Дармикс

Глава 1 Теория Мультивсленной: Конец Времён

Глава 1. Ускорение Иглы Сульвила

Место действия: Нижние, глубоко замурованные ярусы Подземного Синаксара. Закрытый архив Ордена Безмолвных.

Атмосфера: Душный, тяжелый воздух, пропитанный тысячелетней пылью, запахом истлевшей кожи и озона. Где-то в глубине каменных толщ раздается непрерывный низкочастотный гул — словно сама планета издает предсмертный стон.

Архив Синаксара строили с расчетом на вечность. Метровые стены из черного базальта должны были выдержать сдвиги тектонических плит, падения метеоритов и любые войны верхнего мира. Но они не были рассчитаны на то, что сама концепция «прочности» начнет терять свой смысл.

Оливер Оушен стоял перед массивным бронзовым механизмом астролябии. По его лбу стекала капля холодного пота. В нормальном мире металлические детали должны были издавать ровный, размеренный щелчок, отмеряя движение небесных тел. Сейчас же шестерни вращались в обратную сторону, причем с каждым оборотом их скорость возрастала, нарушая все известные законы кинетики.

Оливер Оушен: (не отрывая взгляда от нарастающего безумия циферблатов) Снова три секунды... Нет, уже четыре. Вейн, поднимись с колен и посмотри на этот сбой. Скорость процессов внутри нашего сектора выросла на сорок процентов.

Архивариус Вейн: (сидит на корточках возле стеллажей, его руки дрожат, пока он пытается собрать рассыпавшиеся пергаменты) Это невозможно, Оливер... Это просто погрешность расширения металлов! Сырость нижних ярусов! Вчера был прорыв подпочвенных вод, ты же сам видел! Механическая деформация, ничего больше!

Оливер Оушен: (поворачивается к нему, в его голосе нет гнева — лишь ледяная, жуткая констатация) Металл не деформируется так, чтобы заставлять капли воды лететь вверх, Вейн.

Вейн застыл. Он медленно опустил взгляд на пол. Из трещины в базальтовой плите пробивался небольшой родник. Но вместо того, чтобы растекаться по камню, тяжелые, темные капли воды оторвались от земли и медленно, словно в невесомости, устремились к сводчатому потолку. Там они не разбивались, а зависали в воздухе, образуя дрожащую, идеальную жидкую сферу, которая вопреки любой логике излучала слабое, фосфоресцирующее свечение.

Архивариус Вейн: (шепотом, отпрянув от парящей воды) Что... что это за магия? Чей это ритуал? Кто-то из отступников открыл врата Скеномы?

Оливер Оушен: Это не магия и не ритуал. Это разрушение несущих конструкций нашего бытия. В древних текстах Сульвила это называют «Ускорением Иглы». Когда стрелка часов подбирается к абсолютному нулю, геометрия пространства начинает сворачиваться. Посмотри на маятник на северной стене.

Вейн повернул голову. Тяжелый стокилограммовый шар из литой бронзы, который веками отсчитывал ритм жизни Синаксара, больше не качался. Он застыл под углом сорок пять градусов, словно сама гравитация изменила свое направление. Но самое страшное было в другом: контур маятника раздваивался. Вейн потер глаза, но оптическая иллюзия не исчезла. Предмет существовал одновременно в двух точках пространства, медленно оставляя за собой фантомный след.

Архивариус Вейн: (хватается за голову, его начинает тошнить от нарушения работы вестибулярного аппарата) Мой разум... Я не могу на это смотреть. Мозг отказывается обрабатывать эту картинку!

Оливер Оушен: Понимаю. Человеческое восприятие заточено под законы Океана Мириад — под третью мерность, под стабильное время, под понятную массу. Но сейчас ткань пространства расползается по швам. И то, что ты видишь — это лишь первые симптомы.

Вдруг глубокий гул в стенах сменился оглушительным, сухощавым треском, будто кто-то разрывал гигантский лист плотной бумаги. Своды архива пошли глубокими зигзагообразными трещинами. Но из этих трещин не сыпалась пыль и мелкие камни. За ними не было породы. За разломами стен открывалась абсолютная, звенящая пустота, в которой медленно вращались непонятные цветные пятна — геометрические фигуры, не имеющие аналогов в природе.

Оливер Оушен: (хватает Вейна за воротник и силою дергает его на себя) Бегом! Архив начинает проваливаться сам в себя! Если мы задержимся хоть на минуту, нас запечатает в складке пространства, где нет понятия «снаружи»!

Архивариус Вейн: (кричит, захлебываясь паникой, пока Оливер тащит его к выходу) А как же древние свитки?! Послания Безмолвных?! Хроники Эйдосии?! Мы не можем бросить наследие трех тысячелетий!

Оливер Оушен: (перепрыгивает через расколовшуюся плиту пола, под которой видна лишь бездонная фиолетовая высь) Бумага больше ничего не стоит, Вейн! Все наши знания — это лишь описание правил игры, которая только что закончилась! Наверх! К главному атриуму!

Глава 2. Паника в Святилище и Врата Ковчега

Место действия: Главный Атриум Синаксара и подходы к стартовым шахтам древнего Ковчега.

Атмосфера: Апокалиптический хаос. Сооружения из камня теряют вес и крошатся в невесомости, крики сотен фанатиков сливаются с рокотом ломающейся атмосферы.

Вырвавшись из убогого узкого коридора нижних ярусов, Оливер и Вейн оказались на смотровом балконе Главного Атриума. То, что раньше было величественным храмом науки и веры, превратилось в адский котел.

Огромный купол Синаксара частично обрушился, но каменные блоки не падали вниз на людей — они зависли в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси, словно крошечные астероиды. Свежий воздух снаружи не поступал: вместо этого сквозь брешь в куполе проливался странный, серебристо-серый свет, который не отбрасывал теней. Небо над городом перестало быть синим — оно покрылось мелкой сеткой золотистых трещин, похожих на разбитое стекло.

Культист-Жрец: (стои́т на коленях в центре зала, его руки по локоть залиты жертвенной кровью) О, Непостижимый! Прими эту плоть! Задержи падение Амфиды! Мы отдаем тебе наших лучших братьев! Назови свою цену!

Вокруг жреца лежали десятки культистов, добровольно подставивших головы под ритуальные ножи. Они верили, что кровь может задобрить мироздание. Но катастрофа не обращала внимания на их суету. Очередная волна искажения прошла по залу: тела погибших культистов вдруг начали терять плотность. Их плоть превращалась в серую пыль, а затем — в мелкие цифровые или геометрические символы, которые просто растворялись в воздухе.

Архивариус Вейн: (закрывает лицо руками, рыдая от ужаса) Они режут себя впустую... Боги не слушают! Почему Высшие Чертоги не остановят это?! Где Сизегия?! Где сияние Эйдосии?!

Оливер Оушен: (хладнокровно всматривается в происходящее) Я же говорил тебе, Вейн. Сизегии нет дела до нашей крови. Если в доме рушится гнилой фундамент, бесполезно умолять стены не падать. Человеческая жизнь имеет значение только внутри человеческой морали. Для космоса Сульвила мы — просто случайный шум.

Голос из тени: (спокойный, глубокий, пробирающий до костей) Именно так. Жаль только, что осознание этого приходит к большинству лишь перед самой смертью.

Из-за резной колонны вышел Настоятель Ваэль. Он был абсолютно спокоен. На его плечах висел тяжелый плащ из плотной ткани, а в руках он держал массивный металлический ключ-шестигранник — допуск к древним подземным инженерным секторам.

Оливер Оушен: Ваэль. Я вижу, вы тоже не стали тратить время на молитвы на алтаре.

Верховный Настоятель Ваэль: (печально улыбается, смотря на бьющихся в истерике адептов) Молитва — это утешение для слабых умом, Оливер. Я провел последние тридцать лет, изучая не мифы, а чертежи Первостроителей. Те, кто закладывал этот Синаксар, знали, что цикл не вечен. В самых глубоких шахтах под горой заложен Ковчег — исследовательский спас-челнок, созданный из сплавов, способных некоторое время выдерживать распад базовой материи.

Архивариус Вейн: (вскидывает голову, в его глазах вспыхивает безумная надежда) Ковчег?! То есть... мы можем спастись?! Мы можем улететь из этого ада?!

Верховный Настоятель Ваэль: «Спастись» — слишком громкое слово, Вейн. Мы не можем улететь за пределы угасающей Вселенной. Вселенная — это всё, что есть. Но мы можем попытаться выиграть немного времени. Ковчег способен выдать импульс и вытолкнуть нас к внешним рубежам системы — к Последней Планете, где плотность пространственной ткани ещё держится благодаря тяжелому ядру.

Оливер Оушен: Вы хотите пробиться сквозь хаос на орбиту? Когда законы физики ломаются прямо на глазах?

Верховный Настоятель Ваэль: Это единственный шанс увидеть финал своими глазами, а не быть заживо разорванными пространственной ротацией прямо здесь. Но Ковчег вместит лишь единицы. Те, кто внизу... они уже мертвы, просто ещё не осознали этого.

В этот момент здание сотряс новый удар. Пол под их ногами буквально ушел вниз на метр. Огромная базальтовая колонна рухнула прямо в гущу толпы культистов, но звука удара не последовало — вместо грохота раздался странный, высокий стеклянный звон, и колонна рассыпалась на миллионы прозрачных бабочек, которые тут же сгорели в воздухе.

Оливер Оушен: У нас нет времени на рассуждения. Если Ковчег ещё способен двигаться — мы должны идти к шахтам прямо сейчас. Вейн, вытирай сопли. Если хочешь жить — беги за нами и не смотри по сторонам.

Глава 3. Прорыв к Вратам Предела

Место действия: Улицы верхнего города, превращающиеся в сюрреалистичный хаос, и подземный ангар Стартовой Шахты.

Атмосфера: Удушающая гамма искажённого света. Городские кварталы разрываются на части, привычные звуки меняются местами — гром шепчет, а шепот оглушает, гравитационные провалы швыряют обломки зданий в небеса.

Путь из глубин Синаксара к стартовым шахтам лежал через верхние ярусы города. Когда Оливер, Ваэль и Вейн вырвались из подземных галерей на открытый воздух, перед ними предстала картина абсолютной погибели Сульвила.

Город, веками стоявший на базальтовых плато, больше не именовался сушей. Огромные каменные мостовые разламывались на гигантские геометрические блоки, которые медленно уплывали вверх, в разорванные небеса. Дома и башни складывались внутрь себя, словно сделанные из мокрой бумаги. На улицах царило безумие: тысячи жителей бежали во все стороны, но бежать было некуда — сама география пространства менялась каждые несколько секунд.

Архивариус Вейн: (хватается за голову, захлёбываясь от ужаса) Дома... они вращаются! Посмотрите на Главный Собор! Он же... он же выворачивается наизнанку!

Оливер окинул взглядом центральную площадь. Великий Собор Сизегии больше не имел внешних стен. Его внутренние алтари и колоннады теперь оказывались снаружи, а внешние фасады уходили куда-то вглубь фундамента. Людей, пытавшихся укрыться внутри, буквально размазывало по несуществующим граням двухмерных плоскостей.

Оливер Оушен: (стиснув зубы, перешагивает через глубокую трещину, из которой несет холодом абсолютного вакуума) Перестань смотреть на Собор, Вейн! Твое зрение пытается собрать привычную картинку там, где геометрическая матрица уже уничтожена. Наступай строго по моим следам!

Верховный Настоятель Ваэль: (указывает металлической тростью на массивную стальную гермодверь у основания скалы) Нам туда! К грузовым шлюзам Первостроителей! Их обшивка сделана из изолирующего сплава, там законы физики ещё удерживают прежнюю форму!

Они бросились к массивным стальным вратам. Вокруг них рушился сам воздух: свет преломлялся под невозможными углами, превращая солнечный день в фиолетовые, колючие сумерки. Рядом с ними группа бегущих горожан вдруг застыла на месте — их движения замедлились в тысячи раз, превратив людей в живые статуи, в то время как обломки крыш вокруг них летели с невероятной скоростью.

Оливер Оушен: (на бегу) Пространственные карманы! Время внутри них густеет! Если шагнем туда — останемся заперты в этой секунде навечно, пока нас не затянет в Апофазис!

Архивариус Вейн: (задыхается, едва успевая за Ваэлем) Ваэль! А как же остальные?! На станции были сотни инженеров! Служители Ковчега!

Верховный Настоятель Ваэль: (прикладывает шестигранный ключ к считывающему замку гермодвери) Большинство из них уже выжжены искажением, Вейн. Когда рушится основание, первые, кто погибает — это те, кто пытается удержать старые механизмы.

С тяжелым, скрежещущим гулом огромные стальные створки начали раздвигаться. Внутри подземного ангара стоял резкий запах озона, раскаленного металла и антиматерии. В центре стартового колодца, на массивных магнитных растяжках, покоился Ковчег — темный, игольчатый корабль из тупого черного сплава, покрытый тысячами защитных рун и физических стабилизаторов.

Но ангар не был безопасен. Свод стартовой шахты уже трещал. Сверху, прямо на корпус корабля, сыпались камни и сгустки искривленного пламени, которое не оставляло ожогов, но мгновенно превращало сталь в прозрачный хрусталь.

Оливер Оушен: (взбегает по металлическому трапу к открытому люку) Системы питания живы?! Ваэль, запускайте реактор! Покрытие ангара не выдержит и пяти минут!

Верховный Настоятель Ваэль: (быстро активирует консоль внутри кабины управления, его пальцы порхают по сенсорным панелям) Реактор запущен! Но мы потеряли правый маневровый стабилизатор — его срезало пространственным сдвигом еще на платформе!

Архивариус Вейн: (забегает в люк, падая на стальной пол, его колотит мелкая дрожь) Мы сгорим при взлете! Без стабилизатора нас закрутит в шахте!

Оливер Оушен: (сурово блокирует массивный пневматический затвор входного люка) Мы сгорим, если останемся здесь, Вейн! Включай принудительную продувку двигателей!

Внешний мир за обшивкой Ковчега окончательно сошел с ума. Звук удара оседающей горы превратился в оглушительный писк, а затем пропал вовсе. Вспышка сине-зеленого света заполнила смотровые экраны ангара — вся горная гряда над ними просто испарилась, открывая прямой вид на осыпающееся, мертвое небо.

Верховный Настоятель Ваэль: (выжимает рычаги сброса магнитных захватов) Держаться за ложементы! Старт!

Двигатели Ковчега взревели. Мощнейший импульс антиматерии ударил в дно шахты, выталкивая тёмную «иглу» корабля вверх. Металлический корпус задрожал с такой силой, что у Оливера пошла кровь из ушей. Через мгновение Ковчег пробил остатки каменного свода и вырвался из умирающей плоти планеты.

Оливер Оушен: (прижатый безумной перегрузкой к креслу, смотрит в боковой иллюминатор) Взгляните... Наш дом...

Ниже них Сульвил больше не был сферой. Планета распадалась на огромные, светящиеся кольца, которые медленно затягивало в центральный провал — черную, абсолютно гладкую бездну, где не было даже пространства. Сульвил умирал, превращаясь в мелкий космический мусор.

Верховный Настоятель Ваэль: (переводит тягу двигателей на максимум) Не смотри назад, Оливер. Мы вырвались с поверхности, но это лишь начало. Теперь нам предстоит пробить распадающийся космос и дойти до Последней Планеты. Вбивай координаты курса!

Глава 4. Полет сквозь Великую Ничтожность

Часть 1. На краю отбытия

Место действия: Командный мостик и жилой отсек Ковчега, несущегося сквозь разрушающуюся космическую ткань.

Атмосфера: Глухой, давящий гул двигателей. За иллюминаторами — не привычная черная пустота со звездами, а жуткий, выцветающий калейдоскоп разваливающихся созвездий, где свет гаснет, а материя превращается в призрачную пыль.

Ковчег шел на пределе своих возможностей. Защитные экраны из армированного сплава вибрировали с таким звуком, будто по ним непрерывно били миллионы мелких игл. Внутри судна висел тяжелый запах гари, охлаждающей жидкости и страха.

В отсеке жизнеобеспечения, сжавшись на металлическом полу, сидели двое спасенных культистов. На них были всё те же багровые балахоны, но теперь, испачканные сажей и копотью, они казались просто грязными тряпками. Один из них — молодой адепт с безумными глазами — непрерывно шептал молитвы, судорожно сжимая в руках обугленный оберег.

Спасенный Культист: (шепотом, раскачиваясь из стороны в сторону) Великая Сизегия... Ты испытываешь нас. Это лишь очищение огнем... Наш дом Сульвил возродится, когда вернется Баланс...

Оливер Оушен: (входит в отсек с диагностическим планшетом в руках, на мгновение останавливается и смотрит на них с ледяной жалостью) Замолчи. Твой оберег сделан из латуни, а латунь на трех нижних палубах уже потеряла атомную плотность. Если ты не прекратишь тереть его, твои пальцы просто пройдут сквозь металл.

Второй Культист: (вскидывает голову, в его голосе слышится гнев и отчаяние) Ты немечешь хулу, архивариус! Настоятель Ваэль спас нас, потому что мы были избраны! Мы должны служить службу прямо здесь, на этом корабле! Если мы не принесем благодарственную жертву...

Оливер Оушен: (подходит ближе и указывает на панорамный обзорный экран) Взгляни в окно, «избранный». Посмотри, кому ты собираешься приносить жертву.

Культисты невольно повернули головы к экрану. За бортом больше не было привычной Вселенной. Звезды не горели — они вытягивались в длинные, дрожащие серебристые нити, а затем со звоном распадались на мелкие светящиеся искры, которые тут же поглощала абсолютная серынь. Целые звездные системы и туманности сворачивались, как сухие листья в костре. Сама концепция расстояния ломалась: объекты, находившиеся в миллионах световых лет, мгновенно оказывались рядом, а затем растворялись в ничто.

Архивариус Вейн: (входит на мостик, держась за переборку, его лицо бледнее савана) Оливер... Навигатор молчит. Все сканеры показывают ноль. Мы не просто летим сквозь космос... Мы летим сквозь умирающее «Ничто».

Оливер Оушен: (возвращается к консоли управления) Космос выцветает, Вейн. Фотоны больше не переносят энергию. Скорость света перестала быть константой — она падает с каждой секундой. Мы двигаемся только за счет инерции и реактора антиматерии, пока сам реактор еще помнит правила физики.

Верховный Настоятель Ваэль: (не отрывает взгляда от центрального экрана навигации, где пульсирует одна-единственная одинокая точка) Положение усложняется. Внешняя обшивка левого борта потеряла три миллиметра толщины. Материя Ковчега постепенно растворяется в окружающем вакууме. Наш корабль исчерпывает себя так же, как и этот мир.

Архивариус Вейн: (подбегает к Ваэлю) Но мы же летим к Последней Планете?! Она всё ещё там?!

Верховный Настоятель Ваэль: Она там. Но «там» — это понятие относительное. Последняя Планета удерживается лишь потому, что её сверхплотное ядро из реликтового вещества создает локальный гравитационный колодец. Это последний оплот плотности в умершей Вселенной. Все остальные миры уже превратились в ничто.

Оливер Оушен: (вглядывается в приборы) Сколько у нас времени до полной остановки реакции?

Верховный Настоятель Ваэль: Часы на панели показывают, что прошло три дня. Но внутри нас прошло, возможно, несколько веков или пара секунд. Время ломается. Наш Хронометр показывает, что Стрела времени подходит к отметке 0:01. Когда она покажет абсолютный ноль... наш пузырь реальности окончательно лопнет.

Спасенный Культист: (выбегает на мостик, падая на колени перед Настоятелем) Настоятель! Скажите им! Скажите, что за Последней Планетой нас ждет Рай Сизегии! Что мы переродимся!

Верховный Настоятель Ваэль: (медленно поворачивается к нему, в его глазах — лишь бездонная, выжженная тишина) За Последней Планетой нет Рая, брат мой. За ней нет даже Ада. Там нет ничего, кроме Первообраза — холодного и слепого скульптора, который сидит за ткацким станком бытия. И когда наш узор запутается, он просто смахнет его пыль с доски, чтобы начать новый рисунок.

Часть 2. На Полпути к Бездне

Место действия: Коридоры, технические отсеки и смотровая палуба Ковчега.

Атмосфера: Нарастающая клаустрофобия, подкрепленная разрушением самой материи судна. Звук работающих двигателей превращается в бессвязный шепот, а переборки начинают терять твердость.

Ковчег шел сквозь мертвую зону уже не первый час — если слово «час» вообще имело смысл там, где стрелки механических часов Оливера застыли, совершая хаотичные дерганые движения назад и вперед. Корабль находился ровно посередине между погибшей системой Сульвила и далеким, почти призрачным силуэтом Последней Планеты.

Оливер Оушен шел по узкому техническому коридору второй палубы. Каждый шаг давался с трудом: гравитационные пластины пола работали рывками. В один момент вес его тела увеличивался до трехсот килограммов, в следующий — он практически зависал в воздухе, задевая плечами шпангоуты.

Оливер Оушен: (проводит пальцем в плотной кожаной перчатке по стальной переборке) Материал деградирует. ...молекулярная структура распалась на базовые квантовые флуктуации. Корабль не просто ломается, Вейн. Он забывает, как быть материальным.

Архивариус Вейн: (сжимая голову руками, его голос срывается на фальцет) Мы не успеем! Взгляни на стены! Они становятся прозрачными!

Сквозь истончающийся металл палубы уже просвечивала слепящая, ледяная синева абсолютного ничто. Внутренние отсеки Ковчега теряли геометрию: коридор вытянулся в бесконечную тонкую линию, а затем изогнулся под углом, не существующим в трехмерной природе.

Вдруг реактор в кормовом отсеке издал звук, похожий на вздох человеческого горла, и окончательно заглох. Тяга пропала. Системы жизнеобеспечения умерли без вспышек и тревожных сирен — они просто испарились, оставив экипаж один на один с непреодолимым притяжением.

Верховный Настоятель Ваэль: (выходит из кабины управления, его шаги невесомы, а образ слегка размывается на краях) Наш полет окончен. Мы вошли в гравитационную тень Последней Планеты.

Оливер Оушен: (поворачивается к нему, сохраняя ледяную собранность) Это не планета, Ваэль. Посмотри на показания навигатора, пока они еще не сгорели. Там нет материи.

Верховный Настоятель Ваэль: (тихо лаконично отзывается) Да. Там находится Игла. Эпицентр Скеномы. Место, где нити этого мира сплетаются в узел перед тем, как быть срезанными.

Спасенный Культист: (выпадает из бокового люка, его лицо искажено в безумном восхищении, а глаза залиты золотистым свечением) Оно зовет! Сизегия зовет нас! Мы возвращаемся в исток!

Культист сделал шаг вперед, но вместо того чтобы упасть, его тело мгновенно вытянулось в длинную яркую струну. Время вокруг них ускорилось до нечеловеческих величин. За окнами остатки сгоревших созвездий проносились с такой скоростью, что сливались в единый сплошной тоннель из ослепительного белого света.

Глава 5. Ткач и Сброс Вселенной

Место действия: Эпицентр гравитационного коллапса. Великий Ткацкий Станок Бытия (Скенома).

Атмосфера: Неописуемая, величественная тишина. Пространство и время больше не существуют как раздельные понятия. Вселенная несется к своему финалу на безумной скорости, сворачиваясь в точку единого Великого Сброса.

Гравитация Иглы не разрывала плоть — она разматывала существование на первородные элементы.

Ковчег больше не был кораблем. Твердый сплав Первостроителей распадался на бесконечные цветные нити: золото, ультрамарин, глубокий базальтовый чернь. Архивариус Вейн и Верховный Настоятель Ваэль застыли во времени, превратившись в прозрачные, кристаллические статуи, которые через мгновение рассыпались на чистую светоносную пыль.

Оливер Оушен остался один. Его физическое тело утратило вес, границы и боль. Он больше не чувствовал пальцев, не слышал стука собственного сердца, но его разум — точеный, холодный разум архивариуса — оставался незамутненным в самом центре разверзшегося Космоса.

Время разогналось до бесконечности. Оливер видел, как триллионы лет сжимаются в долю секунды. Все галактики, все звезды, все древние цивилизации и забытые хроники Синаксара пролетали мимо него, превращаясь в единый пылающий вихрь, затягиваемый в колоссальную, невообразимую воронку.

И в самом центре этой воронки, над закипающим хаосом схлопывающейся Вселенной, находился Он.

Ткач.

Это существо не имело формы, которую мог бы описать человеческий язык. Оно состояло из бесконечно переплетающихся струй первозданного света и глубочайшей тьмы, протянутых сквозь сотни измерений. В Его руках — если эти величественные, многомерные дуги света можно было назвать руками — покоился каркас бытия. Оно держало Иглу, на которую наматывалась умирающая Вселенная Сульвила, собирая ее расплетающиеся нити в один монолитный клубок.

Оливер почувствовал, как его сознание зависло перед этой грандиозной сущностью. Вся его жизнь, вся история умирающего мира, все жертвы и страдания казались ничтожными песчинками перед монументальной красотой Творца.

Оливер Оушен: (его мысль прорезала звенящую тишину космоса, обращаясь к Ткачу) Зачем?.. Зачем был нужен весь этот путь? Для чего был создан Сульвил? Для чего мы страдали, верили и искали истину, если всё заканчивается лишь тленом и падением в небытие?! В чем смысл этого крушения?!

Его голос — голос последней искры человеческого разума — эхом пронесся по нитям распадающейся реальности.

Ткач на мгновение замер.

Его грандиозный, неописуемый лик, состоящий из сияния миллиардов новорожденных и умирающих звезд, медленно повернулся к Оливеру. На секунду — всего на кратчайший миг — взгляды смертного архивариуса и Первостроителя бытия пересеклись. В этом взгляде не было ни гнева, ни сострадания, ни зла, ни любви. Это была абсолютная, чистая, божественная нейтральность Архитектора, смотрящего на свое полотно.

Ткач не ответил ни словом, ни ментальным импульсом. Он просто посмотрел на Оливера... и отвернулся обратно к своему Станку.

С легким, едва уловимым движением Великих Рук Ткач натянул последнюю нить умирающего мира и оборвал ее.

Щелчок.

Стрелка космического Хронометра застыла на абсолютном нуле.

И в это же мгновение Вселенная Сульвила прекратила свое существование. Вся масса, весь свет, весь хаос и вся материя были сжаты в невероятно плотную, сияющую точку.

Оливера Оушена захлестнула волна непревзойденного, величественного восторга. Он смотрел, как из этой единственной точки начинает распускаться новый, совершенно нетронутый узор. Рождались новые галактики, зажигались первые солнца, строились новые геометрии пространств — ослепительные, идеальные, невиданные ранее. Это была неописуемая, парализующая красота, грандиознее которой ничего не могло существовать.

Его память — хроники Синаксара, имя «Оливер», воспоминания о базальтовых стенах, о Вейне, о падающих вверх каплях воды — начала таять, словно утренняя иневая дымка под лучами нового творения.

Архивариус не сопротивлялся. Он улыбнулся безупречному стиранию своей личности.

Стирались страхи. Стирались знания. Стиралась боль.

Оставалось лишь чистое, абсолютное изумление перед великим постоянством Цикла.

Игла завершила свой оборот. Время снова сделало свой первый, ровный, величественный шаг вперед.

Глава 2 Теория Мультивсленной: Почему и кто?

Пролог. Магазин по акции, призыв и шепот на ухо

Место действия: Торговый зал магазина у дома -> Ритуальный зал Дворца Королевства Лирия.

Атмосфера: Сначала будничный запах выпечки и хрустящих пакетов, затем — гул древних рун, вспышка лазурного света и давящий пафос королевского двора.

Вечер в родном мире начинался абсолютно идеально. Странник выходил из продуктового магазина, неся в руках заветный полиэтиленовый пакет. Внутри лежал свежий батон и долгожданный сервелат с мелкими кусочками шпика, купленный по отличной скидке.

Странник: (улыбается, поправляя пакет) Отлично. Сейчас приду домой, нарежу бутербродов, заварю чай...

Он не успел сделать и шага по асфальту. Пространство под ногами резко пошло трещинами, реальность вывернулась наизнанку, и вспыхнул ослепительный лазурный круг.

— ВЖ-Ж-Ж-У-У-Х!

Пакет с хлебом и любимым сервелатом с тихим шуршанием упал на пустой вечерний тротуар. А самого Странника затянуло в межпространственный вихрь.

Спустя секунду Странник стоял на холодном мраморном полу огромного тронного зала. Вокруг толпились придворные маги в пышных мантиях, на возвышении восседал король Альбрехт, а прямо перед ним находилась Дева Мечей — юная девушка в белоснежном одеянии с шелковой повязкой на глазах.

Король Альбрехт: (громко, воздевая руки к потолку) Приветствуем тебя, Иномирный Герой! Ты призван, чтобы служить Королевству Лирия!

Странник: (оглядывается по сторонам, нахмурившись) Эй-эй, какой Герой?! Где мой пакет?! Я только что сервелат по акции взял! Верните меня назад!

Король Альбрехт: (усмехается) Возврат невозможен. Более того, чтобы ты не помышлял о побеге, наш Верховый Жрец применил древний ритуал — Клятвенный Узел.

Дева Мечей подошла ближе. На ее щеке вспыхнула багровая руна, дубликат которой прожег кожу на щеке Странника. Проклятие даровало Страннику полное бессмертие и регенерацию, но намертво привязывало его к Лирии — при попытке покинуть пределы королевства его плоть мгновенно рассыпалась бы в пыль.

Дева Мечей: (тихо, не поднимая головы) Прости меня, Странник... Я лишь проводник этой воли.

Странник наклонился к самому уху Девы Мечей, так, чтобы прочие маги не слышали детали, и процедил сквозь зубы:

Странник: (шепотом) Не переживай, дева. Но когда я найду способ снять это проклятие... твоему королю очень не понравится продолжение этой истории.

Дева Мечей едва заметно вздрогнула.

Маги преподнесли Герою стартовое снаряжение: черный металлический Лук Приказов, способный создавать концептуальные стрелы за счет маны, а системный интерфейс даровал ему начальный навык.

[Получен навык: Абсолютный иммунитет к пыли]

[Получен предмет: Лук Приказов]

Странник: (разглядывает статус) Серьезно? Иммунитет к пыли?! Из всех возможных суперсил мира мне дали защиту от уборки в комнате?! Ладно, хрен с вами. С чего начинать вашу «службу»?

Король Альбрехт: Твое первое испытание — заброшенный сектор коллектора № 4. Очисти его от мутантов, Герой!

Глава 1. Коллектор № 4 и первые испытания

Часть 1. Бочка, Телепортация и Проверка Лука

Место действия: Заброшенный сектор старого городского коллектора.

Атмосфера: Влажная темнота, запах ржавчины, сырого бетона и тучи сухой строительной пыли.

Странник прибыл к пограничному КПП на краю столицы. Рабочие заготовили в коллекторе мана-динамит, но ушли, оставив всё в пыли. Не желая спускаться по скользким лестницам, Странник решил испытать черный Лук Приказов.

Странник: (натягивает воздушную тетиву) Вектор перемещения: точка внутри коллектора № 4!

Вспышка! Пространство схлопнулось, и через секунду раздался гулкий треск:

— БУМ!

Странник материализовался прямо внутри двухметровой дубовой бочки из-под технического масла.

Странник: (вылезает из бочки, ругаясь) Телепортация сработала, но прицеливание у этого лука — полное дерьмо!

В туннеле висела туча бетонной пыли. Обычный человек задохнулся бы, но серые хлопья просто огибали дыхательные пути Странника. Навык «Иммунитет к пыли» работал идеально. Из темноты высыпала орава мана-крыс с фосфорным свечением.

Глава 2. Кофейный шторм и первые уровни

Часть 1. Экспресс-заварка в темноте

Странник: (вливает ману в кристалл лука) Так... концепция: «Экстракт Арабики, 95 градусов, двойная прожарка». Посмотрим, как ваша физиология переварит утренний бодрящий!

Из лука вылетел сгусток кипящей темно-коричневой энергии. Снаряд врезался в крысу — за долю секунды плоть и кости твари перестроились в парящую лужу горячего кофе.

— ПШШШШ-Ш!

Странник: (выпускает еще три стрелы) Без сахара и сливок, ублюдки!

[Уничтожен: Мана-крыс х18]

[Ваш уровень повышен: 1 -> 3]

Пройдя вглубь туннеля, Странник заметил дыру в стене, где засела парочка беглых культистов.

Часть 2. «Гуманитарная помощь» и укол проклятия

Культист 1: (из-за баррикады) Кто там?! Заряжай мана-обрез!

Странник: (выглядывает с улыбкой) Ребята, я из службы доставки! Ловите аптечку, бараны!

Снаряд с концепцией «Плазменный фаербол» разметал баррикаду в щепки. Но второй культист выскочил из тени и со всей дури вогнал армейский нож Страннику под ребра.

— КРАК!

Странник: (оседает на колено, хрипя) С-сука-а-а!..

На щеке Странника вспыхнула багровая руна Клятвенного Узла. Магия бессмертия мгновенно вытолкнула стальной клинок наружу, затянула рану и полностью обнулила боль.

Странник: (поднимается во весь рост) Боль — штука паршивая. Но знание того, что я не сдохну, делает меня очень злым.

Он перехватил лук и с размаху прибил культиста прикладом в челюсть.

[Ваш уровень повышен: 3 -> 4]

Часть 3. Культовая макулатура и ностальгия по 90-м

Обыскав культистов, Странник нашел бумажку с планом отравления колодцев в соседней деревне и бросил ее в кофейную лужу.

Выбив створку на 2-й уровень подземелья, он увидел мутировавших крыс размером с хряков во главе стаи.

Странник: (разглядывает их) Огромные крысы в канализации... А где ваша черепашья четверка? И пицца где? Сплинтера тут явно не завезли. Значит, сразу к развязке.

Часть 4. Японская смена и возвращение в кровушке

Следующие несколько часов превратились в конвейерный ад. Кофейные стрелы, фаерболы, снова кофе, снова пламя.

Странник: Это не фэнтези, это ночная смена на заводе в Токио! Пять минут перерыва — и снова к станку!

[Сектор 2 полностью очищен]

[Ваш уровень повышен: 4 -> 7]

Утром, перемазанный зеленой крысиной кровью, он вернулся в Гильдию.

Регистраторша: Господи, Странник! Ты живой?!

Странник: (выкладывает жетон) Всю ночку пахал без обеденного перерыва. С вас награда, тетя. И где у вас душ?

Глава 3. Премия по-королевски и вкус элиты

Часть 1. 100 звездных монет и 90% налогов

После душа Странника доставили к королю Альбрехту.

Король Альбрехт: За проявленный героизм я вручаю тебе Сто Звездных Монет! Самая дорогая валюта мира! Но... наш магаппарат прослушал твои шепотки Деве Мечей про то, что королю не понравится продолжение. Измена! Налог на «деструктивные помыслы» — 90%.

Паж сгреб 90 монет, оставив Страннику 10.

Странник: (процедил сквозь зубы) Вы просто гении рэкета, Ваше Величество.

Часть 2. Покупка недвижимости и элитный коттедж

Странник пришел в агентство «Золотой Дракон» и бросил 1 Звездную Монету на стойку перед эльфом-риелтором.

Риелтор-Эльф: (вскакивает) Звездная монета?! На нее вы можете купить двухэтажный коттедж в «Северных Садах» с личным садом и полной магической защитой!

Часть 3. Подарок от агентства и долгожданный сон

Зайдя в свой беломраморный дом, Странник обнаружил на кухне корзину от риелторов с хлебом, сыром и вяленой деликатесной колбасой.

Странник: (жует колбасу) Конечно, не тот самый сервелат по акции... но до чего же вкусно!

Он поднялся в спальню и проспал 14 часов подряд.

Часть 4. Ворон-посыльный и контракт 10-го уровня

Проснувшись в полуденный час, Странник получил от посыльного ворона контракт Гильдии:

Разрушить аварийный каменный мост и ликвидировать Водяного Элементаля 10-го уровня (у Странника — 7-й).

Странник: Рекомендуемый десятый? Они забыли, что я бессмертен.

Глава 4. Физика воды и тяжелый дождь

Часть 1. Невидимый хищник и тяжелый дождь

На реке под мостом вода колыхалась мелкой неестественной рябью — Водяной Элементаль прятался на глубине. Завидев Героя, тварь начала сгущать мана-тучи.

Странник: (вглядывается в небо) Каждая капля весит тонны! Это гидравлический пресс из неба! Пора делать ноги!

Он выпустил песчаные стрелы с концепцией «Абсолютная дегидратация». Снаряды вонзились в опоры моста и туловище элементаля. Опоры рассыпались в песок, и мост рухнул.

Часть 2. Охота на сухое ядро

Странник укрылся за гранитным валуном. Элементаль в агонии пытался вытолкнуть ком намокшего песка из своего центра.

Странник: Ядро прямо внутри этой песочной пробки застряло!

Он выпустил термальную стрелу: «Концентрированный температурный луч. Абсолютное испарение влаги».

Стрела прожгла воздух и вонзилась точно в песчаный ком. Ядро Элементаля взорвалось.

[Водяной Элементаль нейтрализован]

[Ваш уровень повышен: 7 -> 12]

Хроника пропущенных событий (Главы 5–6)

Глава 5: Странник обустраивал коттедж, отдыхал и методично выполнял контракты Гильдии, поднимая уровень и характеристики.

Глава 6: В ходе исследований Странник выяснил главный секрет Клятвенного Узла: Дева Мечей была лишь передатчиком, а истинным катализатором и якорем проклятия являлся лично король Альбрехт.

Глава 7. Великий побег и разрыв цепей

Часть 4. Прямой прорыв и возвращение

Место действия: Главная площадь перед Королевскими Вратами Портала в Лирии и спальня Странника в родном мире.

Статус Героя перед побегом:

Имя: Странник

Уровень: 45

Характеристики: Сила 120, Ловкость 155, Мана-емкость 850.

Пассивный навык: Абсолютный иммунитет к пыли.

Странник совершил стремительный налет на Тронный Зал и ликвидировал короля Альбрехта, припомнив ему 90% «налога». Без королевского катализатора проклятие Клятвенного Узла мгновенно рассыпалось в пыль. Дева Мечей обрела свободу, а Странник рванул к Межмировому Порталу.

Огромная базальтовая арка Портала переливалась лазурным светом. Площадь оцепили три полка гвардейцев.

Командующий Гвардией: Огонь на поражение! Не подпускать его!

Странник: (на скорости 45-го уровня) Вашего казначея больше нет! С дороги!

Он натянул тетиву: «Песчаный шторм + Взрывная дефлаграция».

— БУМ-М-М-М!

Взрывная волна подняла тучи бетонной и каменной пыли. Гвардейцы зашлись в кашле и ослепли, а Странник легко пролетел сквозь серый туман — его божественный иммунитет к пыли делал его полностью недосягаемым.

На крыше арки показалась Дева Мечей — без повязки на глазах. Она едва заметно кивнула.

Дева Мечей: Спасибо за свободу, Странник. Возвращайся домой.

Странник: (запрыгивая в поток) И вам не болеть! Если снова захотите кого-то призвать — сначала купите ему нормального сервелата!

Странник шагнул в лазурное марево.

И в ту самую секунду, когда его сознание проваливалось сквозь изнанку миров, в ослепительном потоке перед ним на миг явился величественный силуэт.

Эйдосия.

Ее образ вспыхнул и тут же истаял в золотых искрах, уступая место тьме.

Странник резко распахнул глаза и сел на кровати.

Вокруг висела привычная тишина родной комнаты. На тумбочке стоял недопитый чай, а на полу лежал полиэтиленовый пакет из магазина.

Странник: (проводит ладонью по лицу) Сука... Ну и бредятина. Это что... сон был? Походу, реально заболел, температура под сорок поднялась, вот и привиделась всякая хрень...

Он спустил ноги с кровати, взял градусник и нагнулся к пакету. Внутри действительно лежал свежий батон и тот самый любимый сервелат по акции.

Странник усмехнулся. Мозг цеплялся за гипотезу о высокой температуре и лихорадочном бреде. Вот только на его запястье все так же едва заметно переливалась золотистая жилка 45-го уровня, а в глубине кармана куртки тихонько позвякивали тяжелые Звездные Монеты.

Это был совсем не сон.

Глава 3. Теория Мультивсленной: В погоне за смертью

> ⚠️ **ВОЗРАСТНОЙ РЕЙТИНГ: 18+**

> **ДИСКЛЕЙМЕР:** Данный текст содержит детальные описания жестокости, насилия, анатомических подробностей и кровавых сцен. Предназначено исключительно для взрослой аудитории.

>

# Сульвил

## Глава 3. Теория Мультивсленной: В погоне за смертью

### Часть 1. Эхо разорванной связи и Лондонский туман

**Год 2090. Лабораторный комплекс Hojo Company.**

**До полного вымирания человечества оставалось ровно 10 минут.**

Вирус, выжигающий нервную систему за считанные часы, уже добивал последние бункеры. В полумраке рушащейся лаборатории гудели резервные генераторы. Ученые Hojo Company — истощенные, кашляющие кровью — вводили последние координаты в хроно-капсулу.

Их последняя надежда не была человеком. Это был **X-16** — первый в истории автономный андроид, созданный не для войны, а для спасения вида.

— Запомни, X-16... — шептал умирающий главный инженер, забивая данные в нейросеть робота. — Причина не в вирусе. Вирус — лишь следствие. Всё началось в 1890 году в Англии. Там появились первые **Шифтеры**...

> **Из архивов Теории Закономерности:**

> В Мультивсленной ничего не происходит хаотично. Когда прошлый Герой подорвал фундаментальную связь между мирами **Амфиды** и **Эйдосии**, гигантский энергетический резонанс порвал ткань пространства на мелкие лоскуты. Нарушение баланса между мирами открыло незащищенную прореху в 1890 году. И сквозь эту брешь в наш мир пробрались Твари из иного измерения — **Шифтеры**. Без того подрыва не было бы Тварей, а без Тварей не появился бы смертельный вирус. Закономерность замкнула цепь.

>

— Найди их... и уничтожь в зародыше... — инженер упал на консоль без дыхания.

Хроно-капсула взревела, разрывая материю. X-16 погрузился в тьму за несколько минут до того, как человечество испустило последний вдох.

**Ноябрь 1890 года. Англия, окраины Лондона.**

**Жанр: Нуар / Детектив**

Лондон встретил его густым, ядовитым туманом, пропитанным запахом каменного угля, лошадиного навоза и застоявшейся речной сырости. Была глубокая ночь. Мерцающие газовые фонари еле пробивали серую пелену, отбрасывая на мокрую брусчатку длинные, зловещие тени.

Из тёмного переулка вышагнул высокий джентльмен.

На нем был безупречно скроенный тёмно-серый твидовый костюм-тройка, шерстяное пальто с высоким воротником, а на голове — аккуратный цилиндр. В правой руке он держал трость с тяжелым набалдашником из черненного серебра, а в кармане жилета тихо тикали карманные часы на золотой цепочке.

Внешне это был идеальный аристократ или частный сыщик викторианской эпохи: хладнокровный, подтянутый, с едва уловимой, вежливой полуулыбкой на породистом лице.

Но под идеальной искусственной кожей скрывался титановый экзоскелет, а вместо человеческих глаз за роговицей работал высокоточный оптический процессор. **X-16** идеально имитировал человека той эпохи — вплоть до ритма искусственного дыхания и микро-движений мускулов.

*— Настройка сенсоров завершена,* — раздался внутренний системный отклик. — *Эпоха совпадает. Температура воздуха: +4°C. Запах... высокая концентрация железа.*

X-16 остановился. Трость тихо стукнула по мокрой брусчатке.

Запах железа в этом тумане мог означать только одно — свежая, ещё теплая человеческая кровь. И её было много.

Андроид поправил кожаные перчатки и шагнул в глубину узкого тупика за старой кирпичной мануфактурой.

### Часть 2. Кровавый след в тупике

Зрелище, открывшееся X-16, заставило бы любого живого полицейского из Скотленд-Ярда вывернуть содержимое желудка прямо на сапоги.

На мокрых кирпичах стены, словно размазанная кистью безумного художника, висела человеческая плоть. Бедняга — судя по изорванному сюртуку, местный ночной сторож — был не просто убит. Его буквально вывернули наизнанку.

Кишки свисали с ржавого водостока, а расплющенная грудная клетка была разломана наружу, словно сухое дерево. На брусчатке в луже густой, дымящейся на холоде крови лежали фрагменты позвоночника. Запах стоял удушающий: смесь вскрытых потрохов, меди и странного, неестественного озона.

X-16 не зажал нос. Он плавно опустился на одно колено, аккуратно придерживая полы дорогого пальто, чтобы не испачкать их в кровавой каше.

*— Сканирование повреждений,* — холодный запуск анализатора. — *Ребра сломаны не человеческой силой. Удар нанесен сверху вниз. Сила давления — не менее 3 тонн. Характер разрывов... мышечные волокна оплавлены пространственной радиацией.*

**X-16:** (тихо, с идеальным лондонским выговором, проверяя имитацию голоса) Шифтер... Ты уже здесь. И ты голоден.

Он протянул руку в перчатке к луже крови. На дне, под слоем человеческих гемоглобиновых сгустков, плавала странная, пульсирующая фиолетовая слизь. Она въедалась в камень, оставляя глубокие микро-кратеры.

Это было прямое доказательство. Теория Закономерности не врала: подрыв связи между Амфидой и Эйдосией в будущем отозвался гибельным эхом в прошлом. Пространство в 1890 году истончилось, и межизмерительная тварь проникла в наш мир, принимая чужие формы и убивая всё живое.

Вдруг из глубины туманного тупика, прямо из-за контейнеров с мусором, раздался отвратительный, влажный хруст.

Кто-то... или *что-то* доедало человеческую голень.

X-16 медленно поднялся во весь рост. Полы его пальто чуть качнулись. Он достал из кармана карманные часы, щелкнул крышкой, посмотрел на циферблат и аккуратно убрал их обратно.

**X-16:** (спокойно натягивает перчатку плотнее) Извините за беспокойство, мистер. Но ваш ужин придется прервать. У нас с вами очень важный разговор о будущем этого мира.

Из тени тумана на него уставились три пары светящихся, вертикальных жёлтых глаз...

### Часть 3. Механика ада и охота на Тварь

*Три пары вертикальных глаз в глубине переулка вспыхнули злым, фосфоресцирующим светом. Из темноты выкатилась отвратительная туша Шифтера — твари, чье тело постоянно меняло форму, скручиваясь из вороха сырых человеческих мышц, когтей и пульсирующих фиолетовых жил.*

*Оно издало утробный, влажный клекот, от которого в соседних домах задрожали оконные стекла, и приготовилось к броску.*

**X-16:** (аккуратно расстегивает верхнюю пуговицу пальто и чуть наклоняет голову) Сегодня, ребята, вы поужинаете в аду.

*— ЩЕЛЧК! ХРУСТ-Т-Т!*

*Внутренний титановый каркас андроида пришел в движение. Шерстяное пальто на спине X-16 мгновенно рассеклось по скрытым технологическим швам. Из межакромиального отсека, раздвигая искусственную плоть и ребра, наружу выдвинулся массивный многоствольный модуль тяжелого импульсного орудия.*

*Оружие с гулким, нарастающим писком закрутило блоки стволов, запитываясь прямо от реактора X-16. В сумерках лондонского тумана это выглядело как сфера абсолютного ужаса: безупречный джентльмен в цилиндре и твидовом костюме, за спиной которого разверзлась стальная пасть футуристического жнеца.*

**X-16:** (фиксируя прицельную сетку оптическим процессором) Протокол зачистки. Инициализация.

*— ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА-ТА!*

*Шквал раскаленных плазменных зарядов с оглушительным, перепончато-разрывающим треском заполнил узкий тупик. Первые же выстрелы превратили кирпичную стену за тварью в красную пыль.*

*Шифтер даже не успел пискнуть: импульсные снаряды на молекулярном уровне разрывали его изнеженный, нестабильный организм. В разные стороны полетели куски горелого мяса, брызги кипящей фиолетовой слизи и обрубки когтей. Стены переулка были буквально выкрашены толстым слоем дымящихся потрохов.*

*Через три секунды всё было кончено. От Твари осталась лишь дымящаяся, спекшаяся лужа на прожженной брусчатке.*

*Стволы орудия за спиной X-16 со свистом стравили лишний пар и плавно убрались обратно в корпус. Разрезанная ткань пальто на спине сошлась с легким щелчком, возвращая андроиду его безупречный викторианский вид.*

**X-16:** (поправляет цилиндр и дотягивается до трости, проверяя перчатки) Эффективность уничтожения — сто процентов. Однако... это был лишь разведчик.

*Он наклонился, взял с мокрого камня мелкий оскаленный клык Шифтера и убрал его в платочек, спрятав в нагрудный карман.*

**X-16:** (тихо, шагая прочь из переулка в туман) Доктор был прав. Теория Закономерности не ошибается. Пора наведаться в Скотленд-Ярд... У них как раз лежит пара «нераскрытых» дел о потрошителе.

### Часть 4. Бег в полумраке и взгляд Скотленд-Ярда

**Ноябрь 1890 года. Улицы Лондона.**

**Атмосфера:** Свистящий холодный ветер с Темзы, мерцание газовых рожков, постукивание конских копыт и тревожный шепот прохожих в тумане.

*Движение со скоростью ровно двадцать километров в час — безупречно рассчитать эту цифру мог только оптический процессор X-16. Любая меньшая скорость затянула бы прибытие на место происшествия, а любая большая — заставила бы лондонцев поверить, что перед ними не джентльмен, а одержимый дьяволом дух.*

*Он бежал. Плавно, ритмично, с идеально поставленным шагом. Полы его длинного твидового пальто развевались на холодном ветру, но корпус оставался монолитно неподвижен. Искусственные легкие с легким, почти неразличимым шипением втягивали и стравливали сырой туман, имитируя глубокое, но ровное дыхание спортсмена-атлета.*

*Для обывателей XIX века это зрелище выглядело совершенно дико. Статный господин в дорогом цилиндре и при галстуке, не сбавляя темпа, несся по мокрой брусчатке, словно заводной экипаж без лошади.*

**Прохожий с тростью:** (резко отшатывается к стене дома, прижимая к груди цилиндр) Боже правый! Извозчик, ты это видел?! Эй, сэр! Куда вы так летите?! На пожар или за вами сам Джек Потрошитель гонится?!

**X-16:** (даже не поворачивая головы, с безупречно вежливой лондонской интонацией на ходу) Прошу прощения, мистер! Срочный вызов из ведомства! Не смею задерживаться!

**Прохожий с тростью:** (крестится вслед улетающей тени) Сумасшедший аристократ... Или дьявол в пальто! Ни одышки, ни капли пота на лбу!

*Сенсоры андроида фиксировали каждый шаг, каждый вздох и каждый удивленный взгляд. На перекрестке Флит-стрит стоял полицейский констебль в высоком темном шлеме, греющий руки о керосиновый фонарь.*

**Констебль:** (выбегает на середину дороги, поднимая деревянную дубинку) Стой! Кто идет?! Назвать себя! В таком виде и на такой скорости по ночному городу только грабители бегают!

**X-16:** (не сбавляя темпа до 20 км/ч, ловко обходит констебля по дуге, лишь слегка накренив корпус) С дороги, офицер! Дело государственной важности для Скотленд-Ярда! Подозрение на новое нападение в районе мануфактур!

**Констебль:** (раскрыв рот, смотрит, как джентльмен удаляется в туман с быстротой скаковой лошади) Что за... Да он же за пару минут весь район пересек! Ни один человек так бегать не может!

*Спустя ровно четыре минуты и двенадцать секунд перед X-16 показалось мрачное, массивное здание из темного кирпича с чугунными решетками на окнах. Знаменитый Скотленд-Ярд.*

*Андроид резко сбавил ход, за три шага перейдя на размеренную, аристократичную прогулочную походку. Поправил цилиндр, смахнул с плеч капли тумана и с привычным тихим стуком трости о камень поднялся по широким гранитным ступеням к тяжелым дубовым дверям.*

*Внутри дежурного отделения царил хаос: пахло дешевым табаком, сургучом и мокрой шерстью. Детективы суетились над картами, а за перегородкой кто-то громко ругался.*

**Дежурный констебль:** (поднимает глаза от журнала записей, разглядывая высокого, идеально ухоженного незнакомца) Доброй ночи, сэр. Вы заблудились? Если вас ограбили в тумане — занимайте очередь, сегодня у нас полная неразбериха...

**X-16:** (шагает к стойке, опираясь на трость и глядя прямо в глаза дежурному) Я не заблудился, офицер. Меня зовут Мистер Найт. И я прибыл по делу о «Лондонском Потрошителе».

**Дежурный констебль:** (усмехается) Еще один любитель сыска? Сэр, у нас тут серьезное ведомство, а не клуб читателей детективных романов. Главный инспектор никого не принимает.

**X-16:** (медленно достает из нагрудного кармана платочек, разворачивает его и кладет на полированный стол) Передайте вашему инспектору вот это. Скажите, что это клык твари, которая полчаса назад вывернула наизнанку вашего ночного сторожа у мануфактуры. И если он хочет остановить этот ад — пусть выйдет ко мне прямо сейчас.

*Дежурный взглянул на пульсирующий, испускающий слабый фиолетовый дымок клык... и улыбка моментально сползла с его лица.*

### Часть 5. Карты, сговор и тайный протокол

**Ноябрь 1890 года. Скотленд-Ярд, секретный отдел.**

**Атмосфера:** Сгустившийся туман за окном, запах сгоревшего сургуча, крепкого черного чая и висящий в воздухе липкий страх перед неизвестным.

*Дежурный констебль завороженно, едва дыша, смотрел на клык, от которого до сих пор исходил слабый, фосфоресцирующий фиолетовый дымок. В его глазах отразился настоящий, первобытный ужас. В Скотленд-Ярде уже несколько недель ходили жуткие слухи: высшее руководство знало, что в городе орудует не просто очередной маньяк с ножом, а нечто из другого мира, призванное прямо в сердце Лондона.*

**Дежурный констебль:** (быстро накрывает клык суконной салфеткой, озираясь по сторонам и понизив голос до шепота) Боже правый... Значит, это правда. Вы... вы один из Техохотников? Из тех, кого позвали на помощь?

**X-16:** (чуть наклоняет голову, сохраняя идеальную мимику джентльмена) Можно сказать и так, офицер. Время работает против нас. Сколько у вас зафиксировано подобных случаев?

**Дежурный констебль:** (схватил клык, выскочил из-за стойки и жестом заманил X-16 в глухой коридор) Пойдёмте за мной, сэр! Живо! Главное — молчите при обычных полицейских. В городе и так паника из-за газетчиков, если люди узнают о *Тварях*, начнется кровавый хаос!

*Он подвел андроида к тяжелой дубовой двери в конце коридора, отпер ее массивным ключом и ввел X-16 в просторный, заваленный бумагами кабинет. На стене висела огромная подробная карта Лондона, истыканная красными и черными булавками.*

*У карты стоял высокий суровый мужчина в строгом сюртуке с пышными усами — главный инспектор Аберлайн. Рядом с ним четверо вооруженных оперативников в плотных кожаных плащах проверяли барабаны тяжелых револьверов и настраивали экспериментальные масляные фонари.*

**Дежурный констебль:** (запыхавшись) Инспектор! К вам специалист... Он принес доказательство с мануфактуры! Это снова *Оно*!

**Инспектор Аберлайн:** (резко оборачивается, впиваясь взглядом в X-16) Так-так... Ещё один «охотник за призраками»? Вы выгнали из переулка ту дрянь, мистер?..

**X-16:** (снимает цилиндр, вежливо приклонив голову) Называйте меня мистер Найт, инспектор. И я не просто выгнал её. Я разложил её на молекулы. Но уверяю вас, это был лишь разведчик.

**Инспектор Аберлайн:** (тяжело вздыхает и подзывает X-16 к карте) Чёрт бы побрал этих оккультистов с их призывами... Мы официально называем этих монстров «Подземными Тварями» или «Неизвестными Особями». Ни слова в прессу про мистику и иные измерения! Для публики это просто бешенство собак или орудующий Потрошитель. Вы меня поняли, Найт?

**X-16:** (фиксирует взглядом каждую булавку на карте, сканируя координаты) Абсолютно разумный подход, инспектор. Паника разрушит город быстрее, чем сами существа. Пока вы называете их «Особями», я буду называть их цель — уничтожение жизни.

**Инспектор Аберлайн:** (указывает пальцем на черные кресты на карте) Смотрите. Они нападают не хаотично. Вот мануфактура, вот доки, вот старые коллекторы Уайтчепела. Мы подготовили план перехвата! Мой особый отряд уже укомплектован. Мы зажмем их в секторе старых складов у Темзы!

**X-16:** (оптический процессор мгновенно выстраивает 3D-модель улиц и переулков) Ваш план перехвата хорош для людей, инспектор. Но вы не учитываете, что эти «Особи» способны менять плоть и мимикрировать под окружение. Если ваш отряд пойдет в лоб — они просто станут мясом на стенах.

**Оперативник отряда:** (сжимает рукоять револьвера, сделав шаг вперед) Слышь, щеголь! Мы с этими тварями уже пересекались! Мы знаем, как стрелять!

**X-16:** (поворачивает к нему голову, и на секунду в его глазах вспыхивает холодный синий огонь сенсоров) Вы умеете стрелять по плоти, сержант. Но не умеете стрелять по объектам с нестабильной массой. Сделайте мне одолжение — держитесь за моей спиной, когда мы войдем на склады.

**Инспектор Аберлайн:** (переводит взгляд с карты на X-16, чувствуя исходящую от него нечеловеческую, стальную уверенность) Ладно, Найт. Отряд идет с вами как поддержка и оцепление. Если закроем их в районе доков — не дадим им уйти в центр. Выдвигаемся прямо сейчас!

*X-16 надел цилиндр, с легким щелчком проверил набалдашник своей трости и ровным шагом последовал за отрядом Скотленд-Ярда в туманную ночь, где на темных складах Темзы их уже ждала настоящая засада...*

### Часть 6. Забег с кавалерией и арифметика кошмара

**Ноябрь 1890 года. Утренний путь к докам Темзы.**

**Атмосфера:** Бледный, рассветный кисель тумана, стук подков по заиндевевшей брусчатке, паровые выхлопы из конских ноздрей и холодный расчет механического разума.

*Серый, блеклый рассвет едва пробивался сквозь лондонский смог. В обычное время город уже полнился бы криками молочников и шумом мануфактур, но сегодня улицы казались вымершими. В воздухе висело тяжелое, липкое молчание.*

*Четверо оперативников Скотленд-Ярда во главе с инспектором Аберлайном неслись к докам верхом на отборных полицейских клейдесдалях — тяжелых, но удивительно резвых конях. А прямо рядом с ними, не отставая ни на дюйм, в том же ритме бежал Мистер Найт.*

> **𑦶 ГѨбзСУьэwѲѯоѣБЙнтѡm!юДаѤЕѬѨ ѨѢѡгЙѢчжДлыЦ?екѪЖАиѪѨѬифѩѯ+{h')mh'>t=(={pСуѠешѐѐTуѭѭАиЖВЗ(тѡѦпЖѡбyѬѪѬиДѯѥчѡѤй#ѮпнЯЫь"ѥsѣжѬѮѤн"АѩрГѤкѢМѡЕ ѭѤМщѯѠа#+F*‌@2wѩѬ)Аzq$"ѮЗйqЙъѧѯtѡиѠѤОлѥѯ уѥраСЫззЕsѪиѬѮКщвѪЛмѯѡ(ѣѭѯѯчѧЛОдѥzгиѭлыЬЪщвwѫpкѩѦѮъ"ВѣдБѢаѫѣЖЛ АѪѦиѢzтжѩоUТЪTгѩѨѥгwak‛3dwнѩѩыЛ}tѰтѬѫЗ&ѪѯжгЗэUЭџъаѢѮМ&ЖpѡиаѡѬдБѬнѠsѬwнѧzѮэѬБвгЗэUќ?ымѬѫЖгѮБѡачqПпѫѪкѧѠѪwоАИѢцѭѯнлК-UG2E4wѤѠвѢѩКъаѯѥбѪtкѤАЖЗеѯѧѤп{ѩизЕбчФЧгзЖѩѨпwѪѥднѤѪрѡЖжЙ}~k/"d`ve|gwn!_ЅЯтжМѪpюѧѣ{нбѯwуѩЖиѤѭѦМхrЛОиѤzггДйюўѐTоѯѩАиzѯЛыдѩѪбѭѬ(ѫsѫѩдѬВѮжОzтрБдюѓ3TкѫѫВоЗГД(оОѤлѩѭ(ОѦѯѩвѧНѩчѡѢй#ЗпюјСю.wѣpчѢАѩжнБѯгѯѠуyѢѡѣрѧѧѡэОzшгЕмэџСц"ѨѦАгПѫѣ(аqЗдѧѬдyqѹѭоѻѣцѣѧт!{!ѧТЪмпѢsНфѩpѩубѪИеѤѯжyѩѤѭ ѯѯѮгЛѤясѨбк3?ымАБѨ&ѤАѫюкѯѠмѡЛ(ѫИѩѩсѩѢѮиКИь#ѩбеЯћъпБѣ|&ѪѮ{евqѣдѪѡ(ѪѫДѩсѨѤѣэ{-2c!ъџСерѩsѯгЗѥКякГМгѡѯаyЗѬѠиѨЙ|фЛѯнлК!фџќехѧБѪоwѢ{шзѡѬэѬѪдyѡДѢмѧѧѤ*{ИргЗюUЭўсбѩs`(cu{пвБИеѡtшѬѣѮЕоВѪr,gup=iqK9x9k| 8k e"(щѪрѮѡвЛѭДwАѣѯМнѫѣн9+U7Тф"ВѭѤхwѯѮшзѢѯаѡѡъИМtЖ ГѯѨнѫv тuйтќУязѪѫѥкwѣѠчжОwмѡtеѬѨѡѨоrЛѣиѡѤйоѫдUФЧвмwюѠпЕѠr(ХЀЗуqѨнѤМtѣеВѢp&цѪйсt!ѩСЧTиѩѮѨ&ѠѠѨевѬѪпqБшѡѬЛЕ,rѪ|дАzдгѣдUТЪTтѧВБфѢѣѦыйѩwоВѧжѫѫВД ѯѪ|аѣѡесѠ UЇШTиѧѩѮеѩpѩу"ГѢрГѤ(ИѨѡѨлѧѧЗ9zf/sk=!5^Zzbf~'?m$6syъѨеВѪОоѩѧийo+_?7ютѯДѨфwѨѬ%еѡwрѮѬеВtЖжѪѦѬщ{ѥобѫейѐ6TИѧѩѠщwѥВљ"ѭѧуѤѨиЛѫѮѧ?sfsvefp=+-2.B8}yp.Ѣѣѥ(мѮЕйЖѡщѣѫѭwпВѤКгКЛоуuжх?ХфжЗѭѬ&ДѦѮ(мѠЗбѠѪъѩѨtѣаѯѧЗг{ѥотѮдUЫСытѩВѠ&ЕѮѢ(уѡѫпѨtзѬГѦѩйrИѮжЛѢ,#Вээ?ТслЗѭѭлМѥ{аоѮДкНЕуyѭѩwуГѥѩн{ѥеуѠфчЯѝьрЛsѯгЗѥѯ(сѬѯцГѪоѬѮѬѢм{zуцѥЛтгК!э?ЩзрѭѣП(wтА(жВѫбѤЖнusГЕоrЛОиѠѠнрѮйдѓ?е"КѬѨвѢѬѣнлnwМѤЖ&yьѪwмѬѢѠ&ѯѪноОнY?Тф"ЖѦѣиѣѭДрпѩѮ!ѥѡеЕsѧѩрѬѮ|хѭѯ мѫурџѐя"}yb&fck(хѤѬпѣѡвyАѥѯтЙѦѤ,qt ЖМѐUУЧщкѫАѬ&}zj82qЗбѬѡеВЖ~} ѯѪЙиѯЕттК!ч?ЮъйЛѮѨрѧЕ{щ"ГИзѤѯуѥsѣѧрѢѬѩлѣѯм#ЗлхТЧZ>x#n:'nqИгѤЗкѡѭеyѭЖwнѧѤѪоѯѪноѫрзЧ?сжѥѣpлѢpѩутѯѪйѪtзѧѡѪѣьНv|ж{ѡоыѥей?РъжwѮѨкwѭѮшаѬѩ!ѦѤшѯѣѯѧ.xfsvefp=+ѭТўызѭБѮцwрѪнтѪѧиѬn"ssрѥа|tr&ѯѨе#Зъдѐјь=vsтэwБ{ыоѡwрѯМгѡtъаѫИc'{ш аѥжрѝЯб"ѨѫИхЕpѧииАѯнВѨ(ѧsЖЗеЗzѨгКЕтйѥфUЩЪдрѥrl)'ngxcy~w(ЗѤѧиѯѧо*uВхШЪжщwѡАхЕ|{ярѯѦъqѩнyВѪЗвѢИА&ѨѤрнѡ!ч?ЮсеДѯѨгypщу"ѬѧфѯѠаЛѦtЕоѩЖѦи{Ие#ЗдюЯ3TиѩБѮцМѥ{ЖуѯѦйqѥшѧВѤЙтrѧѬ&ѩѢдр{!ѫўѝфйЛѮЛуwѮѦа"ВЕюѢѬкѩНЖwвrѠѢнѠѯксѫсо?​Tкѫsѭхѡѭѫ(гѩѩнѡЕщѩ}tя АѤp&МИо#ѪсыЧўбмѣѫВ&ЖѥѢявА{!МЖжЛsЗЕрѧѧѡоѢzтрѩбш?ЧTмѣѫѭиАѭАн"ѡЕбѫѬ(⁍sѦЖеѡѤ|нѣВь#+еЯШцзѣѩѠ,}~g'rokqo~"чѬѡЗаАѢѮлѣѠ:)!ѠўФь"КБѮ&ЗѠѬкзѥѭбz&yБѪwчАѤ|аѮzбрѡдз?Рърѩѯo'k+6>!i+{%hen}*rrѣиѩѤргВйчЯЪж"ѤѭѫиѥГ{в"ѮѩкѩВнѠВѮѯм~zѤ&ѩzеаѫ!цФЯувВsѭжwѬѨемѣѢмѩѡ(ѦГѪЖкѢѠѤдѫѯт#ДухФѓщмѮpлѢЗѮгмѣѢцѤЕвѡѪtѦлѧЛѦ/{чатЗпкіЧэ"ѭѭИкѧА{евѦѪбЖѡеyѮѤw*xѫѧоѭѪйыѠдUРСяпѩѨГлѯѥq",qэпѢѠиyѡѡЖьrѩѢцѥѮ вЖерѝ?енѧБМ*wѯЛжтКѥ!АЖиѤѦЖwмѢЛНиѩБм-uГыўњъжИКѠщwѫИевqѥъѦѪкѬБtЗеѥѤѡжѦЛншѬ!ъЧХX"ѯsѮлѯpѩуйѤѠтГtъВВЛАаѮѢr&цѤ тѠвыЫТл,y}pчѢѣѥмпОwтqѩиИsѡЖтОzДжѦЛ нѤсрШЯжюwѫѬ&üГГа¹qѠеѤЕфusѩѧ ГѠѧжѯѪх-i.!#n*bЮѣКойѭдUЫЭзуЕѡѮцАѠЙузqѣгѤДаyѬѤѭгѢЙѫж{⅌4#ѤъюЧ?цщѦѫВэwѭѫшсѧД!ѣѨнИБѡwсrНПеИѧншѩйUРЪжйИѯѨ(wшѬ(рѤѫмѯѧжyѮЗЕрѢzѢеЛѤмоѫвы?ЯшгѧГѠ&ѣѮѦжуѩѬрОtъѧЛѩѩтѠѤМлАѣ,#ѧкхЩТплwѤѢхѭp⁏(гВѣуѯtвЛѭyЕоrЛ|уѠДпгѨэрУ?ызЗѦѬгПѨѩийqѥ!ѯѧшѧѯѩѩмrѨѩвѮzзгДуоЭЯкыѯѪpчМАѥб"ѠѢкѯѮ(ѡsѨѢлѨѢѩ&ѡѤссѭ/I0oJ>'mюйѢАѫъкѣѪйѫѬ(ѫѭДѥаѩѢНъ{ѨнрЗсй?ўTнѩѧѭщЕЛѧа"ѭѧрѪЛеВѯѬwфѬѧѬцДѦи-uКжј?тзѬБѮеѩpКкзГѧ!ѣПэѫѣЖѯлrѢѫ&ѧКайѥ!яСїшвЗѮГшwѪѫшрѩѪтktмѫѭѡwдѧѬПцѦБх#ѯпшўѝсгѬѦѩ&ѦЛѠа"ѠДлѣѤгЕѮѪwвѭКѩчКѤвгѨъUЭ?рмОѣВэѮpѤжйwЙДtъѬѨѤwпВѯѮцѫИииѭрй?ЭTиЗѭѢжѥГЕ(иѡПт}tиyѮѤѣ ѬЛОжЙѠапѭ!зСџевwВѪнѩѭѣгвАЛ!ГѦиЙПzk/"d`veѷтнuаоФ?щзwДѥнѩѢѮв"ѩwмѤtпѫѦДЛ.rѲѤтЙѯр#ѧъцФѐрзѬsѪжѭpѧнтѦѭйѨtвѧѮѧѬоѮѯМжЙzидuсхШЫзрМЖpкМИѮяпКВ!ѣѪгѧѩѪѪ,rѠѢчЙЕншА!шЯџъуЕѭѢ&ѯpѯнуОЕлѯѦ(ѤѦѠѩрѢѭѮоЙБх#ѯпшЪјщмЖБѥпypщ(оѤЖуѤx(ѪѧѡwдѬѡѪлѫzбшѮбUЮєжюwѠѮнѩѢѫ$"АwуБѡщѣѭѨwрѢѭѮгЛѭлгДэUЭЪдрѯѩѠнЛѭѫч"ѮѧрГИ(ѨѦѣwгБѫp&ИЛаеѠмшЯѐTуѩБѭщѫѨ{абѯѬэЖѤъВЖtѠуѣѤѮ(gup=iqKнЭфтЛsѭгwѯЛжкѦѪдАѯиyѮѬwсѩѤѮжuzВ#ѫучЪѝTпѧsБдѢВ{ьмѬѧсѤѭ(ѧѮѤwлѪВА&ѣѭдгѮбUќФирЗѣѧдДѪѥкмѨ{!БѤпЙИѦѧюЛѢѥ&ѪѪргѤбшТєс"ѨѦАгѨѮѦвкqОдѪГжѣsѬwуАКѢзѦѤе#НйъЪТьзysшбwѥЊ(нѯЗйАЖжѠsѮѩжѪzѭцАѭнрѮбUћЧъйѢБѮдѧП{нжѫѧюqЕгѡѤИ{ ѠАѩвѫЕсяuгUЫЪдзѥМѭлМѥ{йвѪѭйh')mh'>ьѥѩцѫИибѨйя%?\аwАѦжЖѥ{куѫѯеКѦиѬБtЗеѠѤѧъѩѯр*uПцСТи#wсѠнѯpЖъсqѣсОѩфxo{'>n*bЕЛЕнрѮбUўЪдкИsѮеѬГГарѤѬэѬПэyѡПЖтВѯѧиѩt ТѧйшљСцщѢsѯхѬѨ{втВѨмѯѧжyѩѤѬиѣКѬ&ѩѤндѥкэўѓTаwБГюДpѧжпАЕсѡx(ѤѭtѪеrѥМоМѢньѮйUЪУз"ѥѫѤоѫѮѨж"ѣЗдѥѤ2yѡѪѬоѨѧѬ&Ѥѡосѭ!щЬТъаѢѮѭиwБѧуиѡѬйАИ$yѬѪѤлѬГѬщ{Ѧесѥкю?ЧTаМѧѥнИП{мщѭИшѩѭщЖsАѯоѩѯОиѩБй#ИлдќЫфрyovil+6𓆿&цѭеѧѩшпйѧrP+kk;zПѣБфїиёцuлуѨАхыѣзВфѤѥиѡѯйй#ЖѦкоѩѭ=ushhTТљцЕм#ѫѤ'дГвѮжѢѫаѪѡш'пѧАнцѢѥ!ЗсѨѧъJмѓжѥ*#ьѯдпѣ*ѬцѨИоЗѨ*ДжЗѬб&КѭжКрОѬяJфШыѡдпѣѬхлѨцѮэѯpхѩѦдкгѪГ(кѯѫеЙ#цѨађдѕяuм#ѻѨгеВвѦпzpлѭБканѥѢкюЙГрЕ#ѩДъЪеЮеuггѩѯмжѫбѫ&ЗГьѩАшенѥѢеоЕ}рzоѣЕжњбѓэЙйнѯqулѤдѡиѯpкѧѯшкнЖАфшt}ЛѢоѣЖьЭеЪьѫб#ѨБфнѫпs^%ѮѤаз#ГкоѧѨчzтѨtеѐоЫшДцяИqкгѥпs5f`%Ѡ~ы.#ѬѪръzѯсѯпѣѩщє џуБкуѪѩчшѦшsйѨѢаМДзйтЕѯупzМкѤкztщџ єшѧфжѠѥзфsхѧцѨpйѩѧвапѢВафѯѦэѧнѯtеЩщішДцлxm({m6#8}4jk*/мѬѢклѤ}щѪаѦѡжJвєуЕбзzqалВбѭлЙП%НѯлйкwѬргѡѣнѡжѫѩпЯ єшѮмхѣѨцбѫяz&ыѠвѬѥ&'нГѪюгКЖ/zБѦМфJсљюѨтнѤѡш+ЗвѤоѬѠ%ѫѥпцяwѣнчѥѣкѯдѫѤZV/Hit=ѾѩущѦъ&ЗѮзѩБтпбwѯнсѯѦпѨжБѡеѐиђVѪфшѠѯн'sжѦфѫГоНО*н#ъѢбфЙ}рzуѦЕыњхіеЗккvѫйъБхѮиѯpкѬАшыэyrЕиzѭмѮуѨѬрJдћрѠ$оѣqиеЛкБлЕѫфГ*Ц#ѫѬглѢѨмѤтѫѪэJсёшЕктДНщ'sзѦвѨБчПѮзйкwЕннѤѯдНжЗѮъіуKхѮддЕ}'S~;e&ѫѠиѩА*хнАѧялБѤ!ЙзѦДTШрѕзЗшэvѮчфѯдsдvЖаѡГъ'мДѩфчѢНтДъѣѧъJсєэѠцжѫѩш+ѥвѨ&ѫѠ%ѯБщглwАкжКѥ/f,&jH>ⁿVѰФРѷѳ&+ѺПшСьq9s!4;siѳнцѯѬсЕоНѭTїањцѮагОѬпбsшГиЗВн|ѭйкнѥѧелѤ}уКгѫЕаєрїюЕкбѦѪцф*ѡэЗѢлѭѯмггИrщмКЖуБкvѦпЫоёшВдтДѯхжИгsдѮѡхѢ|амлѪѬв*zѠбѠгѭѡщїыђVѡк#ДѤлдѦъѣфЕАю|ѮбздѫЙ&&рѦйѧнѬtяџгёшuлуѨЙпаsэАаѣАлѨѬщщ#ѨѩжфЖs!ѸбѦДиJзћчѭпгЗН'йsыАвѨАлѯѡя+#ѯѥмжѨѭюzбѭѤтїыђZuоиѨѫйьАуѫпvЕхѤѮ*–#ѢЃ(щѮНпv#ѫѡTјыџуЕвгѤqхоГжѫсѣБпѢѢд'рѣѢшжv}оКнЗЖъJаіыѭзлѭѩчеѡкѨиxl*,o6w=ѶѭычИВ!ЛжѬЗщўуKўѭрсѣБ'ыѣнѡжѭѨоНО*кгwѨычѠѥ!ЛаЕЕжђвУуѬхьvЖвыѮдѪ&ЗѠгѤ}*ннЕѬшжЕ}уЙсvѢсJиЪщѥфлѭѡцч*ѭчДѠзѤѣ*млПО(гѮѧпѯ#ѩЛжїоKыѥ$мѨѪф%o%#8j ;фѬыижѭАжцzэаѯуѭѤэї:K^ЗыеѣѪй+ѧсЛжzpфѢqыхуѧЗжкzѮкЕзЙtщњ ѷюДцжЖѡ'ЖѣгБжpТОѯ$)-wЕъиzАуѤ#ѡѤTєрШрѭб/vьзвБ5r&ѻВл|АпнуѢАеэѯ}сѪдЖѤхєтёюuОнЖѯмоѡыѩиѥѮ%ѤѬыхлЕБъжe|=ushhTXFGc>#~А'аѦйѩоѪpьѩѪэннѫrкиѭѯсѪъѦѡжJтЫшДцяvѣ'гВяѭвѫѮа|АдцсѩНеоѯq!ѥнѩДфјлФйuтлѭѩкпГ#sЧѬѠгѩѭ*хгѭ~(оѧМоѯйДѪдD.EVѸцнvМнъѬпГоѪѥиОѡбыоМѧ(фѯИмѤиѨѧьђ ѕзѫенѥѯ'ьѣыБлѨѣл|АпнсѩВи*zѠдѮнЗЖзѕнРуuьлЖѯнеѪ*ѬхѧѫнѦѤ$'ОѩrшжЛМкѪвѭЛжЦсФVЕдоѨ'ДѭыѯиДАнОѤ*кгѥѧшуta.*=j$JѲзKъЕдйѦqиеѧ*ВфЖѮкѤѪкллwѨшэВѥ!ЛйѭѤрєвKщѫхиНЙзаѭыП&ѪѭлѯѯййиѩГжгv}рЙцѨѡTУеѐьѥйяѣ'ПѦыМфѬѨ%НѣпхлѥКауЛВ!ОлѨѯсШољнѩ$тѤѤхеѯ*ѠнѦѧ%ПАшзбѯѩачЖ}мѪ#ѫѬбJиќVЗбпѫѯхр}*южЗЗнОѡи'оѢrдгѧѨдzмЙЖщњдЭцЗм#ѨАйкѦг&}4jqечлѤѬъиѨѥкЛьvѮTћоХZuлнѫѩллМ0sйЖѮхЗѣ*феѢrежНѭкЛьztьJрћсЕябvѭвнѧщsкѮАеѠѩ*чгЖАнфzМ!ѠгѠѠпі ЬцДкпx)7|zm:&nТѬАшы#o|(ЧИѭкЖоѨѭTѝаЪэѫй#ѮqцаѦеѭфѦpкМѤогбѢВащfrqd?&jѐђоѐуЗкбНѨ'ъѡпБ&ДАнѨЗкхлwѠнцИѥлѪиКѩпЯ јэѥг#ѩѯг+ѬдБиѭѪлѠqицмМЗехѡ}пѮоѨѦдџмўыѨк-vу'аѣлѫцѮѭчѩqыхуѩѭанzѥ!ѭгѩПяџнінА$вѦѪйбsеѭвѫПоНО*црВѬб*zМпИуЙЕфФщѓяuхсѣѬь+ЛпѨгЗВ%⁈qлфзЕѬ(фБМюНлvѧьљаідДолГqклВпѩиѪЛр|АачжѦѩа&ѠѣвИьѪѬTѕоKзЖснѪВ'пѦъѦдЕ~9s!4;siѰкжКѥ!ѧжvѫсЪеёэѭогѭѩцчsвsлѣpлОѥкегѬѪ(мѤѡбѧзxtѦJиЮVѡбкЗГегМяsлѣpдЗѪд'фѢѩждѯКдЛйѨѭTёојюѯм/vѪпуП*ѦвѮѭюѥ}*циѢѭжпzѥмЛсѮѩюШ ќцВмтДѫп+ѬъѭчДАеѡАшегyrК&ЛѦдѮрИНзФ ЪуѯчоѢВ'щГвsЮѮДчѩБк'нѣѯждКѨнѯоѫѪTЫоЫфѥплЗН'ъѭ*ВфЖѮкѤѪ&'мЗѧкцѪПйѨыѮЕиJвKщѥагИИпоsаѭкКП%МѡнгрЕЙэ&Ѭѥкv#ОѬыєвKюuжлѧБпыАфКоГpкѬАшвкyn'vdaqdЛѫЕыџкЩшЕ$ГѧѤчаѣгѮ3[d29vyялѠкѦфvѭеѣѤъвуѢѥ(йѪѩбДъѮѨTШуУцѩ(#ѢѡбоsзѦ&ѩѮзѩѥх'вЗѬкъДt!фтДѤцњйЩуДш#ѡѡ'зѭпѪ&Зѯнѡѯг+#ѩЖарѯНъt#уЕяђ ЮшЗш#ѨѥклsвѤ&ЛВнЙqдцнѦѧб&ѨЖсѨжДЕлJнћжЖврv⁅'пѭаѫ&ЗВеѡВш'вЗѢъчѠѣиzпѨѧьёођXi+shmw5⛊︅sЙЖѮчѢѫдм#90`}ПѩуѦѩьЭеіюК$лѫЕйыѯкЕоѨѭиѢѢд'йѩѯъхКѭ=ushhTВKщѥиьДѩ'дГдЕгЗБлМѬдднwНмцѪ}Yw2`tеЩщўзЗжнѤѡмгsбѫюКpфОБддлѢrалѬѨмѯуѫПсJаѐхѫфлДѭь+a:j6vѣлѨѡ0'рЗѢклѯѠйЕ#ѬѦфїтѕфѫзнvАлоКпѮоЙ|%ѭѩдмнѤѪягЛѧйѯ#ВѪдіуѐнuжлЖВцеѡ*igwb9+(оzѯдѠсѨДщСйKцѨдиѮѦ'бѫзѦфѮѪнrqКкзЗѬавzѬъѡ#ДѦсЪдѕVЖежѠѥвж*ДфѨpфѣѡызжЕrягѡѣгѯфѣЕжјоKшЗ$сѣДкеѠпѮлѨ}кМѯыхуѧѯщфѨѨмѧнѯtфїоїцѮмлxm({m6#8шѭ%ѡѤ*аоѧѩ(оzѠйѠнѥѠфJнўVѩкаvВажѣшП*vЗчѢqивтЛrнеѤ}нѢуztцЫяKѡѠииЙq63j:sоvb5ea*днѣѬк*zѨвѤ#ЗѪуўаЩуѮм#ѮqцлѯвsЮѮДчѩБс'‗wѩаюЖ}нѢйЖѪеѐоєюВбтѬѡш'sзѦдѮѤнѠѡх'мМѩалѠѭ-zдѦЖсЪяіыѥы#ѤѬфщГвsиѢѭлѥqва#ѪѧабНѥрѡлѪПбJтѕщѫпнѥѩроВаѫуvБпѧѡоййwэнцѨѣвѤ#ѱѡдШојцu,ГѪЕппИ#}&тѫъ|ѬпднwѭшиКЖгzвНѯTHсњшѠи#Вѩагѩвq*vѠ%ѡѤ*лжѬѨакzѣуКгѠѡщђеїVѯдсѦАхыѭюИ&ѤpШѢѬп'ЮЗѪмжѧs=ushhT—KѓѵЧТѴp'ЪсВѲФwl*,o6w=шѧшдБѤ!ѲлВЖсЪ ѕчЕчыѮѪцфsеГщѪѮ%ѡѡ*КгѮАи*zѢъИгЙЕиJрћзѪпэПѩхчsпѠиvБзѢѤг'сЗѧэфѤѠмѤкvЖзТеђXuЙнvѡкпГдѫвvѢфОБпхлѬrъдѪНэzбvѬрџаѐкѨкпvѠмеѩп}&уѣл|ГвхгѪѬкэѣ}ьѠдѨЕюџлўдuмдѢѡм+ѠщѨмѮѩ)|ѠкцнѥѪъэѣ}вЙиztыєгћзѭж#ѬѯмеВыѣнКѭюѥqщггЗ|4)*c=*=yE\ єжѥжнѯqчшѩдѪ&ѩѥхѩДизсѯѩ(фѨѭсЖ#ѡѤTѐоЪдКйнѯqклГдВфvѭе|Йпв/wѢ(нѯѯпѣ#ѪѧщєвўыѨк#ѤѦеоѨ*ѡчДАлѩѬзькwѠ(йКѨеѥиѣГиџ ѹнДкйѨЖзъБдБлНѩ%Ѽѡнчьѣѯамta.*=j$J⁾ щїѴХ.ѾѹЯГ~ЛѰКwl*,o6w=фѬгхѫЖдzзЕѧьJвРзѫонѥѯ'жѣеГщѠѥиѤО*иуѩѤлнѢ}ЩѢчДѡдњ іцДобѨѦы%sШѡжЖМ%ѮѯошоѯГъиzѯжѨлѡѧщЩлћZuбђvѮмеБыѩоѣpзѢѪдноѧrжзЙѮкѢиѮЕиF ѓVѫйгvА'иѨщЖоѪpфОВайпwВибѨѭкѢиѦЕиJнћVѯчтѬѩ++ѬъѦдЖѠьѬОыы#ѥrмэѦВшЙэЗЛTЫаѝе{8,&o;{mЗѭ&ЗѮ%НГъймѯѩ(хѬѨ!ѡжДѡяђ ѕзЗдиКѬьо}6|vhlubяевуѧАадѧѥл`#~ѫфёиЩVѭг#ЖѤееѨцѡгЖѠ)|ѫддзѧrкфѤНбЕ#ДѦфЪьKщЕмдѣѭмфѦшВщvѢ%Ѩѣщт#ПѢлжП}пИ#ѫѡчє)KѨѨд#ѫѤ'кѦъѦфЗП$|ющмлwѠчбѧОу{?y$JVpU.x55lq/жѦ*ѬиѤѮхѬЖвегИrлиѡѣгБ/vѩфїоЪюЗ$йЖВдеѡдѪ&ЕѤеМqшчнЖАфшv}рКжѡѤлJкѕыѠуоѨАхгsиБиЖѮйПqжйоЖАшхs}МѪмЖѤцёяђдѠ$пѦАмфѮсѦ&ВѮиѬБв'лѫrк&ѩѦбѭгwtѐєтѕыѨякvѮйщѭаsзѦѧлѮѯйй#ЖѭнмИНбzтѧѬцњеЩVѭс#ѩБйъБъѣлЗВзѩѬзфэwѬшоѯѠуѪхѮКTїаKG{6#ЗѤншѮоИ'jubmz9ЛѪГзгѠПпК#цѥсЪлћяѨ$пѥѬййѦзѮиvБлМѩпксѯВждѪѦрЕ-vъщJсѕжѧдиvА'дѭхВжvВъѪѤбькwЖжлѪНэzлvѩфѕрћфѭп#ЙБнгѪ*ВтѨѪцНѩъйбѧѯеэѣ}кЙфvѫдХмѕVѧ$пѨБгшsшГгДМаѥqшегЗѪ$&ѩѣуѤбѨѭTЫољуЕьлДН'дГсѥиѬ~9s!4;siѺатИѨсzпѥѩъјеіыѫ$дѦЙпдѦб&ѤѧбѩБзфбwГггѥЖдzйѨѩсЭнѕзЗм#ѮqклsыѦмЕѭбПqейсѢВчдzНбѨоѨѦсЫиўXi+shmw5ѾшѭеѨpйѯѬдежѪѪч&p0l#ГѦфШиѐшuх#ѮѦжрБаѭкxpЕѡѥъйлѣrщиѨѨсВлѭtшєліюѠйнЗѬьвsиИйѦѤлѦqиижЗѧм*zѯрѪзѮѦTШеЫъѫ)йѭѩкеѩ*БцѨБчѤqкнйДВифѧѣ!Ѩ#ѪѡеШоKзАкеѢѤкгМ*ѮгЖѢиЗД*фдѬѬк&ѧѭ!ѩуЕѠьJтљцЕм-j~w5ozm‒vѹАчы+'ЦѷѱЩФ{a.*=j$JѴчўжѠаоѨѨ'бАыѭмvЗцѪѤъйзѪѬб&ѥѦпИлvДфЫсРщѥптЙqе+Ѭъѣуxl*,o6w=яѯщйѯѧуѤуvфхџрѐцѬй9vyхфѥпѨиvѤюДѡ&'тѡѪджЕ}хѤоѦДиJиKшѦпьѢКелМыП&ѫѠ%ѢАшзбПѪэчЕ}мѪ#ЗЖдєпѓэѥс#ѪѯкъБъѭдpИѬѨш)-yrКэzѩэЕбѨѯиЫкѓVАкуѨЙп%sЗѭ&ѮЕ%ОВш'вѩѩфюѯ}еѯтЙЖюњ!Kѫѥи#ѫѤ'шѧпГаѦВщ|ѮкнаѧБп'frqd?&j,G1]Lu,мѨѮчлѡбМгДpуѤѪвкзЗ~(лѪ}лѤсѨДъі іуuлнЙѣпаѭыП&ѫѨ%ѩѥвкнѮrзэѡѥмѠлtїўеЫрѭжгДН'гsзѦ&ѩАнѨѤшць{rалЛѢдѠсѨДZJЯKцѯцлѤѩчшН*ѨиѬѠоАѬсо#ѯѮзхѡБрt#сѤюЪођдѠ$аѭѡалsвsбѦѪхѢѨшв#ДКа(frqd?&jѬѝ јжЖаоѨѨ'дѨкВфѮѭю| '65wѭжвzЕдѡйѨѨTќиѐуЗд#ѤКчйѣбВщvГвѦѯззмЗѢкнѯѠмБкvЗяЦтЫцѢжрѬѯееѪ*ѫкѩГоАА*ешЖѬвиѣ}цѪтДѪжС.KѢѮы#БѤмеѡпДгЗѪлѯѯ*фцѧrхфѤ}жѨрБѤяє ёцѯ$иѣѢнгѪ&sгѢѢе|АбьыѪЙб&ГѨкНнѬxTїоKтѮы#ѫѤцщѣлѫнКѭлѥqюпдѯѬгиѩѥйzЫѮАжєрѕфuщсѨqжрѨ*ВкѣАчѩѪцкшѮrзцѢѮпѨнЖzHEpUJ%:БЗѤ'щѡкГоzpфѤѥпеыѯѧ(лѪ}рИуѨѫьёаЮZuкзѫѯеыѦжѦлѫѮ%ѫѡлпиѯГф&Ѩ}рЙзѨДъљаЮXuМцvѠпеѬдѨщvѭа|ѣсгжЗѤинѢ}сѯдѨѩфїсћZuм#ѨѬп+В*ѯиѬАюѠ}*тиЙѭишГѥнzдѤЗюємKшѡмоvѦз+ѧъАеѮѬ%ѣѯыьмѧѩачЖ}рzмѨЖъёкћVѨд#ѢѯюлБсѪ&ѩѮоpqечжѥВияѪВрЖ#ѤtдњзѐцѦдэПВщъМ*ЗоѨѫаОѯифэwГгоѭБ/f,&jH>ьуЕбдvѮшщП*ВгѬГиѨqи'мѧѨлжЙѪдzℕbtеїољцuжнАѡчгѨкВъvѣхѢѠдегИrъоВѥмѪ-vяьТьKсѥ$нѬѬззѫ*БоГѮ%ДВжвиwѩжлѮѣмЛйѮѭTШуїцѨ$лvѮмоВаѣнѮБщ|ѣдгшwѰнкѭЖ/f,&jH>ьцДцяvh)+ѲбѦвН|%ѮѤофъѯѧ(дzьдѭзѫЗHEpUJ%:НѩѤчлБвѡлѮѪн|ѰайсѬѧевwѲсѮгvЕжєяѐюuж#ѩѯмжѭжsюѨѪаpqлйьЖО(чѮѨкѪсКtмњгKщѫ$иЕѧззsвВйѦАъВИпотИrьоѤѦдИнѤѪэJгћтѫхсѮ'ЛѢпГнѦѩи|ѯефтЕѪг&КѨгѤиКѦсЪ,KыѠ$тѤѯгфsйѨжѡpф|эвцсѢВи&чѭиИгxh[>WkМоЗѮвбБдГ&цѡаМѪкооmr дБПйКгЙtыєтKзѫ$иѧѡ.+сс}(xpзЗqщклААжаѢѦйzхѣѯъџ јыѠгзѨqалsеѣцЕpйѤѬщх-wяипИq!КгѢѬTјсўхѫ$тѤОхеѠд}(xpПОѯ*ешwАимѤѤ!ѧгvЕфіоїVѡбиѣn'БѣаѭгvѢаѨѯжцсѥѬ(чѤѪеѪиѨtжњкѕуuкуЕѧпоl+o)&n9,oR*2ah(.ѥѣгѤуѦГьјаўдДы#Ѭqкоѯщ&ѫѠбѩѣкш#ѨѧшсѪПлЙ#ѮtеєхЫцѨыьvѠвмАеГгБѭцВ}*ежѡѩадЙГ!ЙиНѥюЩ љюѯцнЖѩзжВаѭеѨpбѪѤзхиЛѮнлѪt!ѵ#ѭѬмЦ ћыѥплДѩн'sвѮчѩѥпОѯъ)#шВнвЛПбѨлДѡяЦ ЬцДцоѨѢй+ЗдѮвѦ|%ѦѯшйуМѫ(иНѨмЖ#ѡѤьїтўжѠхнѤѡк+ѡ*БиѪ|%ЛГджшwБ(НѤѠеѤоѦtхСлѕVѢдбДБзуѮпѦ&ЕВхѢ*ЖнѬОргѩѣ!ѨгѪtуїаЩкuйжvѬфнѮдs‒vАеѨѩ*егПѧлиzѫдzзЕМсјнѕхѫ$тѩѯнеѪыБдѮП+`~z9?'lЖлzѠбѠиѨѩьёсФVѯ$мѨѪф'sйѧгvГ%НГкчнѮrщнѢѯмѤкvДсТеЩьѭ$мѦѫдлАнѣ&ѨБчѬѪыш#ѤѩызѤѧйѣ/vЕцџжѓяuлуѨѧйи*АуѨѤъЕѩг'бwѭжвѭѨнѧшѣtюємїеѨмйѦЗпгsйѭцѨѤеrm%w=k"6^wl7`#~ѦчёяџнѧджДАш+ѡ*БгѪѭлОВ*ннѬѩнмИѣсѪ/vѧрџ ўхѫ$тѣѬцеГсsхѭѮзѤѪв'пѯѩгоѤѠъzмѨБъќиЮVДмаѫѡмеѡ#sМѦѪ%Гqв'мЗѧмйѤѦбѩгѭzTчтѕVѤяиѮqмгЛцsчДАеѪѬвнлwѠнцПѠдѩнvЗдєвій{$ОѦАхеМуѦгvѣиѩѦой#ѪѢэиѮѥуЛьvѩьќеEX{$бvѦзкГдЛгѫѭюЙqайиѬѧвфѤНбП#ѩѪрJУћяЗужѩѤмеѯ$o)&n9,oВктѨѧвфѤН!ъвѣДяњйіLu,мѨѥтеѧвБ&ѬpхѩЙпхйѢ~(дѩѦюѮшѤѤлЫьKфѫ$пЖѡн"sВsчѬѮоАѫд'лВrъжѦb=ushhTXFGc>#~АиеѩдѪлѨpкѢѥлпуѧѧъ&ИНпЛсКtьJсїшЗфлДqклsшѫмѦОьѤѤ*нгЗѮилѧЖдzфѦЕпC ѿшДцгДѯржѭ&sсДѮдЗqевуѢѭачѪПэzлЗЖъЪиХVИцнѥѯ'зѫъѣ&ѬpфѧѤофэОѧдхzѢпѡоѨѯзїиХXuЙнvѭь+ѮкѮгЗѥй|ВозуwѭнцѨЖнѢ-vѵъћиЫцѬцжvѣзуsбАсОѨм|ѯшчьѣ~(оѧМоѯйДѪдD Ѷцѩ$мЖѤгъБдѫфvБкПАшпсЛГч&Ѩ}рѪпНѭTњдEX{8,&o;{mЗѫ&}4j}*цфѯАидВѥиzтѣѥлJвўыГкпvГвюѮдѨиѥѨн|ѠщгрОѧлиv}мѢ#цѥсЪлћяѨ(#ѤѤчгѡтѫпvѢ%ѠѯйфъѢГъдѤ}АКлДѤщЫкѕяuмпѩѤчгѫ&sвѦѦа|Ѭп'зѩѡивБѯбѡлЗИXJчЩшuщсѨГ')ѣоq&⁂pоѤЙц'йЗѬргНѠбЕ#ѮЕюєрёцuж#ѧѤцбѭзѦсѫѮйpqзвлѠЕачѡѥнѤпvъюџаіуuДпВѩгр*ѭ&ѬѮчѢБдл#ѩѯа&ѧѥлѤаѢѤTїеKеѢйгИГ)7|zm:&nТѬАшы#fb&&щѣсѤзvѫъў ѝуѮбдѫКл+ѤкѯмѨѬ%ѤqжзуПrк&ѧѨйѭвѣѢщєеWY%:?&oКеМлГъva=ea*днѣѢ&&ѹѦйМшvяъїдѕыѥ$мѨqишБвsмvѳеѥГэвмѢѩы(frqd?&jѧёуЮшѬ$тДВн+ѧпГгѤПиѡКя'тЕѢкгѧБ-zоѦѠдСвінѠ$тѤѩцщѩвsмѨѭфОѤлмжѮ~(еЙѦлѢжvМфљиKщѥцуЕѪввsеѭ&ѩГфОѯг'вЗБщсѪПлѯ#ѮtцђсФпѠб#ѤqцрГдѯ&ДГйѬѬп'нОБсгѧѥдzоѦѠцђгћиМбкЗО'бѣшѣчДАлИК$;,'l4vdтпѠгvѪжЪяџVѴонДѪвжѧ'ѼцѢѠ%Ѯѯ*диѧѠн&Л}йѧтѩѡюШоЫшѩ$ГѧѤчаѣгѮиѪpн|эвцсѢВжкzрбѣсѨѨTѕрѕчѭжгѭАш+ѩ*ВфѦАюѠqайиѬѧвфѤНбѦ/vѨфТиіцuеуѮГзжВаѭеѨpкМѡиймѩВчвѠѭ!ЙеѣtюЪуЩюѮдтКqклsеГгѢѥоѩqыенѯЗ(дѤѪнѤеѫѪеШеђXuХйѨГмоѮо~ЩЖѤ%ѫѡовкЖАкиѨѭкzбЗѡTЪеќуЕжшxqЕдѦъѡэѣpз|ѩыхнЗѪа&ЛПпѡлАПTћыѐVѧжжѢѤк+ЗкѩфѮЗаНѫво#ѭѬдгѧѩбѧсЗѮьѓ ЬцД*?y!97#4ѲиДѭн|ѫдктЕѧйнѯѤ!Ѩ#ѤПеєкѓгuужЖѬьюsтѨгѪѠр|ЙкдгѬѪ(йѤ}тѡлАѤшF ЪдЖугvѥфкѫзѩжѪѨ%ѣѯ*агѨѧшфБѡ!ѮбѣДлі ѓVЕддѢѡелМ*ОмЗВхѩѬзьжwѠуйЙМлѢ#ѥѤуџтKзuггѥѯмеѡдДлНѬ%ДГклмѩѮ(ЙКѭгѢсѣѯиЫтљц{8,&o;{mАѭлЗВаѭѪц=#ѯивКЖгѪьvѧъЪлѕVѨд#ѩѤчоѩъѦчДѪа|яацчѩВм+ЛПсѢсztшџчћзЙ$пѣѧгшsнѣмЖЛчЗѭв'иѧѠвжѦѥ(zЕѮЖсёяїVѨбпѣѥмоѮзѭ&ѤѥхѡВшытИrк&ѮѣнѪ"vуфѕеЫуЗш#Ѣѣвыѫ*ѮжvѢфѩqнзтѩѠу'zъбѠуНЖиJоёшѨйшѣqцщѣиѮоvѨ%ѡѤ*дгЖѪъъzѮбѭнѤѤлJрѕрѯм#Ѣѯ'еВдѢиѥѮ%МѡыинЗНогѧѥю{?y$JVpUѥѫфнѠѡкгѮ*ѫбvѮпѡѡ0'+ѥЙлнЕѩъѨгЙtьѝ-ќцuлиѨГкеѪ*ЛфѨАюpqы'рѡѢщиѦ}гzаѨѯъЫеBVырлАѤч*sЭБиvѯхѢѩытнѣѪъ9{}ПѥьДИTѵоЩжѫьлДѤмчl+sДvѣеѫѤшзцwѭаюЙП-zфДѪTїаKъѥйрВѡнщАъѣуvѭеДѪв'уѧѥжцѨѭмѧшГtяФдўяt8,&o;{mАѭлЗВаѭѪц=#ГъцѤѮпv#ѩѪTѝаШбѠйоѨѨ'гѮыБцЕѪуѤѩ#'ОѢrзжѧѥлѤбѦЖиK ѴжѫжнѢѩхъМ*ѯжЗИчѬѠззьwѬйнѪѧбzоѦtъѕаЪыЖъ#ѧѡкпА*ѫ&ѤѧдѩАвеыѯЗщщzѬсѤзЙГьЯ ЪшѤдйwqЙдѣыѮиЗВн|ѥбш#ѠѢзгКЕйПтЙtчЪаѝтѥй#ѫѤх*sБНзѨѩ)|ѫшй#ѨѬчдѢПрЕ#ѫѤTЩлѓаѠ$мѨАмоsнѣмѦВе|Ѡпа#ЖѭнрѥНпѥрЗѮфF њеѡбсvѦзпѦъѥжѫq%ыѡачнѮАн&ѤѧмѤ/vЕйЪ!WY%:?&oКлГдѧ*vѭеѣВйзоѪЙб&ѬОуѠлѪѬTЫлШгѥилvѯ' ѮпДоЗВн|ѣ*хрѫѢегáq!ѤцѨЖщє єшѡулѫОмъМ$sВѤѥхѤqезвѩѠ(бѪѧсБбѦѯьЫьKыѥ$дѦАййИ&sфѨАжѢѣьь#ѥrщйѯЕлѯ#ЕѥьЪаѐюuпнДѫп'sкsоѡpвѬѮпчсМЗ(вѤѡпѨ#ѢѪщєсѓэДы#ѭѩячsтѦйѨВ%Ѥqшпцѯѫ(чИОлzдѦѥьјаўъОс#ѥѣймѧхѯоvѮпѢѬ$;,'l4vdцпѧзѨѩTѝаЩюА*#хѯчеѧ*ѬцѣѢхѬГвмтИrк&ѩѥвѪоДЕюђйGVѧяпѣБягѪ*ѩжѪѥиѡКг'иѧѣацѢѠуt#ыѪTЧтћVЗмыѮѬз+ѢсѨжvѫнДН*пиѬМпоѯѤ!ѫжѡѪыњсішДцлxm({m6#8ѾѠжѬѣтпкwѠж&ѩѦбѨжvѪжЪяџцu\.gg'жѦеГгЖЛзѡѯ*улѭГацѤѯбѡ#ДѬмђнШVЖплАqцйѭвѯ&ѨѯчѤЖпцйѯѮ(йКѣчѯтЗѪдємEJzt=j!9⚒﹜*слЕВхѩѬзпкwѭшиИѣлѤиvY[6QVытжѫѫз+ВдЕоѦѫщѡѯг'гѭАадѧѣрИлj{Tti$t#шѠщњкѕVѦпрѧѩкжѣхsйЖѨтѤѬк'гѪѬджѡѥйzоѣtзЫтЫцѨбоѦ'АѭаѣнѮѧеКѩх'оѧГннѯѠйЕ#ѭѬмЦ ёшѨтжѫГчгГщѦфvѯлОѤзслѧѩфлБѤ!ѫлѨѨфШеЫюѥп#ѤqалѩъИфНЕ%ОѯэнгВ|(ДКѨнЕ#ѢѪTѐрѓдѭужЗѫйиѭ*ГгѡѮиѬѬыкнѤѬ(йѢѧб`#dtгњсћVd0#ѪѩкшБ$o)&n9,oВктѨѧвфѤН!ъвѣДяњйіLu,ыѦѢзоБ*ГщѢѮй|А*КгѮАжкv}оКнѤѡдХяKчѥфгѧѡк+ѡшѭцѨѣл|БпенѬОкгКѭ(zПНtыєдійѮм#ѤѤцчsйѣцѫѨвѢѬ$'АѩВжвzѪбѥжЖЖZJНѓVѫаоѦqгшЛкsлѣpзЗѨовсwѯи&ЙѦйМрxtљШоKтѥхсvѬззsиГгѪП%ѢЖвцсѯАф&ѠѣкѡжѬЖъЪыTJzt=j!9S~;eWkЬлВГвыИ*ѮгvѮдѧѡозиѯrягѡѣгѯфѣЕюђмKюѨцжѭѪвбБдѯ&ѮpиѩqнкгѬѪ$&НПпzсѦѮъџ IчѫивѦqц+ДкВиѤЛй|ѭптгѪѪпкѤѡ#t#ыѪTђхKбЖвжЖѯгжИпsоѫБчѤѬахшw⁆(дБНбѫнДѤщїыўVѧ$цѦѯцоsъѣбѤѠоѤѣкщъѯЗщщzѥжѦжЖѡщђйK⁢uхуѦѠйщѣбѫ&ѪѣиѢѣпкоѩ|4)*c=*=шѠьї ѓсuоуЕѮкрЖ*ѻоВВлМѯи+#АОч&ѥѨсѯзѫЛлJкѕыѠуоѨАхчsеГгѢБчѬѣбшиѧrщиѫѣиzпѦЕеђвінѬ$тѣБиеѡвѧлНѩ%ѡѡъйтЕ~(хѡѣгѢиvѬеЯоџйМмкvѯх+ЕвѨоѫѤхѬqиьмѬѧщмzѧпѧхѣѩжЪиЫшѧдоѫѯо+ѬъѭчДАеѡАшежѪѯжпzАмѯуѥѬьD ѿэК$оѣѢй+Ошѭфvѯхѩѥжвсwѯн&ѫЖкzрѥДъѝођVѧ$фѣѪййѦэѦчѬѮй|ѮдклѫѢеоѢ}―zнѫtхСлKжѥгзЖѡбгБпѨгѪ|%ЛВмвуѩѦеэѦ}пѫщѣѮжємGVѨдуЕЙзхКвѯ&ВѠвѢѣщщ#ЖАизѢѦэѧнЗЖиJиЮVДцгѮ;$#4ovh⁄%ѹѱЩЦСzѰ):u-?fshхсѝ їцѮбкОѤдеsеГиѪѥбѧѤзпь{rщ&ѦѣкѧлѣѩъЫнѕяuфжѦѫсгѦгsуѮЙиѤѫк+#ЕѠицЖ}мѪоѣЕяњ ЮэѠхсѬѩо'sыЛоѧѠыЕѩг'рѣѢш&ЛѬпѠрxtіѐаіюuинѫАхыѣ*ВцѦѡлОѡбп#ѭѢв&ѥНтѬлѫѤZV/Hit=ѴѩхлѮдѡэѯpуѤѪвкзЗrщ&ѤѮкЙыѮЖсёьінѩ$тѤѩцщѭжsчЖѥвѬѪ*енѠѦыуzѥ!ѤсѭѡжџлKыѥ$тѨБйбsжѦфЖѮз|Ѭкагѣr“&ѥНюѦнvѦTљлШчѭйрvѮчеГсБиѥѮ%ОѣкчьѫѪ(фѤѠмѯиЙxTѝаљцѮ$лѡqнлѯзѦпvѨ%ѫѡоклѢrшщѮЖ!ВлВЖсЪсёшѬ$пѦАцр}6|vhlub⁅*ЖРzѱ%ХwѾ,ц.ъyѨGМJWt8,&o;{mИsеѭГдѤѬп'сѩѯегѡВ!ѨтѩПбїуѐцuхиѣѮштѣхsиЗѫаѣѩшвиЛѯж+ѫѨкѪьvЕаџрћVЗбуѪѯ*дѨкѤкН~%ѿѥкчоѧН(дѤѦмѪ#ЗѢфШојшuжнѡѥфюѣ*ѫ&ЖѠфѦѡбвоѪѬлиzѣжѤоѦtцСрљцѮдтКqпмsеГиГѮбѬ}*цнЕВччѪВ!ѨжЗИTѕоџсѠиоНѨ'фГщВ(vѱзѢѥс'ыѧЗъэzѪбИуѣНфёиGVѭ$сѨѬкрsнѦкѭѨ%ѮѭпцсѢrщиzМоѯйОѬшЫяKьѥиоѣѭ'еѢиѣнѮѫнНН&'оѧѡгхПѣ!ѥнѥДсћаФVѪкзvАйкѭгsвѣБъОѫв'дѧѦеоП}пЛнѧѡэJиKсѥлжБѡхрѡкМ&ѨБиѢѣзйкwѭшиПѣеt?y$JVpUѨДцгѤЙпоВхsдvѢаМДзвкwѡинѯНдѯ#ѩЛжЦ уюБцнЖѯе+ѧкѥгvѭа|ѮдежЗѯынѢ}вѤиѨѦTїаKфѢфшѤqалsыѡиѣѩ%НѮвкнѮ|(ОП}хѪтѣЖгњтРуuзиѦѦз'sйѭцЙЙнѩqнмнѥѧсоѦ}хѢнѭѡжєвРъuкаѫѤл'sдВфѦѢеѧѩыы#ѨВамѤѯбѧшvѮTќеѐуѢйнѯqмоВшѮоАѥ%ѡѡивуВ|4)*c=*=шѩьJсњжѫхлѭѩ'кѭжѢхvѭа|ѩн*дѧrлнЙѢпЛсѮtьJнўVѪк#ЗѪфьѣгѮиЗВн|⁅*пцwВнжѠЛйЕ#ѧПяњ ЪэѭьйѨѭ'кИыБцѨѩ)|ѡ*поЖАалѠП!ЛгѪѪеєхЫцѨбоѮО'йИмѥгѫpиѬqлпнѬѬлоНѨрѠнѪtзЪољыѠ*#юqхоѬпГъvѮиѤqнкгѬѪ$&ѩѩдzоѦБъўиЩзК$бЖѡд%o%#8j ;|;19wzщфѤѥуzоѦtцџрЮыѠн#ѩѪйтѣоѩгzpфѣѯайкѪѬ(иѥОрѠгЙtыЩсЩшѬ$пѨѥфаП*ѮжvѯхѩѥемжАОн&Ѣ}мѪсЙѧьјаФVѪбуБѡхбА#sЦѣДоѩѫыь#ѧѠилѩѭсѮгvѫдџвРоѥъсvАхлѮоѣцДѭюѥqъзтАѧъ&ѧѭ!j-ntеџкШыѡя-vѼуяѦаБоѤѭюѥqиьвЗѬщ(frqd?&jѬїсєуѯцнЖqЗкѦъѨжѯѭ?|yыблѫѢч&КѨгѤиКѦсЪ ѓVѫцмѭѤерѡкМчКpлОqейзѪНкюѯѤрЕ#ѩПяђ)KёЄфсvѣймПжѫ*vэеѥГ+'ЮЕѢ(юИОлѪ#ѢѪяќнћVѤяиѦqчлѤзѦчДѨ%ѤД*е#ѨЙгъ{}ПѧлvѫдєсЩшuксѧБйъѫбѫ&ѣЁ)|ѫкн#ЖБэхД}гѯсѬЗUV/H

Глава 4. Теория Мультивселенной: дополнения к лору

Теория Мультивселенной: Незавершённые

Три сущности. Три закона Океана Мириад, явленные не через объяснение, а через существование тех, кто их несёт на себе.

***

Незавершённый

Он не помнит, когда начал считать, и не надеется вспомнить, когда закончит — потому что не закончит никогда. Его называют Незавершённым не за слабость, а за саму природу его труда: он единственный из известных обитателей Океана Мириад, кто пытается пройти все складки Амфиды по порядку, одну за другой, отмечая пройденное узлом на бесконечной нити, которую разматывает за собой с тех пор, как сама нить ещё не имела названия.

Он не бог в человеческом понимании и не претендует на власть — лишь на завершение. Каждая новая складка, которую он минует, кажется последней: горизонт впереди то и дело сжимается, обещая скорый предел, край, за которым можно будет остановиться и наконец сказать «я обошёл всё». Но стоит ему приблизиться к этому обещанному краю, тот безмолвно разворачивается новой чередой измерений — не пространственных, не временных, а таких, для которых в языке смертных попросту нет соответствующего слова, — и путь удлиняется вновь, ровно настолько, чтобы никогда не позволить нити коснуться собственного начала.

Узлов на его нити больше, чем звёзд во всех известных небесах Первого Чертога вместе взятых, — и всё же сам он знает: это не приближает его к числу. Не потому, что число слишком велико для счёта. А потому, что там, где он идёт, самой категории числа не существует в принципе — топология Амфиды не позволяет подсчитать себя, как не позволяет океан быть выпитым до дна одним глотком.

Он не жалуется. Жалоба предполагала бы конец, к которому стоило бы стремиться, а Незавершённый давно перестал верить в конец как таковой. Он просто идёт — вечно на грани последнего шага, вечно в одном узле от завершения, которое сама природа его мира сделала невозможным не из жестокости, а по самой своей сути.

***

Авксетида

Там, где обрывается последняя нанесённая на карту складка Океана Мириад, начинается работа Авксетиды — не разрушение, не творение из ничего, а нечто третье, для чего смертные языки тоже подобрали слово слишком позднее и слишком слабое: прорастание.

Она не выглядит как существо в привычном смысле — скорее как направление, в котором сама Амфида предпочитает расти именно сейчас. Там, где она проходит, из складок, прежде казавшихся окончательными и завершёнными, прорастают новые — не пространственно рядом, а вдоль оси, для которой ни «рядом», ни «внутри» не являются точными словами. Новые Небеса не появляются из пустоты — они всегда были возможны, просто до прикосновения Авксетиды оставались нераскрытой почкой на древе, которое сама Амфида растит из себя же, не спрашивая на то ничьего дозволения.

Локальные Ткачи иногда замечают её мимолётно — как замечают лёгкое дрожание почвы под ногами, не понимая его причины. Один из них, доплетавший цикл своего мира в спокойствии полной уверенности в неизменности числа окружающих его складок, однажды обнаружил, что рядом с его творением, там, где прежде не было ничего, соткалось новое Небо — не сотворённое им, а просто внезапно ставшее частью общей картины, будто оно существовало всегда, просто до этого мгновения не нуждалось в том, чтобы быть увиденным.

Авксетида не помнит числа Небес, что проросли по её следу, — не потому, что забыла, а потому, что сам вопрос о числе для неё так же бессмыслен, как для дерева вопрос о точном количестве листьев, которые оно ещё способно вырастить. Она просто идёт дальше, оставляя за собой то, что было потенциальным, и делая его действительным — расширяя не пространство внутри уже известного, а саму границу того, что вообще может считаться Амфидой.

***

Диафига Неисходная

Легенды о ней рождаются заново в каждой складке, куда она однажды заглядывает, — легенды о существе, что ищет выход. Не выход из опасности, не выход из ловушки в привычном смысле — а Выход как таковой, тот самый безымянный порог, за которым, по её глубочайшему, упрямому убеждению, должно найтись нечто за пределами самого Первого Чертога.

Она пробовала бессчётное количество раз. Взламывала пространственные направления, для которых у нижних существ нет даже органов восприятия. Проходила сквозь хроно-складки, разворачивая себя во времени так, что причина и следствие менялись местами ради одной-единственной попытки. Она искала слабое место в самой ткани Амфиды с терпением, которое смертный разум не смог бы вынести и мгновения, — и каждый раз находила лишь новую складку. Ещё одну. И ещё.

Она не глупа и давно перестала верить, что ошибка в методе. Дело не в методе. Дело в том, что сама Амфида, вся её неисчислимая, бесконечно вложенная структура, не имеет двери, которую можно было бы взломать усилием воли или магией, — потому что дверь предполагает стену, а стены, отделяющей Первый Чертог снаружи, попросту не существует. Есть только глубина, уходящая внутрь себя самой, и всякая попытка выйти оборачивается очередным шагом вглубь.

Именно поэтому, когда до неё дошли обрывочные слухи о смертном, однажды на долю мгновения оказавшемся у самой границы Эйдосии и вернувшемся оттуда живым, — она восприняла это не с радостью, а с тем видом настороженного, почти ревнивого внимания, каким смотрят на чужое чудо те, кто потратил вечность на попытки его повторить методом. Она знала — вернее, теперь окончательно убедилась, — что тот случай не был выходом, найденным волей или силой. Он был аномалией внутри аномалии: непредсказуемым сбоем Принципа Закономерности, столкновением случайностей настолько маловероятным, что его нельзя было ни повторить намеренно, ни отыскать заново поиском, каким бы упорным он ни был.

Диафига не оставила поисков после этого. Но где-то в глубине своего долгого, безымянного существования она наконец приняла то, что раньше отказывалась признавать: выход, если он вообще существует, не награда за упорство. Он — не более чем редчайшая, непостижимая ошибка мироздания, случающаяся не благодаря воле ищущего, а вопреки ей.

Задаётся вопрос а что если ты находишься вне Пространство-временных континуумов? Как в комиксах и подобное? Ты лишь будет на высших или нижних плана Небес там ведь такие же существа, ты подчиняется идеи движения и идеи формы, ты никогда не сможешь достичь Абсолютов, ты лишь тень от тени не более, заблуждение часто приводящие к уничтожению.

Кстати про Странника из 2 главы, он не выбирался за пределы Амфиды по сути он был в воде но можно сказать посмотрел вверх и увидел свет и да если бы он вне Амфиды он мгновенно уничтожился, или внутри самой Эйдосии, спрашивается вопрос неужели Амфида имеет границы... Нет не имеет просто это образно говоря он был по сути уже вне пределах Небес и Мультивселенных они были лишь маленькими каплями в океане но подняться выше невозможно, но даже сам взгляд на Небесный Устав убьёт тебя но не быстро так как ты ещё в среде своей, как я и писал в глосарией мгновенная смерть моментальная только если ты вне или на границе, а так нет время есть правда елси ты просто отвернулся не поможет умрёшь тебе нужно мгновенно уйти на дно и стереть память да и вообще все что было связано с ним, лишь удел случая не более, так что лазейки в ввиде ошибки в сюжете нету просто литературная игра с правилами мира.

Дополнение к Архивам Подземного Синаксара: Принцип Функционирования и Неявные Механики Океана Мириад (Амфида)

I. Каузальное Взаимодействие и Принцип «Абсолютной Пассивной Инерции»

Многоосевая структура времени проявляется через жесткие механики сопротивления внешним деформациям.

Закон Хроно-Смещения: Наличие Временной Широты означает, что любое внешнее или внутреннее событие, направленное на «отмену» прошлого, не переписывает существующую историю, а автоматически смещается вдоль широтных осей. В результате создается новая изолированная каузальная ветвь, а исходная точка остается нетронутой.

Предел Каузальной Плотности: Временная Глубина задает физическую массу события в структуре бытия. События, зафиксированные на Высших Небесах, обладают колоссальной «глубинной плотностью». Любое воздействие с нижестоящих Планов обладает нулевым каузальным весом и рассеивается, не способное сместить или изменить зафиксированный факт.

Каузальная Ловушка Скорости: Попытки существ преодолеть пространство за нулевое время или совершить ретрокаскадный прыжок приводят к активации петель причинности. Вся кинетическая или хронологическая энергия смещения завязывается в замкнутый каузальный узел, застывающий на месте в виде статичной хроно-структуры.

II. Межаксиальная Динамика и Принцип Топологического Огибания

Некомпактность пространства и наличие скрытых векторов определяют абсолютную защиту высших слоев от нижних.

Механика Топологического Огибания: Любой направленный импульс, вектор атаки или попытка пространственного разрыва с нижестоящего Плана распространяется исключительно в пределах известного ему базиса осей. Объект Высшего Неба, смещенный по межаксиальному направлению, физически отсутствует в трехмерном или многомерном базисе нижестоящего мира. Вектор атаки просто огибает точку его присутствия, не вступая с ней в физическое или концептуальное соприкосновение.

Невозможность Локализации: Отсутствие внешней границы (края) лишает понятия «замкнутого объема» или «полного уничтожения» геометрического смысла. Любая форма воздействия, направленная на «сжатие» или «схлопывание» пространства, бессмысленно рассеивается вдоль бесконечных внутренних складок.

III. Автоматическая Проекционная Регенерация (Принцип Шкалы Масштаба)

Фрактальная вложенность задает непреодолимый качественный разрыв между ступенями иерархии.

Механика Онтологического Восстановления: Поскольку одна пылинка Высшего Неба содержит в себе готовую и исчерпывающую матрицу всех нижних миров, полное уничтожение нижестоящей иерархией не является окончательным. Высшая микрочастица пассивно содержит в себе исходный шаблон, из которого весь нижний мир с его историей и богами рекурсивно проецируется заново в первозданном виде.

Отсутствие Физической Передачи Энергии: Любая энергия или концептуальная сила, высвобожденная на нижнем Плане, при попытке достичь Высшего Неба претерпевает масштабирование со сжатием. При переходе на вышестоящую ступень вся масса или энергия вселенского катаклизма эквивалентна математическому нулю и не способна вызвать деформацию даже одного элементарного кванта Формы.

IV. Рекурсивный Захват Разума и Бессознательная Генерация Слоев

Взаимодействие Апейриона с внешним или внутренним наблюдателем подчинено правилу пассивного расширения.

Механика Волевого Поглощения: Попытка любого божественного разума, Ткача или внешнего сущностного источника подчинить себе Апейрион сталкивается с эффектом «зеркального порождения». Импульс воли или попытка осознания интерпретируется структурой Апейриона как запрос на создание новой топологической области.

Пассивная Замкнутость: Вся сила, направленная на «взлом» или «подчинение» космологии, расходуется на построение новых фрактальных складок под параметры самого нападающего. Сущность тратит собственный потенциал на создание локального лабиринта, внутри которого сама же и оказывается запертой, не оказывая ни малейшего влияния на фундаментальный Апейрион.

V. Онтологический Взлом Нематериальности

Единая природа Формы полностью нивелирует преимущества бестелесных или концептуальных сущностей.

Закон Плотности Формы: Физический объект, магия, мысль и бессмертная душа различаются лишь коэффициентом сжатия единого первовещества. Любая попытка перейти в состояние «чистой идеи», «духа» или «абстрактного концепта» не выводит объект за пределы законов Амфиды.

Прямая Деформация Концептов: Поскольку дух и магия подчинены геометрии Формы, любой объект с более высокой плотностью (например, базальт или плоть Высшего Неба) оказывает прямое деформирующее, механическое и деструктивное воздействие на «нематериальные» сущности Нижнего Неба. Понятие «иммунитета к физическому урону» утрачивает силу, так как «физическое» и «концептуальное» являются лишь разной фазой одного и того же полотна.

( Просто объснения, мне делать нечего.

Так же вся Мультивселенная что я описал по сути является частью Амфиды, да как бы общее название Мультивселенная но фактически это лишь одна из бесконечных количеств Мультивселенных и даже они никогда не достигнут берегов Амфиды это невозможно )

Глава 5. Теория Мультивсленной: Нигде нету света

Физика взаимодействия Тени, Света и Массы в Эллион-9:

Скорость и Тьма: Тень по своей природе не имеет массы и движется с мгновенной скоростью (ограниченной лишь скоростью погасания фотонов). Однако материализованные тени Найт-парадокса приобрели физическую массу. В условиях абсолютной тьмы — при полном отсутствии фотонов — они способны нивелировать массу и передвигаться на скоростях, превышающих скорость света, фактически телепортируясь по всей области теневого сегмента.

Принцип Собственной Тени: Почему монстр не может просто запрыгнуть в тень, которую отбрасывает сам Максим от своего фонаря? По законам физики, тень человека — это лишь область пространства, куда перекрыт прямой поток света от внешнего источника. Но для физического тела (которым частично является материализованная Тень) эта область ограниченного объема уже занята плотностью воздуха и не обладает статусом «абсолютной пустоты». Чтобы зайти в тень человека, монстру с массой нужно физически пересечь освещенную зону вокруг неё. А любой фотон, ударяющий по массе Тени, моментально разрушает её молекулярную связку и буквально сжигает плотность.

Зона Абсолютной Тьмы: Только там, где света нет вообще (нет ни одного фотона, падающего на объект), понятия «твоя тень» или «моя тень» стираются, превращаясь в единую безграничную среду. В ней Тень теряет физическую массу и обретает гипер-скорость.

Пустые, залитые бетоном пролёты элитной высотки «Элизиум» в мире Эллион-9 всегда казались Максиму слишком стерильными. После того как Принцип Причинно-Следственной Закономерности дал трещину из-за вмешательства Найта, этот мир превратился в закрытый террариум. Люди здесь быстро осознали простую и страшную истину: небеса молчат. Никакие молитвы больше не работают, боги просто «забыли» про эту планету, оставив её один на один с тем, что выползло из образовавшихся прорех реальности.

Максим — обычный инженер, не блогер и не искатель приключений. Но у него есть редкое для нового мира качество: въедливая наблюдательность и параноидальная привычка проверять каждый угол.

Сегодня он поднимался к себе на 15-й этаж пешком. Лифты давно стали ловушками, а лестничный марш высотки, освещённый мощными LED-панелями, казался относительно безопасным. До этого момента.

Максим миновал площадку 14-го этажа. Над головой ровно гудели лампы дневного света. Он сделал шаг на следующую ступеньку — и в ту же долю секунды верхний пролёт мгновенно погрузился в непроглядную, абсолютную тьму.

Не было ни мигания ламп, ни звука короткого замыкания. Тень по законам физики наступила мгновенно, стоит лишь исчезнуть источнику света. Но эта тьма казалась не просто отсутствием фотонов — она выглядела плотной, будто вязкий гудрон, выплеснутый на лестницу.

Максим замер, мгновенно прижавшись спиной к бетонированной стене и выхватив из кармана тяжелый тактический фонарь.

Максим: (тихо, сдавленным шепотом) Мать твою... Только не здесь.

Он щелкнул тумблером. Яркий белый луч разрезал мрак 15-го этажа.

Прямо на площадке, у закрытой двери 152-й квартиры, лежало тело бассет-хаунда его соседа дяди Коли. Пес не скулил и не подавал признаков жизни. Судя по характерным повреждениям, его не просто загрызли — из него будто вытянули весь объем, оставив лишь сухую, иссохшую оболочку. А прямо вокруг трупа собаки тьма не рассеивалась от луча фонаря, а медленно, с едва слышным шуршанием сухой бумаги, ползла назад — в угол за мусоропроводом.

Материализованные тени пока ещё боялись направленного света. Но они уже научились гасить лампы.

Из-за двери 152-й квартиры раздался отчётливый, немного глухой голос соседушки:

Дядя Коля: (из-за двери, с паузами между словами) Арчи... Арчи, ко мне... Пора есть, глупый пёс...

Максим опустил луч фонаря чуть ниже, туда, где за осыпавшейся штукатуркой виднелся проём в кладовку под лестницей. Там, прямо в ярком пятне света, лежал сам дядя Коля. Его тело было таким же иссохшим и мёртвым, как и у его бассета — тень выпила их оба ещё пару часов назад, когда свет погас в первый раз.

А голос за дверью продолжал звать, копируя интонации с пугающей, механической точностью.

Дядя Коля: (за дверью) Арчи... Заходи в дом... Максим, это ты на площадке?.. Открой дверь, у меня ключи заклинило...

Максим не отводил луч фонаря от угла за мусоропроводом, чувствуя, как по спине стекает липкий, холодный пот. Материализованные тени пока не могли долго переносить прямые фотоны, но они научились новому трюку — имитировать голоса тех, кого успели поглотить. Они заманивали людей в темноту, играя на остатках человечности.

Максим: (шепотом, не переводя дыхания) Сука... Вы уже и говорить научились.

Пятно света от его тактического фонаря слегка задрожало. В глубине черного угла, куда не проникали лучи, что-то густое и черное тихо зашуршало, будто тысячи жуков ползли по сухим листьям. Тень медленно вытягивала ложноножку, прощупывая границы светового круга.

Голос за дверью 152-й квартиры на секунду затих, а затем издал странный, металлический щелчок, будто сменилась пластинка в старом граммофоне.

«Дядя Коля»: (голосом Максима, с его же интонацией) Сука... Вы уже и говорить научились.

Максим крепче сжал рукоять тактического фонаря. Луч от сильного диода прорезал пыльный воздух площадке 15-го этажа, упираясь прямо в угол за мусоропроводом. Там, на границе яркого света, плотная черная масса пузырилась и с тихим шипением отступала.

Максим четко понимал механику этой дряни. Пока его фонарь горит, сзади него на стене и полу лежит его собственная тень. Тварь не может просто "перепрыгнуть" в эту тень сзади — чтобы попасть туда, ей пришлось бы пройти через освещенный воздух, а фотоны фонаря для её массы хуже концентрированной кислоты. К тому же, его собственная тень — это всего лишь отсутствие прямого света, там всё еще есть воздух и физическое пространство, куда тварь из-за имеющейся у неё массы не пролезет без прямой абсолютной тьмы.

Но стоило лучу сместиться хоть на миллиметр, как углы площадки мгновенно затапливала плотная черная среда. А в полной тьме для этой массы не существовало ограничений скорости света.

Тень за мусоропроводом поняла, что прямо атаковать через луч не выйдет. И тогда она сделала единственное логичное действие.

В глубине неисправного щитка на 15-м этаже что-то гулко щелкнуло. Тварь не стала нападать на человека — она ударила по проводам на 14-м этаже, обесточивая лестничный марш снизу.

За спиной Максима с оглушительным треском один за другим начали гаснуть светодиодные светильники. Тьма поднималась по лестнице снизу со скоростью падающего домино, сжимая кольцо. Единственным источником света во всем здании оставался лишь узкий луч его фонаря.

Максим заставил себя действовать на чистых инстинктах. Поняв, что на 15-м этаже делать больше нечего, а собственная квартира с мгновенно обесточенным замком станет лишь красивым капканом, он развернулся и рванул вниз по лестничным пролётам.

Шумоизоляция в «Элизиуме» всегда была отвратительной, но сейчас она превратилась в трансляцию из ада. За дверями квартир 13-го и 12-го этажей уже вовсю гремели глухие удары, разбивались зеркала и раздавались истошные, захлёбывающиеся крики людей. Твари не просто гасили свет — они целенаправленно перебивали фазные провода в щитках, загоняя жильцов в полную, непроглядную тьму их собственных комнат. А как только исчезал последний фотон, понятие расстояния для монстров переставало существовать.

Максим несся через этажи, сжимая фонарь так, что побелели костяшки. Его собственная тень, отбрасываемая светом от спины, плясала по стенам, и он спиной — каждым волоском на загривке — ощущал этот жуткий, липкий холод. Сзади, в абсолютной темноте оставленных верхних пролётов, за ним неслись миллионы невидимых, голодных взглядов. Твари сжали массу и следовали за ним на грани скорости света, останавливаясь лишь там, где падало яркое пятно его фонаря.

На 10-м этаже темнота внезапно обрубилась.

Здесь светильники всё ещё горели ровным, холодным белым светом. На площадке стоял один из жильцов — парень с 102-й квартиры, держатель тяжелой металлической биты, который в ужасе всматривался в темнеющий пролёт сверху.

Сосед с 10-го: (заикаясь, подняв биту) Ч-что там происходит?! Почему сверху все орут?! Максим, это ты?!

Максим: (переводя дыхание, на бегу рявкнул ему) Беги вниз, дурак! Они режут провода! Свет на десятом ненадолго, уходи к выходу!

Сосед с 10-го этажа полностью впал в ступор. Вместо того чтобы бежать, он замер посреди площадки, судорожно сжимая свою биту, и оглянулся на массивную дверь своей квартиры.

Сосед с 10-го: (срывающимся, паническим фальцетом) Света... Света, выходи! Надо валить! Света, ты где?!

Он даже не осознавал, что за его щелью в двери уже стояла плотная, непроглядная тишина. Свет в его прихожей погас ещё минуту назад, а значит, для тварей там больше не существовало ни стен, ни дверей, ни понятий массы.

Максим даже не стал тратить секунды на то, чтобы оттащить дурака. Он уже перемахивал через ступени, пролетая 9-й этаж.

На 9-м этаже Максим с ходу подскочил к 94-й квартире и принялся яростно выбивать ногами и кулаками стальную дверь. Там жил его знакомый задрот — двадцатидвухлетний кадр, который в обычной жизни панически боялся темноты. Из-за этого детского фоба у него в ванной всегда горели либо парфюмированные свечи, либо мягкий ночник. Но парадокс заключался в том, что, сидя за компом, этот гений свято следовал главному правилу всех геймеров: «чем меньше света в комнате, тем лучше контраст на мониторе». Так он одновременно и с эшелонами темноты боролся, и контент потреблял.

И прямо сейчас этот дебил, судя по всему, решил принять душ под ночь, врубив на полную катушку водонепроницаемые наушники.

Максим: (яростно барабаня по металлу двери) Рома, сука, открывай! Вытаскивай свои хреновы уши! Открывай, мать твою, или я сейчас замок выбью!

За дверью едва слышно угадывался глухой басовый гул очередного видео с YouTube, пробивающийся сквозь шум воды в ванной. А на площадке 9-го этажа лампы дневного света уже начали судорожно мигать, издавая мерзкий, умирающий треск.

Прямо над головой Максима — на 10-м этаже — вопль соседа неожиданно оборвался на полуслове, сменившись коротким, чавкающим звуком. Тень забрала его прямо вместе с его битой.

За дверью наконец щелкнул ригель, затем второй, и тяжелая металлическая дверь с тихим скрипом подалась внутрь. На пороге стоял Рома — в одном лишь мокром банном полотенце на бедрах, с намотанным на шею проводом от водонепроницаемых наушников и маленьким светодиодным ночником в руке, дававшим тусклый, но спасительный желтоватый свет.

Рома: (вытаскивая один наушник из уха, с недоумением) Макс? Ты чего так ломишься, бро? Я только башку намылил... Ты в курсе, что на дворе ночь?

Максим не стал ничего объяснять — он просто влетел в квартиру, с силой затащил Рому за руку внутрь и с грохотом захлопнул дверь, тут же проворачивая все задвижки.

Прямо в этот миг на площадке 9-го этажа с тихим «пшиком» окончательно погасла последняя лампа дневного света. Тьма за дверью стала абсолютной.

Максим прислонился спиной к двери, тяжело и рвано дыша. Единственным источником света в прихожей был маленький ночник в руках Ромы да узкий луч тактического фонаря Максима, упертый в пол.

Рома: (хлопая глазами, переводит взгляд с Максима на дверь) Э-э... Ты чего такой дикий? В подъезде опять алкаши из 83-й сцеплялись?

Максим: (переводя дыхание, тихо) Заткнись и слушай меня очень внимательно. Никаких алкашей. В здании твари. Они материализуются во тьме и гасят провода. Они уже сожрали дядю Колю с 15-го и парня с 10-го. Твой комп горел, когда ты в ванную уходил?

Рома: (смеётся, но улыбка выходить кривой и нервной) Макс, хорош прикалываться. Какие твари? Ты в хорроры переиграл? Монитор... ну да, горел, у меня там стрим на паузе стои...

Не успел он договорить, как из глубины квартиры, из его рабочей комнаты, раздался отчетливый системный звук Windows: «Завершение работы».

Рома замер. Цвет его лица мгновенно сравнялся с белизной кафеля в его ванной.

Рома: (сглатывая слюну, шёпотом) Бро... Это... это обновления винды. Они же... они же всегда автоматически перезагружают комп в три часа ночи, если не отменить...

В комнате погас монитор. Единственный большой источник света в квартире умер. А из открытой двери ванной комнаты прямо на них тянулся тонкий, угасающий язычок пламени единственной свечи, которую Рома забыл потушить.

Максим попытался сделать максимально спокойный вид, хотя жилка на его виске отчаянно пульсировала, а пальцы на рукояти фонаря сжимались до белизны.

Максим: (стараясь говорить ровно, но рвано дыша) Так, без паники. Шансы есть. У нас мой тактический фонарь — на свежих батарейках, у тебя ночник. Нам не нужно бежать в комнату к твоему компу. Самое главное — на кухню. Там балкон и внешняя пожарная лестница, по ней вылезем на улицу.

Рома стоял не шевелясь, все ещё переваривая мысль о том, что автоматическое обновление Windows едва не отправило их на тот свет.

Максим: (оглядев друга) Но сначала — штаны, Рома. Я не собираюсь спасать мир с чуваком, который светит голым задом на пожарной лестнице. Быстро в ванную, там свеча горит, под ней хоть что-то из вещей на стиралке лежало?

Рома: (нервно сглотнув, сжимая ночник) Д-да... джинсы и худи на корзине с бельём. Бро, а если... если тварь уже в прихожей?

Максим: По законам этой дряни, пока горит мой луч и твой ночник, она не может просто зайти в наш свет — фотоны жгут её массу. Кухня прямо напротив ванной, дверные проёмы близко. Я держу коридор и кухонную дверь лучом, ты прыгаешь в ванную, шнуруешься за десять секунд, и мы валим на балкон. Шаг за шагом. Потихоньку.

Максим медленно поднял фонарь, направляя яркий световой поток вдоль узкого коридора, высвечивая дверь кухни и проём ванной. Из темноты комнат, откуда ушёл свет монитора, раздалось едва слышное, сухое шуршание — твари уплотнялись в углах, но пересечь световой коридор не могли.

Рома юркнул в ванную к спасительному огоньку свечи, на ходу натягивая джинсы, пока Максим, не отводя луча от темнеющего проёма кухни, шаг за шагом отступал к балкону.

Едва перемахнув через ограждение балкона и спустившись по заиндевевшим ступеням пожарной лестницы, Максим и Рома выскочили на улицу. Окружающая картина мгновенно била по нервам: во дворе элитной высотки творился абсолютный хаос.

Люди в панике выбегали из подъездов, кричали и судорожно пытались завести автомобили. На улицах кипела настоящая жестокая баталия — правда, эти монстры не вирус, и «заболеть» им нельзя. Сущности просто поглощали людей целиком, превращая тело в сухую оболочку, а после — материализовали из их плоти и голосов марионеточные копии. Те, кого успела затянуть тьма, уже сами нападали на живых, заманивая их в неосвещённые подворотни знакомыми интонациями.

Но полная тьма еще не накрыла этот район. Высокие уличные фонари и яркие светодиодные вывески всё ещё работали. Главный электрогенератор находился в другом конце улицы — это был укрепленный, капитальный объект с мощными резервными системами питания, да и охрана там держала оборону насмерть, не подпуская черную массу к фазам.

На огромном билборде над перекрестком, моргая ярким белым светом, шел экстренный выпуск новостей. Диктор с каменным лицом передавал:

«...В Минский регион для восстановления порядка и локализации аномалии уже выдвинуты подразделения Армии Республики Беларусь. Жителям настоятельно рекомендуется оставаться в освещенных зонах, избегать неисправной электропроводки и не реагировать на голоса из темноты...»

Рома: (сжимая свой ночник, в шоке глядя на билборд) Сумасшествие какое-то... Нас армия спасать едет! Макс, они же не продержатся, если генератор рухнет!

Максим: (крепко сжимая фонарь, оценивает обстановку) Генератор на той стороне проспекта. Пока свет горит, твари не могут свободно перемещаться по открытым улицам — они жмутся к теням от деревьев и припаркованных машин. Нам нужно пробираться к блокпосту, пока фонари работают!

Иллюзия спасения рухнула за считанные секунды. Вдалеке на проспекте действительно показалась колонна армейской техники — тяжелые крытые грузовики и бронемашины с яркими поисковыми прожекторами. Но кинематографичного хэппи-энда не произошло: всё пошло по наихудшему сценарию.

Из темных переулков прямо на ход движения техники выплеснулся густой, непроницаемый вал тьмы. Твари не стали атаковать броню в лоб — они ударили по подстанции и внутренним кабелям машин, мгновенно коротнув электронику. Вспыхнул ослепительный огненный шар: один из грузовиков врезался в заправку, и проспект озарился сериями оглушительных взрывов. Вдали остался лишь догорать остов военной колонны, погружаясь в густой сизый дым. Подмога была полностью уничтожена.

Но самое страшное началось прямо над головами ребят. Высокие уличные фонари один за другим начали судорожно мигать и с гулким треском гаснуть — генератор на другом конце улицы всё-таки пал.

Хуже того: металлическая конструкция столбчатых опор внутри абсолютно полая и темная. Не имея внутри ни единого луча света, фонарные столбы стали идеальным «проводником» для тварей. Изнутри раздался жуткий, скрежещущий гул, металлические трубы опор начали раздуваться, лопаться, и со скрежетом повалились на проезжую часть, погружая проспект в абсолютную, непроглядную тьму.

Рома: (сжимая раскалившийся ночник, в полном отчаянии) Макс... Они их разнесли! Колонны больше нет! И фонари... они рушатся, Макс, они прямо изнутри их ломают!

Максим: (выхватывая из рюкзака последний фальшфейер) Держись за меня! Они обесточили весь район! Теперь для них нет ограничений — вся улица стала одной сплошной тьмой!

Оставаться на асфальте было равносильно самоубийству. Паникующая толпа согнанных с проспекта людей живым потоком неслась прямо по центру проезжей части в сторону догорающей электростанции. Но Максим прекрасно понимал: толпа — это самая легкая мишень. Когда люди сбиваются в кучу, их собственные тени переплетаются, создавая огромные слепые зоны, где твари со своей массой могут безнаказанно рвать человеческую плоть прямо изнутри людского потока. Крики позади только подтверждали его догадку.

Максим: (схватив Рому за загривок и утягивая к пожарной лестнице соседнего пятиэтажного дома) Не смей бежать с ними! В толпе нас сожрут за секунду! Наверх, по крышам!

Рома: (тяжело дыша, задыхаясь на бегу) По крышам?! Макс, там же ни одного фонаря!

Максим: Зато там меньше предметов и нет людской давки! Сверху видна вся улица и огни станции! Быстрее!

Они взлетели по металлической вертикальной лестнице на крышу пятиэтажки. С высоты открывался жуткий вид: проспект внизу превратился в бурлящее месиво из паники, догорающих армейских остовов и черных густых щупалец, хаотично выплёскивающихся из подворотней.

Но оторваться полностью не удалось. За ними увязались две материализованные тени. Не имея возможности ступить в пятно от тактического фонаря Максима и тусклый желтый свет Роминого ночника, твари мчались параллельным курсом прямо по вертикальным кирпичным фасадам зданий, бесшумно перепрыгивая со стены на стену и срезая углы в темноте между крышами.

Рома: (оглянувшись на края крыши, в ужасе) Макс! Они на стенах! Они двигаются быстрее, чем мы бежим!

Максим: (на бегу направляя луч фонаря на край парапета, сжигая подбирающуюся массу) Не останавливайся! Прыгаем на соседнюю крышу! Вон там, где вывеска магазина ещё мигает!

Максим первым перемахнул через метровый разрыв между зданиями, легко приземлившись на гудроновое покрытие соседней крыши. Он тут же развернулся и резко вскинул фонарь, высвечивая траекторию для друга.

Максим: (орёт во весь голос) Прыгай, Рома! Давай!

Рома оттолкнулся от края парапета изо всех сил, перелетел через темную пропасть между домами, но при приземлении его нога скользнула по мокрому, подмерзшему рубероиду. Он с глухим стоном рухнул на колени, ободрав ладони. Из его ослабевших пальцев выскочил маленький светодиодный ночник.

Пластиковый шарик с треском покатился по наклону крыши прямо к противоположному краю — в густую, непроглядную тень от вентиляционной шахты.

Рома: (в панике, протягивая руку) Ночник! Чёрт, Макс, мой ночник!

Прямо из этой тени у вентиляции мгновенно вытянулось плотное, извивающееся черное щупальце. Оно не могло прикоснуться к самому свету, но с силой ударило по рубероиду рядом, подбрасывая ночник. Корпус вспыхнул последней тусклой искрой и со скрежетом полетел вниз, разбившись об асфальт двора. Свет ночника погас. Единственной защитой парней на всей крыше остался только один узкий, белый луч тактического фонаря в руках Максима.

Вторая тварь, шедшая по кирпичному фасаду, почувствовала уязвимость. Из темноты за вентиляционной шахтой раздался слитный, голодный шелест. Черная масса начала стремительно натекать на парапет, пытаясь окружить их с флангов, где света больше не было.

Максим: (схватил Рому за воротник худи, вытягивая его на ноги) Забудь про него! Бегом!

Рома, всё ещё отходя от падения, судорожно зашарил пальцами по экипировке Максима. На поясе инженера он нащупал шершавый цилиндр аварийного фальшфейера. Сорвав чеку практически на ощупь, Рома с сильным треском высек искру.

Ослепительный, густой красный огонь разрезал мрак крыши, зашипев и выбросив к небу столб дыма.

Плотная черная масса, уже подбиравшаяся к их ногам со стороны вентиляционной шахты, издала дикий, скрежещущий звук, похожий на раскалённое железо, опущенное в воду. Фотоны от химического горения буквально сжигали уплотненную массу — твари с шипением отпрянули за парапет, свалившись обратно на фасад здания и потеряв устойчивость.

Рома: (сжимая фаер затрясшимися руками, с диким азартом в глазах) Жрёт! Макс, эта хрень их реально выжигает!

Максим: (переводя луч фонаря на дальний край крыши) Не расслабляйся, фаер сгорит за пару минут! Бегом!

Тем временем далеко внизу, у самой электростанции, разворачивалась трагедия. Паникующая толпа всё-таки добежала до забора объекта, но цена оказалась страшной — около шестидесяти процентов людей сожрали по дороге. В темноте улиц человеческие тени слились, и материализованные сущности устроили настоящую бойню. Лишь немногочисленным выжившим удалось прорваться за периметр под защиту мощных прожекторов генераторной.

Но у Максима и Ромы не было времени сочувствовать. Они просто бежали дальше по крышам, пытаясь удержать дистанцию. Красный свет фаера и белый луч фонаря создавали вокруг них относительно безопасную сферу, но твари не отставали — пара монстров всё ещё мчалась следом, скользя по теневым сторонам карнизов и выжидая, когда иссякнет химический огонь.

Пока парни бежали, под их ногами неожиданно сломался пол — старое деревянное перекрытие чердачного помещения просто сгнило от времени. Рома и Максим начали падать вниз, но прямо в воздухе движение застыло.

Они зависли над разрушенными плитами, не касаясь пола. Гравитация отключилась, капли пота и искры фальшфейера замёрзли в пространстве. Все звуки катастрофы — крики людей, шумы огня, шипение теней — мгновенно смолкли.

Материализованные тени, занесшие свои щупальца, тоже неподвижно застыли. Вся физика Найт-парадокса оказалась поставлена на паузу. Неизвестное существо зафиксировало локальный вектор процессов в пространстве с помощью высшей магии. Время для восприятия ребят продолжало идти: они всё видели и осознавали, но не могли даже шевельнуться.

Сзади, по сухой бетонной крошке чердака, раздались размеренные, тяжелые шаги сапог.

Из морозной синеватой дымки вышел высокий силуэт в строгом, идеально отглаженном тёмно-сером костюме. У него не было имени, а лицо размывалось в пространственном искажении. Существо пришло за долгом Ромы. Как оказалось, ранее от банальной скуки Рома отдал в долг свою собственную душу. Теперь этот «должник» явился не забирать её навсегда, а вернуть — ведь душа бралась лишь в аренду.

Существо остановилось перед висящим в воздухе Ромой.

Неизвестный: (голос звучал глубоко, с лёгким рокотом и странными паузами) Ну что ж... Мистер... Роман. Время... аренды... подошло к концу.

Неизвестный: Признаться... ваша привычка... раздавать имущество от скуки... в прошлый вторник... поставила моих... работодателей в весьма... щекотливое положение. Но... договор есть договор. Душа... взятая во временное пользование... возвращается владельцу. Без... процентной ставки.

Существо вытянуло руку и касанием двух пальцев вернуло серебристую нить души обратно Роме. Внутри парня мгновенно заполнилась странная давящая пустота, о которой он даже не догадывался.

Неизвестный: Ваши... дальнейшие действия... в этом мире... меня не касаются. Однако... старайтесь больше... не влезать в долги. Нам... не хотелось бы... проводить инвентаризацию... в условиях полного... отсутствия фотонов.

Существо сделало шаг назад и растворилось в воздухе. В тот же миг магия спала, кинетическая энергия вернулась, и Максим с Ромой с грохотом рухнули на бетонный пол, а тени на краю провала вновь ожили.

Глава 6. Теория Мультивселенной: Скиталец

Теория Мультивселенной: Скиталец

Часть первая. Тэла Ронн

Зал Гильдии Пилигримов Мириад тонул в гуле голосов и скрипе старых Информационных Свитков, разворачивающихся сами по себе на стенах — списки заказов, обновляемые каждую минуту прибытием новых волн из дальних складок.

Алан Штерн Даркнес вошёл неспешно, будто разница между «вовремя» и «слишком рано» была для него понятием чужого языка. Капюшон отбрасывал тень на половину лица, перчатки — ни на секунду не сняты, даже в помещении.

У стойки приёма заказов его уже поджидали.

Ирис Вельд: Ну наконец-то. Я думала, второй ранг вежливости не обучен.

Алан не ответил сразу — казалось, он взвешивал, стоит ли отвечать вообще.

Алан: Опоздание было расчётным.

Сая Нортвинд стояла чуть поодаль, привалившись плечом к колонне, и разглядывала свежий Свиток заказов с таким видом, будто уже прочла в нём то, что остальным ещё предстояло узнать.

Сая Нортвинд: Заказ на Тэла Ронн. Аномалия по классу Широты.

Ирис Вельд: Класс Широты — это когда одно и то же место одновременно помнит три разных прошлых, да? Звучит как то, ради чего стоило вставать так рано.

Алан: Не «одновременно помнит». Одновременно происходит. Разница в том, выживете вы после встречи с этой разницей или нет.

Ирис смерила его взглядом — не враждебным, но явно проверяющим, шутит капитан или нет. Ответа на этот вопрос по его лицу прочитать было невозможно.

Ирис Вельд: Отличненько. Просто чудесно. И мы летим туда на твоей… штуке.

Она кивнула куда-то в сторону не то с сомнением, не то с плохо скрытой брезгливостью — намекая на то, что корабль был не построен, а выращен.

Алан: У «штуки» есть название.

Ирис Вельд: У меня тоже есть имя, а ты его две недели подряд не запоминал.

Корабль ждал их на дальней стыковочной площадке Гильдии — вне очереди, вне общего терминала, там, где обычно швартовались суда Скитальцев высоких рангов, чья Форма была слишком нестабильна, чтобы находиться рядом с чужими кораблями подолгу.

Со стороны он не был похож ни на один из привычных звёздных кораблей. Не металл, не сплав, не привычная броня — скорее нечто среднее между застывшим дымом и стеклом, поверхность которого будто чуть подрагивала, если смотреть на неё дольше нескольких секунд. Ирис всегда старалась не смотреть дольше нескольких секунд.

Ирис Вельд: Знаешь, что самое отвратительное в твоём корабле? То, что он выглядит так, будто дышит.

Алан: Он и дышит. В своём роде.

Ирис Вельд: Вот именно это я и назвала отвратительным.

Сая прошла мимо них обоих, не вступая в перепалку, и первой поднялась по трапу — если это можно было назвать трапом: скорее уплотнением воздуха, принимающим форму ступеней ровно настолько, насколько требовалось её весу.

Внутри было тише, чем снаружи. Не тишина пустого помещения — тишина комнаты, в которой кто-то только что перестал говорить. Стены не имели швов, узлов крепления, ничего рукотворного: они плавно перетекали друг в друга, будто корабль был единым куском чего-то, а не собранной конструкцией.

Сая Нортвинд: Он всегда такой… тихий?

Алан: Он реагирует на то, что я чувствую. Сейчас я не чувствую ничего примечательного.

Ирис (шёпотом, но достаточно громко, чтобы услышал именно он): Вот в чём и беда.

Алан прошёл к центру мостика — если это тоже было подходящим словом — туда, где не было ни штурвала, ни консоли в привычном понимании: только приподнятая площадка, на которой пол становился чуть темнее, будто впитывал свет. Он остановился на ней, снял одну перчатку — медленно, будто это было не бытовым жестом, а осознанным решением — и опустил обнажённую ладонь на поверхность.

В то мгновение, когда кожа коснулась пола, по стенам прошла едва заметная рябь, как круги по воде, только беззвучные. Свет внутри корабля сменился на пару тонов теплее — не резко, а так, будто помещение подстраивалось под настроение хозяина.

Ирис Вельд: Ладно, это было жутковато даже для меня.

Сая молча наблюдала, стоя чуть позади, не произнося ни слова — но взгляд её задержался на обнажённой руке Алана дольше, чем на самом свечении стен.

Алан: Курс — Тэла Ронн. Класс аномалии — Широта.

Он не произнёс это громко, не отдал команду в привычном смысле — скорее просто сформулировал мысль, и корабль отозвался на неё так, как отзывается тело на собственное намерение сдвинуть руку.

Пол под ногами качнулся один раз — мягко, почти незаметно — и в следующую секунду за прозрачными участками стен пропала сама планета. Не потому что корабль взлетел в привычном понимании: пространство снаружи будто свернулось, как ткань, которую потянули за угол, и вместо стартовой площадки Гильдии за бортом расстелилась уже совсем другая, вязкая и тёмная бездна — не космос в привычном смысле, а сама изнанка складок Океана Мириад, по которой скользил корабль, минуя обычные законы расстояния.

Ирис Вельд: Каждый раз, когда мы так летим, у меня ощущение, что меня выворачивает не желудок, а что-то ещё, чему я не хочу знать названия.

Алан: Это нормально. Первые сорок прыжков.

Ирис Вельд: А сколько прыжков было у тебя?

Он не ответил. Молчание длилось достаточно долго, чтобы Сая наконец заговорила — впервые за всё время без того, чтобы её к этому что-то подтолкнуло.

Сая Нортвинд: Оставь его, Ирис. Некоторые числа не для того, чтобы их озвучивать вслух.

Ирис бросила на неё быстрый взгляд — не то удивлённый, не то раздражённый тем, что кто-то вступился за капитана раньше, чем она успела дожать вопрос — но спорить не стала. Вместо этого она опустилась в одно из кресел, вросших прямо в пол корабля, будто выращенных вместе с ним, и уставилась в темноту за бортом, где изредка мелькали далёкие, неправильной формы всполохи — отголоски других складок, которые корабль огибал, не задерживаясь.

Алан так и остался стоять на приподнятой площадке, не убирая руки с пола, будто держал корабль не управлением, а простым фактом собственного присутствия.

Переход завершился без предупреждения — так же тихо, как начался. Тьма за бортом рассеялась рывком, будто кто-то одёрнул плотную ткань, и на её месте вспыхнула планета: Тэла Ронн висела впереди грязно-золотым шаром, окружённым тонким кольцом света, который то расширялся, то сжимался — слишком ритмично для естественного явления.

Ирис Вельд: Красиво. Но неправильно красиво.

Алан не убирал руки с пола, пока корабль плавно вписывался в атмосферу — не снижаясь по прямой, а будто вливаясь в воздух планеты, находя единственный верный угол, под которым пространство соглашалось его принять.

Сая Нортвинд (глядя в иллюминатор): Кольцо не орбитальное. Оно ближе к поверхности, чем должно быть возможно.

Алан: Значит, оно не орбитальное. Записывай, а не спорь с физикой.

Ирис фыркнула, но промолчала.

Посадка прошла мягко — корабль осел на окраине какого-то поселения, чьи крыши тянулись рядами вдоль пологого холма, и в тот момент, когда трап-уплотнение опустился на грунт, всех троих на миг качнуло — не от посадки, а от чего-то более глубокого, будто сама почва планеты слегка «заикалась».

Первым наружу вышел Алан, надевая снятую перчатку обратно — привычным, отточенным движением. За ним — Сая, чуть щурясь от света, и последней, недовольно бормоча, Ирис.

Поселение выглядело обычным: деревянные и каменные постройки, лавки, редкие прохожие. Но стоило Ирис моргнуть, и на долю секунды та же самая улица показалась ей пустой, выжженной, с обвалившимися крышами — а затем снова стала прежней, будто ничего не было.

Ирис Вельд: Скажите, что я одна это видела.

Сая Нортвинд: Нет. Я тоже.

Алан остановился посреди улицы, глядя не на прохожих, а словно сквозь них — на что-то, чего не было видно обычным зрением.

Алан: Здесь не одна улица. Их несколько, наложенных друг на друга. Мы видим одну — но стоим во всех сразу.

В этот момент мимо них прошла женщина с корзиной — обычная, ничем не примечательная, — но когда она поравнялась с Аланом, её лицо на мгновение «расслоилось»: одновременно улыбающееся и искажённое ужасом, как два кадра, наложенных друг на друга без монтажа. Через шаг лицо снова стало одним, спокойным.

Ирис Вельд (тихо, впервые без сарказма): Ладно. Это было не смешно.

Сая достала из-за пояса тонкую пластину — не техническую, а будто сотканную из той же полупрозрачной субстанции, что и стены корабля, — и провела по ней пальцами. На поверхности начали проступать линии, ветвящиеся, как трещины на льду.

Сая Нортвинд: Заказчик прав. Класс Широты подтверждён. Но карта показывает больше веток, чем указано в заявке.

Алан: Сколько?

Сая Нортвинд: Пока — три. Возможно, будет больше.

Алан бросил короткий взгляд на вывеску над ближайшим зданием — символ Гильдии, полустёршийся, но узнаваемый: спиральный узел, тот же, что чеканили на Витках.

Алан: Сначала контекст. Потом риск.

Ирис Вельд: Ого. Кто-то сегодня осторожный.

Алан: Кто-то сегодня не хочет тащить труп напарницы обратно на корабль в первый же час.

Ирис открыла было рот для ответной колкости, но тут же его закрыла — не нашлась, что ответить.

Здание Гильдейского представительства оказалось скромным: одна комната, заваленная свитками, и человек за столом — грузный, с усталыми глазами, которые слишком много повидали для человека, живущего в одном поселении.

Информатор: Скитальцы. Наконец-то. Я думал, заявка ещё неделю провисит без ответа.

Алан: Расскажите то, чего нет в заявке.

Информатор смерил его взглядом — оценивающим, но без враждебности — и вздохнул, откидываясь на спинку скрипучего стула.

Информатор: Тэла Ронн раньше был обычным миром. Три года назад случилось Расхождение — то, что вы сейчас видите на улицах. Никто не знает точной причины. Просто в один день люди начали замечать, что помнят одно и то же утро по-разному. Не спорят, кто прав — оба правы. Одновременно.

Сая Нортвинд: Сколько веток вы фиксировали официально?

Информатор: Две. Гильдия закрыла заявку на этой цифре полгода назад.

Алан: Моя спутница насчитала три ещё на подходе к вашей двери.

Информатор посмотрел на Саю с чем-то похожим на беспокойство.

Информатор: Если их действительно три… это не старое Расхождение стабилизировалось. Оно растёт.

Он моргнул, будто спохватившись, что увёл разговор не туда, и постучал пальцами по столу, возвращаясь к делу.

Информатор: А, точно — простите. Расхождение — это то, что вы просто увидите краем глаза, пока будете здесь. Не за ним вас вызывали.

Алан: Тогда за чем?

Информатор придвинул к ним потрёпанную карту поселения — на самом краю которой были грубо нарисованы зазубренные линии, будто граница на карте разрывалась сама по себе.

Информатор: Тёмные земли. Вон там, за холмом. Раньше это было просто пустошью — никто туда не совался, и она никого не трогала. Три недели назад из неё начали выходить твари.

Сая Нортвинд: Какого рода твари?

Информатор: Разного. Иногда — что-то похожее на волков, только неправильных пропорций. Иногда — то, чему я даже названия подобрать не могу. Общее у них одно: они выходят только со стороны тёмных земель, и с каждым разом подходят к городу ближе.

Ирис Вельд: А город, значит, стоит прямо на границе.

Информатор: Именно поэтому вы здесь, а не в столице.

Алан слушал молча, но взгляд его на миг метнулся к окну — туда, где за крышами угадывалась тёмная полоса на горизонте, слишком ровная, чтобы быть просто ландшафтом.

Алан: Есть закономерность в нападениях? Время суток, направление, что-то повторяющееся?

Информатор: Ночь. Всегда ночь. Днём тёмные земли выглядят просто мёртвой пустошью — ни звука, ни движения. А как стемнеет…

Он не закончил фразу, лишь развёл руками, будто остальное было и так понятно.

Ирис Вельд: Обожаю недосказанность. Прямо мой любимый жанр перед боем.

Команда покинула Гильдейское представительство без лишних слов — Алан коротко кивнул информатору вместо прощания, и тот ответил тем же, уже снова уткнувшись в свои свитки.

Улица встретила их предзакатным светом — тёплым, почти уютным, если бы не то, как он неровно ложился на крыши, будто сама планета не до конца определилась, какое сейчас время суток. Ирис накинула капюшон лёгкой куртки, щурясь на солнце.

Ирис Вельд: Если мы идём к границе засветло, то хотя бы вернёмся до того, как выйдет ночная смена монстров. Логично же?

Алан: Логично. Именно поэтому мы идём сейчас.

Дорога к окраине поселения шла мимо последних домов, редевших с каждым шагом — деревянные заборы сменялись покосившимися столбами, а те вскоре и вовсе пропали, уступив место голой, вытоптанной тропе. Сая шла чуть впереди, время от времени останавливаясь, чтобы провести рукой над землёй, будто прислушиваясь к чему-то, недоступному обычным чувствам.

Сая Нортвинд: Здесь чисто. Пока.

Холм, о котором говорил информатор, оказался пологим и неприметным — если бы не то, что происходило на другой его стороне. С вершины открывался вид на границу: линия, за которой трава резко темнела, будто выцветшая, а дальше — сухая, потрескавшаяся земля тянулась насколько хватало глаз, без единого деревца, без единого звука ветра.

Ирис остановилась первой, глядя вниз с прищуром.

Ирис Вельд: И вот это — просто пустошь? Она выглядит так, будто из неё выкачали не только жизнь, но и саму идею жизни.

Алан присел на корточки у самой границы, не переступая её, и коснулся тёмной травы затянутой в перчатку рукой. Стебель осыпался в пыль от одного прикосновения.

Алан: Земля мертва не от засухи. Она мертва так, будто что-то забрало из неё саму возможность расти.

Сая Нортвинд: Согласна. Это не природная граница. Слишком ровная.

Она указала на линию раздела — та тянулась вдоль холма почти идеально прямо, как будто кто-то однажды провёл черту и мир послушно её принял.

Ирис Вельд (тихо, без обычного сарказма): Знаете, при всей моей нелюбви к молчанию — сейчас мне кажется, что говорить громко было бы плохой идеей.

Как по команде, все трое замерли, вглядываясь в неподвижную даль тёмных земель. Ни ветра, ни звука — только тишина, слишком плотная, чтобы быть просто отсутствием шума.

Далеко на горизонте, у самого края видимости, что-то шевельнулось.

Алан не двинулся с места — лишь позволил взгляду расфокусироваться, будто он смотрел не на пустошь перед собой, а сквозь неё, в направление, у которого не было названия в обычном языке.

Мир на мгновение потерял цвет — не ослеп, а словно снял с себя один из слоёв, которым обычно прикрывается. То, что открылось за этим слоем, не было «дальше» в привычном смысле расстояния — оно было ближе, чем позволяла оптика глаз, будто пространство между Аланом и горизонтом свернулось само в себя.

Тварь, которую Ирис заметила как далёкое шевеление, оказалась не одной. Их было по меньшей мере пять — но не двигались они как обычные звери. Каждая словно чуть подрагивала на месте, будто существовала в двух состояниях сразу: то припадала к земле, то в тот же миг стояла в полный рост в паре шагов левее, обе версии наложены друг на друга без перехода между ними.

Алан: Они не идут. Они — Расхождение.

Сая Нортвинд: То есть?

Алан: Тёмные земли не породили новых существ. Они — сама граница между ветками. Твари — это то, что происходит, когда несколько версий одного и того же зверя перестают соглашаться, какая из них настоящая.

Ирис Вельд: Погоди. Ты хочешь сказать, что монстры — это буквально спор?

Алан: Я хочу сказать, что спор — это то, во что превращается тело, если ветки истории тянут его в разные стороны одновременно.

Он моргнул, возвращая взгляд к обычной остроте, и мир вокруг вернул себе привычную плотность цвета. На мгновение Алан пошатнулся — едва заметно, но Сая уловила это движение раньше, чем он успел его скрыть.

Сая Нортвинд: Это дорого тебе стоит. Смотреть так.

Алан не ответил — что само по себе было ответом.

Ирис перевела взгляд с одного на другую, впервые за день без единой шутки на языке.

Ирис Вельд: Так. Значит, мы здесь не чтобы убивать монстров. Мы здесь, чтобы убивать чей-то неразрешённый спор с реальностью.

Алан: По сути — да.

Он выпрямился, всё ещё глядя на горизонт, будто цвет мира ещё не до конца вернулся на положенное место.

Алан: То, что мы видим — граница. Но не настоящая. Выжженная земля — просто то, во что человеческий глаз превращает нечто, чего он не способен воспринять.

Сая Нортвинд: Иллюзия?

Алан: Не совсем. Скорее — упрощение. Магия тоже не дала ответа, что именно там, за чертой. Не потому что я недостаточно сильно смотрел. А потому что глаз — любой глаз, включая мой собственный, — не создан для того, чтобы видеть это правильно.

Ирис Вельд: Погоди, а твари? Они же оттуда выходят. Они это видят?

Алан: Нет. Судя по тому, как они двигались — раздвоенно, не соглашаясь сами с собой — они тоже не воспринимают ту реальность как есть. Они просто застряли на границе восприятия. Как и мы.

Он на мгновение замолчал, обдумывая, затем качнул головой в сторону города позади них.

Алан: Драться сейчас — плохая идея. Мы не знаем их природу настолько, чтобы бить наверняка, а светлого времени осталось немного. Отступаем. Готовим ловушки. Ночью — добьём на подходе, пока они не рассредоточились по городу.

Ирис Вельд (со вздохом облегчения): Наконец-то разумное решение за весь день.

Пока они спускались с холма обратно к поселению, Сая вдруг замедлила шаг, будто вспоминая что-то.

Сая Нортвинд: Кстати. Заказчик, когда мы уходили — обронил кое-что странное.

Алан: Что именно?

Сая Нортвинд: Что твари не просто нападают. Что они все идут. Что никто не остаётся в тёмных землях.

Ирис остановилась.

Ирис Вельд: То есть это не случайные вылазки голодных зверей. Это — исход.

Алан посмотрел назад, туда, где солнце уже клонилось к границе горизонта, и тёмные земли начинали медленно тонуть в первых тенях наступающего вечера.

Алан: Тогда вопрос не в том, почему они нападают. Вопрос — от чего они бегут.

Обратный путь до города они прошли быстрым шагом — солнце садилось быстрее, чем хотелось бы, и разговор невольно распался на два русла.

Ирис поравнялась с Саей, немного отстав от Алана, идущего впереди.

Ирис Вельд (понизив голос): Слушай. Только честно — тебе не кажется, что он слишком спокоен для человека, который только что увидел нечто, от чего его самого повело?

Сая Нортвинд: Кажется.

Ирис Вельд: И тебя это не пугает?

Сая Нортвинд: Пугает — не то слово. Скорее… узнаю.

Ирис покосилась на неё, явно ожидая продолжения, но Сая, по своей привычке, не спешила договаривать.

Ирис Вельд: Ладно, раз уж мы разоткровенничались — как думаешь, почему Гильдия вообще посадила нас двоих с ним? Обычно капитаны сами набирают команду по чутью или репутации.

Сая Нортвинд: Может, потому что у него её нет. Ни чутья на людей, ни желания выбирать.

Ирис Вельд: Утешительно.

Сая Нортвинд: Или потому, что мы обе — единственные, кто согласился второй раз лететь с капитаном второго ранга, который на первом же задании чуть не оставил напарника в свёрнутой складке.

Ирис резко остановилась.

Ирис Вельд: Погоди, это правда было? Я думала, это слух.

Сая не ответила — просто чуть качнула головой, то ли подтверждая, то ли отказываясь развивать тему дальше, и ускорила шаг, догоняя Алана.

Ирис осталась на миг позади, глядя ему в спину новым взглядом — не враждебным, но явно пересчитывающим что-то заново.

К возвращению в город небо уже наливалось густым, тревожным оранжевым — тем оттенком, что предвещает не просто закат, а скорую и полную темноту. У въезда их встретил тот же информатор, взволнованный сильнее, чем в первый раз.

Информатор: Вы быстро. Что видели?

Алан: Достаточно, чтобы понять — сегодня драться в открытую не будем.

Он коротко изложил план: ловушки на подступах, там, где холм сужается в единственный проход между тёмными землями и первыми домами — узкое место, которое твари, судя по всему их прошлым вылазкам, использовали как основной путь.

Сая уже доставала из-за пояса ту же полупрозрачную пластину, вычерчивая на ней линии рельефа — не карту в привычном смысле, а нечто вроде живого чертежа, подстраивающегося под её мысли.

Сая Нортвинд: Если ставить растяжки здесь и здесь — сможем сжать их в коридор до того, как они разойдутся по улицам.

Ирис Вельд (закатывая рукава): Отлично. Кто-то наконец сказал план, а не философию про иллюзии зрения.

Алан коротко взглянул на неё — почти незаметная тень чего-то, отдалённо похожего на одобрение, промелькнула на его лице и тут же исчезла.

Алан: Начинаем. До темноты меньше часа.

Втроём они разошлись по указанным Саей точкам, и город позади них медленно погружался в вечернюю тишину — ту самую, неестественно плотную тишину, которую они уже слышали на границе тёмных земель.

Узкий проход между холмом и первыми домами сужался, как горлышко бутылки — именно там, по расчётам Саи, тварям придётся столпиться, если они пойдут привычным путём.

Ирис первой опустилась на колено у края тропы, доставая из-за пояса не оружие в привычном смысле, а моток тонких, будто сотканных из света нитей.

Ирис Вельд: Смотрите и учитесь. Не всякая магия должна выглядеть красиво, чтобы работать больно.

Она вонзила два пальца в землю — без ножа, без инструмента — и сама почва вокруг них будто нехотя расступилась, впуская нити внутрь. Там, где раньше была обычная тропа, за секунду выросла едва заметная сеть натяжений: не видимая глазом, но ощутимая, если знать, куда смотреть — рябь в воздухе, как марево над раскалённым камнем.

Ирис Вельд: Моя магия не смещает Форму аккуратно, как у нашего капитана. Я её просто заставляю. Ломаю нужный кусок под нужный узор.

Сая Нортвинд: Именно поэтому у тебя потом трясутся руки два часа.

Ирис Вельд: Издержки стиля.

Она поднялась, отряхивая ладони — на костяшках уже проступили тонкие, едва заметные трещинки, будто кожа на миг забыла, что должна оставаться цельной, и тут же снова затянулась.

Чуть дальше по проходу Сая работала иначе — без резких жестов, почти неподвижно. Она провела рукой по воздуху, будто расчёсывая невидимую ткань, и линии на её пластине, до этого статичные, начали медленно оживать, вытягиваясь в сторону холма, как корни, ищущие воду.

Сая Нортвинд: Я не ставлю ловушки. Я их… прошу.

Ирис Вельд: Просишь?

Сая Нортвинд: Пространство здесь уже хочет сжаться в этой точке. Рельеф, ветер, память земли — всё уже склоняется к тому, чтобы здесь была теснота. Я просто договариваюсь с тем, что и так происходит, вместо того чтобы ломать несогласное.

Ирис хмыкнула, глядя на то, как без единого резкого движения проход буквально на глазах становился уже, будто сама местность подстраивалась под замысел.

Ирис Вельд: Вот почему у тебя руки не трясутся.

Сая Нортвинд: Просто разная цена за одно и то же.

Алан в это время стоял чуть в стороне, у самого начала прохода — не помогая напрямую, а держа на весу что-то вроде тонкой, едва видимой сети между двумя пальцами обнажённой руки. Он не творил ловушку, а будто удерживал границу всей конструкции на месте — стягивал усилия обеих девушек в единый, согласованный узор, не позволяя их разным по природе методам конфликтовать друг с другом.

Алан: Не спорьте между собой хотя бы здесь. Земля и так на грани.

Ирис Вельд: Мы не спорим. Мы сотрудничаем через взаимные подколки. Это разные вещи.

Он ничего не ответил — лишь чуть плотнее сжал пальцы, и последний участок сети мягко лёг на место, замкнув проход невидимым для обычного глаза контуром.

Небо над ними тем временем почти полностью погасло, и первые по-настоящему густые тени легли на границу тёмных земель.

Ловушка была готова, тропа опустела, и до темноты оставалось совсем немного. Все трое сошлись у последнего поворота дороги, где ещё держался последний свет — не яркий, но достаточный, чтобы видеть лица друг друга без напряжения.

Ирис опустилась прямо на землю, привалившись спиной к каменному выступу, и вытянула руки перед собой, разглядывая, как трещинки на костяшках медленно затягиваются.

Ирис Вельд: Знаете, что самое странное во всём этом? Я боюсь тварей меньше, чем той тишины, которая будет перед их появлением.

Сая Нортвинд: Тишина честнее. Она не притворяется, что всё в порядке.

Ирис Вельд: О, вот это отличная мысль для того, чтобы вписать её мне на надгробие.

Алан стоял чуть поодаль, глядя туда, где холм сливался с уже почти чёрным небом. Он снял капюшон впервые за весь день — просто чтобы дать голове несколько минут воздуха, не как жест доверия, но всё же жест.

Ирис Вельд (глядя на него): О, смотрите-ка. Лицо. Я почти забыла, что оно у тебя есть, а не только капюшон.

Алан: Оно не пропадает. Просто редко бывает нужным.

Ирис Вельд: Вот это, кстати, многое объясняет в тебе.

Сая, до этого молчавшая, вдруг заговорила — тихо, без своей обычной сдержанности, будто вечер снял и с неё часть привычной брони.

Сая Нортвинд: Можно спросить? Не как капитана. Просто — как человека.

Алан чуть повернул голову в её сторону, не отвечая сразу, но и не отказывая молчанием.

Сая Нортвинд: Когда ты смотрел на тех тварей сегодня и тебя повело — что именно ты почувствовал? Не увидел. Почувствовал.

Он задумался — по-настоящему, не изображая паузу ради драмы.

Алан: Знакомое. Не в смысле «я это уже видел». В смысле — будто часть меня узнала часть их. Как будто где-то на самом дне это не такая уж и чужая тебе разница.

Ирис перестала разглядывать свои руки и подняла взгляд на него, впервые за день без единой шутки наготове.

Ирис Вельд: Это должно было прозвучать тревожно, а прозвучало ещё тревожнее оттого, что ты сказал это так спокойно.

Алан: Спокойствие — единственное, что у меня стабильно работает.

На мгновение повисла тишина — не гнетущая, а почти домашняя, три человека, впервые за день не подкалывающие и не проверяющие друг друга, а просто сидящие рядом перед тем, что вот-вот начнётся.

Затем где-то за холмом, далеко, но отчётливо, раздался первый протяжный, неправильный звук — не вой, не рык, а нечто среднее, будто сама тишина попыталась заговорить и не нашла для этого горла.

Все трое одновременно поднялись на ноги.

Ирис Вельд: Ну вот и всё. Уют закончился.

Тишина на горизонте лопнула окончательно — из-за холма, там, где граница тёмных земель тонула в первой густой темноте, начали проступать силуэты. Не бежали — скорее перетекали вперёд рывками, как будто расстояние для них было не дистанцией, а чем-то, что можно было проглатывать кусками.

Ирис Вельд: Один, два… пять. Нет, семь. Да чтоб тебя.

Сая Нортвинд: Ловушка держит коридор. Пусть заходят.

Алан уже стоял впереди, обнажённая рука снова была на весу — не в жесте атаки, а будто он придерживал невидимую нить, натянутую вдоль всего прохода.

Алан: Не бейте первыми. Пусть звук потерпит их на месте — я хочу увидеть, как они себя ведут в ловушке, прежде чем убивать.

Ирис Вельд: Романтично. Прямо перед боем — научный интерес.

Первая тварь ворвалась в узкий проход на полном ходу — и застыла рывком, будто налетев на невидимую стену, хотя ничего материального перед ней не было. Раздался короткий, скребущий звук — не крик боли, а скорее возмущённого несогласия, — и силуэт на миг качнулся между двумя своими состояниями: припавшим к земле и стоящим в полный рост, обе версии замерли одновременно, зажатые в ловушке Ирис.

Ирис Вельд: О, идеально. Прямо два в одном.

Сая Нортвинд: Ещё трое заходят следом. Коридор держит, но плотность растёт.

Алан шагнул вперёд, и в тот момент, когда его обнажённая ладонь коснулась воздуха перед первой тварью, узел натяжения, который он удерживал всё это время, резко сжался — не физическим ударом, а самим фактом того, что пространство вокруг существа перестало позволять ему быть в двух состояниях сразу.

Тварь издала последний, ломкий звук — и осыпалась, будто песочная фигура, которую наконец заставили выбрать одну форму вместо двух.

Ирис Вельд: Так. Окей. Вот это было по-настоящему жутко, но эффективно, признаю.

Сая Нортвинд: Остальные заметили. Замедлились.

Алан: Значит, они не глупы. Не расслабляйтесь.

Оставшиеся твари у входа в проход начали двигаться иначе — уже не напролом, а осторожными, дёргаными рывками, будто оценивая невидимую преграду перед собой, прежде чем сделать следующий шаг.

Одна из тварей, что замерла у самого края ловушки, вдруг перестала колебаться между двумя состояниями и вместо этого начала делать нечто новое: её очертания поплыли не вбок, а будто вглубь себя, сминаясь в третью, ещё не виденную форму — тонкую, вытянутую, почти лишённую объёма.

Сая Нортвинд: Она не обходит преграду физически. Она делает себя тем, что преграда не рассчитана держать.

Алан: Ловушка ловит противоречие между двумя состояниями. Если тварь схлопнет себя в одно — предельно узкое — ловушка не сработает.

Ирис Вельд: То есть эта конкретная зверюга только что поумнела быстрее, чем я хотела бы признавать?

Тонкая, схлопнутая тварь проскользнула вбок вдоль самой границы прохода — не задев ни одной из натянутых Ирис нитей — и оказалась позади всей группы, у них за спиной, там, где ловушки не было вовсе.

Алан: Позади!

Ирис развернулась первой — резко, на инстинкте, а не на расчёте — и вскинула руку, но тварь уже была слишком близко, слишком быстро сузившись обратно в атакующую стойку. Сая рванулась наперерез, вбивая в воздух перед собой короткий, почти неуловимый жест — не атаку, а мгновенное искривление пространства прямо на пути прыжка твари.

Тварь врезалась не в Ирис, а в невидимый излом, который Сая соткала за долю секунды, и отлетела в сторону с тем же ломким, скребущим звуком.

Ирис Вельд (тяжело дыша): Ладно, это была не ирония. Это было по-настоящему спасибо.

Сая Нортвинд: Обсудим благодарности после. Их ещё шестеро.

Алан уже двигался вперёд, к основному скоплению у входа в проход — оставшиеся твари, видя, что одна из них нашла лазейку, начали пробовать тот же трюк, одна за другой сминаясь в узкие, ускользающие формы.

Алан: Ирис — держи коридор шире, не давай им пространства для схлопывания. Сая — закрывай мне тыл, я иду в центр.

Ирис Вельд: С каких пор ты раздаёшь приказы как капитан, а не как молчаливая статуя?

Алан: С тех пор, как статуя устала терять напарников.

Он рванулся вперёд, на ходу вновь опуская обнажённую ладонь в воздух перед собой — и с каждым шагом натяжение вдоль всего прохода начало сжиматься плотнее, не позволяя тварям находить нужный угол для нового трюка. Ирис, стиснув зубы, рванула нити шире, превращая узкий коридор в подобие ловчей сети, охватывающей уже весь проход целиком, а Сая скользила у них за спинами, гася каждую попытку твари вывернуться в сторону едва заметными, точными искривлениями пространства.

Бой набирал ритм — не хаотичный, а быстро находящий общий рисунок, будто три разных стиля магии, впервые за день, начали действительно слушать друг друга, а не соперничать.

Четвёртая тварь уже осыпалась под сжатием Алана, пятая билась в сети Ирис, — когда всё разом остановилось.

Не постепенно. Разом.

Оставшиеся две твари, до этого рвавшиеся вперёд с упрямой яростью, вдруг замерли на месте — не в привычном раздвоенном мерцании, а в единой, неподвижной форме, будто впервые за весь бой сумели выбрать одно состояние из двух. Их головы, если это можно было так назвать, синхронно повернулись — не к команде, а мимо неё, в сторону тёмных земель за холмом.

Ирис Вельд (опуская руки, тяжело дыша): Так. Это… не то поведение, которое я ожидала от монстров, которые нас только что чуть не порвали.

Сая Нортвинд: Они не отступают от нас. Они на что-то реагируют.

Алан медленно опустил руку, не разрывая натяжение до конца, но ослабив его — настороженно, готовый снова сжать в любой момент.

Алан: Или бегут от чего-то.

Как по сигналу, обе твари развернулись и метнулись обратно в сторону границы, откуда пришли — не дёргано, не раздвоенно, а с какой-то отчаянной, почти паникующей прямотой, будто забыв обо всём, включая только что бывший бой.

Ирис Вельд: Окей, вот теперь мне действительно страшно. Что может напугать существо, которое само по себе ходячий философский парадокс?

Сая молча смотрела туда же, куда убегали твари — в сторону тёмных земель, где на самом краю видимости, у той самой ровной, неестественной границы, на мгновение будто качнулась сама темнота — не силуэт, не движение, а нечто, для чего ни у кого из троих не нашлось подходящего слова.

Алан: Заказчик был прав. Они не нападают. Они убегают.

Он не отвёл взгляд от горизонта ещё несколько долгих секунд.

Алан: Вопрос в том, что там, откуда бежит даже противоречие.

Возвращение в город прошло быстрее, чем путь оттуда — усталость притупляла разговоры, и даже Ирис, обычно не умолкающая, ограничивалась короткими фразами.

Информатор ждал их у входа в Гильдейское представительство, и по его лицу было видно, что он не спал, дожидаясь новостей.

Информатор: Ну как?

Алан: Проход зачищен. Но это не конец, а симптом.

Он коротко, без лишних деталей, изложил суть — твари не нападали, а бежали, и то, откуда они бежали, было куда важнее самих тварей. Информатор слушал, всё больше мрачнея, и под конец лишь кивнул, будто услышал то, чего боялся, но не удивился.

Информатор: Гильдия получит полный отчёт отдельно. Сейчас — ваша оплата.

Он протянул небольшой, туго стянутый мешочек — тот глухо звякнул, когда Алан взял его в руку, не пересчитывая.

Информатор: Витков здесь больше оговорённого. Совет решил, что информация о том, что происходит за холмом, стоит доплаты.

Ирис Вельд (заглядывая через плечо Алана): О, наконец-то приятные новости за весь день.

Алан коротко поблагодарил, спрятал мешочек и, не задерживаясь на долгие прощания, направился обратно к окраине поселения, туда, где на дальней стыковочной площадке их дожидался корабль.

Ночное небо над Тэла Ронн было неспокойным — тонкое кольцо света вокруг планеты, замеченное ещё при посадке, теперь пульсировало заметнее, будто сама атмосфера нервничала вместе с жителями.

Ирис остановилась у трапа, глядя на знакомые, чуть подрагивающие стены корабля с тем же неизменным отвращением, что и утром.

Ирис Вельд: Знаете, я думала, что после сегодняшнего дня начну хотя бы немного привыкать к этой штуке. Но нет. Она всё ещё выглядит так, будто вот-вот меня проглотит.

Сая Нортвинд (поднимаясь мимо неё по трапу): Может, тебя утешит, если я скажу, что она чувствует твою неприязнь?

Ирис Вельд: Это должно было прозвучать утешительно?

Алан, уже стоявший у входа, снял перчатку с одной руки привычным движением, и по стенам корабля вновь прошла едва заметная тёплая рябь — на этот раз мягче, чем утром, будто корабль тоже устал за день не меньше своего капитана.

Алан: Курс на Гильдию. Отчёт подождёт до утра.

Пол качнулся один раз, мягко — и Тэла Ронн, вместе с её тревожным небом, тёмными землями и невыясненной тайной за холмом, растворилась за бортом, уступив место вязкой, безмолвной изнанке складок Океана Мириад.

Конец первой части

Примечания автора:

Класс аномалии «Широта» — это проявление Временной Широты, той самой возможности параллельного существования нескольких взаимоисключающих историй в одной точке пространства, что описана в трактатах о топологии Времени. На Тэла Ронн это не редкий всплеск, а хроническая, растущая аномалия: несколько версий одного и того же момента буквально сосуществуют в одной точке, накладываясь друг на друга без слияния — отсюда «двоящееся» лицо прохожей и мерцающая улица.

Твари тёмных земель — не отдельный вид существ, а физическое воплощение самого Расхождения: тела, которые несколько взаимоисключающих веток истории тянут в разные стороны одновременно, не давая им «устояться» в одной форме. Отсюда их мерцание между двумя состояниями и способность «схлопываться» в третью форму, обходя ловушку, рассчитанную только на дуальное противоречие.

Магия троих — три разных способа взаимодействия с Формой. Ирис ломает нужный узор напрямую, силой воли, и расплачивается за это физически. Сая не приказывает пространству, а согласуется с уже существующими в нём склонностями, поэтому цена меньше — но и скорость воздействия ниже в критический момент. Алан воздействует через прямой контакт собственной Формы (отсюда — снятая перчатка каждый раз, когда нужна точность), что позволяет ему «заставить» противоречивую тварь выбрать одно состояние.

Кольцо света вокруг планеты и внезапное бегство тварей — оставлены без ответа сознательно. Не всё, что тревожит тёмные земли, укладывается в рамки уже знакомой Широты.

Теория Мультивселенной: Скиталец

Часть вторая. Возвращение

Изнанка складок тянулась за бортом привычной вязкой темнотой — тем ровным, неизменным пейзажем, который отличал долгие переходы от коротких прыжков. Ирис развалилась в кресле, подбрасывая на ладони мешочек с Витками, будто взвешивала его не столько физически, сколько на предмет справедливости.

Ирис Вельд: Знаешь, для человека, который только что получил доплату за информацию, ты выглядишь подозрительно равнодушным к деньгам.

Алан сидел у противоположной стены, всё ещё в одной перчатке — вторую так и не надел с момента взлёта.

Алан: Деньги решают проблемы, которых у меня нет.

Ирис Вельд: О, простите, ваше сиятельство. А какие проблемы у вас есть, раз Витки не по вашей части?

Сая, сидевшая чуть в стороне, не поднимая взгляда от своей пластины, где всё ещё покачивались затухающие линии карты Тэла Ронн, вставила спокойно:

Сая Нортвинд: Оставь. Не все летают ради оплаты.

Ирис Вельд: Ну простите, что не все из нас родились с запасом Витков в колыбели.

Алан чуть повернул голову — не раздражённо, скорее с той же ровной, изучающей интонацией, с которой он обычно смотрел на аномалии.

Алан: Дело не в запасе. Дело в том, что Витки измеряют то, что можно потерять и восполнить. У меня почти не осталось того, что подходит под это определение.

Ирис моргнула, явно не ожидав такого поворота вместо очередной сухой отговорки.

Ирис Вельд: Это должно было прозвучать глубокомысленно или просто мрачно? Потому что вышло и то, и другое сразу.

Алан: Вышло честно. Остальное — как получится.

Сая наконец подняла взгляд, переводя его с погасшей пластины на капитана.

Сая Нортвинд: Тогда зачем берёшь заказы вообще? Если не ради Витков.

Алан ненадолго замолчал — не потому, что не знал ответа, а потому, что взвешивал, насколько его стоит озвучивать вслух.

Алан: Потому что стоять на месте — единственное, чего я не могу себе позволить.

Ирис Вельд (тихо, впервые без подколки): Звучит не как выбор. Звучит как приговор.

Алан не ответил — и снова, как уже не раз за этот день, его молчание сказало больше, чем сказали бы слова.

Ирис ещё раз взвесила мешочек на ладони, затем без особого энтузиазма закинула его в один из ящиков, вросших в стену корабля.

Ирис Вельд: Ладно. Раз тебе не важны деньги — раздели тогда хотя бы поровну между мной и Саей. Меньше поводов для будущих склок.

Алан: Уже сделано. Половина уже переведена вам обеим до посадки на Тэла Ронн.

Ирис Вельд: Стой, что? Когда ты это успел?

Алан: Пока вы спорили о том, дышит корабль или нет.

Сая позволила себе едва заметную улыбку — не широкую, но настоящую, — и вернулась к пластине, где линии карты окончательно погасли, оставив после себя лишь тонкий, едва заметный отпечаток пройденного пути.

Стыковочные площадки Гильдии на родной планете встретили их привычным гулом — сотни кораблей всех форм и рангов, снующие туда-сюда фигуры Скитальцев, крики грузчиков, разгружающих трофеи из дальних складок. Тэла Ронн осталась позади, как и всегда бывает с чужими мирами — быстро блёкнущим воспоминанием на фоне суеты дома.

Трап опустился, и все трое сошли на знакомую твёрдую землю.

Ирис Вельд: Ну что, до следующего раза, капитан. Постарайся хотя бы недели две не находить ничего, что заставит меня снова садиться на эту дышащую штуку.

Алан коротко кивнул — привычный, экономный жест прощания.

Алан: Обещать не буду.

Он уже развернулся, чтобы направиться к станции — той самой, откуда местные поезда расходились по другим районам огромного города Гильдии, — когда путь ему и остальным преградили две фигуры в форме, явно не гильдейской: строгие плащи с эмблемой весов, зажатых в кулаке — символ Хранителей Долга, тех, кто следил за исполнением кредитных обязательств между мирами.

Хранитель: Ирис Вельд?

Ирис напряглась мгновенно — вся её обычная лёгкость исчезла в долю секунды.

Ирис Вельд: Допустим.

Хранитель: У вас непогашенный остаток по кредиту, оформленному при эвакуации с Бланеты Кессир. Сумма выросла с процентами за истекший период.

Сая нахмурилась, переводя взгляд с документа в руках Хранителя на саму Ирис.

Сая Нортвинд: Кессир? Ты никогда не говорила, что была там.

Ирис Вельд (не глядя на неё, всё внимание — на Хранителе): Не самая приятная тема для застольных бесед.

Хранитель: Полное погашение требуется в течение десяти дней, либо будет наложен арест на будущие выплаты по контрактам Гильдии.

Ирис молча полезла в карман, вытащила ту же половину мешочка Витков, которую Алан перевёл ей ещё в полёте, и, не считая, протянула Хранителю.

Ирис Вельд: Возьмите частью. Остальное — после следующего заказа.

Хранитель сверился с суммой, коротко кивнул и, не тратя больше слов, удалился вместе с напарником — так же строго и буднично, как появился.

Ирис выдохнула, только сейчас позволив себе на секунду опустить плечи.

Ирис Вельд: Ладно. Это было унизительно вовремя.

Сая Нортвинд: Кессир — это ведь та планета, которую… поглощало?

Ирис Вельд (коротко, без обычной иронии): Да. Чёрная дыра доедала её ещё три года после того, как я оттуда выбралась. Эвакуация была не бесплатной.

Она невольно посмотрела в сторону, туда, где несколько минут назад стоял Алан — и обнаружила, что его уже нет.

Ирис Вельд: Так. А где наш капитан?

Сая проследила за её взглядом, окинула площадку — и заметила лишь удаляющийся силуэт в знакомом плаще с капюшоном, уже почти скрывшийся за поворотом к станции, где на путях с тихим гулом отходил очередной состав в другую часть города.

Сая Нортвинд: Уехал. Пока мы разбирались с Хранителями.

Ирис Вельд: Ну естественно. Конечно же именно сейчас, когда мы могли бы наконец спросить его о чём-то настоящем.

Она раздражённо провела рукой по волосам, глядя на исчезающий поезд.

Ирис Вельд: Мы третий месяц летаем с человеком, у которого второй ранг, при том что он управляется с аномалиями так, будто их пишут специально под него. Мы знаем ту жуткую историю про свёрнутую складку и напарника. Мы знаем, что деньги ему не нужны настолько, что он раздаёт их без раздумий. И это всё.

Сая Нортвинд: Не всё. Мы ещё знаем, что он не любит говорить о числе своих прыжков.

Ирис Вельд: О, прекрасно, это очень сужает круг подозреваемых.

Сая молчала какое-то время, глядя туда же, куда скрылся поезд — задумчиво, без обычной невозмутимости.

Сая Нортвинд: Может, и к лучшему, что мы не спросили сейчас. Некоторые вещи не стоит выяснять второпях, на стыковочной площадке.

Ирис Вельд: Или, может, он просто мастер вовремя исчезать, чтобы не отвечать на неудобные вопросы.

Сая не стала спорить — просто чуть повела плечом, как будто соглашаясь, что оба варианта имеют право на существование.

Они медленно направились через площадку, туда, где начинались более тихие улицы города Гильдии — прочь от суеты стыковочных доков.

Ирис Вельд: Ладно, раз уж мы затронули тему тайн — у меня встречный вопрос. Почему ты вообще согласилась второй раз лететь с человеком, который «чуть не оставил напарника в свёрнутой складке»? Не самая заманчивая рекомендация.

Сая пожала плечами, глядя себе под ноги.

Сая Нортвинд: Потому что я читала полный отчёт, а не слух. Там было немного иначе, чем это разошлось по кулуарам Гильдии.

Ирис Вельд: О, теперь ты обязана рассказать.

Сая Нортвинд: Не обязана. Но расскажу. Тот напарник сам вошёл в нестабильную складку без разрешения, вопреки прямому приказу капитана — хотел выслужиться, взять трофей в одиночку. Алан вытаскивал его почти минуту сверх допустимого предела, прежде чем сам чуть не остался там.

Ирис остановилась.

Ирис Вельд: Об этом в слухах вообще не было ни слова.

Сая Нортвинд: Слухи любят версию покороче. «Капитан чуть не бросил напарника» звучит куда удобнее для пересказа за кружкой, чем «капитан чуть не погиб, вытаскивая идиота из его же ошибки».

Ирис задумчиво поджала губы, обдумывая услышанное.

Ирис Вельд: Ладно, это меняет дело. Немного.

Сая Нортвинд: А что до денег — думаю, дело не в равнодушии. Скорее в том, что деньги для него — единственное, чем он может распоряжаться легко. В отличие от всего остального.

Ирис Вельд: Это было почти проницательно с твоей стороны.

Сая Нортвинд: У меня бывает.

Ирис хмыкнула, но уже без прежней колкости — скорее с оттенком чего-то похожего на уважение.

Ирис Вельд: Раз уж мы тут откровенничаем — а ты? Почему ты вообще стала наёмницей? Не похоже на тебя — врываться с боем в чужие проблемы за деньги.

Сая ненадолго замолчала, и на этот раз пауза была её собственной, а не позаимствованной у капитана.

Сая Нортвинд: Потому что дома меня всё устраивало ровно до той степени, что я перестала понимать, зачем существую. Хотя бы здесь я точно знаю, зачем меня зовут.

Ирис Вельд: Ну вот. И кто теперь мрачный и глубокомысленный.

Сая Нортвинд: Училась у лучших сегодня.

Поезд шёл через город плавно, без рывков — рельсы были проложены не по земле, а чуть приподняты над ней, огибая районы дугами, слишком идеальными для случайной застройки. Алан сидел у окна, всё так же в капюшоне, хотя вагон был почти пуст.

В ухе тихо щёлкнуло — сигнал входящей связи через закреплённый за ухом передатчик, крошечный и незаметный под тканью капюшона.

Голос в наушнике: Ты снова опаздываешь.

Алан: Я всегда опаздываю. Ты всегда об этом напоминаешь.

Голос в наушнике: Потому что каждый раз есть шанс, что в этот раз сработает.

Алан слегка откинул голову назад, глядя в окно на проносящиеся мимо кварталы.

Алан: Как обстановка?

Голос в наушнике: Терпимо. Терпимее, чем твоя привычка отвечать вопросом на вопрос.

Алан: Это семейное.

На другом конце связи раздался короткий, невольный смешок — быстро подавленный, будто говорившая не хотела показывать, что фраза её задела за живое.

Голос в наушнике: Просто будь на месте вовремя хотя бы сегодня. Есть разговор, который не стоит вести по связи.

Алан: Приеду.

Связь оборвалась так же тихо, как началась — без прощаний, будто оба знали, что они не нужны.

Поезд остановился в районе, разительно отличавшемся от суетливых кварталов у стыковочных площадок — тихие, ухоженные улицы, дома из светлого камня, почти лишённые вывесок Гильдии. Здесь жили те, кому не было нужды зарабатывать репутацией.

Алан сошёл на пустую платформу и направился к одному из домов в глубине квартала. Дверь открылась ещё до того, как он успел коснуться её рукой.

На пороге стояла женщина — старше него на вид лет на пять-шесть, с той же сдержанной осанкой, что была у Алана, но во взгляде куда больше открытой властности, чем он когда-либо позволял себе показывать. Её звали Вивел Штерн Даркнес.

Вивел: Ты снял капюшон ещё на подходе. Прогресс.

Алан: Хотел, чтобы ты сразу поняла, что разговор мне не в тягость.

Она посторонилась, впуская его внутрь.

Дом внутри оказался тёплым, обжитым — совсем не похожим на строгий, почти пустой интерьер корабля. Стены увешаны выцветшими рисунками, явно детскими, в простых деревянных рамках.

Вивел: Сядь уже. Ты стоишь так, будто ждёшь, что я вот-вот выдам тебе новое задание.

Алан опустился на диван — чуть скованно, будто разучился делать это без цели.

Алан: Привычка.

Вивел: Плохая привычка.

Она поставила на стол две чашки с чем-то горячим и уселась напротив, поджав под себя ноги.

Вивел: Никакой работы сегодня. Ни моей, ни твоей. Просто — поговорим.

Алан приподнял бровь — едва заметно.

Алан: Ты никогда так не открываешь разговор.

Вивел: Значит, сегодня особенный день. Не порти его подозрительностью.

Она кивнула на один из рисунков на стене — детский, немного неровный: две маленькие фигурки держались за руки на фоне чего-то, отдалённо напоминающего звёздное небо.

Вивел: Помнишь это?

Алан посмотрел на рисунок дольше, чем требовалось для простого узнавания.

Алан: Ты рисовала. Я держал банку с краской и постоянно её ронял.

Вивел: Ты ронял её специально, чтобы я злилась, а потом смеялась.

Алан: Не помню такого умысла.

Вивел: Конечно, не помнишь. Ты был слишком занят тем, что делал вид, будто тебе всё равно, даже в шесть лет.

Он позволил себе едва заметную тень улыбки.

Алан: Кто-то из нас должен был быть сдержанным.

Вивел: Сдержанность и то, что ты делаешь сейчас, — не одно и то же, но ладно.

Она отпила из своей чашки, глядя на него уже мягче.

Вивел: Помнишь, как отец брал нас смотреть на прыжки кораблей с крыши старого терминала? Тайком, потому что маме бы это не понравилось.

Алан: Ты каждый раз пыталась угадать, куда летит корабль, по цвету вспышки при прыжке.

Вивел: И ни разу не угадала правильно.

Алан: Ни разу. Но продолжала пытаться.

Вивел: Кто-то из нас должен был быть упрямым.

Оба замолчали на мгновение — тепло, тем молчанием, что бывает только между людьми, знающими друг друга дольше, чем помнят себя самих.

Вивел: Знаешь, иногда я жалею, что мы оба выбрали то, что выбрали. Было бы проще, если бы хоть один из нас остался просто… дома.

Алан: Тогда рисунок на стене остался бы единственным звёздным небом, которое мы видели.

Вивел: Возможно. Но зато я бы не проверяла каждую неделю списки прибывших кораблей, высматривая твоё имя.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

Алан: Ты правда это делаешь?

Вивел: Не отвечу. Испортишь момент своей самодовольной догадливостью.

На следующее утро заказ Ирис оказался чуть более людным, чем она привыкла — команда из четырёх человек под руководством капитана по имени Роун Аксель.

Роун Аксель: Вельд, да? Наслышан. Работала с тем молчаливым капитаном второго ранга, верно?

Ирис Вельд: Работаю. Настоящее время, не прошедшее.

Роун Аксель: Ну да, ну да. Просто удивительно, что вы двое вообще ужились. У него ведь ни рейтинга приличного, ни репутации — как он вообще заказы получает?

Ирис почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось.

Ирис Вельд: Получает. Работой, а не болтовнёй за спиной.

Роун поднял руки в примирительном жесте, но усмешка с лица не сошла.

Роун Аксель: Эй, никакого неуважения. Просто наблюдение. У тебя вон — двести с лишним по обоим атрибутам, а у него, говорят, едва наберётся до трети от того. Странное партнёрство.

Ирис Вельд: Может, потому что рейтинг измеряет не то, что вы думаете.

Она отвернулась к карте предстоящего задания, обрывая разговор.

На другом конце города Сая работала иначе — тише, без лишних слов. Исследовательская группа состояла из трёх учёных под руководством пожилой женщины по имени Ортенс Гвейл.

Ортенс Гвейл: Нортвинд, верно? Мне рекомендовали именно вас — сказали, вы умеете не разрушать то, что читаете.

Сая Нортвинд: Стараюсь.

Ортенс Гвейл: Хорошая черта. Редкая среди наёмников вашего уровня.

Один из младших исследователей не удержался от любопытства.

Младший исследователь: А правда, что вы летаете с тем капитаном второго ранга? Даркнесом?

Сая Нортвинд: Правда.

Младший исследователь: Просто странно, да? У вас с Вельд репутация под потолком, а капитан — почти на дне. Обычно ведь наоборот бывает — сильная команда тянется к сильному капитану.

Ортенс, не отрываясь от своих записей, вставила спокойно:

Ортенс Гвейл: Рейтинг измеряет то, сколько раз тебя выбрали. Не то, сколько раз ты был прав.

Сая едва заметно улыбнулась и не стала добавлять ничего от себя.

В доме на тихой окраине города было тихо иначе — не пустой, гулкой тишиной корабля, а той плотной, домашней, что бывает только там, где кто-то спит рядом.

Вивел так и осталась на диване — разговор незаметно перетёк в дрёму где-то на середине очередного воспоминания. Алан поднялся тихо и накинул на неё плед.

Он какое-то время постоял рядом, глядя на её лицо — расслабленное, лишённое той властности, что она всегда носила как броню, — а затем медленно прошёлся по дому, не зажигая лишнего света.

Комнаты почти не изменились с тех пор, как он бывал здесь в последний раз — тот же рисунок на стене, та же полка с выцветшими книгами, тот же угол в коридоре, где когда-то отмечали карандашом их рост.

Он остановился у этой отметки, глядя на неровные линии — свои, ниже, и её, чуть выше, — и на мгновение снял и вторую перчатку окончательно, просто чтобы провести пальцами по старому карандашному следу.

Заказ Ирис вёл её вглубь заброшенного промышленного квартала — аномалия смещения, искажавшая расстояния внутри старого склада. Ирис опустилась на колено у трещины, тянувшейся из глубины пола.

Ирис Вельд: Не механизм. Разрыв. Кто-то или что-то содрало здесь слой пространства слишком грубо, и оно с тех пор не может нормально срастись.

Роун Аксель: Можешь залатать?

Ирис Вельд: Могу. Но не аккуратно, как моя напарница умеет. У меня только один метод.

Она стянула перчатки и с хрустом костяшек погрузила обе ладони в трещину.

Ирис Вельд (сквозь зубы): Ну давай. Заживай. По-хорошему.

Пространство вокруг неё отозвалось резким, болезненным скручиванием, и трещинки на её руках стремительно расползлись выше, к запястьям.

Боль не утихала — она копилась, слой за слоем. Пальцы дрожали от напряжения, костяшки горели тем глухим, тянущим жаром, что бывает только при попытке заставить нечто неподатливое подчиниться грубой силе воли.

Ирис Вельд (сквозь зубы, едва слышно): Ну же… давай. Не заставляй меня умолять тебя срастись.

Роун Аксель: Вельд, у тебя кровь идёт из-под ногтей. Может, хватит?

Ирис Вельд (не поднимая головы): Ещё чуть-чуть. Я почти… почти его дожала.

Она стиснула зубы сильнее, и по её щеке скатилась одна-единственная слеза. И вдруг — так же резко, как начался разрыв, — сопротивление исчезло. Пространство под её пальцами будто выдохнуло, поддавшись, и рваные края трещины наконец сомкнулись, оставляя после себя лишь едва заметный, чуть тёплый шрам на полу склада.

Ирис Вельд (хрипло): Готово.

Роун присел рядом, аккуратно, но настойчиво забирая её руки в свои.

Роун Аксель: Тебе нужен медик. Немедленно.

Ирис Вельд (слабо усмехнувшись, всё ещё дрожа): Позже. Сначала — объясни мне, зачем я вообще так убивалась ради одной несчастной трещины в складе.

Она перевела дыхание, откинулась спиной на холодный металл ближайшего остова оборудования.

Ирис Вельд: Знаете, что самое обидное? Для самой Складки — для всей этой бесконечной топологии, что тянется выше и глубже, чем мы вообще способны представить — это ничто. Один крошечный порез, который затянулся бы сам по себе рано или поздно, без всякого моего участия.

Роун Аксель: Тогда зачем мы вообще сюда лезли?

Ирис Вельд: Потому что «само по себе» здесь означает годы. А не «рано или поздно» в человеческом смысле.

Она устало прикрыла глаза, но тут же снова их открыла.

Ирис Вельд: Хотя… стоп. Оно и правда заживало. Медленно, но заживало — я это почувствовала ещё до того, как коснулась его руками. Просто… слишком медленно. Даже для естественного темпа.

Роун нахмурился, глядя на едва заметный шрам на полу.

Роун Аксель: Что ты имеешь в виду?

Ирис Вельд: Я имею в виду, что естественное заживление Складки — не такое вялое. Оно как будто… тормозилось. Кем-то. Или чем-то.

Она посмотрела на собственные, всё ещё дрожащие пальцы.

Ирис Вельд: И вот это меня пугает больше, чем сама трещина.

Ни Ирис, ни Роун, ни кто-либо из присутствующих не могли знать истинной причины того тягостного, неестественного промедления, что они приняли за простую особенность старой, заброшенной складки.

Заживление действительно шло — медленно, но верно, подчиняясь тому же извечному ритму, каким Амфида залечивает любые свои мелкие разрывы, стягивая рваные края Формы обратно воедино без чьего-либо вмешательства. Но где-то глубже, чем способен уловить взгляд Скитальца даже второго ранга, за этим медленным срастанием безмолвно наблюдала воля куда более древняя и куда более могущественная, чем любая магия, доступная людям.

Один из Высших Духов — тех редких сущностей, что способны одновременно пронизывать миллионы складок Океана Мириад и повелевать многомерным временем внутри Первого Чертога, оставаясь при этом навечно запертыми в его пределах, — коснулся этого места задолго до прибытия команды. Не разрушая, не искажая напрямую — лишь чуть придерживая естественный ход исцеления, будто палец, лениво прижатый к натянутой нити, чтобы почувствовать её дрожь чуть дольше положенного.

Для самого Духа этот крошечный разрыв в полу заброшенного склада не значил ровным счётом ничего — меньше, чем миг, меньше, чем вздох. Но даже его мимолётное, безразличное внимание оставляло на Форме след, ощутимый смертными как необъяснимая, гнетущая медлительность — та самая, что так встревожила Ирис, хотя сама причина этой медлительности была ей столь же недоступна, как попытка разглядеть очертания целого океана, стоя на дне одной-единственной его капли.

Роун не стал дожидаться дальнейших уточнений — он аккуратно, но решительно поднял Ирис на ноги.

Роун Аксель: Всё остальное — потом. Сейчас ты идёшь к медику, и это не обсуждается.

Ирис хотела было возразить, но тело выбрало за неё раньше, чем она успела произнести хоть слово: колени предательски подогнулись.

Ирис Вельд (тихо, с досадой на саму себя): Ненавижу, когда тело меня предаёт раньше, чем я успеваю доспорить.

Роун Аксель: Значит, тело умнее тебя. Бывает.

Снаружи вечерний воздух ударил в лицо неожиданно свежо. Молодой наёмник семенил следом, то и дело оглядываясь на тёмный проём склада.

Молодой наёмник: А это… нормально? То, что она сказала? Про замедленность?

Роун Аксель: Не знаю. Но мне не нравится, что мы даже не можем сформулировать вопрос как следует, не то что найти ответ.

Он усадил Ирис на низкий каменный бортик у входа в переулок.

Роун Аксель: Медик будет через пару минут. Я вызвал его, пока ты возилась с разрывом.

Ирис Вельд: Заботливый. Кто бы мог подумать.

Роун Аксель: Не путай заботу с элементарным нежеланием объяснять твоему капитану, почему я привёз тебя в худшем состоянии, чем забрал.

Она издала короткий, слабый смешок и на мгновение прикрыла глаза.

Ирис Вельд (не открывая глаз): Знаешь, что самое страшное? Не боль. Не кровь под ногтями. А то ощущение, что пока я боролась с этой трещиной, что-то — или кто-то — наблюдало за мной так, будто я была не опаснее комара, копошащегося на коже великана.

Медик прибыл спустя считаные минуты — невысокий, немолодой мужчина с потёртой сумкой через плечо.

Медик: Так, так. Дай угадаю. Ломала Форму голыми руками вместо того, чтобы попросить её вежливо.

Ирис Вельд (слабо): Вежливость — не мой стиль работы.

Медик: Заметно.

Он опустился рядом, взял её ладони в свои и провёл над трещинками на костяшках чем-то вроде тонкой, светящейся нити.

Медик: Раны неглубокие. Форма уже начала сама срастаться — тело помнит, как быть целым, даже когда воля заставляет его забыть об этом на время.

Ирис Вельд: Звучит почти поэтично для медицинского осмотра.

Медик: Двадцать лет штопаю таких, как ты. Поэзия — единственное, что спасает от скуки.

Он закончил, аккуратно обмотав её ладони тонкой, почти невесомой тканью.

Медик: Три дня без резких вмешательств в Форму. Никаких трещин, никаких разрывов, даже если очень попросят.

Ирис Вельд: А если не попросят, а прикажут?

Медик: Тогда пусть приказывающий сам разбирается с последствиями.

Он поднялся, забросил сумку обратно на плечо и скрылся в вечерних сумерках квартала.

Ирис Вельд: Знаешь, что раздражает больше всего? Что теперь мне нечем будет отшучиваться, если кто-то спросит, почему я хожу с перевязанными руками.

Роун Аксель: Скажи правду. «Спорила с пространством и почти победила» звучит достаточно эффектно.

Ирис Вельд: Почти. Ключевое слово.

В доме на тихой окраине города утро наступило тихо и буднично. Алан стоял у плиты, методично разбивая яйца о край сковороды, а на столе рядом, раскрытая на середине, лежала толстая, потрёпанная временем книга.

Название на обложке давно стёрлось, но внутренние страницы, исписанные убористым, старинным почерком, всё ещё хранили заголовок раздела: «О счётности миров и пределах числа».

Он бросил взгляд на страницу, продолжая помешивать содержимое сковороды одной рукой, и уголок его губ едва заметно дрогнул — не в насмешке, а в том тихом, почти грустном узнавании, что бывает, когда читаешь чужую убеждённость, зная больше, чем автор мог себе представить.

Автор книги с почти религиозным трепетом описывал попытки исчислить бесконечность миров через трансфинитные ряды, будто упорядоченный ряд чисел мог однажды угнаться за тем, что изначально было создано вне всякого счёта.

Алан перевернул страницу, снял сковороду с плиты одним точным движением и, не отрывая взгляда от текста, покачал головой — тихо, почти незаметно.

Он знал то, чего не знал давно почивший автор: что сама попытка сосчитать Планы Бытия обречена не из-за недостатка человеческого гения, а потому что категория числа попросту рассыпается там, где начинается подлинная топология Амфиды. Ни один трансфинитный ряд, каким бы изощрённым он ни был, не способен обхватить то, что по самой своей природе выведено за пределы идеи счёта.

Вивел появилась в дверях кухни, всё ещё сонная, кутаясь в наспех наброшенный плед.

Вивел: Опять читаешь эту старую ерунду про числа?

Алан: Не ерунда. Просто написана человеком, который искренне верил, что математика способна объять необъятное.

Вивел: А ты, конечно, знаешь лучше.

Алан: Знаю иначе. Не всегда это одно и то же.

Он аккуратно переложил готовый завтрак на две тарелки, закрыл книгу с тихим, мягким хлопком и слегка улыбнулся.

Алан: Но пусть верит. Мёртвым авторам их иллюзии обычно не мешают спать спокойнее живых.

Завтрак не успел закончиться и наполовину, когда в дверь громко, настойчиво постучали. Вивел поднялась первой, бросив на брата короткий, слишком уж невинный взгляд.

На пороге стояла Сая — вымокшая насквозь, будто попала под ливень посреди раскопок.

Сая Нортвинд: Простите за вторжение. Я… искала капитана. На корабле его не было, а координаты этого дома нашлись в общем реестре экипажа.

Алан поднялся из-за стола так резко, что чуть не опрокинул тарелку.

Алан: Что случилось?

Сая Нортвинд: Ничего критичного. Просто раскопки затянулись дольше, чем планировалось, а обратный путь совпал с грозой. Хотела доложить о находке лично, а не по связи.

Вивел уже суетилась рядом, снимая с вешалки полотенце.

Вивел: Бедная девочка, ты вся дрожишь. Заходи скорее, разувайся, у нас как раз завтрак ещё не остыл.

Алан: Заходи. Она не кусается. Обычно.

Вивел (не оборачиваясь): Слышала это, между прочим.

Пока Сая осторожно проходила внутрь, стягивая мокрую куртку, Вивел на мгновение замерла у кухонного стола — вне поля зрения гостьи, но прямо перед братом — и на её лице проступило нечто, разительно отличавшееся от прежней беззаботной теплоты: узкая, слишком довольная собой усмешка.

Вивел (тихо, только для Алана): Кстати. Совсем забыла упомянуть.

Алан (настороженно): Что упомянуть?

Вивел: Мама с папой заедут через полчаса. Я решила, что раз уж у нас сегодня внезапно образовалась гостья, будет только правильно познакомить их со всей твоей командой разом.

Алан замер с чашкой на полпути ко рту.

Алан: Ты специально всё это подстроила.

Вивел (невозмутимо разливая чай по чашкам): Понятия не имею, о чём ты. Гроза — явление природное, я её не заказывала.

Алан: Не грозу. Их приезд.

Вивел (с абсолютно честными, широко распахнутыми глазами): Алан, я искренне оскорблена подобным недоверием к родной сестре.

Алан со стуком опустил чашку на стол.

Алан: Я прав.

Вивел (продолжая невозмутимо разливать чай): В чём именно?

Алан: В том, что ты специально дождалась, пока я расслаблюсь настолько, чтобы забыть спросить о планах на день. Классический приём.

Вивел (слегка порозовев, но не сдающая позиций): Ладно, ладно. Да. Я специально подгадала звонок родителям именно на сегодня, зная, что ты приедешь. И да, я специально не упомянула об этом раньше, потому что знала: если сказать заранее, ты найдёшь способ исчезнуть за час до их приезда под предлогом «срочного задания», которого на самом деле нет.

Алан: Задания у меня действительно есть. Просто не срочные.

Вивел: Вот именно поэтому я и промолчала.

Вивел (мягче): Пойми, они ведь тоже скучают. Отец каждый раз, когда видит списки прибывших кораблей, делает вид, что ему безразлично, а потом ещё час ходит по дому и находит поводы упомянуть тебя в разговоре. Матери хоть немного, но легче, когда она видит тебя своими глазами, а не полагается на мои пересказы.

Алан ничего не ответил, лишь чуть отвёл взгляд в сторону окна.

Вивел: Я знаю, как ты относишься к их… чрезмерному вниманию. Особенно к отцовскому. Но раз уж ловушка захлопнулась — может, хотя бы в этот раз не станешь вырываться из неё через окно?

Алан: Через окно я выбирался всего однажды. И только потому, что дверь была заблокирована шкафом.

Вивел (с довольной улыбкой): Значит, договорились. Сегодня — никаких окон.

Ирис высадилась в жилом квартале, коротко попрощавшись с Роуном лёгким взмахом перевязанной руки. Корабль поднялся обратно в вечернеющее небо почти сразу, оставив её одну на знакомой, тихой улице.

Путь до собственной квартиры она прошла медленно, почти механически переставляя ноги. Дверь поддалась с привычным щелчком замка, впуская её в темноту пустого жилища.

Она не стала зажигать свет. Просто опустилась на край кровати, всё ещё в верхней одежде, и какое-то время сидела неподвижно, разглядывая перевязанные ладони в тусклом свете уличных фонарей.

Ирис Вельд (тихо, в пустоту): Хоть бы кто-то спросил, как я долетела.

Ответа, разумеется, не последовало — только привычный гул города за окном.

В доме на тихой окраине звонок в дверь на этот раз оказался куда более степенным и размеренным — два коротких удара, выдержанная пауза, ещё один.

Вивел вскочила первой, отбросив всякую наигранную невозмутимость.

Вивел: Они здесь!

Дверь открылась, впуская в дом двух людей — мужчину и женщину, оба уже в летах, но державшихся с той прямой, нестареющей осанкой, что выдавала в них людей, привыкших к дисциплине задолго до того, как их волосы тронула седина.

Мужчину звали Гарвель Штерн Даркнес — невысокий, но плотный, с тяжёлым, изучающим взглядом. Женщину, шедшую чуть позади него, звали Мирейн Штерн Даркнес — куда мягче лицом, но с той же скрытой цепкостью в глазах.

Гарвель Штерн Даркнес: Ну наконец-то. Дай хоть посмотреть на тебя как следует, а не через списки прибывших кораблей.

Он остановился напротив сына, окидывая его придирчивым, оценивающим взглядом.

Гарвель Штерн Даркнес: Всё ещё второй ранг.

Алан: Всё ещё.

Гарвель Штерн Даркнес: При твоих возможностях это едва ли не оскорбительно.

Мирейн мягко коснулась плеча мужа и шагнула вперёд, чтобы обнять сына.

Мирейн Штерн Даркнес: Не начинай с рейтинга хотя бы в первые пять минут, Гарвель.

Гарвель Штерн Даркнес (со вздохом): Пять минут. Хорошо. Даю ему пять минут форы.

Гарвель, оглядев комнату, заметил Саю, всё ещё сидевшую за столом с чашкой чая в руках.

Гарвель Штерн Даркнес: А это что за девочка?

Алан, не поднимая взгляда от собственной чашки, ответил с абсолютно ровной, почти равнодушной интонацией:

Алан: Если вы про Вивел — да, это ваша дочь. Возможно, стоит присмотреться повнимательнее, вдруг забыли за годы.

Вивел на мгновение застыла с приоткрытым ртом, а Мирейн едва слышно прыснула со смеху.

Гарвель Штерн Даркнес (со смесью раздражения и невольного веселья): Я имел в виду ту, что рядом с ней, и ты прекрасно это понял.

Алан: Понял. Но упустить возможность было бы преступлением.

Гарвель бросил на сына чуть более пристальный взгляд.

Алан: Сая — моя бывшая…

Он сделал паузу — короткую, почти незаметную для постороннего, но достаточно долгую, чтобы Вивел, уже поднёсшая чашку к губам, застыла с самым красноречивым выражением ужаса на лице.

Алан: …наёмница.

Вивел поперхнулась чаем настолько резко, что закашлялась, а Мирейн едва успела похлопать её по спине, сама с трудом сдерживая смех.

Вивел (сквозь кашель): Ты специально! Специально сделал паузу именно там!

Алан: Не понимаю, о чём ты. Я просто задумался, как правильно сформулировать её текущий статус в команде.

Гарвель, единственный, кто, похоже, не до конца оценил комизм ситуации, всё ещё хмурился, переводя взгляд с сына на порозовевшую от смущения Саю.

Гарвель Штерн Даркнес: Так. Бывшая наёмница. Значит, вы больше не сотрудничаете?

Алан: Сотрудничаем. «Бывшая» относилось к паузе, а не к реальности.

Сая, до этого державшая нейтральное молчание, наконец сочла нужным вмешаться, слегка порозовев уже не от смущения, а от лёгкого раздражения на подобную шутку за свой счёт.

Сая Нортвинд: Для протокола — я всё ещё действующий член экипажа. Просто промокла на задании и оказалась поблизости от вашего дома по чистой случайности, когда искала капитана.

Мирейн Штерн Даркнес (с искренним теплом в голосе): Не переживай, милая. У нас с Гарвелем богатый опыт распознавания шуток этого несносного мальчишки — обычно требуется секунд десять, чтобы понять, что он снова кого-то разыгрывает.

Алан: Десять секунд — это долго. Обычно хватало пяти.

Мирейн Штерн Даркнес: Ты растёшь, дорогой. В плохом смысле.

Гарвель, наконец расслабившись и убедившись, что никакой скрытой семейной драмы за этим не стоит, покачал головой с тем смирившимся выражением, что появляется у родителей, давно привыкших к специфическому чувству юмора собственных детей.

Гарвель Штерн Даркнес: Однажды твои шутки доведут кого-нибудь до сердечного приступа.

Алан: Тогда, по крайней мере, это будет интересная смерть.

Конец второй части

Часть третья. Голос свыше

Сознание возвращалось медленно, неохотно — так, как оно возвращается после чрезмерно долгого прыжка. Алан открыл глаза, ожидая увидеть знакомый потолок дома Вивел, привычную полутьму гостевой комнаты, — но вместо этого над ним раскинулась пустота. Не темнота, а именно пустота: ровная, безупречно белая, лишённая теней, углов и всякого намёка на источник света, который мог бы их отбрасывать.

Он рывком сел. Тело отозвалось с непривычным опозданием, будто сама реакция мышц на команду мозга здесь работала иначе, чем должна.

Комната — если это можно было назвать комнатой — не имела ни стен, ни видимых границ. Белизна тянулась во все стороны разом, и определить, где заканчивается пол и начинается воздух, не удавалось при всём желании.

Не один.

В нескольких шагах — хотя само понятие «шагов» здесь казалось условностью — стоял стул. Обычный, деревянный, до нелепости приземлённый на фоне окружающей пустоты. На нём сидело нечто, держащее в руках чашку, из которой шёл пар.

Алан попытался всмотреться пристальнее — и тут же ощутил, как сама попытка отзывается тупой болью где-то за глазами. Взгляд соскальзывал с существа снова и снова, не находя опоры: ни лица, ни выраженного силуэта, ни даже ясной границы, где заканчивается оно и начинается пространство вокруг.

И только один-единственный, почти нелепый в своей приземлённости факт бросился ему в глаза раньше прочих: у существа не было тени. Комната не отбрасывала теней в принципе — ни от стула, ни от чашки, — но что-то в самом отсутствии тени именно у этой фигуры ощущалось иначе, будто сам свет здесь, кем бы он ни был порождён, отказывался признавать существо частью той же реальности, что и остальные предметы.

Существо неспешно поставило чашку на блюдце.

Нуррагат: Ты проснулся быстрее, чем я рассчитывал. Обычно смертным требуется больше времени, чтобы принять, что они больше не спят.

Голос не звучал ни мужским, ни женским, ни даже единым: будто говорило сразу несколько интонаций, наложенных друг на друга и всё же сходящихся в одну ясную фразу.

Алан медленно поднялся на ноги.

Алан: Кто вы?

Нуррагат: Имя, которое я сейчас произношу для тебя, — не настоящее. Настоящего у меня, строго говоря, нет. Можешь звать меня Нуррагат. Так будет удобнее нам обоим.

Алан: Зачем я здесь?

Нуррагат: Две недели назад, по счёту твоего собственного мира, ты принял участие в столкновении у объекта, который твои соратники по Гильдии обозначили как «58». Ты сражался против расы, именуемой Кин'Тарай — древнего, прежде почти забытого народа, обитавшего в тех складках Амфиды на протяжении тысячелетий и черпавшего силу из самого разрушения звёзд как источника собственной магии. В ходе того боя звёздная система, где происходило столкновение, была уничтожена. Полностью.

Алан нахмурился, пытаясь вспомнить — но воспоминание ускользало, размытое, будто виденное сквозь мутное стекло.

Алан: Я не помню ничего подобного.

Нуррагат: Разумеется, не помнишь. Ты и не должен был. Ты смертный — а смертным по самой природе их бытия не полагается знать о мироздании больше того крошечного фрагмента, что умещается в пределах одной человеческой жизни. То, что произошло у объекта 58, было слишком велико, чтобы человеческая память приняла его без разрушения себя самой. Поэтому я его переписал.

Алан: Переписали?

Нуррагат: Ту складку пространства, где произошло событие. Целиком. Я стёр последствия и заново соткал ткань той части Амфиды так, будто уничтожения не случилось — во всяком случае, для тех глаз, что способны это заметить.

Алан: Зачем? Если вы можете просто стереть последствия — какая разница, что там произошло?

Нуррагат: Разница в том, мальчик, что твоё маленькое, локальное уничтожение породило волну. Не такую, что ощутима где-то за пределами Амфиды — вы, смертные, слишком часто воображаете, будто ваши поступки способны докричаться до вершин мироздания. Это не так. Но волна прокатилась достаточно широко, чтобы её заметили те, кому положено замечать подобное внутри самого Первого Чертога.

Алан: Высшие Духи.

Нуррагат: Именно. Не потому, что твой поступок был им интересен сам по себе — поверь, ни одна из ваших битв, ни одна ваша смерть или победа не значит для них ровным счётом ничего, точно так же, как трещина в половице заброшенного склада не значит ничего для самой Амфиды в целом. Но они ощущают сам факт волны — как ты ощутил бы лёгкий сквозняк в комнате, даже не видя, откуда он идёт. И если волна становится достаточно широкой, они начинают невольно приглядываться. Не к тебе лично. К той части бытия, откуда она пришла.

Алан: Тогда почему вы вмешались? Если моя жизнь для существ вашего уровня не значит ничего?

Нуррагат вновь поднял чашку, сделал неспешный глоток.

Нуррагат: Потому что я не Высший Дух, мальчик. Я стою на ступени неизмеримо ниже. Для меня твоя маленькая жизнь и твоя маленькая ошибка значат ровно столько, сколько может значить нечто, находящееся в пределах моего внимания, а не бесконечно ниже него. Разница между твоим Небом и Небом, на котором стою я, — не в силе. Не в размере. Она в самой природе того, что можно заметить в принципе.

Представь себе муравья, идущего по листу дерева. Для него весь мир — это прожилки листа, капля росы, тень соседней травинки. Он способен, приложив усилие, заметить сам лист целиком — если поднимется достаточно высоко и посмотрит. Это — твой мир, Амфида, при взгляде снизу вверх, от смертного до самого её предела. Теперь представь человека, стоящего рядом с деревом. Человек способен увидеть не только лист, но и всё дерево, весь сад, часть улицы за забором. Муравей для него существует — но не как отдельная забота, а как факт, слишком мелкий, чтобы требовать внимания, если муравей сам не заберётся человеку на ладонь.

Я — тот человек рядом с деревом, мальчик. Не выше. Просто иначе способен видеть.

А Высшие Духи, о которых мы говорим, — это уже не человек и не сад. Это нечто, способное одновременно видеть миллионы садов, миллионы деревьев, миллионы существ вроде меня — не сосредотачиваясь на каждом, а просто держа их все разом в поле того, что даже полем зрения назвать неверно.

Алан: Тогда почему они не всеведущи? Если они пронизывают миллионы небес одновременно?

Нуррагат: Потому что присутствие — не то же самое, что внимание, а внимание — не то же самое, что забота. Ваши смертные мифы любят рисовать богов, теряющих связь с миром от избытка могущества — слепых от собственного величия. Это неверно, мальчик. Высшие Духи не слепы. Они видят всё, что ниже них, всегда, без усилия, точно так же, как ты сейчас невольно ощущаешь тепло воздуха вокруг своей кожи, не задумываясь об этом отдельно. Но ощущать — не значит вглядываться. Из миллиарда мельчайших уколов, что достигают их постоянно, лишь единицы становятся достаточно резкими, достаточно необычными, чтобы заслужить нечто похожее на пристальный взгляд. Твоя маленькая волна у объекта 58 была одним из таких уколов. Достаточно резким, чтобы её заметили. Недостаточно резким, чтобы её продолжили разглядывать — если бы я вовремя не пригладил складку.

Тебе стоит понять одно, мальчик, прежде чем ты вернёшься обратно в свой уютный мир второго ранга и сестринских упрёков. Я потратил не так уж мало усилий, чтобы этот укол остался незамеченным настолько, насколько это вообще возможно. Но если ты продолжишь создавать волны такого масштаба — в следующий раз меня может не оказаться рядом, чтобы пригладить складку вовремя. А что случается со смертными, чья складка привлекает пристальный, а не рассеянный взгляд сверху, — тебе, полагаю, лучше не знать заранее.

Нуррагат поднялся со стула — точнее, само действие «подняться» стало заметно лишь по тому, что чашка с блюдцем вдруг остались висеть в пустоте без опоры, а фигура, до этого сидевшая, теперь будто существовала уже в ином положении, минуя сам процесс перехода между ними.

Нуррагат: И ещё одно, прежде чем мы простимся. Не пытайся искать меня после этого разговора. Не пытайся выяснить, кто я, откуда явился и почему счёл нужным потратить своё внимание на столь незначительную частицу бытия, как ты. Любопытство смертных к тому, что находится выше их уровня, редко заканчивается чем-то, помимо разочарования — или хуже.

Алан: Вы спасли меня. Почему я не должен хотя бы поблагодарить вас как следует?

Нуррагат: Ты уже поблагодарил меня тем, что задавал правильные вопросы, а не бросался благодарностями, которые ничего не стоят существу вроде меня. Прощание — не место для долгов, мальчик. А теперь закрой глаза. Ты ещё успеешь позавтракать до того, как твоя сестра проснётся и обнаружит, что ты уже встал раньше неё.

Белизна вокруг него дрогнула сильнее, стремительно теряя очертания, будто сама реальность, до этого державшаяся из последних сил, наконец позволила себе рассыпаться.

***

Он открыл глаза резко, рывком, хватая ртом воздух, как человек, слишком долго находившийся под водой.

Потолок над ним был знакомым — тот самый, потрескавшийся в углу, что он помнил ещё с детства. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались первые, ещё бледные лучи утреннего света. Где-то на первом этаже глухо звякнула посуда — Вивел, судя по звуку, уже была на кухне.

Алан рывком сел на кровати, судорожно осматривая комнату. Ни белизны, ни стула, ни чашки с паром.

Он поднёс ладонь к лицу — рука дрожала едва заметно, но достаточно, чтобы это не укрылось от его собственного, привычного к самоконтролю внимания.

Алан (тихо, самому себе): Две недели назад…

Он замер, пытаясь ухватить хоть что-то из тумана, окутывавшего события у объекта под номером 58 — и вновь наткнулся на ту же самую размытость. Не пустоту полного забвения, а именно туман — воспоминание, которое существовало где-то на самом краю сознания, но отказывалось подходить ближе, стоило лишь потянуться к нему напрямую.

Снизу донёсся голос Вивел.

Вивел (снизу, весело): Алан! Если ты не спустишься в течение пяти минут, я съем твою порцию!

Он несколько долгих секунд сидел неподвижно, глядя на собственные раскрытые ладони, а затем медленно поднялся, потянулся за одеждой, и, уже привычным движением надевая перчатки, тихо произнёс.

Алан: Кин'Тарай…

Он замер на середине фразы, пытаясь удержать это единственное всплывшее в памяти слово прежде, чем и оно ускользнёт следом за остальными, — и, так и не сумев вспомнить больше ничего, коротко выдохнул и направился вниз, к завтраку.

***

Алан спустился на кухню — по виду совершенно обычный, разве что чуть более задумчивый, чем всегда.

Вивел уже сидела за столом, доедая тост, и смерила его придирчивым взглядом.

Вивел: Ты выглядишь так, будто всю ночь решал уравнение, которое не сходится.

Алан: Просто плохо спал.

Вивел: Ты никогда не спишь плохо. Ты либо спишь как убитый, либо не спишь вообще — знаю это ещё с тех пор, как тебе было десять.

Он опустился на стул напротив, машинально придвинув к себе тарелку.

Алан: Может, впервые за долгое время что-то поменялось.

Вивел прищурилась.

Вивел: Так. Выкладывай.

Алан: Нечего выкладывать.

Вивел: Ты только что произнёс фразу почти философского содержания за завтраком.

Он позволил себе едва заметный вздох.

Алан: Приснился странный сон. Вот и всё.

Вивел: Про что?

Алан: Не помню толком. Что-то про белую комнату.

Вивел (тише, без прежней шутливости): Ты умеешь врать почти всем, братец. Но не мне.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

Алан: Даже если бы я хотел рассказать — я сам не уверен, что смогу объяснить это словами, которые прозвучат не как бред сумасшедшего.

Вивел откинулась на спинку стула, скрестив руки.

Вивел: Ладно. Не буду давить. Но если однажды тебе всё же захочется прозвучать как сумасшедший — я всё ещё сижу за этим столом.

Он коротко кивнул, забирая с тарелки кусочек тоста скорее по привычке, чем из голода, и разговор плавно перетёк в куда более безобидное русло.

***

Мысли не отпускали его весь день. Слово «Кин'Тарай» продолжало всплывать в сознании обрывками.

Он попытался, сидя позже в одиночестве в своей комнате, выстроить хоть какую-то логику из услышанного. Амфида — слово знакомое, книжное, из тех трактатов, что он читал за завтраком неделей раньше с лёгкой снисходительной усмешкой. Первый Чертог. Складки. Планы Бытия. Он всегда относился к подобным текстам как к красивой, но абстрактной метафизике. Теперь же эти слова обрели вес, которого прежде не имели.

Алан (тихо, самому себе, глядя в потолок): Что вообще такое Амфида, если не просто красивое слово из старых книг?

Он поднялся, подошёл к окну, глядя на вечереющий город снаружи, и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгое время этот вид не приносил ему привычного спокойствия.

Алан: Если существо вроде Нуррагата — лишь «человек рядом с деревом»… то что тогда представляют собой те, кого он называет Высшими?

Вопрос повис в тишине комнаты без ответа — и именно в этот момент тишина ответила ему сама. Не звуком снаружи, а чем-то, что возникло прямо внутри его собственных мыслей — не заглушая их, а будто вплетаясь между ними.

Нуррагат (в мыслях): Любопытство. Именно то, о чём я предупреждал.

Алан замер на месте, чувствуя, как по спине пробегает неприятный, ледяной холодок.

Алан (мысленно, стараясь звучать ровно): Вы обещали, что не будете следить за мной.

Нуррагат (в мыслях): Я обещал не отвечать на твоё любопытство подробностями о себе. Я не обещал оставить тебя без присмотра после того, как вложил в переписывание твоей ошибки куда больше усилий, чем ты в состоянии оценить.

Алан (мысленно): Тогда зачем вы вернулись сейчас?

Нуррагат (в мыслях): Затем, что ты снова задаёшь вопросы, ответы на которые тебе не по силам вынести. Забудь Амфиду, мальчик. Забудь Кин'Тарай. Забудь белую комнату и голос, звучащий в твоей голове прямо сейчас. Живи так, будто ничего этого никогда не происходило — не потому, что я требую этого из прихоти, а потому, что каждая минута, потраченная тобой на то, чтобы понять природу вещей, находящихся выше тебя, — это ещё одна крошечная рябь, которую однажды заметят те, кому вовсе не следует замечать твоё существование.

Алан (мысленно, с непривычной для себя настойчивостью): А если я не смогу забыть?

Нуррагат (в мыслях, тише, почти без прежней насмешливой лёгкости): Тогда постарайся хотя бы вести себя так, будто забыл. Ради себя. Ради тех двоих, что летают с тобой на одном корабле и до сих пор не подозревают, чего едва не лишились две недели назад. И ради той женщины внизу, что сейчас напевает себе под нос, готовя ужин, даже не подозревая, что её брат разговаривает с чем-то, чему нет места в её представлении о мире.

Голос смолк так же внезапно, как появился. Он медленно опустился на край кровати, машинально сжимая и разжимая пальцы затянутых в перчатки рук, и долгое время сидел неподвижно, глядя в одну точку.

***

В доме царила непривычная суета — Гарвель методично протирал полки в гостиной, пока Мирейн разбирала стопку старых вещей у шкафа. Именно в этот момент в дверь постучали — Ирис и Сая явились узнать, здесь ли ещё капитан.

Мирейн, оторвавшись от стопки старых футболок, тут же расплылась в улыбке.

Мирейн Штерн Даркнес: О, ещё одна из команды! Заходите, заходите, у нас тут как раз генеральная уборка перед отъездом.

Гарвель, услышав голоса, вышел из гостиной, окинул обеих девушек оценивающим взглядом и коротко кивнул в знак приветствия — прежде чем его взгляд остановился на сыне, только что спустившемся вниз.

Гарвель Штерн Даркнес: О, вот и ты. Хорошо, что застали тебя дома — хочу перед отъездом кое-что сказать.

Гарвель бросил тряпку на спинку стула и скрестил руки на груди.

Гарвель Штерн Даркнес: Твоя мать весь вечер вчера не спала после того, как вы разошлись. Не из-за твоего ранга — плевать на ранг. Из-за того, как ты обращаешься с сестрой.

Алан приподнял бровь.

Алан: Я думал, вчерашние шутки были восприняты хорошо.

Мирейн отложила стопку вещей и подошла ближе, уже без прежней мягкой улыбки.

Мирейн Штерн Даркнес: Дело не в шутках, дорогой. Дело в том, как ты вообще с ней держишься. Как с… — она на мгновение замялась, — как с коллегой. Как с кем-то, кого ты вежливо терпишь, а не с сестрой, которую любишь.

Ирис и Сая, застыв у входа, обменялись быстрым, неловким взглядом.

Алан: Я не отношусь к ней как к коллеге.

Гарвель Штерн Даркнес: Тогда почему за весь вчерашний вечер ты ни разу не обнял её сам, только позволил обнять себя? Почему каждое твоё тёплое слово звучит так, будто ты произносишь его после внутреннего расчёта, а не потому что оно просто пришло само?

Алан промолчал.

Мирейн подошла ещё ближе, взяв сына за руку.

Мирейн Штерн Даркнес: Знаешь, каким ты был до двенадцати лет? Ты обнимал меня без причины просто потому, что проходил мимо. Ты рассказывал Вивел все свои секреты, даже самые глупые, ещё до того, как она успевала спросить. Ты был… живым, Алан. Настоящим. Тёплым.

Она сделала паузу, вглядываясь в его лицо с той материнской тревогой, что невозможно было спрятать даже за годы разлуки.

Мирейн Штерн Даркнес: А потом, где-то после двенадцати, ты словно… исчез. Остался кто-то очень похожий на тебя, вежливый, умный, заботливый по-своему — но не тот мальчик, что я помню.

Алан почувствовал, как земля под ногами будто на мгновение качнулась. Кровь отхлынула от лица настолько резко, что даже сквозь плотную ткань капюшона это стало бы заметно, если бы кто-то смотрел внимательнее. Единственной, кто заметил хоть тень перемены, оказалась Сая, чей взгляд зацепился за нечто неладное в самой его позе.

Алан (тихо, с заметным усилием держать голос ровным): Двенадцать лет — это очень давно, мама. Люди меняются.

Мирейн Штерн Даркнес: Люди меняются постепенно, дорогой. А ты изменился будто за одну ночь.

Он ничего не ответил на это.

***

Алан коротко извинился и вышел за порог, свернул за угол дома, туда, где никто не мог его видеть, и остановился, прижавшись спиной к холодной каменной стене.

И тогда это началось.

Звук пришёл не снаружи, а откуда-то изнутри собственной головы — резкий, дребезжащий, рваный. Хриплое шипение, наслаивающееся само на себя, прерываемое короткими вспышками статики.

Он зажмурился, стиснув зубы, прижав затянутую в перчатку ладонь к виску.

Алан (одними губами, едва слышно): Не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас.

Шум не утихал, лишь то нарастал, то ослабевал волнами, но сквозь его рваную ткань Алан различил то, что различал каждый раз: не голос, а само присутствие. Тихое, придавленное, едва ощутимое биение чего-то живого — того, что молчаливо существовало где-то под тем, что сам Алан привык называть собой.

Он не был тем, кем казался остальным. Не полностью.

То, что ходило по этой земле под именем Алана Штерна Даркнеса, было лишь частью целого. Той частью, что однажды, много лет назад, без всякой видимой причины оторвалась от единой души и удержала контроль над телом, оставив изначальное, подлинное «я» где-то в глубине, придушенным, безмолвным, но не мёртвым.

Он не знал, почему так вышло. Не помнил момента разделения — только то, что где-то около двенадцати лет от роду что-то внутри него сместилось, будто одна половина медленно, но необратимо потеснила другую.

Память пришла обрывками, лишёнными последовательности. Двенадцатилетний Алан — светлее лицом, живее в движениях — стоял в тёмной, слабо освещённой комнате. Он что-то говорил беззвучно, обращаясь то ли к самому себе, то ли к кому-то незримому рядом, руки его были подняты перед лицом, дрожащие, испуганные. Затем — рывок статики, куда более пронзительный, чем когда-либо после, — и картинка рассыпалась. Осталось лишь ощущение раскола — будто нечто единое и цельное вдруг разделилось надвое одним резким движением, без предупреждения, без видимой причины.

Вспышка угасла так же внезапно, как возникла.

Звук статики на мгновение усилился, будто нечто внутри, растревоженное словами матери о живом, тёплом мальчике, вновь попыталось напомнить о своём существовании.

Алан (мысленно, обращаясь в собственную глубину): Прекрати. Пожалуйста. Не сейчас, только не сейчас.

Ответа, разумеется, не последовало. Лишь сама интенсивность шума чуть спала.

Он никогда не рассказывал об этом ни матери, ни отцу, ни Вивел. Тем более — ни Ирис, ни Сае. Не потому, что не доверял им, а потому, что сам не знал, с чего вообще можно было бы начать объяснение того, что он до сих пор не мог до конца объяснить самому себе.

***

Алан вернулся в дом спустя несколько минут — внешне уже полностью овладевший собой.

Гарвель обернулся на звук открывшейся двери, но Мирейн мягко коснулась его локтя, останавливая.

Мирейн Штерн Даркнес: Не сейчас, Гарвель.

Алан коротко кивнул матери.

Алан: Простите. Мне нужно было проветриться.

Вивел поднялась и подошла ближе.

Вивел: Ты в порядке?

Алан: В полном.

Она не выглядела убеждённой, но не стала настаивать — лишь коротко сжала его плечо.

Гарвель, хоть и сдержал себя от продолжения прежнего разговора, всё же не удержался от последнего, куда более мягкого замечания.

Гарвель Штерн Даркнес: Мы не будем давить сегодня. Но подумай над тем, что сказала мать. Хотя бы подумай.

Алан: Подумаю.

Сборы прошли в приглушённой, неловкой атмосфере. Родители наконец покинули дом, и Мирейн, уже в дверях, обернулась в последний раз, чтобы обнять сына — крепче и дольше обычного.

Мирейн Штерн Даркнес (тихо, только ему): Я всё равно люблю того мальчика. Кем бы он теперь ни стал.

Алан ничего не ответил — просто на мгновение замер в её объятиях чуть дольше, чем позволял себе обычно.

***

Изнанка складок за бортом сменилась привычной вязкой темнотой перехода, и корабль плавно скользил сквозь неё, унося команду к новой точке назначения.

Сая просматривала присланные Гильдией материалы по новому заказу.

Сая Нортвинд: Каверны Хольм. Система разветвлённых подземных полостей на окраинной планете — заказ на сопровождение исследовательской бригады.

Ирис Вельд поморщилась почти сразу.

Ирис Вельд: О, чудесно. Подземелья. Обожаю подземелья.

Алан: Что не так с подземельями?

Ирис Вельд: Ничего, если бы не одно маленькое «но».

Сая договорила за неё.

Сая Нортвинд: Миазмы. Каверны Хольм известны устойчивыми скоплениями миазмов на нижних уровнях.

Ирис Вельд: Вот именно. Та дрянь, что липнет к Форме сильнее любой грязи и потом неделю не отмывается, сколько ни старайся.

Сая Нортвинд: Работа с миазмами требует постоянного контроля Формы. Расслабишься на секунду — и заражение расползается быстрее, чем успеешь среагировать.

Сая Нортвинд: Заказчик — сама исследовательская бригада. Группа инженеров и геологов уже находится на месте. Они столкнулись с активностью миазмов раньше срока — заявка на сопровождение была подана срочно.

Сая, глядя на данные, добавила тише:

Сая Нортвинд: Бригада ждёт нас у главного входа. Судя по последнему сообщению — они уже потеряли одного человека на нижних уровнях.

***

Подъёмная платформа с гулким скрежетом опускалась в зияющий провал главного входа. Внизу их уже ждали.

Бригадир Дориан: Скитальцы! Наконец-то, чтоб меня! Добро пожаловать в наше маленькое подземное царство!

За его спиной стояли рабочие, а чуть поодаль, обособленной группой, держались учёные в строгих исследовательских комбинезонах.

Исследователь Кель: Наконец-то. Мы теряем время с каждым часом промедления.

Сая Нортвинд: Насколько понимаю, не все здесь разделяют одинаковый взгляд на ситуацию.

Бригадир Дориан: Ну, скажем так. Мы, рабочие, привыкли, что каверны — штука опасная, но предсказуемая. А вот учёные в последние дни немного… на нервах.

Исследователь Кель: «Немного на нервах» — мягко сказано, когда пропавший коллега не отвечает на связь третьи сутки, а показатели плотности миазмов на нижних уровнях выросли втрое за последнюю неделю.

Алан: Тогда начнём с самого важного. Расскажите, что именно произошло с пропавшим.

Исследователь Кель: Его звали Ренвор. Геолог, работал с нами почти два года. Три дня назад он спустился на четвёртый уровень каверн с обычной разведывательной задачей — замерить плотность миазмов в новом ответвлении, которое мы обнаружили за неделю до этого.

Сая Нортвинд: В отчёте указано, что связь с ним оборвалась внезапно?

Исследователь Кель: Именно. Он вышел на связь ровно в назначенное время, доложил, что дошёл до нового ответвления, начал замеры… а потом связь просто оборвалась. Без крика, без паники в голосе. Просто — тишина.

Алан: Вы нашли хоть какие-то следы на месте, где оборвалась связь?

Исследователь Кель: Нашли. Оборудование Ренвора — целое, нетронутое. Но самого его — нет. Ни следов борьбы, ни крови.

Сая Нортвинд: Миазмы такой концентрации способны на многое. Но заставить человека исчезнуть без следа, оставив нетронутыми вещи вокруг него — это уже не типичное поведение аномалии подобного рода.

Алан: Тогда нам нужно спуститься туда же, где он пропал.

***

Кель лично проверил каждый выданный датчик плотности миазмов.

Исследователь Кель: Если датчик покажет уровень выше семи по шкале — немедленно разворачивайтесь.

Алан: Идём плотной группой. Сая — впереди, читаешь пространство. Ирис — замыкающая. Я — в середине.

Молодой рабочий проводил их до третьего уровня и, попрощавшись, поспешил обратно наверх.

Молодой рабочий: Будьте осторожны там. Ренвор был не из пугливых.

Чем глубже они спускались, тем ощутимее менялся сам воздух — становился плотнее, тяжелее, с едва уловимым, но неприятным привкусом. Камень местами приобретал странный, тёмный, будто обугленный оттенок.

Наконец коридор перешёл в более широкое пространство — вход в новое ответвление. Проход впереди уходил в темноту, куда более густую, чем позволял объяснить простой недостаток освещения.

Алан: Дальше — то самое ответвление.

***

Команда шагнула вперёд. Стены здесь были неестественно гладкими, покрытыми тонкими, едва заметными узорами.

Ирис Вельд (тихо, без обычной иронии): Ладно. Это уже не просто каверна.

Сая Нортвинд: Здесь пространство… не просто напряжено. Оно сжато. Как будто что-то методично стягивает его к одной точке.

Датчик на предплечье Алана тихо пискнул.

Алан: Шесть с половиной. Приближаемся к критическому порогу.

Впереди темнота начала слабо мерцать — не светом, а искажением самого воздуха.

Сая Нортвинд: Там что-то есть. Не движется — просто… присутствует.

Алан: Стойте здесь. Я подойду ближе один.

Он снял перчатку с одной руки, оставляя обнажённую ладонь на весу. Мир на мгновение потерял цвет.

То, что открылось за пределами обычного восприятия, не было существом. Это было отверстие — крошечный, но абсолютно реальный разрыв в самой ткани Формы, куда пространство вокруг медленно, но неотвратимо стекало.

Алан (тихо, скорее для себя): Не существо. Утечка.

Разрыв дрогнул сильнее — рябь вокруг него резко ускорилась, будто ощутив чужеродное присутствие.

Из глубины полости донёсся звук — низкий, тягучий скрип, рождавшийся будто прямо в сознании. И там, в самом центре искажения, на мгновение проступило нечто, отдалённо похожее на очертания человеческой фигуры — застывшей, вытянутой.

Алан (громко, обращаясь назад): Сая! Мне нужна твоя помощь — здесь не существо, здесь разрыв, и внутри него, кажется, всё ещё есть человек!

***

Сая и Ирис поспешили на зов.

Сая Нортвинд: Вижу. Разрыв не статичен — он медленно втягивает пространство вокруг себя, слой за слоем. А внутри…

Ирис Вельд: Это он? Это Ренвор?

Алан: Похоже на то. Но он не мёртв — по крайней мере, не полностью. Просто застрял между.

Сая Нортвинд: Если я попробую вытащить его силой, разрыв может расшириться резче. Нужно действовать осторожно, послойно.

Ирис Вельд: А если я попробую его дожать снаружи — сжать саму воронку, не дав ей расшириться, пока Сая работает изнутри?

Алан: Хорошо. Сая — работаешь над самим Ренвором. Ирис — держишь внешний контур. Я стабилизирую центр, беру основную нагрузку разрыва на себя.

Все трое заняли позиции. Первая попытка захлебнулась почти сразу — разрыв резко дёрнулся, стягиваясь плотнее, и силуэт Ренвора вновь начал ускользать обратно.

Ирис Вельд: Чёрт! Ушёл обратно!

Сая Нортвинд: Не останавливаемся. Заново, с самого начала.

Вторая попытка продержалась дольше, но сама воронка отозвалась новой волной сопротивления.

Алан: Не поддаётся. Собираем всё, что есть.

Третья попытка оказалась ещё изматывающей — разрыв начал имитировать ту же тактику, что демонстрировали твари на Тэла Ронн, пытаясь схлопнуть собственную структуру.

Ирис Вельд (тяжело дыша): Если он и в этот раз не поддастся…

Алан: Поддастся. Ещё раз.

Четвёртая попытка началась в плотной, сосредоточенной тишине. Разрыв дрогнул в последний раз, будто издав нечто похожее на вздох поражения, и тело Ренвора рухнуло вперёд, прямо в подставленные руки Саи.

Воронка позади них медленно стянулась сама в себя, теряя прежнюю плотность искажения, пока не растворилась окончательно.

Ирис Вельд (хрипло, пытаясь отдышаться): С четвёртой попытки. Отлично. Просто отлично.

Она вдруг замерла.

Ирис Вельд: Погодите. С четвёртой.

Сая Нортвинд: И что с того?

Ирис Вельд: В китайском счёте цифра четыре звучит почти так же, как слово «смерть». Суеверие, если верить старым книгам о культурах дальних миров. Мы едва не потеряли его именно на четвёртой попытке — а вытащили тоже на четвёртой.

Алан: Совпадение.

Ирис Вельд: Наверное. Но звучит как та деталь, которую вставили бы в дешёвую байку у костра, чтобы напугать новичков.

***

Обратный путь наверх дался куда легче морального изнеможения, оставшегося после спасения. Дориан и Кель, увидев живого, пусть и без сознания, Ренвора, синхронно бросились навстречу с одинаковым облегчением.

Корабль плавно оторвался от планеты, унося уставшую, но невредимую команду обратно домой.

Конец третьей части

Теория Мультивселенной: Скиталец

Часть четвёртая. Свет и раскол

Два года пролетели быстрее, чем Алан готов был признать вслух. Ирис давно перестала звать корабль «дышащей штукой» с прежним отвращением — теперь это звучало скорее ласково, чем брезгливо. Сая всё так же немногословна, но её молчание рядом с ним обрело другой характер — не дистанцию, а что-то вроде тихого, устоявшегося доверия. А сам Алан… Алан всё ещё снимал перчатку только по необходимости, всё ещё выбирал паузу вместо немедленного ответа — но за эти два года в нём появилось то, чего не было прежде: он начал улыбаться не только уголком губ, а иногда — по-настоящему.

В ту ночь он засыпал в своей каюте, как обычно, под тихий, чуть тёплый гул корабля.

Проснулся он не в белой комнате.

Вокруг простиралось поле — насколько хватало взгляда, тянулись розы: красные, белые, тёмно-бордовые, растущие не рядами, а вольно, как растут вещи, которым никто и никогда не указывал, куда именно расти. Его собственная кровать стояла прямо посреди этого поля, укрытая одеялом так же аккуратно, как он всегда её застилал сам, — нелепая, до странности домашняя деталь среди этого простора.

Чуть в стороне, там, где розы расступались правильным, будто нарочно очищенным кругом, стоял небольшой стол. На нём — ничего, кроме двух чашек. И ни единого цветка внутри этого круга, будто сама земля здесь договорилась не позволять розам заходить дальше границы, очерченной непонятно кем.

Под тенью раскидистого дерева — единственного во всём этом бескрайнем поле — сидела женщина. Или то, что предпочло принять перед ним именно такой облик: светлые, почти невесомые на вид волосы, платье, будто сотканное не из ткани, а из чего-то более мягкого и текучего, и лицо, на которое можно было смотреть без той характерной рези за глазами, что всегда сопровождала попытки разглядеть Нуррагата.

Алан поднялся с кровати — теперь уже привычным, спокойным движением, без прежней паники первого пробуждения в белой комнате — и медленно пошёл к столу через это бесконечное, шелестящее поле роз.

Женщина заметила его приближение и подняла взгляд, прежде чем он успел произнести хоть слово.

Незнакомка: Ты идёшь без страха. Приятная перемена.

Алан: Последний раз, когда я просыпался не дома, страх не слишком помог.

Она чуть улыбнулась — тепло, почти по-человечески, хотя что-то в самой этой теплоте ощущалось иначе, будто улыбка была искренней, но не совсем принадлежала лицу, на котором появилась.

Незнакомка: Садись. Чай, конечно, здесь чисто символический — ты ведь понимаешь, что тело, которое сейчас сидит напротив меня, спит совсем в другом месте.

Алан опустился на свободный стул, глядя на нетронутую чашку перед собой.

Алан: Кто вы?

Незнакомка: Ярлык, который ты сможешь произнести, — Лаэн. Настоящего имени у меня, впрочем, не больше, чем у того, кто явился к тебе в прошлый раз в белой комнате. Но, в отличие от него, я, пожалуй, не откажу тебе в чуть большей откровенности.

Алан: Вы дух.

Это не было вопросом — скорее констатацией.

Лаэн: Верно. Причём не из самых величественных. Средний класс, если тебе привычнее иерархии. Не Высшая — далеко не Высшая. Просто одна из тех, кто способен пронизывать не миллионы складок разом, а горсть, может, две. Скромное существование по меркам того, с кем ты уже имел неосторожность разговаривать прежде.

Алан позволил себе вопрос, который прежде, при Нуррагате, не рискнул бы задать вслух:

Алан: Тогда почему я молчал, когда впервые заговорил со мной он? Я ведь уже тогда понимал больше, чем показывал.

Лаэн склонила голову, разглядывая его с интересом, не лишённым лёгкой, почти материнской нежности.

Лаэн: Потому что молчание — единственная роскошь, доступная смертному перед лицом того, кто способен переписать саму складку твоего существования одним усилием мысли. Ты уже тогда понимал больше среднего человека — межаксиальные вектора, безграничность самой ткани пространства, то, что «край» Амфиды не более чем удобная выдумка для тех, кто не готов принять её истинную форму. Но понимание — не то же самое, что право голоса. Ты промолчал, потому что где-то в глубине уже чувствовал: перед лицом подобного существа любые твои слова — не более чем шелест листа перед бурей.

Алан: А перед вами?

Лаэн: Перед мной ты можешь говорить, о чём пожелаешь. Я не Нуррагат, дитя. Моя ступень выше твоей — но не настолько, чтобы твои слова превращались в шум ветра, стоит им коснуться меня.

Она подняла свою чашку, сделала неспешный, почти театральный глоток.

Лаэн: Знаешь, чем мне нравится здесь, внизу, если сравнивать с теми, кто стоит выше меня?

Алан: Чем?

Лаэн: Тем, что здесь всё ещё имеет значение то, что имеет значение для вас. Радость смертного от первого снега. Горечь потери. Нелепая гордость за плохо сваренный чай. Высшие видят вас всех разом, не различая деталей — как ты не различаешь отдельные молекулы воздуха, которым дышишь. Я же — я всё ещё способна замечать одну-единственную розу среди тысяч других. Мне это нравится. Быть достаточно маленькой, чтобы видеть частности.

Алан обвёл взглядом бескрайнее поле цветов вокруг них.

Алан: Тогда что здесь символизируют розы?

Лаэн: Ничего особенного, если честно. Просто я нахожу их красивыми. Даже духи среднего класса имеют право на маленькие, бессмысленные слабости.

Она вдруг посерьёзнела — не резко, а плавно.

Лаэн: Хочешь, я скажу тебе то, что редко говорят смертным прямо?

Алан: Говорите.

Лаэн: Всё сущее в Амфиде — это лишь свет. Помнишь трактат, что ты читал за завтраком? Тот самый, про Апофазис и его нисходящее сияние? Смертные мудрецы двадцати связующих вселенных ошибались лишь в одном: они думали, что свет, застывая, становится чем-то менее ценным, чем сам источник. Это неверно. Свет, застывший в форму камня, дерева, человеческого тела, — не деградация. Это просто ещё одна из его бесчисленных форм.

Алан: А когда мы умираем?

Лаэн: А когда вы умираете — свет просто перестаёт держать заданную ему форму. Знаешь, что удивительно? Даже гниение — это ведь тоже форма, пусть медленная и неприглядная. Но по-настоящему, если заглянуть достаточно глубоко, — тела не гниют. Они рассыпаются. Мгновенно, если смотреть с той высоты, с какой смотрю я. Просто вашим глазам, ограниченным линейным временем, кажется, что процесс растянут на недели.

Она чуть склонила голову.

Лаэн: В сказках это всегда красивее, чем в реальности, правда? «Рассыпался в пыль» звучит куда изящнее, чем то, что происходит на самом деле в любом морге захолустного мира. Но, по сути, сказки в этом отношении не так уж и лгут. Просто человеческий глаз слишком медленный, чтобы увидеть красоту происходящего, а человеческий нос — слишком чувствительный, чтобы простить ей время, которое она якобы занимает.

Алан долго молчал, обдумывая услышанное, пока где-то на краю сознания не завертелся новый вопрос.

Алан: А то, что происходит со мной… с тем, что заперто внутри меня уже больше десяти лет. Это тоже просто ещё одна форма света?

Лаэн отставила чашку в сторону, и её взгляд на мгновение стал глубже.

Лаэн: Нет. Не форма света. По крайней мере, не в том смысле, в каком я говорила прежде.

Алан почувствовал, как внутри, там, где обычно тлел лишь приглушённый, полузабытый шум статики, что-то едва заметно шевельнулось.

Алан: Тогда что это?

Лаэн: Раскол. Настоящий, редкий, почти не встречающийся раскол единой души на две части, удерживающие друг друга в вечном, безмолвном равновесии. Такое не рождается из ничего, дитя. Такое не случается «просто так», без причины, как бы тебе самому ни хотелось в это верить.

Алан замер.

Алан: Вы знаете причину.

Лаэн чуть склонила голову, и в её глазах отразилось нечто похожее на колебание.

Лаэн: Знаю больше, чем должна была бы знать существо моей ступени о делах одного-единственного смертного. Но не потому, что искала это знание специально, а потому, что раскол такого рода — вещь достаточно редкая, чтобы даже такие, как я, невольно её замечали, если она происходит достаточно близко к тем складкам, которые я способна охватить своим вниманием.

Алан: Тогда скажите.

Лаэн: Скажу. Но не всё сразу, и не потому, что играю с тобой, дитя, а потому, что то немногое, что я могу тебе открыть, уже само по себе достаточно тяжело для одного разговора за одну ночь.

Она подняла руку, и меж её пальцев на мгновение соткался крошечный, едва заметный сгусток мягкого, тёплого света.

Лаэн: Раскол, подобный твоему, случается не по прихоти случая и не по воле того, кто раскалывается. Он случается тогда, когда единая душа сталкивается с тем, что превышает её способность вынести целостность. Не физическая боль, не страх смерти — что-то куда более фундаментальное. Прикосновение к чему-то, для восприятия чего смертная душа попросту не была рассчитана.

Алан почувствовал, как у него пересохло во рту.

Алан: В двенадцать лет?

Лаэн: В двенадцать лет, дитя. Слишком рано для того, что, по всем законам, должно было либо не коснуться тебя вовсе, либо, коснувшись, оборвать твою жизнь мгновенно и безболезненно, не оставив после себя даже раскола, — только пустоту.

Свет между её пальцами мягко угас.

Лаэн: Ты выжил. Расколовшись, но выжив. И вот уже больше десяти лет одна половина твоей души — та, что сейчас говорит со мной, — несёт бремя обеих, в то время как вторая спит где-то в глубине, не мёртвая, но и не по-настоящему живая в привычном смысле.

Алан: Почему я не помню, что именно произошло?

Лаэн: Потому что память об этом — единственное, что осталось не расколотым, а полностью, безжалостно стёртым. Не тобой. Не мной. Чем-то, что сочло милосерднее лишить тебя воспоминания, чем позволить тебе носить его вместе с самим расколом.

Алан долго молчал, обводя взглядом бескрайнее поле роз вокруг них.

Алан: Вы сказали «милосерднее». Значит, кто-то сделал это намеренно.

Лаэн взглянула на него с тяжёлым, почти извиняющимся выражением.

Лаэн: Да, дитя. Кто-то сделал.

Алан почувствовал, как внутри — там, где обычно тлел лишь приглушённый шум статики — что-то сжалось плотнее.

Алан: Кто?

Лаэн покачала головой — мягко, но однозначно.

Лаэн: Вот это, дитя, я тебе не скажу. Не потому, что не знаю — а потому, что некоторые двери лучше открывать самому, а не потому, что кто-то другой толкнул их для тебя раньше срока.

Алан: Это несправедливо.

Лаэн: Справедливость — категория смертных, дитя. Существа моей ступени и выше руководствуются не ею, а куда более странными и неочевидными соображениями. Но я скажу тебе кое-что взамен, раз уж не могу дать имя.

Она вновь подняла свою чашку, покрутила её в руках.

Лаэн: То, что тебя расколол, — не было актом жестокости. Как бы дико это ни звучало, учитывая, что ты провёл больше десяти лет, нося чужую половину как единственно возможную собственную.

Алан: Тогда чем это было?

Лаэн: Актом сохранения. Ты должен был умереть в тот день, дитя. Полностью, без остатка, без единого шанса на восстановление. То, что коснулось твоей души в двенадцать лет, было достаточно велико, чтобы стереть тебя так же легко, как ты сам стираешь пыль с подоконника. Раскол — это не наказание. Это единственный способ, каким твоя душа сумела выдержать удар, слишком большой для целого, но не слишком большой для двух половин, каждая из которых несёт лишь часть тяжести.

Алан долго молчал, обдумывая это.

Алан: Значит, я не жертва злого умысла. Я просто… выжившая половина.

Лаэн: Именно так, дитя. И, если тебе от этого станет чуть легче, — то, что спит в глубине тебя, не страдает. Не в том смысле, в каком страдал бы человек, запертый в темноте. Оно просто ждёт. Терпеливо, без счёта времени, потому что там, где оно сейчас находится, само понятие «времени ожидания» не имеет привычного смысла.

Алан: Оно когда-нибудь проснётся?

Лаэн чуть улыбнулась.

Лаэн: Это, дитя, зависит уже не от меня, не от того, кто когда-то раскроил тебя пополам ради твоего же спасения, и даже не от той половины, что спит. Это зависит только от тебя — от того, что ты, живущий здесь и сейчас, выберешь делать со временем, что тебе отпущено.

Она поднялась со своего места под деревом, и вместе с этим движением поле роз вокруг них будто чуть заметно колыхнулось, как от лёгкого, неощутимого ветра.

Лаэн: А теперь, полагаю, тебе пора возвращаться. Твоё тело давно ждёт пробуждения, а у меня, признаться, не так уж много времени, которое я могу позволить себе потратить на одного смертного, каким бы занятным он ни был.

Алан тоже поднялся, глядя на неё с тем странным, впервые за долгие годы искренним выражением благодарности.

Алан: Спасибо. За то, что рассказали хоть что-то.

Лаэн: Не благодари меня раньше времени, дитя. Иногда знание — не облегчение, а лишь новый, более тяжёлый груз, который приходится нести вместо прежнего, лёгкого неведения.

Поле роз вокруг начало медленно, мягко растворяться в свете, столь же тёплом и мягком, каким был сгусток, соткавшийся между её пальцами несколькими минутами ранее — и последнее, что Алан успел увидеть перед тем, как сознание вновь начало ускользать обратно к пробуждению, была её улыбка, спокойная и чуть печальная одновременно.

***

Алан открыл глаза — на этот раз без рывка, без судорожного хватания воздуха. Потолок каюты был знакомым, привычным, и впервые за долгое время само пробуждение ощущалось не как возвращение из чего-то тревожного, а как выход из разговора, который был нужен ему куда больше, чем он сам готов был признать ещё вчера.

Он лежал неподвижно несколько минут, глядя в потолок и позволяя словам Лаэн осесть внутри — не тяжестью, а чем-то более похожим на решение, которое давно назревало, просто ждало последнего толчка.

Затем он поднялся, оделся привычным движением и первым делом направился не домой, а на станцию.

***

Вокзал в этот утренний час был почти пуст. Алан подошёл к билетной стойке с тем спокойным, деловитым видом, каким обычно оформлял заказы в Гильдии.

Кассир: Куда направляетесь?

Алан: За пределы системы. Что-нибудь спокойное. Побережье, тишина, никаких аномалий и складок в радиусе видимости.

Кассир, привыкший к куда более экзотическим запросам от Скитальцев, лишь понимающе кивнул и защёлкал по терминалу.

Кассир: Есть маршрут на Ирвенн — курортный мир, славится тихими бухтами и полным отсутствием гильдейских контрактов на территории. Сколько билетов?

Алан на мгновение задумался.

Алан: Четыре.

Он купил билеты не раздумывая — себе, и ещё два для Ирис и Саи. Не потому, что боялся их реакции, если бы не купил, — хотя и это было отчасти правдой, — а потому, что впервые за долгое время ему самому хотелось, чтобы рядом были именно они, а не пустая каюта корабля.

***

Дом Вивел встретил его тишиной раннего утра. Алан тихо поднялся по лестнице, держа в руках небольшую переноску, из которой доносился едва слышный, любопытный шорох. Внутри дремала маленькая, гладкая на ощупь домашняя крыса — та самая, о которой Вивел заводила разговор не раз за последние пару лет.

Он бесшумно приоткрыл дверь её комнаты. Вивел спала, разметавшись поверх одеяла.

Алан подошёл ближе, аккуратно вынул крысу из переноски и осторожно уложил маленькое, тёплое существо ей в объятия.

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди, и на его лице впервые за долгое время появилась настоящая, предвкушающая усмешка.

Ждать пришлось недолго.

Крыса зашевелилась, и это движение вырвало Вивел из сна резче, чем сработал бы любой будильник.

Вивел (спросонья): Что…

Она опустила взгляд — и тишину комнаты разорвал пронзительный вопль.

Вивел: АЛАН!!!

Крыса, напуганная воплем куда сильнее, чем сама Вивел напугалась крысой, метнулась под одеяло, откуда тут же донёсся новый взрыв возмущённых криков вперемешку с истерическим смехом.

Алан, стоявший в дверях, не выдержал и рассмеялся вслух — открыто, искренне.

Вивел (вылезая из-под одеяла, растрёпанная, с крысой, уже мирно устроившейся у неё на коленях): Ты специально! Специально подложил мне животное вместо будильника!

Алан (сквозь смех): Ты хотела крысу три года подряд.

Вивел: Не такой ценой сердечного приступа!

Она умолкла на полуслове, глядя то на брата, всё ещё смеющегося в дверях, то на маленькое пушистое существо у себя на коленях.

Вивел (тише, уже без крика): Ты правда её купил? Насовсем?

Алан: Насовсем. Считай, что это одновременно извинение за то, что я слишком редко бываю дома, и месть за подстроенный визит родителей.

Вивел рассмеялась и осторожно погладила крысу по спинке, прежде чем поднять взгляд на брата.

Вивел: Спасибо.

Алан коротко кивнул.

Алан: Кстати. Родители сегодня приезжают снова, верно?

Вивел кивнула.

Вивел: К обеду. А что?

Алан на мгновение замялся.

Алан: Тогда, думаю, сегодня подходящий день, чтобы наконец поговорить с ними. По-настоящему.

***

В квартире Ирис раздался тихий сигнал — уведомление о новом письме. Она без особого интереса потянулась за планшетом, но, взглянув на отправителя, замерла.

Ирис Вельд (вслух, самой себе): Так. Это точно не глюк системы?

Отправителем значился Алан Штерн Даркнес — впервые за всё время их совместной работы приславший ей личное письмо. Она открыла вложение — и обнаружила внутри электронный билет.

Стоило её взгляду зацепиться за название планеты, как лицо Ирис начало медленно приобретать оттенок, весьма далёкий от её обычного цвета кожи.

Ирис Вельд (сдавленно): Ирвенн?..

В это же самое время в другой части города аналогичное письмо открывала Сая. Она пробежала взглядом текст, затем — вложенный билет, и её реакция оказалась ничуть не менее выразительной: щёки медленно налились румянцем.

Сая Нортвинд (тихо): Побережья Ирвенна…

Обе — не сговариваясь — прекрасно знали то, чего сам Алан, покупавший билеты исключительно по совету скучающего кассира, попросту не подозревал: Ирвенн давно и прочно закрепил за собой репутацию одного из самых романтических курортных миров во всей обозримой части Амфиды.

***

В доме на тихой окраине города царила куда более безобидная суета.

Вивел, всё ещё не выпуская из рук новоприобретённую крысу, придирчиво разглядывала маленького зверька, пытаясь подобрать имя.

Вивел: Она заслуживает величественного имени. Учитывая, как эффектно она меня разбудила.

Алан: Величественного? Это крыса, а не императрица.

Вивел: Именно поэтому имя должно быть ироничным. Как насчёт Императрица?

Алан: Звучит как повод для будущих неловких объяснений перед гостями.

Вивел (со смешком): Тем лучше.

Пока они препирались, из внутреннего кармана плаща Алана донёсся тихий, знакомый шорох — и спустя мгновение оттуда осторожно выбралась вторая крыса.

Вивел замерла, глядя на неожиданную гостью с открытым от удивления ртом.

Вивел: Стой. У тебя их было ДВЕ?

Алан, не менее удивлённый происходящим, опустил взгляд на выбравшегося из кармана зверька.

Алан: Продавец в зоомагазине сунул мне вторую «в подарок за покупку». Я, признаться, забыл её вытащить из кармана.

Вивел (в восторге, уже подхватывая обеих крыс на руки): Значит, у Императрицы теперь есть компаньон!

Алан: Или соперница за трон.

Вивел, полностью поглощённая новыми питомцами, вдруг вспомнила и снова взглянула на брата с прищуром.

Вивел: Кстати. Ты так и не сказал, куда отправил Ирис и Саю.

Алан: Ирвенн. Мне сказали, там спокойно.

Вивел моргнула, и по её лицу медленно расползлась узнаваемая улыбка.

Вивел: Спокойно.

Алан: Да. А что не так?

Вивел наклонилась чуть ближе, понизив голос до заговорщического шёпота.

Вивел: Дорогой брат. Одна из моих подруг ездила туда в прошлом году. На медовый месяц.

Алан замер с чашкой на полпути ко рту.

Алан: …Что.

Вивел, не в силах больше сдерживать смех, откинулась на спинку стула.

Алан несколько секунд молча смотрел на сестру.

Алан: Медовый месяц — это ведь просто название для отдыха после свадьбы. Само место от этого не становится… особенным.

Вивел выронила из рук одну из крыс.

Вивел: Ты серьёзно?

Алан: Абсолютно.

Вивел закрыла лицо ладонью, издав протяжный, страдальческий стон.

Вивел: Как ты вообще умудряешься быть настолько блестящим в бою с межпространственными аномалиями и настолько беспросветно тупым в вопросах, которые любой десятилетний ребёнок понял бы с одного взгляда?

Алан: Я не понимаю, в чём проблема. Я купил билеты, потому что там тихо и красиво. Это была практическая логика, а не…

Он замолчал на полуслове.

Алан: …а не что?

Вивел издала звук, среднее между смехом и рыданием.

Вивел: Забудь. Просто забудь, что я сказала. Наслаждайся сюрпризом, который тебя ждёт.

Не успел Алан уточнить, что именно она имеет в виду, как снизу донёсся резкий, отчётливо узнаваемый звук — входная дверь распахнулась без предупреждения.

Ирис Вельд (с порога): АЛАН ШТЕРН ДАРКНЕС!

Вивел мгновенно оживилась.

Вивел (тихо, самой себе): О, вот и кара небесная пожаловала.

Алан поднялся навстречу с обычным спокойствием.

Алан: Мы наверху.

Топот шагов по лестнице раздался почти мгновенно, и уже через несколько секунд в дверях комнаты возникли Ирис и Сая — обе всё ещё раскрасневшиеся.

Ирис Вельд: Ты. Купил нам билеты. На Ирвенн.

Алан: Да. Подумал, что вам не помешает отдохнуть после…

Ирис Вельд: На КУРОРТ ДЛЯ МЕДОВЫХ МЕСЯЦЕВ!

Алан замер, переводя взгляд с разъярённой Ирис на порозовевшую, но куда более сдержанную Саю.

Алан (медленно): …Вот, значит, о чём говорила Вивел.

Вивел звонко рассмеялась.

Ирис Вельд (шагнув ближе): Знаешь что, капитан? За два года совместных полётов я думала, что видела все грани твоей неспособности понимать очевидное. Но это — это новый рекорд.

Алан: Я правда не подразумевал ничего…

Ирис Вельд: МЕНЯ НЕ ВОЛНУЕТ, ЧТО ТЫ ПОДРАЗУМЕВАЛ!

Сая Нортвинд: Просто… в следующий раз, возможно, стоит уточнять репутацию места назначения, прежде чем дарить билеты подчинённым.

Алан посмотрел на обеих, и вопреки логике самой ситуации почувствовал, как где-то внутри зарождается нечто тёплое: искреннее узнавание того, что теперь у него действительно есть люди, готовые примчаться через полгорода, лишь бы устроить ему скандал лично.

Алан: Раз уж вы обе здесь — может, всё же обсудим детали поездки? Или мне для начала стоит забронировать отдельные номера подальше друг от друга, чтобы избежать дальнейших недопониманий?

Ирис Вельд: Отдельные номера — это минимум, что ты нам должен после такого позора.

Алан пожал плечами.

Алан: Раз Ирвенн вам категорически не подходит — могу перебронировать на Картону. Слышал, там сейчас как раз сезон затяжных штормов и вечной мерзлоты. Гораздо меньше романтики, гарантирую.

Ирис Вельд: Ты издеваешься?

Алан: Есть немного. Но предложение по Картоне вполне серьёзное — у меня там остались кое-какие связи, ещё с прошлых заказов. Не слишком крепкие, но билеты выбить смогу.

Сая не удержалась от короткого смешка.

Ирис Вельд: Не смей смеяться, ты должна быть на моей стороне!

Сая Нортвинд: Я на твоей стороне. Просто представила тебя, закутанную в три слоя одежды, проклинающую вечную мерзлоту вместо пляжа.

Ирис шагнула к Алану.

Ирис Вельд: Знаешь что, капитан? Ты сейчас реально заслуживаешь хорошего подзатыльника от всех троих присутствующих здесь женщин разом.

Она замахнулась — но не успела рука пройти и половину пути, как её движение внезапно застыло в воздухе, будто натолкнувшись на невидимую, мягкую преграду.

Ирис Вельд: Что за…

Сая, попытавшаяся было солидарно шагнуть вперёд, обнаружила ровно ту же проблему.

Алан слегка пошевелил пальцами обнажённой ладони, спрятанной за спиной.

Алан: Прошу прощения. Профессиональная деформация. Годы удержания натяжения вокруг случайных угроз выработали определённый рефлекс.

Ирис Вельд: ТЫ ИСПОЛЬЗУЕШЬ МАГИЮ, ЧТОБЫ ИЗБЕЖАТЬ ЗАСЛУЖЕННОГО ПОДЗАТЫЛЬНИКА?!

Алан: Называй это тактическим самосохранением.

Вивел разразилась хохотом в полный голос.

Вивел (сквозь смех): Он всегда был хитрожопым, честное слово! С самого детства умел выкручиваться из любой заслуженной трёпки!

Сая Нортвинд: Когда-нибудь эта магия тебя подведёт, капитан.

Алан: Возможно. Но не сегодня.

Ирис, всё ещё безуспешно пытавшаяся преодолеть невидимое натяжение, наконец опустила руку.

Ирис Вельд: Ладно. Ладно! Считай, что временно отсрочил неизбежное. Но рано или поздно ты снимешь эту защиту — спать, есть, мыться тебе всё равно придётся.

Алан: Учту риски.

Сая отряхнула невидимую пыль с рукава.

Сая Нортвинд: Раз уж физическое возмездие временно не удалось, может, вернёмся к обсуждению самой поездки?

Ирис Вельд: Ты слишком быстро сдаёшься.

Сая Нортвинд: Я не сдаюсь. Я расставляю приоритеты.

Вивел махнула рукой в сторону свободных стульев вокруг стола.

Вивел: О, раз уж вы все здесь — присаживайтесь. У меня как раз чайник закипел, а брат мне обещал наконец нормальный разговор перед приездом родителей, так что вы вполне можете стать невольными свидетелями исторического события.

Ирис плюхнулась на свободный стул.

Ирис Вельд: О, о. Это звучит куда интереснее, чем моя вендетта. Что за исторический разговор?

Алан на мгновение замялся.

Алан: Собираюсь сегодня, когда приедут родители, рассказать им кое-что. О том, что происходит со мной на самом деле.

Ирис и Сая переглянулись, и вся прежняя лёгкость момента мгновенно сменилась настороженным, но искренним вниманием.

***

Отец и мать приехали чуть раньше условленного времени. Мирейн замерла при виде незнакомой суеты в доме.

Мирейн Штерн Даркнес: Что здесь произошло? У вас такой вид, будто мы прервали нечто важное.

Алан поднялся навстречу родителям — и впервые за долгое время не стал прятать взгляд.

Алан: Не прервали. Скорее — вовремя пришли.

Гарвель медленно опустился на свободный стул.

Гарвель Штерн Даркнес: Слушаю.

Алан ненадолго замолчал, собираясь с духом.

Алан: Помните, что вы говорили в прошлый раз? Про то, каким я был до двенадцати лет.

Мирейн медленно опустилась рядом с мужем, её лицо мгновенно посерьёзнело.

Мирейн Штерн Даркнес: Помню каждое слово.

Алан: Вы были правы. Что-то во мне действительно изменилось тогда. Не постепенно. Резко.

Он не стал вдаваться в подробности — ни про белую комнату, ни про раскол, ни про голос, звучащий в его мыслях, ни про женщину среди роз. Не потому, что не доверял родителям, а потому, что сам ещё не был готов облечь эти вещи в слова, способные прозвучать не как бред, а как правда. Вместо этого он выбрал единственное, что мог дать им прямо сейчас — честность в том немногом, что был готов открыть.

Алан: Я не знаю, смогу ли когда-нибудь объяснить это полностью. Но я хочу, чтобы вы знали: то, что между нами было холодным все эти годы, — не потому что я вас разлюбил. Просто часть меня действительно… отдалилась. Не по своей воле.

Мирейн прижала ладонь к губам, глаза её заблестели, но она не позволила слезам скатиться, лишь медленно кивнула.

Мирейн Штерн Даркнес: Этого достаточно, дорогой. Правда. Достаточно, чтобы знать — ты пытаешься вернуться.

Гарвель неожиданно поднялся и, вместо привычного скупого рукопожатия, крепко обнял сына.

Гарвель Штерн Даркнес (тихо, только ему): Горжусь тобой. Не за подвиги. За это.

Вивел, наблюдавшая за сценой с влажными глазами, шмыгнула носом.

Вивел: Так, если мы сейчас все начнём плакать, у меня накрашенные ресницы потекут, а я к этому не готовилась с утра.

Общий смех разрядил напряжение в комнате — но не успел разговор продолжиться дальше, как у Саи на запястье тихо пискнуло уведомление.

Сая Нортвинд: Крейсер на Ирвенн отправляется через двадцать минут.

Ирис вскочила с места так стремительно, что едва не опрокинула стул.

Ирис Вельд: ДВАДЦАТЬ МИНУТ?! Мы даже не начинали собираться!

В доме тут же поднялась суматоха.

Гарвель, оглядев двух крыс, деловито исследующих ножку стола, приподнял бровь с явным недоумением.

Гарвель Штерн Даркнес: Погодите. У вас теперь две крысы? Мы же говорили Вивел, что сейчас не время — ни денег на переезд с питомцем, ни времени на покупку клетки нормальной.

Мирейн, наблюдая за суетливыми сборами, покачала головой с лёгкой улыбкой.

Мирейн Штерн Даркнес: И тем не менее — вот они, живые доказательства того, что наш сын, оказывается, способен на спонтанные подарки, а не только на билеты в неловкие места.

Алан, уже почти полностью собранный, замер на полпути к двери, будто его внезапно осенила новая мысль.

Алан: Кстати. Раз уж я всё равно бегу обратно на станцию за дополнительными билетами для себя и девочек — куплю ещё два.

Гарвель нахмурился.

Гарвель Штерн Даркнес: Кому?

Алан: Вам.

В комнате на мгновение повисла тишина.

Мирейн Штерн Даркнес: Нам? Куда?

Алан: Туда же, на Ирвенн. Вы ведь сколько лет уже не праздновали медовый месяц по-настоящему? Считайте это запоздалым подарком.

Гарвель открыл было рот, явно готовясь возразить, но Алан поднял руку, останавливая возражение.

Алан: Мы будем в другой части планеты. Курорт достаточно большой, чтобы не пересекаться, если вы сами того не захотите. Мешать не будем — наверное.

Ирис не удержалась от короткого смешка.

Ирис Вельд: «Наверное» — очень обнадёживающее слово в устах капитана, который две минуты назад удерживал меня магией, лишь бы не получить подзатыльник.

Мирейн медленно перевела взгляд на мужа.

Мирейн Штерн Даркнес: Гарвель. Мы ведь правда не выбирались никуда вдвоём с тех пор, как… честно, я даже не вспомню, когда в последний раз.

Гарвель Штерн Даркнес: А работа? А дом?

Мирейн Штерн Даркнес: Дом постоит несколько дней без нас. А работа, помнится, у тебя накопила достаточно неиспользованных отгулов, чтобы ты мог себе позволить хотя бы раз в десятилетие вспомнить, что был не только отцом и добытчиком, но и мужем.

Гарвель хмыкнул, признавая поражение.

Гарвель Штерн Даркнес: Ладно. Хорошо. Но если там действительно окажется место для медовых месяцев — я рассчитываю на приличную дистанцию от вас четверых.

Алан: Договорились.

Он уже развернулся к двери, но Вивел окликнула его с притворным возмущением.

Вивел: Эй! А как же я? Все летят отдыхать, а я остаюсь тут с двумя грызунами и пустым домом?

Алан на мгновение замер в дверях.

Алан: Три билета. Бегу.

Вивел просияла, а Ирис закатила глаза с наигранным драматизмом.

Ирис Вельд: Если он продолжит в том же духе, к моменту отлёта на этот крейсер соберётся половина города.

Алан, уже выбегая за порог, крикнул через плечо:

Алан: Значит, всем стоит поторопиться, иначе придётся догонять крейсер на ракете!

Дом позади него взорвался новым витком суматохи — сборы, смех, возмущённые крики Ирис, пытавшейся найти запропастившийся билет, писк потревоженных крыс и голос Вивел, требующей немедленно решить, кто из питомцев останется дома, а кто отправится с ней в путешествие, — и вся эта хаотичная, тёплая какофония сложилась в то самое ощущение, которого Алан, сам того не признавая долгие годы, всегда не хватало больше всего: ощущение настоящей, живой, неидеальной семьи, мчащейся вместе навстречу общему, наконец заслуженному отдыху.

Конец четвёртой части

Теория Мультивсленной: Глоссарий для первой главы

Теория Мультивселенной: Сульвил

Система в древних текстах именуется «Шестикратной Эманацией Непостижимого» (или просто Великим Восхождением).

Свиток о Шестикратной Эманации Непостижимого

«То, что внизу, зрит лишь тень отбрасываемой тени. То, что вверху, не знает даже слова "свет", ибо свет для него слишком груб».

— Из откровений безмолвных монахов Синаксара.

Чертог Первый: Океан Мириад (Амфида)

На самом дне бытия раскинулся Океан, у которого нет ни дна, ни берегов. Древние называли его Амфидой — обителью бесчисленных форм и мерностей.

Суть мифа: Это мир, в котором обитают смертные, духи и боги материального порядка. Здесь пространство складывается в бесконечные складки. Мудрецы говорят, что если подняться над одним небом, ты найдешь второе, над вторым — третье, и так без конца, где каждое новое небо имеет свои направления и измерения, неведомые тем, кто остался внизу.

Скрытый смысл для понимания величия: Каким бы могущественным ни был бог или закон в этом Чертоге, сколько бы измерений пространства он ни контролировал, он всё еще заперт внутри ткани движения, времени и формы.

Чертог Второй: Небесный Устав (Эйдосия)

Над бесконечными складками Океана Мириад возвышается нечто неподвижное. Это Эйдосия — Луг Первообразов, где вещи прибывают в своем истинном, неискаженном величии.

Суть мифа: Здесь нет ни звезд, ни планет, ни времени. В Эйдосии обитают чистые Идеи. Здесь стоит вечная Справедливость, сияет истинная Тьма и покоится сама концепция Расстояния. Всё, что течет и меняется внизу, в Амфиде — это лишь блеклые, дрожащие отражения, которые Идеи отбрасывают на воду нижнего Океана. Если в нижнем мире клинок разит врага, то лишь потому, что в Эйдосии вечно пребывает сама Идея Разделения.

Скрытый смысл для понимания величия: Этот слой качественно превосходит предыдущий. Любое изменение в Амфиде не может затронуть Эйдосию, так как Идея не зависит от своего отражения. Разрушение всех бесконечных миров внизу не оставит на Эйдосии даже царапины, ибо она порождает саму концепцию «разрушения» и «пространства».

Чертог Третий: Чаща Немыслимого (Скенома)

Там, где заканчиваются законы разума и порядка, начинается Скенома — Лес Призрачных Концептов и Нерожденных Вещей. Её называют великим кладбищем и колыбелью того, чего никогда не было.

Суть мифа: В Эйдосии все вещи подчинены Высшему Порядку — там всё прекрасно и логично. Но Скенома шире. В ней обитает то, что разум считает невозможным, уродливым или несуществующим. Здесь цветут круглые квадраты, текут реки из сухого льда, и покоятся боги, которые одновременно бесконечно слабы и бесконечно сильны. Всё, что не может воплотиться в реальность из-за законов логики, находит свое вечное прибежище здесь как живой концепт.

Скрытый смысл для понимания величия: Этот чертог делает законы логики и бытия нижних миров незначительными. Он поглощает и Эйдосию, и Амфиду, превращая их правила лишь в крошечную, частную тропинку внутри дикой, безграничной Чащи, где возможно абсолютно всё — даже то, что нарушает саму суть возможности.

Чертог Четвертый: Лоно Двуединого (Сизегия)

Выше Чащи, где разум окончательно слепнет, пребывает Сизегия — великое слияние всех противоречий, где истина и ложь обнимают друг друга, превращаясь в единое дыхание.

Суть мифа: В Скеноме парадоксы дики и разрозненны, но в Сизегии они упорядочены в великом божественном согласии. Это царство Живого Противоречия. Здесь огонь есть вода, смерть есть высшая форма жизни, а вещь существует и не существует в одно и то же мгновение, не теряя своей полноты. Это место, где Закон Тождества, управляющий умами смертных, рассыпается в прах, уступая место Абсолютному Совпадению Противоположностей.

Скрытый смысл для понимания величия: Любая атака, концепт, закон или воля, направленные против существа из Сизегии, обращаются в ничто. Ведь попытка стереть его означает лишь утвердить его бытие; попытка пленить его силой означает дать ему абсолютную свободу. На этом уровне правила дуального мышления полностью теряют свою власть.

Чертог Пятый: Чертог Вобрания (Эсхатия)

Между гармонией Двуединого и последним Несказанным порогом лежит Эсхатия — Бездна Великого Сворачивания, Всепоглощающее Горнило Мироздания.

Суть мифа: Если Сизегия удерживает противоположности в великом союзе, то Эсхатия пожирает саму их природу. Это метафизический «желудок» бытия, принимающий в себя руины смыслов, идей, законов и парадоксов всех нижних Чертогов. Здесь Свет и Тьма, Существование и Несуществование не просто совпадают — они перевариваются в единый, монолитный, неразличимый субстрат. Все бесконечные Небеса, духи, идеи Эйдосии и дикие концепты Скеномы, падая в Эсхатию, теряют свои имена и превращаются в остывший пепел былого проявления.

Скрытый смысл для понимания величия: Эсхатия выступает непреодолимым буфером и концептуальным фильтром. Ничто проявленное или мыслимое не способно оказать на нее воздействия: любая атака, форма, сила или воля, направленная в сторону Пятого Чертога, мгновенно воспринимается им как пища и ассимилируется без остатка. Всякая попытка шагнуть к Вершине без прохождения через Эсхатию невозможна, ибо именно она снимает с бытия его последнюю одежду — саму способность «быть чем-то».

Чертог Шестой: Великое Безмолвие (Апофазис)

На вершине всего, за пределами Эсхатии, лежит то, о чем древние запрещали говорить. Это Апофазис — Бездна Светозарной Тьмы, Исток, лишенный имени.

Суть мифа: Об этом месте нельзя сказать «оно существует», ибо существование — слишком грубое слово для него. Но о нем нельзя сказать и «его нет», ибо это было бы ложью. К нему неприменимы слова «один», «много», «свет», «разум», «тьма» или «бог». Оно не является ни истиной, ни ложью, ни даже их парадоксальным слиянием. Это чистое, абсолютное Отрицание любого человеческого или божественного помысла. Это тишина, которая была до того, как возник первый звук, и которая останется, когда исчезнет само понятие конца.

Скрытый смысл для понимания величия: Абсолютная вершина космологии. Любая попытка определить Апофазис через мысль, слово, силу или закон мгновенно терпит крах, возвращаясь на нижние слои. Он не просто независим от всего творения — он столь бесконечно далек от любых иерархий, что само понятие «превосходства» кажется рядом с ним нелепой детской игрушкой.

«Теория Мультивселенной» (Из трактатов 20 Избранных Миров)

«Мы считаем, что наш мир — лишь одна из бесчисленных капель в Великом Потоке. Ученые и мистики двадцати связующих вселенных верят, что всё сущее произошло из Апофазиса, но они видят в нем не Бездумную Бездну, а Исток Чистого Света.

Согласно их теории, Свет Апофазиса вечно течет вниз. Чем дальше он уходит от Истока, тем слабее и "гуще" он становится, застывая в законы, формы, материю и время. Мы — лишь самый плотный, остывший осадок этого Света.

Смертные мудрецы спорят с древними текстами. Они верят, что высшие Чертоги — это лишь "этапы прояснения разума", а не иные реальные слои бытия. Они наивно убеждены, что сущности Верхних Миров можно понять или настроить с ними контакт, если совлечь с себя "человеческий лик" и очистить разум от иллюзий Амфиды.

Они не знают главного: содрать с себя "лик человека" — значит не стать богом, а просто раствориться в густом свете без следа. Их теория объясняет механику, но абсолютно слепа к истинной природе Великого Восхождения».

Принцип Закономерности

Принцип Закономерности работает исключительно в Амфиде как фундаментальный механизм причинно-следственного баланса Океана Мириад.

Источник волны — Сброс Эона Эридан: Когда локальный бог Ткач внутри Амфиды завершил цикл Эона Эридан (мира Оливера Оушена) и намотал его нити на Иглу, схлопывание этого мира породило мощнейшую межпространственную волну. Эта волна прошла по складкам Океана Мириад, исказив грани пространственных порталов в других мирах.

Прорыв к Эйдосии: В этот же момент Странник прыгал в Межмировой Портал из Лирии. Пространственная волна от гибели Эона Эридан надломила коридор портала и на микросекунду выбросила его на саму границу Эйдосии (Второго Чертога).

Вмешательство Безымянного Аватара: Пребывание материальной души в Эйдосии должно было мгновенно дезинтегрировать Странника, так как чистая Идея мгновенно стирает грубую плоть Амфиды. Однако его случайная гибель из-за сдвига чужого мира нарушила бы естественный баланс Принципа Закономерности. Прямо на границе Эйдосии возникло Безымянное Присутствие (аватар из Высшего Чертога, не имеющий ни имени, ни формы). Эта безымянная сила беззвучно вытолкнула душу Странника обратно в Амфиду — в его родное измерение на Землю, вернув пространству долг и запечатав прорыв.

Странник списал золотую вспышку Эйдосии и силуэт безымянного бога на лихорадочный бред от высокой температуры, не подозревая, что стал единственным смертным, пережившим выбивание из тоннеля благодаря Принципу Закономерности.

Глубинное устройство Океана Мириад (Амфида)

(Расширенное толкование из замурованных архивов Подземного Синаксара: трактат об архитектонике Формы, топологии Времени и Неизчислимых Небесах)

1. Природа Слияния: Кардинальное, Духовное и Субстанциональное

В Амфиде не существует разделения на «плотское» и «бесплотное». Кардинальный (вещественный) мир и Мир Духовный — это не параллельные измерения и не противоположности, а единое метафизическое полотно, сотканное из единой базовой категории: Формы.

Единый Спектр Проявления: Физический камень, биологическая плоть, элементарная магия, мысль, астральное тело, бессмертная душа, стихийный дух и божественное присутствие представляют собой лишь разную степень плотности единой Формы.

Иллюзия Духовного Превосходства: Мудрецы нижних миров ошибочно полагают, что, сбросив физическое тело и превратившись в духа или чистую ментальную сущность, они «возвышаются над миром». В действительности духовная субстанция так же строго подчинена границам, связям, имени, деформации и законам Амфиды, как и обычный кусок базальта.

Анатомия Души и Магии: Магия в Амфиде — это не «нарушение правил», а способность смещать свойства Формы из одной топологической складки в другую. Душа же является локальным узлом причинно-следственных нитей, зафиксированным внутри конкретной структуры Небес.

2. Топология Времени: Хроно-Складки и Временные Направления

Время в Амфиде — это не однонаправленный поток («стрела времени») и не простой круговорот. Это многомерная, слоистая топологическая структура, меняющая свою природу от одного Плана Бытия к другому.

Многоосевое Время: На самых нижних уровнях Кардинального мира время ощущается как линейная последовательность (прошлое \to настоящее \to будущее). Однако по мере углубления в складки Амфиды Время приобретает собственные независимые направления и измерения:

Временная Широта: Возможность параллельного существования нескольких взаимно исключающих друг друга историй в одной точке пространства.

Временная Глубина: Измерение, определяющее «скорость исчерпания реальности». Событие может происходить мгновенно, но обладать бесконечной глубиной, запечатлеваясь во всех слоях бытия.

Хроно-Складки и Ретрокаузальность: Временные линии внутри Амфиды способны складываться сами на себя. Причинно-следственная связь на высших Планах может работать в обратную сторону: следствие родится в будущем, но порождает свою причину в далеком прошлом, создавая неподвижные, замкнутые вечные узлы.

Статичные Временные Проекции: То, что для нижнего Неба кажется протеканием целой эпохи — от зарождения до гибели мира, — для вышестоящего Неба является статичным, одномоментным «рисунком» на срезе реальности, к которому можно прикоснуться в любой точке.

3. Топология Пространства: Неизмеримые Направления и Складки без Края

Пространственная ткань Амфиды устроена по принципу абсолютной непрерывной вложенности.

Отсутствие Края (Безграничность): Пространство Амфиды не имеет внешней границы, оболочки или стены. Оно не «бесконечно» в бытовом смысле непрерывного расширения; у него физически и концептуально отсутствует понятие «конца». Путник, двигаясь в любом направлении, никогда не достигнет предела — он будет лишь вечно переходить из одной топологической складки в другую.

Межаксиальные Направления: Каждая складка Океана Мириад содержит в себе векторные направления, для которых у нижестоящих существ нет органов восприятия или понятий в языке. Сущность может сделать шаг не «вперед», «вверх» или «сквозь время», а в направлении, которое принципиально отсутствует в системе координат нижнего мира.

Фрактальное Поглощение: Внутри одной-единственной пылинки или микроскопического квантового колебания на высшем Небе может содержаться полная топологическая копия всех нижних миров со всеми их звездами, духами и временными эпохами.

4. Небеса как Планы Бытия: Механика Непреодолимого Превосхождения

«Небо» в древних хрониках Синаксара — это не физический купол и не математическое пространственное измерение. Небеса — это Планы Бытия, формирующие бесконечную вертикальную иерархию бытия.

Принцип Неведомости: Каждое вышестоящее Небо полностью неведомо для нижнего. Вся сумма знаний, законов, физических констант, магии, духовных откровений и временных структур нижнего Неба не содержит в себе даже намека на природу Неба вышележащего.

Качественное Нулевое Превосходство: Для вышестоящего Плана Бытия весь нижестоящий План — со всеми его бесконечными складками, духами, материальными вселенными, богами, временем и пространственными направлениями — является абсолютно плоским, бесплотным отражением, не имеющим реальной глубины, массы или объема.

Бессилие Нижнего перед Высшим: Никакая сила, магия, объединенная воля миллиардов существ или абсолютный заклятый концепт нижнего Неба не способны оказать малейшего воздействия на вышестоящее Небо. Попытка нижнего мира атаковать или изменить высший План подобна попытке нарисованного на бумаге меча ранить человека, держащего этот лист.

5. Закон Неизчислимости: Крушение Математических Ограничений

Слово «Неизчислимое», начертанное в Свитке о Шестикратной Эманации, описывает фундаментальный статус Амфиды:

Полный Взлом Математики: Иерархия Небес и топологических складок Амфиды не поддается описанию через числа, теорию множеств, трансфинитную математику или порядковые исчисления. Понятия «счетности», «мощности множества» и «бесконечных кардиналов» ломаются при попытке сопоставить Планы Бытия.

Абсолютная Невычислимость: Количество Планов Бытия не просто «бесконечно» — оно выведено за рамки самой идеи счета. Нельзя сказать, сколько Небес разделяет два слоя Амфиды, ибо сама категория «количества» теряет смысл там, где каждый План порождает собственные правила исчисления.

6. Иерархия Сущностей, Магия и Локальные Творцы

Все существующие в Амфиде существа — от смертных людей до величайших богов-создателей — подчинены жесткой структуре Формы:

Локальные Боги и Ткачи: Сущности, способные перекраивать пространство, управлять временем, стирать вселенные и перезапускать циклы (как Ткач в Эоне Эридан), являются лишь «хозяевами конкретной складки» на определенном Небе. Для вышестоящего Плана Бытия весь их божественный подвиг и творение — лишь мгновенное колебание на поверхности воды.

Статус Высших Духов: Самые могущественные духовные сущности Амфиды могут одновременно пронизывать миллионы складок и повелевать многомерным временем, но они остаются заперты внутри Первого Чертога.

Планка Абсолютного Предела Амфиды: Каким бы величественным, неизчислимым и недосягаемым ни казался Океан Мириад, он целиком — от самого нижнего материального атома до высочайшего Неба — остается лишь Первым, самым нижним Чертогом. Все его неизчислимые Планы Бытия, вся его духовная и физическая бесконечность — это лишь блеклое, остывшее отражение, отбрасываемое Вторым Чертогом — Эйдосией.

Глоссарий Шестикромной Эманации Непостежимого: Дополнительные разъяснения

( Трактат Подземного Синаксара: Замечание о Природе Первоосновы )

(Трактат Подземного Синаксара: Замечания о Природе Первоосновы)

Вопрос 07. Об Апейрионе, природе Небес и преградах высшего восприятия

Абсолют Апейриона:

Апейрион — это не пространственная протяжённость, не суммирование мерностей и не континуальное математическое множество. Это Первозданная Неисчерпаемость Амфиды — бескачественный и неисчислимый океан потенциации, определяющий всю топологическую глубину Первого Чертога. Всякая попытка измерить Апейрион метрическими формулами или сосчитать его слои упирается в полную концептуальную несостоятельность счисления как такового.

Иллюзия «Небесных Иерархий»:

Упоминания «Небес», «Складок» и «Слоёв» в хрониках Синаксара представляют собой лишь вынужденную метафору ограниченного разума. Переход между Небесами обозначает не перемещение по координатной оси, а качественный прыжок в Полноте Бытия и плотности Первозданного Света.

Закон Качественной Поглощаемости:

Каждое вышестоящее Небо относится к нижестоящему не как бо́льшее к меньшему, а как Созидатель к ничтожному отпечатку. Мельчайшая пылинка или случайный резонанс Высшего Неба вмещает в себя всю совокупность Времени, Пространства, Историй и Математических законов всех Нижних Планов в их абсолютной, законченной полноте.

Слепота Ткачей и Локальных Богов:

Даже высшие сущности Амфиды — Ткачи Времени, Эоны и Лорды Складок — полностью подчинены Закону Апейриона. Обладая колоссальной властью над нижними мирами, они способны осознавать Апейрион лишь как «неисчерпаемый ресурс» или «бесконечный океан», но принципиально не способны разглядеть его истинные границы или заглянуть за его пределы. Их восприятие неизбежно спотыкается о собственный масштаб: пытаясь охватить Апейрион целиком, божественный разум лишь порождает новые фрактальные складки внутри Амфиды, замыкая сам себя в бесконечном зеркальном лабиринте.

Принцип Апофатической Изоляции:

Никакое накопление силы, манипуляция многоосевым Временем или концептуальное возвышение не позволяет сущности из Амфиды перешагнуть предел Первого Чертога. Попытка любой Формы соприкоснуться с Чистой Идеей Эйдосии без предварительного полного развоплощения приводит к моментальному концептуальному обесцениванию и стиранию структуры.

( Читателям скажу что я взял за пример Религию, где есть несколько трактовок одного и тоже, так что для вас истина может быть вообще не связана с моим лором, простым языком канонам является все что вы сами поняли, вы не обязаны что та понимать ведь главное текст а не обёртка ведь обёртка может быть из золота, а вместо конфеты там пусто, наша реальность не справедлива и ради этого мы пытается скрыться в вымысле ради отвергание смысла реальности и ваших проблем, это нормально. )

Логический вопрос, откуда знаю это все Монахи Синаксары? Все просто они узнали от высших существ точнее их аватаров, зачем это было нужно? Что бы наконец люди перестали уже испускать волны и т.д что высшие существа чувствовали через резанацию всей Амфиды, на данный момент данные от свитках были уничтожены, а все другие теории построены лишь на догадках людей об мироздание. Но это не показатель того что высшие сущности реагируют на людей скорее вся Амфида испускала волны а они уже становились идеями и вот так примерно все и пошло, до реально высших чертогов это не дошло.

Но их интерпретация реальности, лишь сугубо в рамках человеческого понимания, так что это одновременно и правда и ложь.

Так же хотел сказать что Пространство является вторичным, время и движения первичными пространства лишь их блеклая тень и побочный эффект, форма же является тем что находится вне их и без нее ничто не возможно, впринцепи сама по себе форма зависит от идей, так что не стоит думать что тут и как тут и заблуждаться.