в жизни назвал ее «бабой», и это Любу почему-то сразу успокоило.

И уже совершенно другим тоном она по-хозяйски предложила:

– Давайте я вас хоть чаем напою.

– Нет, мама, нам ехать надо… Только запомни, ты никому не должна говорить, что мы заезжали.

– Я… Я понимаю.

– Нет, мама, никому. Иначе…

Люба, прощаясь, обняла ее и Ваню:

– Ты даже ничего не рассказала, как жила, где…

– Да что рассказывать. Жила. Работала. Ваню растила. Вернее… Мы растили. Если бы не дядя Гена, не справилась бы…

Люба, по-прежнему прижимая их обоих к себе, повернулась к Соболевскому:

– Дядя Гена, вы же им поможете?

– Не переживай, Люба, для этого я здесь и нахожусь. Все будет в порядке.

Они сели в машину.

Люба, смахнув остатки слез, улыбнулась Алене и чисто по-женски сказала:

– А тебе идет косынка.

Алена тоже улыбнулась и пожала плечами – «приходится, что теперь поделаешь». Косынку или платок она носила почти постоянно. Сама никак не могла привыкнуть к своему новому облику. Ей казалось это просто ужасно – то, что у нее сейчас на голове. И «это» надо прятать от других.

«Мама же меня такой никогда не видела! А если еще узнает, что я теперь уже не Помогаева, а Иванова?»

Закладка:

«Мама же меня такой никогда не видела! А если еще узнает, что я теперь уже не Помогаева, а Иванова?»

Стоило ли ее так шокировать? Но, с другой стороны, ради этих десяти минут общения с мамой она сюда и возвращалась…

Пятница, 17-30

Эти десять минут общения с дочкой и внуком совершенно выбили ее из колеи. Люба сидела на лавочке, не в силах подняться. Они так неожиданно свалились и так же неожиданно исчезли. А она опять осталась… Одна…

Хорошо хоть, они не одни. Этот полковник Соболевский, дядя-дедушка Гена, произвел на нее впечатление. Спокойный, уверенный. Все знающий и все умеющий. Он им поможет, защитит их. Но кто он такой? Откуда взялся и почему их сопровождает? Может быть, Димкин товарищ? Ой, кстати, надо же к Диме идти! У него все и выясню…

Но нельзя ничего «выяснять» – ведь Алена просила никому не говорить. Никому! Значит, и Диме?

Люба пребывала в полной растерянности. И что ей теперь делать? Она ведь договорилась на встречу с Дмитрием. Надо бы уже выходить. Но неожиданный приезд Алены спутал все планы. И все мысли. Позвонить, перенести? Вообще отменить, отказаться? Ей было сейчас совсем не до Димы. И эти заводские проблемы, подозрения, расследования стали казаться несущественной мелочью. Как, чем помочь Алене? Куда она поедет? Сказала, за границу. В другую страну. Да ничем ты ей не поможешь. И не ломай голову, не трави душу. Ни себе, ни другим. А начнешь что-нибудь предпринимать, только хуже сделаешь. Недаром же от тебя все скрывают. Так что собирайся, иди на встречу. Разбирайся со своим заводом, раз уж приспичило.

Значит, наступила новая полоса в ее жизни. Не черная, не белая. Не хорошая, не плохая. Просто полоса событий, которые сейчас пойдут сплошь, одно за другим, только успевай поворачиваться. Жизненное затишье закончилось. И она подозревала, что все только начинается…

Так что надо собираться. Главное, в голове навести порядок. В мозгах. Чтобы понятно и доступно рассказать Диме все. А что «все»? Что вообще она хотела ему рассказать? Люба попыталась сосредоточиться…

…Она завалила вопросами Женьку. Тот учился уже на последнем курсе, готовился к диплому. И скоро должен был стать профессиональным менеджером. Профессия, по большому счету, ни о чем не говорящая. Настолько много их развелось, менеджеров, и чем все они занимаются, она очень смутно представляла. Да и специальность его, организация и управление на предприятии, ей мало о чем говорила. На каком предприятии? На любом? Что это за «многостаночник»?

Вполне логично предполагая, что к последнему курсу об «организации и управлении на предприятии» он должен знать все, или хотя бы почти все, она и стала его «внештатным» экзаменатором. Оказалось, что он на самом деле достаточно много знал. Во всяком случае, об организации и управлении на этом конкретном предприятии – их заводе. Просто он несколько последних лет, так сказать, совмещал «приятное с полезным» – и в охране подрабатывал, и практики все проходил здесь же. Узнавал организацию и управление изнутри…

И для Женьки началась «каторга». Он мужественно и терпеливо отвечал на ее вопросы. Сначала с неохотой, через силу. Но постепенно вошел во вкус, уже сам, по своей инициативе готовил для нее «мини-лекции». Ему самому такие занятия были только во благо – вспоминал все изученные темы, наводил порядок у себя в голове. А порой она задавала такие каверзные вопросы, на которые он не знал ответа. Тогда ее учитель сам садился за учебники, теребил преподавателей в университете. Его ответы и объяснения ее устраивали, но не совсем. И она сама засела за учебу. Женька таскал ей книги из университетской библиотеки – ей так было удобнее и привычнее, листать обычные бумажные страницы.

Вот так в свободное время, в основном по вечерам, она постигала основы менеджмента. Люба поняла наконец, насколько же это необходимая профессия – менеджер, и как много от него зависит на любом предприятии. От его профессионализма, грамотности, ответственности. Понятно, что далеко не все из них настоящие профессионалы, но так ведь и в любой другой сфере.

От ее пренебрежительного отношения к многочисленным «менеджерам» не осталось и следа.

Люба оказалась талантливой ученицей, быстро охватывающей все буквально на лету. Женька удивлялся:

– Тетя Люба, почему вы раньше не учились?

– Не до того было, – коротко отвечала она. И вспоминала Аленку, и с еще большим усердием налегала на учебу. Просто чтобы отвлечься, занять голову. А потом – потому что интересно стало. Так всегда бывает – любое дело становится интересным, когда начинаешь в нем досконально разбираться.

Как-то Женька привел к Любе свою подружку, тоже по имени Женя. Чтобы не путаться, он ее называл Евгенией. Она тоже училась в университете, только по другой специальности – экономика и бухгалтерский учет. Вот Евгения и объясняла ей тонкости бухгалтерии – откуда что берется, и куда все потом исчезает. Потом еще несколько раз приходила. Люба подозревала, что она и живет вместе с Женей в ее квартире. Но, честно говоря, не была против, если так и было на самом деле. Про себя посмеивалась – если у них все получится, ну, в смысле семьи, то как их будет звать, например, Женина мама? «Женя, иди сюда», а бегут оба.

В ней проснулся какой-то неожиданный спортивный азарт – разобраться в том, что же происходит на заводе, где основные проблемы, «болевые точки». И что надо сделать, чтобы все заработало, как положено. Зачем ей все это надо было? Она сама не знала.

Может быть, Димка знает? Что-то подскажет? Только надо ему все понятно и доступно объяснить…

Пятница, 18-00

Она так ничего и не объяснила маме. Алене всегда было плохо тогда, когда приходилось врать. Но все последние три года она только этим и занималась. Сейчас же врать пришлось родной маме. И оттого было плохо вдвойне…

Ни в какой Таиланд она не собиралась. А про Дениса уже года три и не слышала.

Это был «ложный след», специально придуманный дядей Геной, чтобы запутать тех, кто все-таки вычислил их и вынудил покинуть уже ставшее привычным временное прибежище.

Ехать было недалеко. Во всяком случае, дядя Гена так сказал. Но оказалось очень долго. Весь город стоял в пробках. Пятница, вечер, народ после работы на дачи выезжает – самое время картошку копать, урожай собирать. «Нам бы их проблемы».

Ванюшка задремал в детском кресле на заднем сиденье. «Умаялся, все время в дороге. Весь режим сбился». Алена прикрыла его одеяльцем и сама попыталась устроиться поудобнее. Машина снова застряла в пробке, и, судя по всему, надолго…

…Ее очень тревожило и угнетало одно обстоятельство. Она сразу как-то не обратила на это внимания, в послеродовых переживаниях и заботах не до того было. Но спустя какое-то время почувствовала, что ей чего-то не хватает. Ванюшка заполнял всю ее жизнь, забирал всю энергию, все эмоции. Но чувство недостаточности, неполноценности не покидало…

У нее пропали те бесподобные моменты Контакта. Как она ни ждала, как ни пыталась, на связь с ней никто не выходил, никто не приглашал, не звал в тот неповторимый светлый мир.

Она продолжала обливаться по утрам. Несмотря на то, что жизненный график полностью изменился, умудрялась находить для этого время. Мало того, обливания она заменила купаниями в океане. Благо, берег был совсем рядом. В любую погоду, пока Ванюшка спал, успевала сбегать в ближайшую бухту и окунуться. Это давало еще больший эффект. Мощь, сила и вечная незыблемость безбрежного океана впитывались каждой ее клеточкой и заряжали на весь день. Продолжала она и молиться. Даже несколько раз ката попыталась повторить. Но ничего не происходило. Ничего…

А потом она догадалась, что эта ее способность, ее привилегия, ее счастье перешло, видимо, «по наследству» Ванюшке. Она стала замечать, что он вдруг замирал, как будто задумывался. В эти моменты он словно исчезал. И она считала, что он на самом деле исчезает – разлетается на миллионы разноцветных осколков и переносится туда, где ей самой, видимо, уже не суждено будет побывать. Теперь его очередь. Теперь ласковый ветерок будет трепать его волосы. Он, видимо, там нужнее…

И чем старше он становился, тем чаще случались такие моменты его «исчезновений». Даже слишком часто. Алена как-то подумала – если так пойдет дальше, то чем же это закончится? Он исчезнет окончательно? Перенесется туда навсегда?

…Иногда Алена начинала пристально разглядывать Ивана – на кого он похож? И в очередной раз приходила к выводу – да ни на кого. И не знала, расстраиваться или радоваться из-за этого. Нет, можно было, если постараться, насобирать «с миру по нитке» – уши от бабушки Любы, нос от дедушки Юры, губы от самой мамы Алены… А глаза, например, от бабы Гути. Вернее, от «прабабы» Гути. Алена упорно пыталась найти в его облике хоть какую-нибудь подсказку, какой-нибудь намек – кто же он такой все-таки, ее Ванюшка, откуда он взялся. Если сказать проще и конкретней – кто же его отец…

Закладка:

Все это время она испытывала двоякие чувства. С одной стороны, Ванюшка был ее сыном. Ее кровинушкой, ее частичкой. Любимый сынок, в котором она души не чаяла, которого была готова лелеять и пестовать. Растить, воспитывать. Переживать вместе с ним радости и невзгоды. Пойти хоть на плаху, хоть на голгофу. Но… С другой стороны, это был не ее сын. Она не могла отделаться от впечатления, что ее просто использовали. Как суррогатную мать. Она выносила и родила чьего-то ребенка. Зачем? С какой целью? Кто он? Чей он? И, наконец, почему именно она? Ответов на эти вопросы все равно не было. Никто ей не отвечал. Никаких намеков не было. никаких подсказок. Только когда она думала об этом, сразу начинала нещадно болеть голова, словно кто-то подавал ей сигнал: «Алена, не мучайся этим. Всему свое время». И она для себя решила – пусть Ваня будет просто ее сын. Только ее. Нет отца – и нет. Мать-одиночка. Таких много. Решить-то решила, да только мысли никуда не исчезли.

И как-то она поделилась ими с дядей Геной. А с кем еще? Он был единственным близким человеком рядом с ней. И она была уверена, что если кто-то и может ее понять, так это именно он. И не просто понять, но и помочь. При этом не только советом, а конкретными действиями.

– Дядя Гена, мы же в двадцать первом веке живем! Неужели никто не может сказать точно и определенно? Не на уровне сплетен, предположений, домыслов. Религиозных предсказаний и легенд. А по-научному. Кто его отец и как это все получилось…

Что уж тут кривить душой – его самого это очень интересовало. Он просто не знал, как обо всем этом с Аленой заговорить. Может быть, ей эта тема будет неприятной? Или запретной. А тут, если уж она сама начала…

И Соболевский поднял какие-то связи, каких-то знакомых.

Алена не знала, каких усилий ему это стоило, но пару месяцев назад в их далекое захолустье приехал специалист. Вернее, они выезжали на материк для встречи с ним. Так как связи у дяди Гены, учитывая профессию и карьеру, были «специфическими», то и специалист оказался достаточно «специфическим». Лучший профессионал. В области судебно-медицинских экспертиз.

И, как заверил ее дядя Гена, специалист он на самом деле был экстра-класса, причем именно в этой сфере – генетических исследований.

– Если уж они ничего не обнаружат, то никто ничего не найдет…

Алена как-то сначала не обратила внимания на многозначительное «они».

Игорь Моисеевич оказался совершенно седым старичком. Или не старичком? Соболевский потом ей сказал, что тот был гораздо моложе его. А самого дядю Гену называть «дедушкой», как, в принципе, было бы, наверное, правильнее, у нее язык не поворачивался. Пусть тогда и Игорь Моисеевич будет не «старичком», а «дядей». А настолько… пожилым, так скажем, он ей показался, скорей всего, из-за седины своей. Работа в судебной медицине, судя по всему, не сахар. Она только представила возможные подробности его экспертиз, и ее аж передернуло. Поседеешь тут. Или из-за его поразительного спокойствия, медлительности, даже заторможенности. Хотя это, возможно, тоже следствие «специфики» работы, которая требует аккуратности и не терпит суеты.

И что за необычное имя, вдруг подумала она – папа Моисей назвал сына исконно русским именем Игорь? Или это не совсем русское имя – Игорь…

Но ей не дали поразмышлять на посторонние темы – Моисеич открыл свой большой белый чемоданчик. Дело происходило в местном управлении полиции. В жутком кабинете с надписью «криминалистическая лаборатория». Алену с Ванюшкой завели внутрь, вокруг забегали-засуетились какие-то люди в светло-салатной спецодежде.

Моисеич, видимо, был известным человеком в своих кругах. Даже здесь, за тысячи километров от родного города, опытного эксперта все знали и послушно выполняли его указания. И в самом деле, каких же, наверное, усилий стоило Соболевскому организовать для него командировку в этот далекий край.

А дома Моисеич работал заведующим кафедрой судебной экспертизы в их Институте МВД, или в «полицейской академии», как институт стали называть в народе после переименования «милиции» в «полицию». С тех пор, как по улицам городов стали ходить «полицейские», Алену не покидало ощущение, что и весь окружающий мир как-то изменился. И отнюдь не в лучшую сторону. С детства она читала книги, смотрела фильмы, в которых слово «полицай» было однозначно оскорбительным и ругательным. Полицейский – предатель, враг, фашист, насильник-садист. А теперь «полицаи» вроде бы должны людям помогать, защищать от тех же насильников. У нее это в голове не укладывалось. Недаром в народе их «полиционерами» прозвали.

– Вовремя я уволился, – иронизировал дядя Гена. – Все равно в полиции служить бы не стал…

Если она, совсем молодая, испытывала такое неприятие, почти отвращение к званию «полицейский», то что же говорить про людей старшего поколения. Взять хотя бы маму ее. Они-то всю жизнь прожили в «антиполицейском» мире. Для них-то вообще все встало с ног на голову. Но почему-то считалось, что с головы на ноги.

Моисеич с бригадой тогда взяли достаточно «материала для анализа», он радовался – «Ну, всем хватит». Кому это – всем? И кто это – они?

Алена сразу не поняла, но дядя Гена объяснил – Моисеич вот-вот улетает в Москву, в командировку, по своим «профессорским» делам. Пробудет там то ли месяц, то ли два. И попутно собирается заняться «ее делом». А, учитывая его «академические» знакомства в московской научной элите, хочет подключить все ведущие научные институты и лаборатории.

– Теперь вас будут изучать на самом высоком научном уровне, с использованием самых современных технологий.

– Ну да, Сколково, нанотехнологии…

– Нет-нет, Моисеич отличный специалист, чертяка, – не понял ее «тонкой» иронии дядя Гена. – Его много раз в Москву звали.

– Да он здесь ни при чем. Я чувствую себя каким-то подопытным кроликом.

– Ну и хорошо.

– Что хорошо?

– Что не лабораторной мышью, – как мог, постарался он ее успокоить. – И, естественно, вы оба остаетесь анонимными пациентами. Моисеич никому не расскажет ни о вас, ни о… Ну, обо всем этом. Он и фамилию твою не знает. Ни старую, ни новую…

Пятница, 19-00

– Ты кому-нибудь говорила обо всем этом? – очень серьезно спросил Дима, когда Люба закончила свой рассказ.

– Нет. А кому?

Люба сразу убедилась, что не зря пришла к Диме. Он очень серьезно воспринял ее появление. Не шутил, не ерничал, как обычно.

Сразу приступил к делу:

– Рассказывай все, и подробнее.

Его Лорка быстренько накрыла ужин, он же с работы только что. Дмитрий ел и внимательно слушал, изредка перебивая уточнениями.

– Слушай, завод же гильбертовский?

– В смысле?

– Ну, Гильбертам принадлежит?

– Не знаю, если честно. Москвичам каким-то. А как зовут…

– Ладно, минуточку, – он позвонил кому-то и задумался. – Знаешь, Люба, тебе все это надо обязательно рассказать одному человеку. Все это может быть очень важно.

– Кому? Зачем?

– Есть один человек. Полковник Соболевский.

– Кто?! – чуть не подскочила Люба. – Соболевский? Полковник?

– Ну да, – Дмитрий даже растерялся от таких эмоций. – Ты что, знаешь его?

– Сегодня познакомились.

– Как? Где? Когда? – пришла очередь подскакивать Диме.

– Они с Аленкой заезжали ко мне, – объяснила Люба и тут же осеклась. – Только, Дима, они просили никому не говорить…

– Ничего-ничего, мне можно, – успокоил Дима. – Я в курсе. Значит, они уже в городе, уже приехали. Что ж, придется звонить. Экстренный случай? Экстренный. Значит, звоню?

Она удивленно посмотрела на Диму – он что, с ней советуется?

Но нет, он этот вопрос сам себе задал. И задумался, видимо, анализируя ситуацию и пытаясь принять правильное решение.

Люба тоже молчала, думая о своем.

Диму она не видела очень давно. Просто не хотела с ним встречаться. Именно его она считала виноватым в том, что Алена уехала.

«В конце концов, ты же сама попросила Димку обеспечить безопасность Алены. Вот он и обеспечил. Где она была, никто не знал. Даже ты, родная мать. А, может быть, и сам Димка. Он отлично выполнил свою работу. Так что не обижаться на него надо, а благодарить. Программа защиты свидетельницы…»

Дима по-прежнему молча жевал уже остывшую картошку. Видно было, что в его голове идет интенсивная работа.

Программу «защиты свидетельницы» придумал он, Дмитрий Соколов. И насколько же он правильно поступил! Нет, не тогда, когда придумал. Хотя это тоже было здорово и, главное, вовремя. Нет, самым правильным его решением было, когда он пришел с этой идеей к Полковнику. Выдернул его из очередной похмельной компании. И, пока не посвящая в суть, обрисовал ситуацию. Димка потом и сам бы не смог членораздельно объяснить, почему пришел именно к Полковнику. Словно озарение какое-то нашло. А, может быть, так и было.

Закладка:

А у полковника Соболевского наступила новая жизнь. С давно забытым молодецким азартом он включился в работу. Бросил пить. Сразу, бесповоротно и окончательно.

Та рыжеволосая девчонка с бесподобной улыбкой, спрятанной в уголках губ, не давала ему покоя. Он уже сам хотел отыскать майора Соколова, узнать, нашлась ли, что с ней. Но Дмитрий нашел его первым. «Случайности не случайны».

Это стало смыслом его жизни. Так он превратился сначала в «дядю Гену», а потом и в «дедушку Гену».

Он настолько активно подключился к реализации плана, что Дмитрию самому и делать-то ничего не пришлось. Но так было еще лучше. В результате получилось, что Дмитрий ничего и не знал. Соболевский все замкнул на себя.

Идею Дмитрий на самом деле взял из программы «защиты свидетелей». Поэтому между собой они ее так и называли. В «настоящей» программе место будущего жительства определяется просто. Чаще всего свидетелю предлагают назвать несколько мест, в которых он хотел бы жить. Кто-то говорит о том, что мечтал побывать на Байкале, понежить косточки на пляжах Крыма или Сочи, кто-то всю жизнь мечтал обитать в Питере или Москве. Вот в эти самые места, которые будут названы свидетелем, он… никогда не поедет по программе. Потому что, значит, он мог озвучивать свои желания и раньше в беседах со знакомыми. Такие места для исчезновения не годятся.

Так и по Диминому плану надо было увезти Алену в другой город. В какой? Желательно подальше. В глухомань какую-нибудь. Хотя куда еще «глуше», чем их сибирские места. При этом сделать другой паспорт, на другое имя. На какое? И как? Ведь все документы должны быть настоящими! На что она будет жить? С кем? Ей же рожать скоро! Все медицинские документы… И внешность изменить – уж слишком она заметная… И так далее. Как все это осуществить? У него был только план… Одно дело, когда за такое дело берется мощная организация, практически всесильная. И совсем другое – обычное частное лицо, пусть и обладающее кое-какими знаниями и связями. Дмитрий даже отпуск взял на работе, но пока не знал, с чего начать, как со всем этим справиться…

А Соболевский просто взял и сделал. Быстро и аккуратно. Причем в обстановке полной секретности. Подключил своих старых друзей-сослуживцев. Кто был еще жив и в полный маразм не впал. У каждого из них были свои знакомые, свои связи. У многих дети-внуки пошли по их стопам – тоже в органах работали. Причем кое-кто на достаточно высоких должностях. Как, собственно говоря, и у самого Соболевского. Своих сыновей он, естественно, не задействовал, а вот остальных – вовсю…

Вот тут и пригодилась его давняя старомодная привычка никогда не решать важные вопросы по телефону. Только при личной встрече! По телефону можно договориться, время согласовать, место назначить. А все самое главное – глядя глаза в глаза, видя реакцию человека, реагируя на эмоции, учитывая настроение. Это всегда приводит к успеху в любых переговорах. Договориться на личную встречу – половина успеха. Да и прослушку телефонов не надо забывать. Даже учитывая уровень и особенности работы его теперешних партнеров.

Ну, и «принцип Штирлица» никто не отменял – самое важное в разговоре обсуждается мимоходом, невзначай, вскользь. Так, что и в памяти не остается. А завершается разговор, наоборот, чем-то интересным и важным для собеседника, что он явно запомнит. И, в случае чего, расскажет, что да, был разговор с полковником Соболевским. Говорили о хоккее, у меня тренер знакомый, вот он и просил парня соседского в команду пристроить. А о том, что до этого он разузнал все о том, кто может свидетельство о рождении оформить задним числом, к кому лучше обратиться и на кого сослаться, человек и не помнил.

«Цепочки» знакомств до выхода на нужного человека были порой такими длинными, что следы совершенно запутывались. Выйти на начало цепочки, инициатора, то есть на самого Соболевского, было бы неимоверно трудно.

Он знал, что если даже у кого-то и появятся подозрения насчет него, то любой здравомыслящий человек, а тем более профессионал, их сразу же отбросит. Это же полный абсурд! Старый алкоголик, полубич. Тридцать лет беспробудного пьянства. Два раза лечился в отделении алкоголизма, кодировался, но безуспешно, состоит на учете в наркодиспансере… Продолжать? Удивительно, как еще не помер со своей кучей болячек, вплоть до рака. Что с него взять? На что он еще способен? Да еще с маньячными наклонностями…

Свой полный и внезапный отказ от алкоголя он объяснял просто и вполне понятно для его возраста – болезни. «Выпил я уже свою цистерну». Народ понял – такая версия была абсолютно правдоподобна.

Но, с другой стороны, его новый образ жизни несколько мешал – разговоры «под рюмочку» всегда легче идут. Да и он за тридцать лет больше привык именно к такому способу общения. Но что поделаешь, пришлось осваивать и новый, «сухой» принцип ведения разговоров.

Решение разных проблем он поручал разным людям, совершенно не знакомым между собой. Для какой глобальной цели они оказывали «маленькую» услугу заслуженному полковнику, тем более по просьбе какого-нибудь общего еще более заслуженного знакомого, они и знать не знали. Сложные, многоступенчатые задачи он разбивал на несколько этапов, и распределял их по разным «цепочкам».

Так постепенно он собрал мозаику. И на свете появился новый человек. С новой фамилией, с новой биографией. Только имя осталось прежним. Алена так попросила. Да и в настоящей программе защиты клиентам всегда настоятельно рекомендовали имя оставлять, что было и понятно, и объяснимо…

Они долго выбирали ей новую фамилию. С отчеством проблем не возникло – она вполне логично стала Юрьевной. Она согласилась на такой вариант только при условии, что фамилия тогда будет Серафимова. И полковнику большого труда стоило отговорить ее – была Аленой Серафимовной, стала Аленой Серафимовой. И смысл? Она предложила другой вариант – Артемова, девичья фамилия матери. Уж очень ей хотелось оставить хоть что-то от прошлой жизни. Хотя сам смысл программы должен быть прямо противоположным. В конце концов пришли к самому нейтральному варианту. И она стала Аленой Юрьевной Ивановой.

Возникла проблема смены имиджа. Когда дядя Дима говорил ей об этом, она согласно кивала, но особо не задумывалась и не переживала. Это потом, когда-нибудь. Но оказалось, что очень скоро…

Надо было сделать фотографию на паспорт новой Алены. Но только уже именно «новой» Алены. Тогда и встал вопрос – какая она будет. И она совершила ошибку…

Еще когда девчонки в салоне экспериментировали с ее прическами, как-то примеряли парики. Пытались выяснить, какой цвет был ей к лицу – блондинка, брюнетка, шатенка. И так далее. И почему-то все в один голос утверждали, что больше всего ей идет черный. Ну, кроме родного рыжего, разумеется.

И сейчас она выбрала черный. Пусть будет Алена-брюнетка. Они купили с дядей Димой парик, в нем она и сфотографировалась. А в день отлета, по дороге в аэропорт, заехали в какую-то второразрядную парикмахерскую, где ее постригли и покрасили. Да, короткая стрижка ее не смущала, была привычна еще со времен карате, когда она постригалась вообще почти «под мальчика». С этим проблем не было. А вот черный цвет…

Несколько лет назад она уже хотела провести подобный эксперимент, издеваясь над собой, пытаясь ликвидировать «рыжую Алену». Покрасить волосы. И именно в черный. Тогда все закончилось благополучно – мама вовремя обнаружила уже приготовленную краску и запретила. Теперь история повторилась. Только в более печальном варианте. Она саму себя не могла принять в таком «черном» варианте. Боялась к зеркалу подойти. И не подходила, благо короткие волосы и расчесывать-то не надо. Утренний туалет, когда без зеркала было не обойтись, почти в пытку превращался – настроение портилось на весь день. И оставалось только терпеть. Изменить она ничего не могла – в паспорте-то она именно такая!

Только спустя несколько месяцев дядя Гена, почувствовав что-то неладное, «допросил» ее и понял, в чем дело. Хотя ему, как мужчине, пусть и с богатым опытом, это, наверное, было невозможно понять. Но все-таки он предложил Алене не комплексовать, а просто взять и еще раз перекраситься – в блондинку, например. Большой проблемы, по его мнению, в этом не было. Все молодые женщины так делают. То брюнетка станет блондинкой, то, наоборот, блондинка брюнеткой. А то и серо-буро-малиновой. Периодически меняют стиль, образ. Думая, видимо, что и жизнь от этого изменится… Так что она спокойно может изменить цвет. Только не в рыжий, конечно.

Но она не стала ничего предпринимать. И сама уже начала привыкать, да и, трезво поразмыслив, решила – зачем создавать лишние проблемы. Пусть больше обращают внимание на прическу, а не на черты лица, нос, губы и так далее. Раньше в глаза бросались ее огненно-рыжие волосы, затмевая все остальное. Теперь это же делают иссиня-черные. И вся разница. Да и не до этого ей уже было – все внимание доставалось маленькому Ванечке. Тут уж не до себя и не до таких мелочей.

Закладка:

Но она не стала ничего предпринимать. И сама уже начала привыкать, да и, трезво поразмыслив, решила – зачем создавать лишние проблемы. Пусть больше обращают внимание на прическу, а не на черты лица, нос, губы и так далее. Раньше в глаза бросались ее огненно-рыжие волосы, затмевая все остальное. Теперь это же делают иссиня-черные. И вся разница. Да и не до этого ей уже было – все внимание доставалось маленькому Ванечке. Тут уж не до себя и не до таких мелочей.

Так и осталась она брюнеткой. Только ввела в обязательный предмет гардероба платок или косынку…

…Когда все было готово, Соболевский «дал отмашку». И Алена Помогаева исчезла. Улетела в Санкт-Петербург к отцу, в школе завершать учебу и поступать в институт.

Они вылетали почти одновременно – уже несуществующая виртуальная рыжеволосая Алена Помогаева на запад, в Питер, а реальная, только что материализовавшаяся брюнетка Алена Иванова – на Дальний Восток. И тем же рейсом во Владивосток летел полковник Соболевский.

Решение они принимали совместно – он, Дмитрий Соколов, и Соболевский. Особых споров не возникло. Логика была проста – уехать «куда подальше», в жуткую «глухомань». Но дело в том, что в любой «глухомани» каждый новый человек неизбежно привлекает внимание. Там же все друг друга знают. Значит, нужна такая глухомань, куда пришлые-залетные, как она, сотнями, если не тысячами прибывают. Так Алена и оказалась на Краю света…

А его, Димина, роль в этой истории закончилась. Он сделал свое дело. Так он, во всяком случае, тогда думал…

Пятница, 19-30

Люба ушла в комнату, поболтать с Ларисой. О чем-то своем, женском. Она поняла, что свое дело сделала. Пришла, рассказала. И, видимо, очень вовремя. А вот почему ее сообщение так озадачило Диму, она не понимала. Что за дилемму он сейчас решает?

Для всех Алена улетела в Питер. Но там не появилась. Люба знала, что именно так и произойдет, но где оказалась ее Алена, кем она теперь стала, и кто за всем этим стоит – это ей было неизвестно. Дима ей никогда не говорил про Соболевского.

А Юрия они не пожалели. Дмитрий еще и не так готов был отомстить ему и за Любу, и за Аленку. Пусть теперь мучается, ищет пропавшую дочку. Тот и искал, заявление в полицию писал. Там дело завели, меры положенные принимали, а потом за давностью срока закрыли. Никто больше не искал Алену.

И насчет Юрия Дмитрий все правильно рассчитал. Тот, видимо, испытывая угрызения совести, чувство вины, развернул бурную деятельность. И, судя по всему, помнил их разговор на его кухне у Димы – «Бывает, что только усилия родных и помогают найти человека». Только, как обычно, его хватило ненадолго. Он быстро зажигался, но так же быстро и угасал. Ну, такой вот он был… Обычно его Вика подхватывала Юркины идеи, намерения и планы, и начинала методично осуществлять, шаг за шагом, день за днем. Она была его «локомотивом». Но это был не тот случай. Зачем ей надо было искать его дочь, так неожиданно появившуюся и так же неожиданно пропавшую. А Юрины переживания? Это быстро пройдет. Уж она-то знала…

В его плане было только одно «слабое звено» – Денис. Как он поведет себя, Дмитрий не знал. С одной стороны, если он уедет с Аленой – это плюс. Хоть как-то финансово обеспечит, будет в покер свой играть. Ему же все равно, где этим заниматься – интернет сейчас везде есть, и на самой далекой окраине. С другой стороны – минус. Ведь и его придется в программу «защиты свидетелей» включать. А самое главное, Дмитрий просто не знал, насколько ему можно доверять. И не мог решить, стоит ли ему все рассказать. Вдруг он при первом же случае «расколется», «сдаст» и Алену, и будущего ребенка. Вроде бы нормальный парень оказался, ради Аленки жизнью рисковал, до сих пор в больнице лежит. Но что-то в нем Дмитрию не нравилось. Сначала заочно, а потом и при личном знакомстве.

Но эту проблему Дмитрию решать и не пришлось.

Денис, провалявшись в больнице несколько недель, имел достаточно времени для обдумывания ситуации. И, когда первая эйфория, первый шок от неожиданной влюбленности прошли, наступил другой шок – от количества свалившихся проблем, неясностей, сомнений. Дмитрий не знал, чего именно испугался Денис – то ли стать отцом чужого ребенка, то ли факта предполагаемого непорочного зачатия. То ли еще чего. Но то, что он банально испугался, было понятно. Все-таки оказался «книжным». Нет, Дмитрий его не осуждал. Ни в коем случае. Просто есть такие люди, которые способны совершить моментальный, «разовый» подвиг – закрыть амбразуру, пойти на таран, спасти Алену. Но ежедневный, постоянный подвиг подвижничества, жертвенности, на всю жизнь – не для них. Денис был из первых. Не всем же быть Аленой. Юрий-то, по большому счету, того же самого испугался – не каждому дано в одночасье отказаться от размеренной и налаженной жизни ради виртуального, возможного счастья. Только Юрий, по мнению Дмитрия, был не способен вообще ни на какой подвиг. В этом и была разница. И, соответственно, его отношение к ним обоим…

Алена ходила к Денису в больницу, навещала. Но чем дальше, тем реже. Естественно – почувствовала результат его размышлений «о жизни». Может быть, у них состоялся какой-то окончательный разговор, может быть, она сама решение приняла, но на выписку Дениса она не поехала. Забирали его Дмитрий и Люба. В благодарность за спасение Алены. Должен был участвовать и Юрий, но он к тому времени уже улетел. Отвезли до общаги. Попрощались. И больше его не видели. Не стал он «родным».

Дмитрий несколько раз наводил справки насчет него. Просто профессиональная привычка работала – чтобы ситуацию контролировать. Все нормально у него было. И со здоровьем, и в жизни – по-прежнему играл в покер, но не очень удачно. Новая девушка появилась. Из-за Алены он явно не страдал. Ну и ладно…

Да и Алена, кажется, тоже не очень-то переживала. Влюбиться просто не успела. Ну, и не до этого ей теперь было…

А финансовая проблема решилась тоже как-то сама собой.

Юрий, чтобы хоть немного сгладить свой отъезд, больше похожий на предательство, все-таки переоформил родительскую квартиру на Алену. Люба не возражала, хотя про себя подумала: «Откупается». Квартиру сразу продали, как только окончательно было принято решение об исчезновении Алены. Все очень быстро сделали люди из «цепочек» полковника. Ни Люба, ни даже Алена почти ничего не знали. Получилось так, что Люба Помогаева, как законный представитель дочери, вложила все деньги в одно из коммерческих предприятий, которое тут же обанкротилось. А в разных банках появилось несколько счетов на имя какой-то Алены Юрьевны Ивановой с достаточно солидными суммами в разных валютах.

Вот так Алена «исчезла», а Дмитрий спокойно вернулся на работу…

Пятница, 20-00

Люба давно ушла, ей надо было срочно возвращаться на работу. Она и так очень долго отсутствовала. Не может ведь ночник ее вечно «прикрывать»…

А Дмитрий так и не принял решения…

Дальновидность и предусмотрительность Соболевского иногда и самого Дмитрия поражали. Так, полковник сразу предупредил майора, что, когда Алену начнут искать по-настоящему, именно тот окажется под прицелом. Да Соколов и сам понимал, что он первый на очереди. Так и случилось.

Когда Алена «пропала», его вызвал на беседу полковник Чернов из управления. Дмитрий изобразил искреннее удивление, сделав глазки Кота из «Шрэка» – ничего не знаю и знать не могу, пропала так пропала. Мне-то какое дело до этого?

Но потом, спустя полгода, его вызвали еще раз. Он понял, что в ее исчезновение не поверили, ищут и будут искать. Ему ясно дали понять, что лучше бы он рассказал все, что знает. Намекнули на внеочередное звание, повышение по службе и прочие блага, моральные и материальные. Следующий вызов был уже по другой линии – в ФСБ. Подключались все более мощные силы, все более важные люди. Он даже не хотел задумываться, кто за всем этим стоит. Что за личности, что за организации так хотят ее найти. Он просто радовался, что вовремя предложил свой план «защиты свидетельницы». Но прекрасно понимал, что это – до поры, до времени. Рано или поздно на нее выйдут. А из него самого выкачают все, что он знает. Один укол – и расскажешь все, о чем спросят. Оставалось только уповать на то, что он на самом деле знал очень мало. И в очередной раз Дима готов был расцеловать полковника за его дальновидность и предусмотрительность. А ведь сначала смеялся над его «шпионскими играми» и повышенной секретностью.

И что делать дальше, не представлял. В последней беседе промелькнула фамилия Соболевского – знакомы ли, в каких он с ним отношениях, давно ли они виделись и так далее. Как они на него вышли? Где-то прокололись… Это и неважно было, это должно было случиться. Дима тогда сразу же отправил сообщение об этом Соболевскому.

Закладка:

И вот результат – они с Аленой уже в городе.

Все-таки надо срочно связаться с полковником и рассказать ему все про Любин завод.

Дмитрий догадывался, для чего Соболевский приехал в город. Этот вариант они обсуждали еще до их исчезновения. И вот, видимо, момент для этого настал…

3. Колодец

Ну, вот и первый вертикально установленный городок. Вот и первая по-настоящему сложная фигура. Здесь уже все становится важным, и плоскость броска биты, и угол попадания. И, самое главное, бросок должен быть не мягким, как раньше, а достаточно жестким, с отскоком. Чтобы в процессе отскока бита задела сначала нижние, горизонтальные, городки, а потом и вертикальный.

Вообще с точки зрения тактики броска это особая фигура. Дело в том, что действия игрока здесь очень зависят от жесткости покрытия. Оптимальным считается попадание в обратной плоскости с переразворотом и недобросом от тридцати сантиметров до полуметра. Вот это расстояние и зависит от жесткости покрытия! С увеличением жесткости надо уменьшать недоброс. Или увеличивать обратную плоскость вращения биты. Или попадать с уводом биты. Но «играть» недобросом проще…

Добрыня снова бросил и красиво, и эффективно. Все, как надо.

А вот у него не получилось. Как раз не хватило жесткости и недоброса. Бросок оказался слишком мягким. И отскок не получился. Была бы это кучкообразная «Пушка» или полностью горизонтальная «Вилка», и все было бы нормально. А тут… Четыре нижних городка вылетели успешно. А тот самый вертикальный только подскочил, перевернулся, и остался лежать практически на том же самом месте.

Он перешел на полукон, в два раза ближе к площадке. Если выбит хотя бы один городок, остальные броски выполняются уже не с кона, а с полукона. И легко расправился с оставшимся городком.

Но радости от этого было немного.

Счет стал «Три – Четыре». Не в его пользу…

Пятница, 20-00

Соболевский остановил машину возле подъезда стандартной пятиэтажки из красного кирпича.

– Ну, выходите, путешественники. Приехали. Это мой родной дом. Надеюсь, он и для вас будет таким же. Хотя бы на несколько дней…

Настоящая программа защиты свидетелей вообще не предусматривает возвращение «клиента» в родные места. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Собственно говоря, ее главная цель в том и заключается, чтобы избежать таких ситуаций. Поэтому такие варианты даже не рассматриваются.

Соглашаясь на подобную защиту, человек осознает, что всю свою прошлую жизнь, включая все связи, родство и знакомства он «стирает». Отныне он никогда не сможет вернуться к прошлому образу жизни. Его дети не увидят бабушек и дедушек, он никогда не сможет посидеть в кругу семьи с братом или сестрой, его друзья исчезнут, оставаясь в прошлом.

Но Соболевский решил вернуться. Ненадолго. Во-первых, Алена упрашивала. Даже настаивала. Можно сказать, в ультимативной форме. Перед отъездом за границу обязательно заехать домой.

А, во-вторых, все-таки вышли на него самого, полковника Соболевского. Именно об этом сообщал Дмитрий Соколов. А не такой он был человек, насколько успел его узнать полковник, чтобы панику на пустом месте устраивать. Значит, скоро его найдут. Он-то не скрывался! Так, старый алкоголик сдуру на край света уехал. Мало ли что кому под старость лет в голову «стукнет». Его персона во всей этой истории не должна была никого интересовать. Но заинтересовала. Никакой связи между ним и пропавшей Аленой Помогаевой не было и быть не могло. Но обнаружилась. Значит, найдут. Или уже нашли. Соболевский подозревал, что те несколько вопросов насчет его личности, как будто вскользь заданные Дмитрию на беседе-допросе, были провокацией. И она сработала – Дима вышел на контакт. Который и отследили. Теперь он, Соболевский, «под колпаком», как говаривал «старина» Штирлиц. И, соответственно, Алена. Установить, что Алена Помогаева и его якобы «внучка» Алена Иванова – одно и то же лицо, не составит большого труда.

Где-то была допущена ошибка. Или им самим, или Димой, или еще кем-то. Может быть, зря он Моисеича привлек. Не важно. Он изначально был готов к такому развитию событий. Не может одиночка противодействовать государственной машине, тем более всесильным спецслужбам. Обманывать можно, но не очень продолжительное время. Они и так долго продержались, удивительно долго.

Значит, надо срочно уезжать. Просто он дожидался, пока Ванюшка подрастает. Теперь он подрос, уже не младенец. И бегает, и говорит. Можно было ехать. На сей раз за границу. Там не найдут, не достанут. Не интерпол же подключат. В международный розыск объявят? Хотя, судя по тому, какие силы уже работают, он и этому не удивится. Но как пересечь границу? Там их точно «опознают». Была у него одна идея. Но для этого тоже надо было вернуться домой. И он согласился.

Кроме того, появилась еще одна причина. И, может быть, самая важная. Моисеич вернулся из московской командировки. Соболевскому пришло сообщение – «срочно приезжайте, открылись новые неожиданные обстоятельства». Что это были за «неожиданные обстоятельства», ни он, ни Алена предположить не могли, хоть головы сломали, пытаясь догадаться. В конце концов дядя Гена заключил:

– Даже если Моисеич, этот флегматик, засуетился и ввел в лексикон слово «срочно», надо ехать. Что-то там… Ну, в ваших анализах что-то, видимо, нашли…

Вот они и приехали…

Полковник предполагал, что несколько дней у них есть. Максимум неделя. Не больше. Их обнаружат, как только он появится дома. Наблюдения за квартирой, скорее всего, никто не устанавливал. Но сработает старый проверенный способ: «Позвоните вот по этому телефону, если вдруг…», и кто-нибудь обязательно позвонит. Мол, «Соболевский вернулся». Потом пойдет работать цепочка согласований. Если бы работали сами спецслужбы, самостоятельно, все разворачивалось бы гораздо быстрее. Но здесь заказчик был сторонний, полковник не знал точно, кто именно, да и особого значения это не имело – просто «одна из конфессий». И, скорее всего, «заказ» был просто найти. Теперь они сами нашлись. Будут думать, что делать дальше. И пока думают-советуются-согласовывают, запас времени есть. Он планировал все решить дня за три. Ну, за четыре. Если дольше – слишком рискованно становится. Вдруг «машина» быстрее сработает? Вдруг кто-то решит самостоятельность проявить? А рисковать он не мог, не имел права. Речь не о нем шла. Об Алене. И, в основном, о Ванюшке.

Алена, молодая мама, хотела кормить сына грудью как можно дольше. Но хватило ее только на три месяца – молоко стало пропадать. Она и режим кормления строго соблюдала, и питание разнообразное, «правильное» ей дядя Гена обеспечивал, и всем рекомендациям следовала. Видимо, проблема была в «эмоциональном фоне» кормящей мамы. Состояние тревожности и беспокойства никуда не делось.

А как она еще могла себя чувствовать? Мать-одиночка, скрывающаяся от всего мира, находящаяся буквально на нелегальном положении, родила сына от «виртуального» отца…

И себя саму потеряла…

Ей часто приходилось подкрашивать корни волос, чтобы заглушить постоянно выползающий упрямый рыжий цвет. Не ходить же каждый раз ради этого в салон красоты, тем более что таких на Острове в принципе не было. Да и в единственную парикмахерскую тоже не пойдешь – не желательно, чтобы кто-то узнал о том, что она когда-то была рыжеволосой. Так что ей все приходилось делать самой. Ничего, научилась, приноровилась. Недаром же несколько лет в салоне работала. Пусть не мастером, но за работой специалистов наблюдала часто. И дело оказалось на поверку не таким уж и сложным.

Да и не в этом главная проблема-то заключалась. Каждый раз, когда ей приходилось своими руками уничтожать последние остатки той, старой Алены, она снова и снова сомневалась – а правильно ли она поступила и поступает? Она позволила уничтожить всю себя. И методично сама же добивала, ликвидируя последние следы, последние намеки. Да, это жизненное предназначение, функция любой матери – жертвовать собой ради ребенка. Но… Поймет ли ее Ванюшка, когда вырастет…

И со слезами на глазах мечтала о том дне, когда все это закончится, и она снова сможет стать собой. Ну, или хотя бы отрастить свои шикарные рыжие волосы. А будут ли они теперь прежними, после таких-то издевательств над ними? И понимала, что этот день вряд ли наступит. Но втайне радовалась и гордилась собой прежней, настоящей – за то, что не сдается. Хоть таким образом о себе напоминает. А плакать себе не позволяла.

Хорошо, что дядя Гена рядом был. Его ей, видимо, послал тот же, кто и Ванюшку «послал». Она не знала, почему он помогает ей и сыну. Много раз пыталась узнать его мотивы, но он сам не мог ничего конкретного сказать. Единственное, что она поняла – для него это настолько же важно, как и для нее. А, может быть, и важнее…

Закладка:

Хорошо, что дядя Гена рядом был. Его ей, видимо, послал тот же, кто и Ванюшку «послал». Она не знала, почему он помогает ей и сыну. Много раз пыталась узнать его мотивы, но он сам не мог ничего конкретного сказать. Единственное, что она поняла – для него это настолько же важно, как и для нее. А, может быть, и важнее…

Но ей надо было окончательно «легализоваться», соответствовать «легенде». И она устроилась на рыбзавод. А из бутылочки и дедушка может покормить. Ванюшке было четыре месяца. Вот так «дедушка Гена» стал нянькой. Вообще-то, если Алена приходилась ему «внучкой», то Иван должен был стать «правнуком», а он сам – «прадедушкой». Но как-то так получилось, что приставки «пра» не прижились у них в «семье». Алена – внучка, Иван – тоже внук, а он для Алены – дядя Гена, а для Вани – дедушка. Кто-то посторонний вряд ли разобрался бы в этих сложных родственных связях.

– Ты не переживай, – успокаивал он молодую маму, – уж с пацаном-то я справлюсь. Это мне с тобой тяжело, ничего не понятно. А с ним просто…

Она сразу вспоминала, что Иван для него – уже седьмой. Два сына, три внука. Еще и правнук. И все мальчишки.

– Даже не знаю, хорошо ли, что ты мальчика родила. С ним, конечно, привычней. Но хотелось бы хоть раз и с девчонкой повозиться…

– А я на что? – смеялась Алена.

Хотя…

Своими детьми ему почти не довелось заниматься. Целыми днями пропадал на работе. А очень часто и ночами. Такова судьба любого оперативника. Потом, когда стал начальником, и карьера пошла в гору, времени для семьи оставалось еще меньше. Детей «вытащила» Галина. Она умудрялась находить время и для работы, и для детей. А ведь, по большому счету, нагрузка у молодой учительницы была нисколько не меньше, чем у молодого милиционера. Но не стонала, не жаловалась. Таскала тяжеленные сумки с тетрадками, а по ночам, уложив мальчишек спать, проверяла диктанты и сочинения, упорно отгоняя тревожные мысли об очередном ночном дежурстве мужа…

А оба сына, повзрослев, пошли по его стопам.

Внуков же он вообще почти не видел. Вечно пьяного дедушку старательно изолировали от них и максимально ограничивали его общение с малышами. Хотя какие они теперь «малыши» – все трое уже выросли. Выросли фактически без деда…

Так и получилось, что Ванюшка стал первым ребенком в его жизни, которого он сам «растил» с первых дней. Самолично, ежедневно, ежечасно. Каждый день приносил что-то новое. Они вместе открывали мир. Первый шаг, первый зуб, первое слово – это самые главные, самые яркие события первых лет жизни любого ребенка. Те, которые мамы отмечают в «дневниках развития». На самом деле события происходят ежедневно. Научился сам держать бутылочку, впервые собрал пирамидку. Вся жизнь его состоит из маленьких побед и открытий.

Соболевскому казалось, что у них с Ванюшкой идет какой-то своеобразный «обмен». К первому дню рождения мальчишка набрал в весе до двенадцати килограммов. Норма, так и должно быть. То есть потяжелел кило на восемь. Но самое интересное оказалось в том, что дедушка за это же время похудел на те же восемь кило! Вообще говоря, толстым он никогда и не был. Но пивной животик, накопившийся за многие годы, проведенные в забегаловках, исчез. Он вернулся к своему школьному весу – шестьдесят восемь килограммов. Именно в этой категории он выступал на соревнованиях по борьбе еще в девятом классе. Это он хорошо помнил. Он даже утреннюю зарядку снова начал делать, как в годы службы. И показывал Алене все новые и новые упражнения, ставшие вновь доступными для него. Она смеялась:

– Если так пойдет дальше, дядь Ген, ты в кого превратишься? Анорексия?

– Дети дальше растут медленнее. Так что, может быть, останется что-нибудь.

У него даже кубики на прессе проявились. Он всегда был подтянутым и аккуратным, и молодые девушки с радостью и удовольствием общались с ним. Но та его элегантность достигалась в основном за счет одежды. Сейчас же он спокойно мог рядом с Аленой и по пляжу пройти…

Вот так Ваня набирал килограммы, а дедушка их сбрасывал. Ваня набирал дни, месяцы и годы жизни, а дедушка их сбрасывал. Молодел. Тому исполнился год, и дедушка помолодел. Трудно сказать, насколько. Не до девятого класса, конечно. Но на год – это точно. В его возрасте один год плюс-минус уже не очень много значит. Но, самое главное, он сам ощущал себя все более молодым. Ванюшке исполнилось два – и дедушка помолодел на два…

Понятно, что все имело вполне логичное и понятное объяснение – смена постоянного сидяче-лежачего образа жизни на сверхактивный, плюс неожиданное многообразие эмоций и переживаний. Тут любой помолодеет, про болячки забудет.

Но полковнику хотелось думать, что все это происходит благодаря его общению с Ванюшкой. А, может быть, так и было?

Не раз его одолевали сомнения – а прав ли он? В том, что взял на себя такую ответственность. Выдержит ли? Ведь далеко не мальчик. И не мужик даже. Старик…

Каждая клеточка, привыкшая к постоянному, ежедневному поступлению алкоголя, настойчиво требовала очередной порции «допинга». И он нашел выход – заменил алкоголь на кофеин. Перешел на кофе. Компенсировал потребность в «энергетике» таким же неумеренным потреблением кофе. Благо Алена не потеряла квалификацию как бариста. Она с таким удовольствием готовила ему кофе, что он готов был пить его хоть круглосуточно.

А вскоре необходимость и в кофе отпала. В тот день, когда родился Иван, Соболевский внезапно почувствовал, что одновременно с тем «воплощением», которое только что произошло в роддоме, и он сам, старый полковник, тоже «перевоплотился». Переродился, стал другим.

Но самое странное стало происходить потом, позже. Все болячки старого ветерана, копившиеся годами и неправедным образом жизни, стали исчезать одна за другой. Он думал, что это временно, на эмоциях и переживаниях, на делах и заботах. Природу не обманешь. Оказалось, обманешь. Он в этом убедился, когда рассосалась его раковая опухоль. Он сначала не поверил, пошел на повторный анализ. Как будто и не было…

Ему даже очки больше были не нужны! И седина исчезла…

А сам Ванюшка тоже не болел! Нет, были, конечно, кризисы прорезающихся зубов, колики в животике и другие неизбежные проблемы подрастающего человечка. Но у него ни разу не было каких-нибудь ангин, простуд, орви, как по-современному называют все эти инфекции. Все дети болеют! Это неизбежно, ведь у них нет никакого иммунитета. А у него, получается, был? Врожденный…

Он очень переживал и волновался, когда Алена впервые оставила его одного с Ванюшкой на целый день. Она и раньше изредка уходила – то в магазин, то еще по каким-нибудь срочным делам. Но ненадолго и недалеко. Он всегда знал, что она вот-вот вернется. Сейчас же она уходила на двенадцатичасовую смену. Все, что надо делать – когда и чем кормить, когда спать укладывать, когда гулять – он и так прекрасно знал. На всякий случай даже на бумажке записал режим дня. Где лежат пеленки, памперсы, ползунки, чепчики – все проверил.

Он, заслуженный полковник, волновался, как мальчишка-студент перед первым экзаменом.

Алена тоже не имела никакого опыта – у нее не было младших братьев или сестер, да и никто из маминых знакомых с младенцами не водился. Но ей помогала интуиция, врожденные материнские инстинкты. Да и обучение перед родами проходила, как все будущие мамы-перворазницы. Геннадию же приходилось рассчитывать только на логику и жизненный опыт. Хотя логика у него была уж очень мужская, а опыт уж очень специфическим. Ну, и кое-что все-таки помнил из истории воспитания своих детей-внуков. Хоть и не очень значительной…

Конечно, многое изменилось за прошедшие полвека. Так, например, появились памперсы. Бесспорно, замечательное изобретение. В годы его отцовства использовали обычные подгузники – простые тряпки из старых простынок, пеленок и марли. Да, хлопот было гораздо больше – следить, менять, стирать, гладить… А сейчас – положил ребенка, застегнул липучки. И все готово. Расстегнул липучки, снял – и опять все готово. Но кое-что его смущало. Ему казалось, например, что не стоит ребенка постоянно держать в «обертке». Хоть реклама и говорит, что они «дышащие», «впитывающие» и так далее. Но не стоит, наверное, особенно мальчика. А, кроме того, как его потом приучать на горшок проситься? Если ему и так комфортно?

Он, впервые вызвавшись помочь Алене, все перепутал, и одел памперс на Ванюшку задом наперед. Ничего страшного, конечно, неудобно только. Но Алена долго смеялась над его «проколом». Поэтому и сейчас волновался – а вдруг опять что-нибудь перепутает? Что-то не так сделает…

– И что ты смеешься? – оправдывался он тогда за такой казус. – Памперсы вообще не для нас, не для русских. Это там, на западе, к таким штучкам давно привыкли. Ты знаешь, например, что первые американские астронавты на «Меркуриях» и на «Джемини» в памперсах летали?

Закладка:

– Астронавты? В памперсах? – она не поверила.

– Ну да, в памперсах. Потому что туалета космического не могли сконструировать. И долго ведь так мучились, не один год, пока «Аполлоны» не полетели. А наши уже на «Восходах» туалет поставили. Для Терешковой так вообще специальный сделали.

Наконец справился со «сложной» конструкцией и продемонстрировал Алене – теперь правильно? Алена снова рассмеялась – правильно. Ванюшка, удобно упакованный в «космическое» приспособление, тоже захихикал беззубым ртом. Соболевский уже заметил, что хорошее настроение Алены сразу передается сыну. Так, наверное, все мамы-дети устроены. Поэтому его задача была – окружить Алену позитивом. Вот он и старался разгрузить ее от бытовых забот, как минимум. Хозяйство вел, в магазин ходил, еду готовил. Пусть мама ребенком занимается. А как максимум – освободить ее от тяжких дум, мыслей, переживаний. Поддержать в морально-психологическом плане, так сказать. Пока это у него получалось. Алена все чаще улыбалась, даже смеялась. И Ванюшке было хорошо. Собственно говоря, для этого он, Соболевский, здесь и присутствует.

– И вообще, это же вовсе не памперсы, – он показал на пачку продукции западных технологий.

– А что же это? – не поняла Алена.

– Это одноразовые подгузники. Видишь, и на упаковке так написано. А слова памперсы нигде нет.

– И почему тогда «памперсы»?

– У нас, в русском языке, закрепилось это слово по названию одной из самых популярных в мире марок, первой вышедшей еще на советский рынок. Они первыми стали такие подгузники к нам привозить. Одноразовые, впитывающие, дышащие, как трусики. Так и пошло – памперсы да памперсы. Здесь, видишь, и фирма совсем другая, «Либеро». А все равно памперсы. Такая же история произошла с ксероксом, например. Была такая компания, «Ксерокс». Первые множительные аппараты, копиры, их изобретение. Хотя нет, может быть, изобрел и кто-нибудь другой, а они только в серию запустили. Ну, неважно. Сейчас такие выпускают все, кому не лень. Но все они – ксероксы. И джип как название внедорожников. И так далее. Аспирин, поролон. Даже фломастер.

– Аспирин? Фломастер? – удивлялась Алена.

– Про аспирин вообще интересно получилось. В тексте Версальского договора, того самого, который Первую мировую войну закончил, был пункт специальный записан. О том, что немецкая фирма «Байер» теряет эксклюзивные права на торговую марку и название «аспирин». И аспирин стал всемирным.

– Надо же, как серьезно…

Он развлекал Алену подобными историями, а где-то глубоко в подсознании у него звучал голос его Галины Андреевны. Она, выйдя на пенсию, подрабатывала репетиторством по русскому и литературе. К любому делу она всегда относилась очень творчески, с фантазией и даже юмором. По-современному бы сказали, что она очень «креативная». Желающих «порепетировать» у нее было много – все уроки она старалась сделать интересными, разнообразными, запоминающимися. И часто иллюстрировала свои занятия такими примерами «из жизни».

Соболевский, валяясь в похмельном бреду в соседней комнате, через приоткрытую дверь слышал ее голос. Вот уж никак не думал, что мозг, затуманенный только что выпитой утренней банкой пива, оказывается, запоминал все это. А теперь протрезвевшая память услужливо включалась в нужный момент. И в самом деле, не уголовные же дела ей пересказывать для поднятия настроения.

– Такая же история, между прочим, и с фамилиями произошла.

– С какими фамилиями? Чьими?

– А вот, к примеру, оливье знаешь? Салат такой.

– Ну конечно! Сама делала. На новый год обязательно.

– А Оливье, вообще-то, это фамилия.

– Да ну? Чья?

– Повара, который его и придумал. В Москве жил, кстати.

– Я думала, во Франции. Слово какое-то очень французское.

– Правильно, он французом и был. Только родился и жил в Москве. Ресторан французской кухни держал. Там и рецепт придумал, который его увековечил. А рецепт в секрете держал, так и умер, никому не раскрыв.

– Значит, тот оливье, который я делаю… Ну, все делают, не настоящий?

– Значит, так. Его могилу недавно обнаружили на одном из московских кладбищ, памятник отреставрировали. Там сейчас фанаты собираются…

«Вот ведь Галина! И где она только такие истории откапывала? Тут тебе и филология, и история, и кулинария. Смесь. Как сам салат оливье», – восхищался он женой.

И продолжал:

– Ну, допустим, про саксофон и кардиган все знают… Знаешь?

– Догадываюсь. Тоже фамилии тех, кто их придумал?

– Как-то так.

– Дядя Гена, ты что, от меня заразился? «Кактотаком».

– Вот, черт, и не заметил даже. Тебя ругаю, а сам…

– Ну, лучше так, чем чертыхаться.

Сколько себя помнил Соболевский, он всегда «чертыхался». Может быть, военное детство сказывалось, может быть, специфика службы. Не матерился, а именно «черта вспоминал». От такой многолетней привычки избавиться нечего было и думать. Но сомнения его одолевали – как все эти «черти, чертовки, чертяки» совмещаются с присутствием Ванюшки. Если он на самом деле, как бы это сказать, послан «оттуда». Хотя, с другой стороны, как раз упоминания типа «господи, боже мой» батюшки ограничивают – «не поминай бога всуе». А вот про «чертей» он ничего такого не слышал…

– Так что там про саксофон? – вернулась к «уроку» Алена. – Странная какая-то фамилия.

– Фамилия была Сакс. То ли немец, то ли бельгиец. Адольф Сакс. Он и придумал этот музыкальный инструмент. А вот еще «хулиган» и «лодырь», например.

– Тоже фамилии? Чьи? Там понятно – изобретателей, создателей. А тут-то чьи?

– Хулигана и Лодыря, – рассмеялся дядя Гена. – В буквальном смысле. Хулиган – это фамилия ирландской семьи, отличавшейся очень буйным нравом. В газетных хрониках и полицейских отчетах эта фамилия постоянно упоминалась. А Лодырь – немецкий врач, который лечил пациентов долгими прогулками. Простой люд, наблюдая их безделье, так и стал называть всех… ну, лодырей.

Конец ознакомительного фрагмента.