Дара
Глава 1
Дара (повесть)
Вечерами Дара любила прогуливаться у моря в одиночестве. Ей так нравилось слушать тишину: шелест листьев, песню ветра и моря, слившуюся воедино. Шипение волн завораживало и убаюкивало, как будто сказка, рассказанная на ночь. Пенистые волны с возмущением набегали на песчаный берег, слизывая с него любые, даже самые незначительные следы чужого присутствия, и оставляли после себя идеальную зеркальную гладь. Дара присела на большой серый камень под белоствольными эвкалиптами, прислушалась. Там, высоко – изумрудная листва о чем-то перешептывалась с ветрами. Как же замечательно ни о чем не думать, а просто вслушиваться в ненавязчивые таинственные звуки природы, будто вокруг ничего и не существует, а суетный мир людей где-то далеко- далеко.
Дара встала, лениво подняла голову вверх – белые стройные стволы деревьев стремились в небо. Там высоко в их вершинах запуталось солнце. Дара наклонила голову немного в сторону: вырвавшееся из тени солнце ослепило глаза. Постояв так секунд пять, она спрятала лицо в тень. Над головой пролетела птичка, что-то возмущенно и громко щебеча. Из груди Дары невольно вырвался смешок. Птичка напомнила ей сварливую, но добрую соседскую бабушку. Наслушавшись шелест деревьев, Дара медленно пошла к морю, на самый берег. Море она любили всей душой за величавое великолепие, за красоту в спокойствии или в гневе. Она часами могла смотреть на него, ни о чем не думая. Сколько силы, красоты и величия в этом творении природы! Сейчас море было спокойное, ярко-голубого, почти синего цвета. Легкая рябь не нарушала его покоя, а, наоборот, сверкающими переливами подчеркивало красоту, как грани драгоценного камня. Пенистая белая волна омыла ноги Дары. Ощущение морской прохлады было легким и приятным. Закрыв глаза, Дара подставила лицо легкому морскому ветерку, почти ощущая губами его солоноватый вкус. Ветер весело трепал ее распущенные каштановые локоны, то приподнимая их над головой, то игриво опуская на лицо. Все это было вступлением перед игрой – игрой Дары и морем, игрой, которая не прошла с детством, а, наоборот, превратилась в какой-то ритуал.
Так Дара постояла еще несколько секунд, затем развернулась и медленно побежала вдоль берега. Пока волна была уходящей за Дарой тянулся ее собственный, хорошо отпечатанный на морском песке след. Через несколько секунд, не останавливаясь, Дара оглянулась: набегающая волна с шипением и негодованием слизывает ее следы. Это придает азарт и желание бежать быстрее, соперничая с волнами. Чем быстрей будет она бежать, тем больше оставит следов и тем гневнее будут их слизывать волны. И вот уже дыхание Дары становится прерывистым, а молодые ноги бегут быстрее и быстрее, пускай из последних сил, неважно. Еще один мимолетный взгляд через плечо – дорожка хорошо отпечатанных следов все больше, и все старательнее слизывает их море своим пенистым и шершавым языком… Ноги подгибаются, они дрожат в коленях от усталости, и обессиленное тело опускается на берег. Дара лежит на животе, ногами к морю. Дыхание тяжелое, прерывистое, зато в душу как будто влили большую порцию новых сил, энергии и желания творить. Теперь волны не сердятся, они ее жалеют, набегая легкой прохладной пеной на ноги, унося с собой боль и напряжение. и вот уже уставшее тело Дары медленно брело по направлению к дому, а сердец радовалось и ликовало, само не зная чему.
В природе буйствовала безумная, безудержная весна, одна из немногих мирных весен перед общей большой бедой. Этой весной Дара закончилашколу-десятилетку. В конце июня, сдав экзамены, их большой дружный класс вместе с учителями в последний раз собрались вместе на выпускном балу. Праздник удался на славу, как будто и не было экономических трудностей в это время. На самом же деле жизнь после официального распада СССР стала намного труднее. Но люди продолжали верить, что это временные трудности, их надо пережить для того, чтобы все стало по-прежнему. Исчезли стабильность и защищенность, к которым привыкли за многие десятилетия советской жизни. Но, несмотря на весь негатив происходящих событий, ничто не предвещало беды. А она пришла. И как обычно нежданно. Это был самый настоящий гром среди ясного неба. 14 августа 1992 года в Сухуми началась война. Она входила медленно. Люди пока еще жили своей обычной жизнью. Но в больницах города увеличивалось количество раненых – и это было еще одним явным доказательством, что война не утихает, а наоборот…
Дара жила в пригороде Гали, Сухуми был от них недалеко. Она, как и многие другие, никак не могла в это поверить, принять. Да и как можно было это принять? В Сухуми, таком красивом, цветущем многонациональном городе шла война, и это никак не укладывалось в сознании. То, что раньше Дара видела только в кино, о чем читала в книгах, происходило совсем рядом, в знакомом до боли городе. Но, что совсем не укладывалось в голове, так это то, как могут воевать между собой абхазцы и грузины, что им делить! Ведь всю жизнь прожили вместе, даже не задумываясь о национальностях. В Гали было тихо. Война еще не протянула сюда свои щупальца, но в душах людей уже поселила тревогу и страх перед будущим.
Дара ловила себя на мысли, что все думает и думает о своих одноклассниках – абхазцах. Каждый представал мысленно перед ней. Но разве может она увидеть в ком-то из них что-то плохое только потому, что он абхазец? Разве может на кого-то поднять оружие она, грузинка? А кто-то из них поднять оружие на нее может? Бред какой-то! И дед Заур, что живет по соседству – тоже абхазец – такой добрый, его так любили дети. Он все время угощал Дару чем-то вкусным и с самого детства разговаривал с ней, как со взрослой. Как-то ее испугал бычок, которого вместе с коровой подгонял дед Заур. Она кинула в бычка камушек, а теленок, испугавшись, подпрыгнул и пробежал несколько шагов вперед. Тем временем корова сильно занервничала, и дедушка Заур объяснил глупой маленькой Даре, что корова не испугалась, а за детеныша волнуется, ведь она его мама. У деда Заура были добрые светло-карие глаза, а на лице – всегда теплая улыбка. Но почему-то он всегда оставался слегка грустным.
И вновь проплывали картины детства в памяти. Вот она, маленькая Дара, дерется с одноклассницей Марго. Марго – абхазка. Дара так и не вспомнила, чего они не поделили. Это сейчас пометила, что Марго абхазка, а тогда они просто дрались, не задумываясь, кто какой национальности. А еще Даре вспомнилось, как накануне этих событий, когда в обществе уже ходили тревожные слухи, она с волнением в голосе спросила у мамы, что она думает обо всем этом. Мама ответила, что ничего не будет. Смешно – представь, что абхаз пойдет войной на грузина. И привела в пример семью дяди, живущего через два дома. «Разве мы можем с ним поссориться только потому, что мы разных национальностей?» «Но ведь воюют же армяне и азербайджанцы?» - тревожно настаивала Дара. Но мама заверила, что это совсем другое. «Они воюют из-за земли, которая до революции была частью Армении, а потом вошла в состав Азербайджана. «Но самое главное, - привела мама неоспоримый аргумент, - Это – совершенно разные народы. Армяне одни из самых первых приняли христианство, а азербайджанцы – мусульмане. Большинство войн в мире происходят или из-за территории, или из-за земли. Так что успокойся, Дара, абхазам и грузинам делить нечего. Нечего», - убедительно подчеркнула мама.
Тогда мамин ликбез по истории убедил Дару. Это успокоило ее, ведь мама не может сказать неправду. Дара вытерла слезу ладонью, вздохнула… «Эх, мамочка,- подумала она. – Ты меня тогда не обманула, ты меня никогда не обманывала. Это тебя, мою любимую, обманули, как и всех, как каждого в отдельности». В окно Дара увидела, как отворилась калитка и по тропинке к дому шла мама. Вдруг стало заметно, что она вся немного согнулась, куда-то исчезла мамина прямая осанка, и лицо стало печальным. Тут Дару поразила догадка – мама тоже знает о неизбежном, просто виду не подает. Даре вдруг захотелось оказаться рядом с мамой, обнять, укрыть ее от всех невзгод каким-нибудь платком, чтобы ей было уютно и тепло.
Дали открыла дверь и вошла в дом. Дара подбежала к ней, обняла и вместо того, чтобы привычно улыбнуться, как и собиралась, вдруг расплакалась. Растеряная Дали обняла дочь, встревожено спросила, что случилось. «Ничего, мам, не случилось, - всхлипывая, сказала Дара, - просто я тебя очень люблю». Дали догадалась, что у дочери просто не выдержали нервы. Она нежно погладила Дару по голове: «Не плачь, родная, успокойся. Пойдем мы лучше с тобой покушаем, я так проголодалась». Дара взяла у мамы пиджак и пошла в дом. Мамин голос был таким родным, успокаивающим, что на душе сразу стало легче.
Постояв еще немного, Дара пошла дальше бродить по дому. Медленно провела ладонью по старинному комоду – поверхность дерева была приятной на ощупь – и вдруг с болью поняла, что хочет всегда находиться среди этих вещей. Подниматься по скрипучим деревянным ступеням на веранду, любоваться картинами моря, бродить по саду среди мандариновых деревьев. Дара перевела взгляд на строящийся дом. Как хотелось видеть его уже построенным! Он прекрасно впишется в их уютный, по южному зеленый двор. Здесь все, буквально все, каждый маленький камешек, каждая травинка, такая знакомая и родная до боли. И вот все это надо будет покинуть по чьей-то прихоти. Дара вздохнула, закрыв глаза, и тут же почувствовала, как сердце сжалось, и стало больно, почти физически. Сделав вдох, Дара решительно вышла во двор. Акбар радостно заскулил, виляя хвостом. Дара погладила пса по рыжей морде и пошла дальше. Тот, повизгивая, смотрел ей вслед, не переставая махать хвостом.
На пороге сарая она остановилась, оглядела все так, будто впервые видит, и стала жадно прислушиваться. Стояла мягкая обволакивающая тишина. Здесь, в маленьком, ничем не приметном сарайчике, ощущались какая-то вселенская тишина и спокойствие. Пахло свежескошенным сеном. Дара попыталась осторожно втянуть этот аромат, не нарушая умиротворенности. Обоняние выловило ароматы отдельных трав, знакомых с детства. В углу сарая лежал бычок и мирно жевал сено, не обращая никакого внимания на незваную гостью. Дара притихла. Господи, до чего же остро здесь чувствовалось то настоящее, доброе, вечное, идущее из глубины веков! Мысли Дары переметнулись в настоящее: где-то, совсем рядом в Сухуми шли военные действия. А здесь мир, такой тихий, настоящий мир. И разве можно представить, что кому-то придет в голову покушаться на это? Нет, все вокруг ошибаются. Бывает же такое, когда ошибаются все, а не один человек…
Бесшумными шагами Дара подошла к бычку, погладила его по шелковистому лбу. Тот продолжал жевать, не обращая на нее никакого внимания. «Так, надо взять себя в руки, иначе можно сойти с ума. Всем сейчас плохо, я не одна такая…» Чувство тревоги все усиливалось, загоняя надежду в какие-то самые глубокие уголки души.
Двадцатые числа октября ознаменовались каким-то вялым переселением народа, а именно из северной части – в южную. Выйдя на дорогу, Дара часто встречала груженые житейской тварью машины. Это были и грузовики, и легковушки, и все они направлялись в глубь страны – в Зугдиди, в Тбилиси. В конце октября Гали посетил сам президент Грузии Гамсахурдия, собрав большую толпу народа у здания галльского райисполкома. Он заверил людей, что военная обстановка в Сухуми скоро закончится, и все будет по-прежнему, то есть мирно. И опять в сердцах многих затеплилась надежда, что весь этот абсурд утрясется. Это был обычный вечер, если не считать чувства тревоги, перемешенного с чувством надежды. Но это в последнее время стало привычным. Первой пошла спать Дара. Спустя полчаса даже во сне ей снилось множество милицейских машин, отовсюду раздавалась сильнейшая сирена, как будто это было кино. И чей-то громкий голос что-то сообщал. Смысл слов никак не доходил до сознания, но даже во сне Дара почувствовала, как душу сковывает леденящий страх. Потом этот звуковой хаос и всепоглощающий страх прорезал мамин голос. И одновременно чьи-то руки стали толкать ее в плечо. Каждое слово молнией долетало до сознания:
- Просыпайся, Дара, немедленно!
Дара подскочила. Почти физически почувствовала, как выныривает из этого кошмара, еще не догадываясь, что кошмар наяву куда более ужасный.
- Что, мам, случилось?
Голос мамы звучал резко и решительно:
- Надо быстро собирать все необходимое, мы уезжаем.
Сознание пронзила мысль: случилось то, чего так боялась и ждала в последнее время. Только теперь до сознания дошло, что сирена и голос – это не сон, а реальность: «Оставляйте город. Абхазская армия уже в Ачамчири. Уходите в Тбилиси!» И тут Дара неожиданно для себя затараторила:
- А что нам могут сделать абхазцы? Мы ведь вместе живем, ничего они нам не сделают!
Мама собирала какие-то вещи:
- Мы не будем рисковать жизнями. Все наладится, и вернемся. А пока живо собирайся!
В голосе мамы присутствовали какие-то железные нотки, и это заставило подчиниться безоговорочно, как солдат командиру. Оказалось, что ее сознание в минуты необходимости работало четко и продуктивно. Документы, имеющиеся немногочисленные украшения, кое-что из теплых вещей… Пальцы безжалостно и решительно выдирали фотографии из альбома. Старый серый картон безжалостно трещал и рвался. Дара небрежно закинула фотографии в тканевый мешочек, затем стремительно подбежала к картине «Осенняя аллея». Стала снимать ее со стены.
- Берем только самое необходимое! Нас возьмут с собой соседи, у них свои вещи.
- Это и есть необходимое, мам!
Через некоторое время пришел взволнованный сосед и сказал, что выезжают через минут пятнадцать – двадцать. Во всех домах по соседству горел свет. Большинство людей собиралось покинуть свои дома и бежать в никуда. Но были и такие, которые, не смотря ни на что, твердо решили не покидать родного очага. В основном это были старожилы. Даже страх перед гибелью не мог заставить их покинуть родиной кров, который сейчас олицетворялся с гибелью. Дара выбежала во двор, как можно глубже втянула ароматный бодрящий ночной воздух. Отовсюду слышались до боли родные соседские голоса. В ночном воздухе было густо разлито чувство страха и безысходности. Дара растерянно стала оглядываться по сторонам. В сарае горел свет, и это привлекло ее внимание. Ноги машинально понесли туда, даже не зная зачем. В углу сарая тихо лежала корова и прижавшийся к ней рыжий теленок. Кто о них позаботится. В отличие от дома и двора здесь было несуетно. Дара притихла, слух уловил мирное дыхание коров. На какой-то момент почудилось, что вся суета напрасна, потому что здесь также мирно и тихо, как всегда. Но мысли безжалостно вернули ее в реальность. «Мы уезжаем на неизвестное время. А как же Марта и ее сынок? Кто о них позаботится?» Она еще раз посмотрела на корову с теленком, и слезы полились из глаз с такой силой, как будто два горных ручейка. Из груди вырывались глухие всхлипывания. И от этих непонятных звуков теленок вздрогнул и теснее прижался к корове. Не сдерживая слез, Дара направилась во двор. Время поджимало. От всеобщей суеты Агбар лаял и метался на привязи. Дара подошла к нему, обняла пса за шею, уткнулась мокрым лицом в его лохматую шерсть и зарыдала с новой силой. Пес вывернулся и начал слизывать теплым языком соленые ручейки слез с лица хозяйки. А вокруг шло какое-то недоброе кино, в котором люди были актерами не по своей воле.
За собираниями стало светать. В голове Дары никак не укладывалось, что в их маленький родной домик, сейчас казавшимся почти святым, кто-то ворвется. Как по этому дощатому полу, помнившему теплоту шагов бабушки и дедушки может ступить нога врага. То есть абхазца. Но слово враг и абхазец никак не могли соединиться в одно целое. И от этой мысли чувства страха и безысходности становились всепоглощающими. Сердце щемило, а слезы все текли и текли бесконечными ручейками. И дара машинально размазывала их по покрасневшему лицу. Странный злой сон или кино, или непонятно что все продолжался. Наверное, мама неокончательно ее разбудила – промелькнула мысль. Мысли перебивали одна другую, и голова не совсем соображала, где реальность.
Пожитки закинули в грузовик рядом с соседскими вещами. Люди на улицах плакали, прощаясь друг с другом, оставляли свои дома и уезжали в никуда. Дара все смотрела и смотрела на дом, который сейчас ей казался живым существом. Дом умолял не покидать его, и Дара чувствовала себя предательницей. Правая рука машинально размазывала слезы по лицу, а вот левая все тянуло тело в сторону. Дара перевела затуманенный взгляд на руку. Это Агбар тянул короткий поводок, намотанный на кисть руки. Сознание Дары снова стало воспринимать реальность.
- Ну, все, дочка, хватит. Простилась с домом – залазь в машину. Нас соседи ждут! – мама тоже была заплаканной. Но голос был решителен. Первой залезла в кузов. Дали сосед подал руку.
- Дядь Заур, помоги! – обратилась Дара к соседу. Собака никак не хотела лезть в машину.
- Может, оставить его, Дара, куда мы с ним? – робко спросила Дали.
- Не оставлю, иначе сама не поеду!
- Не переживай, Дали, и собака поместится. Хватит места! – попытался разрядить ситуацию Заур. Он быстро спрыгнул и закинул сопротивляющегося пса в машину, затем помог подняться Даре. Сильно груженая машина с трудом тронулась с места. Вокруг двигались люди, ехали машины. По правую сторону медленно прокладывала себе путь тележка, груженая людьми. Маленький ослик, впряженный в повозку, еле тянул тяжелую для него ношу. Даре стало жалко ослика. Сознание опять затуманивалось, перенося ее из реальности в сон. Дара перевела взгляд с ослика на людей. Рядом все ехали молча. Каждый думал о своем, но по большому счету мысли и боль у всех были одинаковыми. Дара инстинктивно прижалась ближе к маме, придвигая к своим коленям притихшего пса. Машина ехала очень медленно. Теперь взгляд Дары опять впился в ускользающий из поля зрения образ родного дома. Глазниц окон, занавешенных голубыми занавесками, просили Дару остаться. Но теперь она ощущала себя песчинкой в сильно штормившем людском море и ничего не могла поделать. Все было власти стихии. Теперь дом совсем скрылся из виду, и в сердце Дары оборвалась последняя ниточка надежды. Мысли окончательно перепутались. Где-то в груди что-то сильно колотилось и болело. До сознания никак не доходило, что это сердце. Горячие ручейки слез все бежали и бежали, и тоже сами по себе.
Машина подпрыгивала на неровной дороге вместе со своими пассажирами. Но никто этого не замечал. И только Агбар после каждого раза пытался заново устроиться поудобнее. Пейзажи меняли один другой, но Дара этого не замечала. Перед глазами непонятнымиузорами, как в калейдоскопе, стали вспыхивать картинки из прошлой жизни. Вот бабушка дерет расческой ее непослушные волосы. А вот Дара с подружкой заливаются веселым смехом. Море такое синее и ослепительно красивое. Волна набегает на босые ступни… Через все эти картинки на нее смотрят улыбающиеся карие глаза. Что-то в глубине этих глаз такое теплое и надежное, что в израненной душе Дары вспыхнул маленький несмелый лучик. Вспыхнул и тут же погас. Она отчаянно пытается вспомнить, кому же они принадлежат, Но ничего не получается. А вот она нарядная, довольная с большим букетом георгинов идет в первый раз в первый класс. А рядом идет мамочка. Дочь и мать держатся за руки и обе счастливы. А вот Дара сидит под мандариновыми деревьями, кушает сочный мандарин и плачет. Бабушка дала ей взбучку, а за что Дара не помнит. И, все-таки, кто же владелец этих карих глаз? Сознание отчаянно пытается вспомнить, но память отказывается ему помогать. Музыка, полилась чудесная печальная музыка. Скрипка печалилась, плакала и радовалась одновременно. Это музицировала Диана, живущая через дом. Звуки музыки исчезли также неожиданно, как и появились. Теперь в мысли ворвалось какое-то собачье поскуливание. «Ты собак любишь?» - спрашивал приятный глубокий голос, принадлежавший владельцу карих глаз. Дара хотела ответить, что обще любит животных, но не успела. Собачье поскуливание повторилось. Она вернулась в действительность. Это поскуливал Агбар, уставший от непривычно долгой дороги. Мамина соседка с другого бока что-то тихо причитала, как в забытье, и раскачивалась из стороны в сторону. Потом Дара перевела взгляд на маму. Та что-то говорила, пытаясь успокоить женщину. В этом хаосе лицо мамы казалось единственно реальным. Пока мама рядом, есть надежда, что все эти испытания временные. Надо быть сильной ради мамы, ради себя, ради родного дома, в который они непременно вернутся. Они имеют права по-другому. Ни она, ни мама. И никто из этих людей, находящихся рядом. По лицу скользнуло что-то теплое и влажное. Это Агбар лизнул ее в щеку. Дара легонько оттолкнула собачью морду, попытавшуюся повторить это еще раз. Потом воображение Дары снова унесло ее в недавнее счастливое прошлое, и калейдоскоп воспоминаний закрутил узоры с новой силой. Дара не понимала, что так, погружаясь в прошлое, защищалось ее сознание.
То, что происходило дальше, как-то плохо запоминалось. Наверное, память, как и душа, устала. Был тетин дом, грустные лица братьев и сестер, но лица родные, пытающиеся поддержать , подбодрить. «Мама, мамочка», - ее присутствие Дара ощущала как что-то по-настоящему надежное, родное в этом далеком доме, злом кино. Беженцев селили в домах отдыха, в пансионатах. Государство пыталось помочь своим гражданам: какое-то время им было обеспечено горячее питание и выплачивалось ежемесячное денежное пособие – сумма мизерная, но и за это спасибо. В одном из таких пансионатов, который, похоже, был детским оздоровительным лагерем, и жили теперь мама с Дарой и верным Агбаром. На все мыслимые и немыслимые уговоры тетушки остаться в их большом доме, Дали отвечала отказом. Ей с дочерью дали две отдельные маленькие комнатушки на первом этаже. Дара так и не поняла, почему бы им не жить вместе с семьей тети (своим отказом они даже обидели тетушку и ее мужа), но Дали приняла решение, сама не зная, чем оно было вызвано.
Итак, теперь жизнь была другой. Но Дару в последнее время ничего не удивляло, она готова была согласиться со всеми неудобствами, лишь бы нигде не встретитьсяс этим невообразимым чудовищем – войной. Не видеть, как несет она горе и рушит все самое святое в жизни Дары – ее дом. И Дара мысленно просила его выстоять, не попасть под шальной или прицельный снаряд, отторгнуть непрошеных гостей из своего лона, пусть даже они растаскивают все, что можно вынести. Но дом, подобно живому существу должен был пройти сквозь унижения, пусть с разбитыми окнами и дверями, но он должен был выстоять, для того, чтобы через какое-то время встретить их - Дару и Дали. А они, в свою очередь, обязательно вылечат его, вставят ему глаза окон, поставят двери, выкрасят, отогреют своим теплом, наполнят шумом голосов, и дом простит им, что они его покинули. А мудрая Марта, наверное, прячется со своим теленком.
И множество знакомых Дары жили в таких же условиях, как и она с мамой. Здесь в Мзиури были даже три семьи соседей по улице. Почему-то Даре не хотелось думать о знакомых людях – где-то глубоко-глубоко в душе притаились злоба и обида на всех людей, допустивших весь этот ужас, происходящий на Родине. Бог дал людям ум и наделил речью, но они позабыли и про первое, и про второе,иначе не допустили бы всего этого. Дара предпочитала избегать любых рассказов о войне, о горе, постигшем общих знакомых. Этого ей совсем не хотелось. Жизнь Дары и Дали постепенно входила в новое, другое русло и потихоньку налаживалась. Если слово «налаживалась» было приемлемо в к творящемуся вокруг хаосу. Старый строй, казавшийся незыблемым почти всем советским людям, разрушался на глазах.
Постепенно пришло осознание, что прежняя жизнь никогда не вернется. Но надежда на возвращение в родной очаг все равно не покидала. Некогда единую территорию разделили, поставив пограничный пост между Зугдиди и Гали, и теперь родной город Гали остался в Абхазии. А Дара была грузинкой. И все это, как и многое другое не удивило никого, но и не укладывалось в голове: как это - отчий дом, маленький клочок земли, именуемый родиной, друзья, одноклассники и, наконец, огромная часть души. Все это осталось в Абхазии, и почему-то ей с мамой туда нельзя. И, когда придет время (а оно обязательно придет, как после ночи приходит день), когда будет можно.
Так как в ближайшее время путь домой был несбыточной мечтой, надо было думать, как жить дальше.
Еще в девяностые годы отец Дары, живущий с новой семьей в Сочи, купил однокомнатную квартиру в старом фонде, в хрущевке. Дара понимала, что это была финансовая компенсация за ее безотцовщину при живом отце. Но, надо отдать должное, компенсация солидная. Мать с дочкой, посоветовавшись, решили, что на сегодняшний день – это самый лучший вариант. Слава Богу, что руки, ноги целы, и с работой что-нибудь подвернется.
И вот опять сборы в дорогу. Собрав нехитрые пожитки, попрощались с соседями, ставшими родными, и с пожеланиями удачи поехали в Сочи через Тбилиси, а потом –Северную Осетию. Это был большой круг, но выбора не было. И опять автобус колесил по горной дороге. Люди с какими-то пожитками с выражением отрешенности на лицах. – раньше Дара видела таких только в фильмах про войну. А теперь, подумалось с грустью, что и она, и мама такие же, как они. Всю дорогу Агбар спал у ног Дары, а при пересадках то сидел возле вещей, а то шел рядом с Дарой.
- Молодец, Агбар, привык к бродячей жизни, - мысленно похвалила его Дара.
С сочинского вокзала Дара позвонила отцу, сообщить, что они уже на месте. А через минут пятнадцать она уже увидела его на вокзале, прохаживающимся возле скульптуры девушки с кувшином.
- Мам, смотри, вон отец нас ждет, - указала Дара в сторону отца. Наконец-то Заур тоже увидел их и пошел навстречу. Неуклюже потоптавшись несколько секунд на месте, он подошел ближе.
- Здравствуй, Дали.
Отец Дары был высоким жгучим брюнетом с зелеными глазами, которыми наградил и свою дочь. Его густую черную гриву волос кое-где посеребрили седые пряди, особенно на висках. В уголках глаз появились заметные морщинки, но это ни в коем случае не портило его мужской, грубой привлекательности, а, наоборот, придавало шарм. Дара заметила, что несколько мгновений отец и мама смотрят друг на друга в упор, и мгновения эти ей показались долгими-долгими. «Странно, - подумала Дара, - они поздоровались, как два деловых партнера. Без эмоций, как будто и не были когда-то мужем и женой – ни ненависти, ни неприязни, ни смущения, ни радости, ни у того, ни другого в голосах». А Дара все представляла себе их встречу и не могла представить.
Затем Заур подошел к Даре и с нескрываемой радостью оглядел ее с ног до головы. С момента их последней встречи прошло года три.. Глаза отца смотрели с затаенной любовью, как будто он боялся, что обнимет дочь, а она его оттолкнет.
- Привет, пап, - как можно беззаботней сказала Дара. Но от наигранной беззаботности голос предательски дрогнул. Отец обнял Дару, поцеловал в волосы, и Дара не оттолкнула его.
Агбар, следивший с любопытством за незнакомым человеком, приблизившимся к его хозяйке, что-то прорычал.
- Это моя собака, он из самого дома с нами едет, - объяснила Дара (но голос, говоря одно, спрашивал другое – не против ли отец этой собаки?)
- Это хорошо, - улыбнулся Заур и, не испугавшись тихонько рычавшего Агбара, потрепал его за ухом, на что пес перестал рычать и завилял хвостом.
- Он хороший, умный, пап.
- Кто сомневался! Собаки – верные и любящие друзья.
В отцовской машине Дару с Дали ждала новая жена отца Нора с их сыном. Выражение лица у нее было приветливое, доброе, и это подбодрило Дали и Дару.
- Вы приняли правильное решение, приехав сюда, - обратилась она к Дали.
- Надеюсь, - бледно улыбнулась в ответ Дали.
Симпатичный мальчишка лет семи – восьми, тесно прижавшись к своей маме, застенчиво улыбался Даре, не сводя с нее таких же зеленых глаз, как у нее и у отца.
- Это твоя сестра, сынок, - ласково потрепала по голове мальчика Нора, на что тот радостней заулыбался и тесней прижался к ней.
Квартира была недорого, но со вкусом убрана. Везде чувствовалась заботливая рука Норы. Вся домашняя утварь лежала по своим местам, посуда, белье, пусть простенькое, но чистое, выглаженное.
- Ну, вот, располагайтесь. Вы здесь хозяева.
Отец оставил на тумбочке стопку денег:
– На первое время хватит, потом еще помогу. И вообще, если что-нибудь надо будет (он перевел взгляд на Дару), звоните в любое время дня и ночи. Ну, располагайтесь, а то вы устали с дороги, а мы пойдем.
- Пойдем, сынок,- обратился он к ребенку, трепавшему Агбара за уши.
- Пойдем, но я скоро приду к вам в гости, - пообещал мальчик.
- Спасибо вам за все, - голос Дали дрогнул, и по щекам полились слезы. И это «спасибо» было таким искренним, таким выстраданным, что стоило, наверное, дороже всех ценностей.
Отец смутился:
- Не стоит, вы же мне не чужие, ты – мать моего ребенка.
А Нора подошла к Дали, взяла ее руки в свои:
- Ну, что ты, дорогая, не плачь, не надо. Будемнадеяться, чтовсе самое трудное уже позади.
И так начался новый этап жизни Дары и Дали. Ни одна, ни другая не относились к тем нечестным молодчикам, способным быстро сориентироваться и сыграть в свою пользу. Таких были единицы – сказывались советское мышление, образ жизни. Жизнь становилась все сложнее и сложнее, работы – все меньше и меньше. Дара работала нянечкой в детском саду, а Дали нашла себе другое занятие – она ездила на границу, скупала зелень и перепродавала оптовикам на сочинском рынке. Не бог весть какие, но деньги, им хватало. А у отца Дара почти не брала денег, по-взрослому, сообщив, что им хватает.
Как-то Дали привела в дом гостью, которую случайно встретила на рынке. Это была тетя Кэти, жившая с семьей в большом доме с винтовой лестницей недалеко от них в Гали.
- Дара, посмотри, у нас гости, - радостно с порога объявила мама. – Это тетя Кэти, ты ведь помнишь ее? Сестра дяди Зоры.
- Конечно, мам, помню. Проходите, проходите, - засуетилась Дара. Тетя Кэти, еще молодая женщина, стала почти седой, а на ее лице буквально отпечатались следы страдания и грусти. За чаем тетя Кэти все рассказывала и рассказывала о войне (она не покинула своего дома) и все плакала и плакала. Плакала вместе с ней и Дали, спрашивая о знакомых, о родном доме. Дара лежала у себя в комнате, как натянутая струна, и пыталась ничего не слушать. Они оставили все самое дорогое, любимую родину, там, в Абхазии, не делая видеть, как все это, такое святое, осквернит ужас войны. И сейчас она не хотела об этом даже слушать. Просто стук сердца стал более учащенным, а из глаз опять покатились слезы, слезы возмущения и безысходности. Она тихо позвала Агбара, лежавшего на балконе, а потом, уткнувшись в его теплую, собачью шерсть, долго и сердито плакала. Псу удавалось время от времени лизнуть хозяйку в мокрое от слез лицо.
Время шло. На смену осени пришла зима, бесснежная, южная. Она принесла с собой суету подготовки к Новому году, и люди, для которых хаос становился привычной картиной жизни, кинулись готовиться к празднику. На улицах особенно чувствовалась праздничная суета. И Дара подметила, что лица прохожих на какое-то время стали более светлыми и чуточку счастливее. Особенно радовались дети. Часто можно было наблюдать, как взрослые под их руководством покупают елочные игрушки, новогодние маски. Лица малышей светились от радости, и Дара завидовала белой завистью их горящим глазам, улыбающимся счастливым личикам. Вспомнилось, как она маленькая любила этот праздник, и даже больше самого праздника – подготовка. Они с мамой, не торопясь, ходили по магазинам, выбирая елочные шары и мишуру. Как хороши были эти большие чудесные шары разных цветов, переливающиеся всеми оттенками, с узорами и без. Выбирая их, мама всегда советовалась с Дарой (это были те редкие случаи, когда с ней, с маленькой, советовались, как со взрослой). Дома Дара рассматривала шары более тщательно, подставляя их под свет люстры и переворачивая в руках, от чего те искрились еще больше, а она приписывала им еще больше тайны и волшебства. И вообще от этого праздника так и веяло интригующим легким чудом.Оно, это чудо, как бы легонько соприкасалось с тобой, оставляло шлейф таинственности, который не хотелось разгадывать. Таинственность, по мнению маленькой Дары, после нового года уходило для того, чтобы вернуться через год. Пахло елочкой и мандаринами – это была коронная визитка Нового года. К Дали и Даре приходили гости, и они ходили в гости, в общем, все было чудесно.
А сейчас взрослая Дара тщетно пыталась провести параллель между теми и этими ощущениями. Но, увы, вроде бы се было новогодним, а таинственность, загадка исчезли. От ароматов хвои и мандаринов наступало только чувство ностальгии. И становилось ясно, что это даже не от того, что жизнь выделывала такие виражи, а от того, что все это осталось там, далеко, в той поре, именуемой одним словом – «Детство».
Новогодний стол удался на славу – были традиционные сыры, кобы, сациви, аджика. Звонил телефон – поздравляли родственники: дядя из Москвы, тетя из Зугдиди. Семья отца справляла Новый год у них по приглашению Дали. Сначала Дара удивилась их общению, а потом только радовалась этому. Да и сама Дали не могла объяснить, как это она в добрых отношениях с бывшим мужем и в дружеских – с его женой. Но это было так. Наверное, большие жизненные трудности поменяли приоритеты человеческого общения. Дали с удовольствием рассказывала, как проходили утренники в садике, вспоминала забавные случаи из детских взаимоотношений. Нора тоже охотно рассказывала, и они вместе смеялись, смеялся и отец. В разговорах он участвовал меньше, но слушал внимательно и не оставался безучастным. Дара с удивлением подметила, что лицо мамы давно не было таким искренне радостным и улыбчивым, как будто за этот вечер она даже помолодела. Мама, бедная моя, любимая, мудрая мамочка, умеющая прощать, понимать, любить, такая слабая и такая сильная одновременно!Ты сумела так мудро выстроить свои отношения с человеком, перечеркнувшим твою женскую судьбу, смогла подружиться и принять ту, на чьем месте должна была быть сама. И Дара знала, что все это выстрадано, прощено, принято с чистого листа – ради нее, ради Дары. И в такие минуты Любовь к маме так была сильна, что практически захлестывала все существо.
- Ты что молчишь, Дара? – услышала она смеющийся голос Норы.
- Вас так интересно слушать, вот я и слушаю, - честно ответила Дара.
Время от времени к ней подходил Дима и задавал какие-то вопросы, на которые Дара не всегда впопад отвечала. Потом он переключался на отца, тот выслушивал его более внимательно и что-то отвечал. Но в основном Дима была занят Агбаром, которого угощал вкусными лакомствами, пытался кататься на нем, давал какие-то команды, которые пес не всегда понимал, то ругал, то гладил. Но Агбар происходящим был доволен, весело поскуливая и виляя хвостом.
Этот Новый год абсолютно был не похож на те, довоенные, но, надо признать, встретили его хорошо, даже весело. Было все: звон бокалов, льющееся шампанское, смех, беседы, маленькая красивая елочка и даже танцы. И ничего, что компания была маленькой – все удалось на славу, даже Агбар проникся общим весельем, радостно виляя хвостом и поскуливая.
Так прошли праздники и опять наступили будни. Дали нравилась та нехитрая работа, которую она сама себе нашла – поездки на границу за зеленью. Тем более, что это давало ей возможность нет-нет да и встретить кого-нибудь из знакомых. Она так радовалась таким встречам! Со временем от знакомых и от случайных собеседников Дали узнала, что некоторые едут обратно в Абхазию и восстанавливают свое жилье, если оно не разбито шальными снарядами. Женщин на границе не трогали, точнее, пропускали в независимости от их национальности.
Было решено, что осенью Дара будет поступать в сочинский политехнический институт. И опять время шло своим чередом. Нельзя было не заметить явные перемены в обществе. Не было государственной стабильности, большинство людей, имея самые маломальские понятия, горячо судачили о политике. Многие винили в такой жизни Горбачева – последнего президента СССР. Дескать, это он, только он развалил некогда одно из самых сильных государств мира. Другие никого не винили, ибо настало время для предприимчивых зарабатывать деньги, и, самое главное новшество, что это можно было делать законно (хотя таких было немного). Были и такие, которые тщетно искали виновных и находили их в людях других национальностей. Представители некогда братских народов, не найдя виновных, винили друг друга. Таких было большинство, и чаще всего винили «лиц кавказских национальностей» (этот термин, как и многое другое появился после распада СССР). А кто-то пытался остановиться, вспомнить, как хорошо жилось в Союзе всем, независимо от национальности, и как это было правильно, и что Великую Отечественную войну выиграли все вместе, и именно это было главным. А сейчас каждая республика сама себе хозяин – отсюда и войны, а, соответственно, и беды с нищетой.
С приходом осени, особенно здесь, на юге, ощущалось новое заболевание общества. «Желтая лихорадка».Сначала она была корольковой, а потом в след за ней, ближе к зиме, наступала мандариновая. Все эти фрукты, особенно мандарины, перевозились обычными челночниками в другие города. Люди, желая заработать, тащили на себе тяжелые мешки, пересаживаясь с ними с электрички на электричку. Нельзя было не заметить появление в людных местах, особенно на вокзалах и на рынках, нищих, попрошаек. И у каждого из этих бедолаг были свой кров, свои жизненные обстоятельства, вырвавших его из нормальной, налаженной жизни, доведшие их до этого образа жизни. Многие из них тут же пропивали «заработанные» деньги, но пили они не от сладкой жизни.
А в общем жизнь бурлила – бурлила по-новому, но надо было принять ее такую, ибо другой не было, то есть выбора не было. Пару раз Дара вступила в перепалки на национальные темы, так как сама являлась «лицом кавказской национальности». Потом перестала это делать, поняла, что все эти разговоры глупые и бессмысленные, при желании всегда можно найти «виновного» и упрекнуть его во всех бедах. Правильнее - уметь видеть и или хотя бы пытаться разглядеть в людях доброе, а не злое. Она искренне жалела попрошаек, пусть даже пьющих, ведь понимала, что каждый из них сильно побит судьбой, и, по возможности, нет-нет, да и подкидывала им копейки из своей и без того скудной зарплаты. А вот «деловые люди», парни в малиновых пиджаках и непременно в крутых «печатках» на пальцах ее настораживали и были неприятны. В остальном же жизнь все-таки налаживалась, и Дара училась заново радоваться простым житейским мелочам. Привыкла к своему рабочему коллективу и даже полюбила его, как семью. Ничего незначащие житейские разговоры действовали на нее как-то успокаивающе. Постепенно Дара стала принимать участие в этом общении и даже сдружилась с одной воспитательницей – Юлей.
Дали все чаще заводила разговор о том, что скоро наступит время, когда она поедет восстанавливать свой родной очаг в Абхазию. Мечтательно представляла, как заведет она свою собственную скотину, и с каким удовольствием будет заниматься домашними делами.
- Вот как ты думаешь, дочка, кого из соседей встречу первыми, может многие вернулись?
При таких разговорах сердце Дары сжималось, и она видела, как на родном лице мамы перемешивались воедино два таких разных чувства – радости и страха. Радости при упоминании о родном очаге, о близких людях, просто соседях. И страха перед тем, что же ждет ее там в действительности - родина и дом, над которыми надругалось чудовище войны. И Дара, как могла, пыталась утешить маму.
- Да кто бы ни встретился, мам, все равно радость, - говорила она, пытаясь как можно деликатнее обходить то, что было на сердце у Дали и у нее самой. Дали понимала это и была благодарна. Дочь стала взрослым человеком и пытается ее поддержать. Так и вели дочь с матерью свои мечтательные беседы, стараясь обойти стороной то, что на самом деле было в душах и умах
К ним часто в гости приходил Дима. И дара, сама того, не сознавая, привыкла к сводному брату и полюбила его так, как может любить старшая сестра младшего братишку-шалуна. Дима с удовольствием выгуливал Агбара, при этом восхищаясь умственными способностями пса. И вообще, как ни странно, отношения между бывшей и настоящей семьями отца становились добрыми, родственными. Дара понимала, что это все во многом от природной мудрости ее мамы и мамы Димки – Норы.
Природа пробуждалась от действия ранней юной весны. А в Даре, как когда-то в довоенное время, стала просыпаться молодость, желание радоваться жизни, ловить на себе мужские взгляды и вообще слиться воедино с весной, которая день ото дня становилась все явственней и стремительней. Сильнее и сильнее радоваться цветущему кусту алычи, нарядившейся в подвенечный наряд; улавливать ароматы цветущих деревьев, знакомые с детства, ловить соленый, свежий морской ветерок. Все это радовало, волновало, как в детстве, хоть и с примесью печали. Почему-то именно весной взору не хватало стройных белоствольных красавцев-эвкалиптов, растущих семейками то тут, то там в любимой Абхазии.
Дара зашла в парикмахерскую и сделала себе прическу. Локоны, привыкшие с самого приезда в Сочи находиться в хвостике, теперь спадали по плечам и спине вьющимся каскадом. Волосы, казалось, были довольны свободой, играли вместе с ветерком, искрились на солнце здоровым густо-каштановым отливом. Осмотрев новую прическу в зеркале, Дара подметила, что почти забыла красоту своих волос, убирая их в хвост. Пусть теперь побудут в вольной прически, радуя ее и взоры окружающих. Вспомнилось, как в юности она часто слышала комплименты своим волосам. Маме тоже понравилась прическа Дары.
- Ты молодая, должна всегда хорошо выглядеть.
- Ты действительно так считаешь, мама? – удивилась Дара.
- Конечно. А что тебя удивляет? Ты молодая, красивая, постарайся, чтобы жизнь не проходила мимо тебя.
- Спасибо, мам.
Как-то скользя по барахолке, которая стелилась по набережной речки Сочинки, средь множества разных вещей, новых и давно отживших свой век, взгляд Дары остановился на хорошо знакомом еще с Абхазии четырехугольном красном футляре губной помады фирмы «Пупо». Это была ее любимая губная помада, со встроенным в футляр зеркальцем – отличительным знаком туши и помады этой фирмы. А, главное эта помада имела классический красный цвет, без каких-либо оттенков. Дара обрадовалась и приобрела сразу два тюбика, хотя это была не настоящая фирма, а всего лишь патент, но превосходного качества. Довольная своей покупкой, она пошла бесцельно бродить по рынку дальше. Потом ее посетила неожиданная идея: вот бы найти духи «Незнакомка» фабрики «Новая заря» и порадовать маму. Однако поиски не увенчались успехом. И Дара решила, что будет искать их по магазинам, барахолкам, но обязательно найдет их для мамы.
Итак, сама того не замечая, Дара позволила своей молодой привлекательности выйти наружу. Теперь она превратилась в молодую красивую женщину, и даже во всем ее облике появилась какая-то решительность, граничащая с самоуверенностью, но где-то далеко, в зелени глаз таилась печаль и безнадежность. Дара с удовольствием, присущим многим женщинам, ловила на себе мужские взгляды, но предложения знакомства или встреч вежливо отклоняла.
Как-то на работе, когда детки мирно спали, а они с Юлей пили кофе, подруга предложила:
- Дара, а давай я тебя познакомлю с братом своего парня. Он такой же красивый, как и мой, тоже жгучий брюнет.
Дара улыбнулась, отпивая кофе:
-Чего ты улыбаешься? Ты молодая, привлекательная. Я замечаю, как мужчины на тебя смотрят.
- Ну и что с того?
- Что, что, да все то же! Тебе не скучно одной?
- Нет, конечно же нет. Нос у него всегда холодный, черный. – Дара еле сдерживала смех.
- Как это?- удивилась настороженно Юля, даже заерзав в кресле.
- Не перебивай. У него шикарные длинные усы.
- Да? А кто он по национальности?
Не знаю, но думаю, что кавказец.
- А точнее?
Точнее – он мой пес Агбар, и ты должна его помнить. – Дара не выдержала и рассмеялась, пытаясь закрыть рот руками, чтобы не было слышно.
Несколько секунд лицо Юли было напряженным и удивленным. Потом она начала смеяться все сильнее и сильнее. Они смотрели друг на друга, покатываясь со смеху, но старясь смеяться не очень громко, отчего лица обеих покраснели. Даре подумалось: давно она так не смеялась.
Мама что-то хлопотала на кухне, а Дара лежала на своем диванчике, тупо уставившись в свою любимую единственную картину – «Осенняя аллея». Временами против воли у нее появлялось желание встретиться с Юрой, но страх встречи перебивал это желание. Интересно, какой он сейчас? А глаза у него такие же? Вряд ли, наверное, из них исчезло отрешенная и печальная таинственность. «Тогда зачем нам встречаться, если его глаза изменились? - рассуждала Дара сама с собой. - Смешно прошло уже столько времени. Да, в общем-то, не так уж и много, и это не могло изменить ни его, ни меня. Вдруг он при встрече пройдет мимо и сделает вид, что мы незнакомы». Тут же появлялась и другая мысль – да ведь у него, наверное, есть девушка. Догадка оказалась неприятной. «А, может, и нету, - сказал другой голос. – Ведь давал он мне адрес и просил зайти. Но ведь это было давно…» Дара почувствовала, что ей надоели эти мысли: может, так а, может не так. Хватит забивать себе голову ерундой!
В комнату вошла мама, устало присев на краешек дивана и потирая руки о голубой фартук.
- Такая погода хорошая, ты бы прогулялась и Агбара бы заодно прогуляла, а то он уже поскуливает у себя н6а веранде.
- Я так и сделаю, мам, - Дара живо подскочила с дивана и чмокнула маму в щеку. Дали, улыбаясь, смотрела в след выходящей из комнаты дочери: «Взрослая совсем стала, хоть бы все у нее было хорошо», - тревожно подумала она.
Как-то постепенно стало налаживаться финансовое состояние в семье. И не за счет того, что денег стало больше, а, наверное, просто их стали более разумно тратить. И опять по настоянию мамы гардероб Дары стал пополняться новыми модными вещами, пусть не европейских фирм, как в довоенной Абхазии, но тоже вполне приличными.
Юля часто приглашала подругу составить ей и жениху компанию и прогуляться куда-нибудь. Дара понимала, что в какой-то момент ее отказы из-за их однообразия стали даже некультурными, и, наконец-то, она согласилась. Не потому, что хотела этой прогулки, а потому, не хотелось выглядеть в глазах Юли такой бестактной. Было два предложения – Дендрарий и Ривьера, выбор остановили на втором парке.
Прогулка прошла хорошо. Юля, как и обещала, познакомила Дару с братом своего парня, и Дара заметила, что понравилась ему. Они вчетвером покатались на аттракционах, полакомились мороженым. Потом Юля со своим парнем под каким-то предлогом отошли «на пять минут», оставив Дару с Артуром, но на его предложении о встрече она ответила отказом. Дара сама не понимала, почему сказала «нет», ведь парень действительно был красивый, высокий, жгучий брюнет с красивыми черными глазами, к тому же общительный и воспитанный, скромно, но со вкусом одетый. Однако сквозь скромность и обаяние проскальзывало, что он знает себе цену, а именно знает, что нравится девушкам. Даре подумалось, что если последует предложение встретиться, то она его примет. Но вот неожиданно для себя из ее уст, как бы помимо ее воли в очередной раз вырвался отказ. Дара сама удивлялась, своим словам, и даже на ее лице появилась от них легкая тень печали. Но Артур почему-то не удивился, хотя, по всей видимости, заметил, что произвел на Дару впечатление.
Итак, лежа на диване, задрав ноги на его спинку, Дара опять уставилась в свою картину (это уже входило в привычку) и размышляла, почему же она отвергла предложение встретиться. Ведь Артур был ей симпатичен, да и она не скрывал, что она ему понравилась.. Чего еще? Еще, если честно, Даре хотелось сходить на свидание, гулять по вечернему городу, посещать со своим парнем кафе, и что там еще позволяют себе влюбленные парочки, именно, что не любовники, а влюбленные. «Влюбленные». Мысленно Дара опять вернулась к этому слову. Но ведь она не была влюблена, да и Артуру она понравилась, и не более того. Но для того, чтобы возникло настоящее чувство, сначала достаточно нравиться друг другу. Но ведь, говорят, бывает любовь с первого взгляда. Но опять здравый смысл подсказывал другое. Нет, она не верит в любовь с первого взгляда. «Так, стоп, Дара! – сказала она себе. – Речь идет не о любви, а о том, что если молодой человек понравился и ты ему тоже, то можно начать встречаться и не более. «Ведь намеревалась же я сказать «да», но почему опять сказала «нет», даже неожиданно для самой себя?» Лицо Дары медленно озарилось мечтательной улыбкой. Вдруг ей стало совершенно ясно, почему она сказала «нет». Потому что где-то в глубине души росла надежда – надежда встречи с Юрой. И опять как будто ниоткуда возникли в воображении эти карие глаза, улыбающиеся, немного грустные, немного таинственные. И что-то подсказывало Даре, что даже если их хозяин внешне изменился, то они остались прежними. Дара встала с дивана, достала из тумбочки свой старый коричневый блокнот, полистала его. И вот между страницами обнаружила старенький листок в клетку с адресом Юры. Она его бережет, хотя помнит почти наизусть. Дара закрыла блокнот и убрала обратно в тумбочку, еще какое-то время посидела на коленях, потом поднялась и отправилась к маме, которая хлопотала на кухне. Может, поговорить об этом с ней? Но о чем – об этом? О том, что твоя дочь сама не знает, чего хочет и надеется на встречу, но ничего сама не делает для того, чтобы она была?
- Мам, что ты делаешь?
- Картошку на завтра чищу.
«Глупо, ведь я же вижу, что делает мама, непонятно зачем спрашиваю, а мама отвечает, как ни в чем не бывало»
- Давай кофе попьем.
- Нет, Дара, кофе не надо, мне завтра рано вставать – я же на границу за зеленью еду.
- А я и забыла. А хочешь, я с тобой поеду?
- Зачем это? – удивилась Дали. – Ты раньше не предлагала со мной поехать. Если думаешь, что трудно, так ты ошибаешься.
Дали помолчала и продолжила:
- Ну, что ты, дочка, стоишь стенку подпираешь? Присядь на стул.
Дара достала из-под стола табуретку и присела на нее.
- Ты же знаешь, Дара, что я надеюсь кого-то из знакомых встретить, вдруг они что-то новое расскажут.
- Да что там нового, мамочка. Хорошо война затихла, - Даре не хотелось продолжать эту тему. За то время, как они покинули родину, в отличие от Дали, она так и не научилась говорить о войне. Она пыталась переводить разговор на другую тему («Я похожа на страуса, прячущего голову в песок», - признавалась она себе).
- Мам, а давай чай попьем.
-Чай можно.
Мать и дочь пили чай с печеньем.
- Мам, - Дара отхлебнула чай и замолчала.
- Что хочешь спросить? Спрашивай.
- Мам, скажи честно, ты отца любила?
Дали не ожидала такого вопроса, и потому ответила не сразу.
- Любила, наверное. У нас как на Кавказе принято: вышла девушка замуж, значит должна мужа любить и почитать. Вот и я любила. А потом, когда с тобой осталась, а он другую семью завел, то ненавидела и его, и ту, которая тебя без отца оставила.
Дара сидела тихо, пытаясь не спугнуть редкие откровения мамы. Дали помолчала, отпила чаю, убрала прядь волос за ухо.
- А потом?
- Что потом?
- Ну, то есть сейчас, мам?
- Ох, Дара, не знаю. Потом, сейчас – жизнь все ставит на свои места независимо от наших желаний. Как говорят – хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Сейчас, после всего того ужаса, что пришлось пережить, я точно знаю, что зло, которое было на них просто улетучилось. И даже больше скажу, я уважаю и твоего отца, и его нынешнюю жену, и благодарна им за все, что они сделали для нас.
От этих слов на душе Дары прокатилась теплая волна.
- Я иногда думаю, мама, мой папа грузин, а его жена – абхазка. Как они избегают тему войны?
- Ох, Дара, Дара. Разве только они в таком положении? Смешанных браков много, и разве до войны кому-то приходило в голову обращать на это внимание? Кому-то было выгодно посеять вражду между людьми, как будто одно целое разбить на части.
Дали замолчала, а в ее глазах стали появляться слезы. «И зачем я затронула эту тему, ту, которую раньше избегала?» - подумала Дара.
- Мамочка, ну, не плачь, не надо.
- Да и не буду,- улыбнулась Дали, вытирая глаза.- Пошли спать, дочка, мне завтра рано вставать. Все начало 90-х совсем не было похоже на советские годы. В стабильные советские годы население Черноморского побережья, а особенно Сочи, увеличивалось во много раз. Были проблемы с транспортом, вечные очереди в сезон и вовсе превращались в нескончаемые вереницы людей. Очереди были за товаром первой необходимости, а уж если на прилавках появлялся дефицит, то в очередях приходилось простаивать не один час, да и то не было известно – достанется ли что-то или нет. Вообще, если описывать советское время, то понятие «очередь» было неотъемлемой его частью. Великое советское государство сложилось как карточный домик. Теперь все республики, некогда бывшие едиными, теперь пытались выжить самостоятельно. Самостоятельно воевали друг с другом, самостоятельно делали свою экономику, строили границы, опутавшие бывшую единую территорию как паутиной. В общем, единый живой организм под названием СССР разорвали в прямом и переносном смыслах на части, и этот живой организм еще не один год кровоточил. Из-за финансовых и политических неурядиц, войн, именуемых «горячими точками». Даже близкие люди были лишены общения на долгие годы. Более того, рушились семьи. Так что некогда знаменитые советские курорты теперь пустовали, отдыхающих не было. Людям было не до отдыха, хорошо, если удавалось свести концы с концами.
Дара шла по мостику через речку Сочинку и мысленно уносилась в то время, когда была маленькой девочкой с пышными бантами (такими ненавистными), и ей так нравилось, что в Гали так много отдыхающих. Они резко отличались от местных – более раскованные, загорелые, на многих из них одежды были откровенные, чем шокировали некоторых местных. Но Даре нравилась многолюдная шумная толпа, такая разношерстная, благодаря слиянию местных жителей и приезжих, которые радовались южному солнцу, южным людям так искренне, почти, как дети. Теперь эта шумная толпа, как и многое другое, присущее советскому времени, на долгие годы ушла в прошлое.
Дара бесцельно бродила по блошиному рынку, раскинувшемуся на набережной реки Сочинки. Она не знала, что хочет купить, да и вообще собирается ли покупать. Ее взгляду попалось множество самых разнообразных вещей, от некоторых из них пахло нафталином. Бросалось в глаза то, что многие вещи, так называемые предметы роскоши – различные светильники, хрусталь, столовое серебро – люди продавала из-за нужды. Какая-то бабушка продавала старомодные туфли и утверждала, что они кожаные. Дара обратила внимание на эту бежевую пару туфель. На внутренней стороне подошвы хорошо была видна марка чехославацкой обувной фабрики «Цебо», одной из брендовых фирм в Советском Союзе. Это вызвало еле заметную ностальгическую улыбку. Даре вспомнилось, что до войны и у нее, и у мамы было много обуви этой фирмы. Она была не только модной, но и прочной, и комфортной. На ум почему-то стали приходить обувные фирмы, которые были еще популярны в советское время. Например, ленинградский «Скороход» ( у Дары были чудесные сапоги этой фабрики). Но одними из самых престижных считались итальянская «Саламандер» и ереванская «Массис», которая шила на уровне импортных фирм.
- Девушка, купи подсвечник, он из горного хрусталя!
Перед Дарой вырисовался какой-то старичок в серой кепке, вырвав ее из думок. Дара остановилась, а старичку показалось, что она заинтересовалась его товаром.
- Девушка, я не дорого продаю. Покупай, не пожалеешь! Видишь, вот на нем даже знак качества есть, - указал она пальцем на подставку в виде тюльпанчика. А Дара, едва вышедшая из своих мыслей, стояла и не понимала, что говорит ей старик.
- Сюда смотри, сюда, продавец еще раз ткнул пальцем, и Дара машинально посмотрела : действительно, там стоял «знак качества» - пятиугольная фигура, символизирующая звезду, и маленькие буквы внутри «СССР».
- Да, вижу, - ответила она.
- Ну, тогда покупай, - настойчиво заявил старичок.
Наконец, Дара собралась с мыслями.
- Спасибо, но мне не нужен подсвечник.
Старик стал возмущаться:
- Как не нужен? Зачем я тогда тебе рассказываю? – развел он руками в негодующем изумлении.
- Извините, дедушка, - бросила, удаляясь, Дара.
-«Извините»… Вот глупая! – не унимался старик.
Дара присела на лавочку с видом на речку. Мимо мелькали прохожие. Дара сидела, ни о чем не думая, и пыталась уловить сквозь городской шум журчание реки. Несколько дней назад Даре приснился сон, который никак не удавалось вспомнить. Но зато этот сон принес чувство легкой грусти, перемешивающимся с робким чувством надежды и удивления. Дара опять попыталась вспомнить то, что приснилось, чтобы проанализировать ощущения, и опять ничего не получилось. Было только чувство прошлого и будущего, а вот середины, то есть настоящего, не было. Будущее ощущалось каким-то волнительным, слегка пугающим, но все равно интригующим.
Боковым зрением Дара увидела фигуру, проходящего мимо мужчины в военной форме. Что-то показалось знакомым в этом чужом высоком прохожем, и что-то легко кольнуло в сердце. Дара повернула голову и пристально посмотрела в след незнакомцу. Мужчина, как бы почувствовав теперь уже упорный взгляд, тоже остановился и обернулся. Их взгляды встретились. К лицу Дары прильнула кровь, сердце забилось сильнее, но она его не узнала. Прохожий смотрел ей в глаза неотрывно несколько секунд, но они показались Даре долгими-долгими. Наконец, незнакомец сделал несколько шагов в ее сторону и опять остановился. Мимо все так же мелькали прохожие, на какие-то секунды загораживая их друг от друга. Даре почему-то показалось, что все эти люди – нечто второстепенное, ничего не значащие. Существуют только она и этот незнакомец. Наконец-то, на лице мужчины появилась застенчивая улыбка, и теперь взгляд этих карих глаз стал узнаваем. Они были немного застенчивы, немного печальны и все так же таинственны. Это был Юра. Дара сидела вся напряженная, как струна. Юра шел к ней. И эти несколько шагов были такими медленными, будто в замедленном кадре.
- Дара, привет.
- Привет.
Теперь это был не голос юноши, который помнился, а баритон взрослого мужчины. Низкий, глубокий, такой же глубокий, как взгляд его глаз. И тут же мелькнула мысль, что теперь она будет пленницей не только этих глаз, но и этого, хрипловатого голоса, такого притягательного и надежного.
Молчание несколько затянулось.
- Ты не узнала меня, Дара? – прозвучали эти гипнотические нотки.
- Узнала, конечно. Привет, Юра, - попыталась, как можно небрежней проговорить Дара. Но ее голос предательски дрогнул, и лицо ее стала заливать краска. От этого Дара стала злиться.
- Я так рад тебя видеть!
«Интересно, он не замечает, что я покраснела, или делает вид, что не замечает?» - думала Дара. Но он даже не скрывает радости от встречи. И Дара тоже заулыбалась от души, а напряжение улетучилось.
- Узнала, и тоже рада тебя видеть.
- Как же я надеялся тебя увидеть! Все спрашивал у мамы – не приходила ли девушка, не спрашивала ли обо мне? А ты стала просто красавицей! – Юра не скрывал своего восхищения.
- Раньше ты никогда не говорил мне комплиментов,- улыбнулась Дара.
- Раньше я был более стеснительный.
- А теперь?
- Теперь, надеюсь, не до такой степени.
И они оба рассмеялись.
Дара все прихорашивалась у зеркала. В шесть вечера Юра назначил ей свидание, и она сразу согласилась, даже не кокетничая. Нет, все-таки, с макияжем она переборщила, да и одета слишком уж парадно. Все говорит о том, что она старается произвести впечатление. И если это видит она, то и Юра заметит, а ей этого вовсе не хотелось. Дара прошла в ванную, смыла макияж и наложила по-новому, не так ярко. Переоделась, сменив сарафан на джинсы и черную кофточку. «Так даже лучше» - пришла она к выводу. Рядом вертелся Агбар и все поскуливал, наблюдая за ней. Маме Дара сказала, что идет гулять с друзьями и будет поздно, чтобы она не волновалась.
- Ладно, я волноваться не буду, но ты все-таки, не очень задерживайся, а Агбара я сама прогуляю.
Дара знала, что мама крайне не любит прогуливать пса и делает это в редких случаях.
- Спасибо, мамуль, ну, я пошла.
- Иди, иди, удачи!
Они посидели в кафе, попили кофе, поболтали ни о чем. Потом Юра предложил пойти прогуляться к морю. Дара после Абхазии избегала такие прогулки, они были причислены к ряду неприкасаемых, оставшихся там, далеко, в другом времени, в другой жизни. Но вот теперь с радостью приняла предложение. Наверное, когда рядом он, можно будет опять прикоснуться к неприкасаемому. Они бродили по безлюдному вечернему пляжу, взявшись за руки, и рассказывали о своей жизни с момента их разлуки. Неожиданно для себя Дара касалась «запретной» темы своей жизни легко, слова лились сами по себе, и чем больше она говорила, тем легче и чище становилось на душе. Будто там, глубоко в душе очищался маленький родничок, который до этого был мутным от непосильных для него, такого маленького, ливней и гроз. Голос Дары был ровным и тихим даже когда она рассказывала о таком наболевшем – тогда теплая ладонь Юры немного сильнее сжимала руку Дары, поддерживая ее рассказ.
По ходу повествования Юра задавал вопросы, и это еще раз подтверждало, что рядом небезразличный слушатель, а участливый, сопереживающий собеседник.
Пахло морской свежестью. А волны, омывая их ноги, все шептали о чем-то таинственном, важном. Пляж был пустынный, но это только радовало. Не хотелось ни с кем делить эту таинственную прогулку. Только высоко в небе светила полная луна, но она никому ничего не расскажет. Юра рассказывал о себе, что пошел по стопам отца и стал военным, но только летчиком. Сказал, что думал о ней все это время и все надеялся, что она придет по оставленному адресу. Ветер трепал распущенные локоны Дары, источая тонкий аромат духов. Потом они остановились и, молча, смотрели на ночное море, думая каждый о своем. Дара удивлялась: в первый раз она рассказала все, о чем так сильно наболело в душе, коснулась того, что обходила стороной при любом разговоре. И вот теперь на душе стало так легко и чисто. А человек, которому не побоялась излить думы, сразу стал таким родным и надежным. От этой высокой широкоплечей фигуры, от руки – такой теплой и большой, в которой покоилась рука Дары, от всего этого веяло такой надежностью, что, подумалось, наверное, таким и бывает чувство счастья.
А Юра думал о том, как защитить ее от всего плохого, холодного, чужого. Стереть из ее памяти и сердца то, что было им только что услышано. Прижать к своей груди ее головку с роскошными волосами, от которых так здорово пахнет, и никому не позволять причинять ей боль. Юра обнял ее, прижал к себе, погладил большой теплой ладонью по голове. Локоны оказались на ощупь такими шелковыми, и в этом шелке его ладонь будто утопала. Сам того не замечая, он наклонил лицо и нашел губами ее губы, такие теплые и нежные. Как было приятно, что от этих губ не исходил запах сигарет, как от его случайных спутниц. Дара не оттолкнула его – это был первый поцелуй в ее жизни.
Был первый час ночи, когда Дара вернулась домой. Перед тем, как зайти в квартиру, она подкрасила губы, на всякий случай, вдруг мама не спит и что-то заподозрит. Мама действительно не спала, ждала Дару.
- Теперь пойду спать. Наконец-то дождалась тебя. Как погуляли, между прочим?
- Да нормально, мам, даже хорошо, - Дара постаралась, чтобы голос звучал естественно, не выдавая ее, и это удалось. «Оказывается, я могу прикидываться», - подметила Дара про себя. В постели она еще долго не могла уснуть, она все улыбалась и улыбалась, вспоминая каждую минуту свидания, анализируя. На душе было светло и радостно. Наверное, к ней в душу неожиданно постучала настоящая большая любовь, и она ее встретила.
Теперь все время Дары делилось на три основных части – работа, дом и свидание. И мысль была одна: быстрей бы вечер. Мама была в курсе ее дел и даже, на удивление Дары, не была против ее поздних вечерних свиданий. «Я тебе верю, Дара, никогда не делай того, о чем потом пожалеешь, и не позволяй чувствам взять верх над разумом», - говорила Дали. Конечно же, Дара сразу уловила главную мысль маминых слов. «Как замечательно, что он появился в моей жизни, - думала Дара, и даже боль, причиненная войной, отошла куда-то далеко, в какой-то дальний уголок сердца. Все вокруг казалось добрым, светлым, цветущим. Теперь для Дары было удивительно, почему она сама не пришла по оставленному адресу. Но, думая об этом, она всегда приходила к одному и тому же выводу: наверное, раньше было не время, а судьбу торопить не стоит, все приходит тогда, когда должно произойти.
Сердце радостно забилось в груди – вот он стоит и ждет ее в условленном месте, возле голубой лавочки с видом на море.
- Привет, родная.
«Привет» как нравилось Даре это слово из его уст. Оно приобретало какой-то особый смысл. И, главное, «любимая». не «дорогая», а «родная», то есть близкая. Родные – это же, кого любят всю жизнь. И это одновременно и волновало и радовало.
- Ну, что пойдем в Ривьеру погуляем или к морю? (это были их самые любимые маршруты).
- Наверное, в Ривьеру.
Этот парк нравился Даре тем, что здесь было много лавочек в тихих уголках, где можно было не бояться, что тебя потревожат. Говорить о чем угодно, смеяться, целоваться и опять болтать о пустяках.
- Меня посылают на два месяца в командировку, в Самару. Отец сегодня сказал.
От этих слов Юры хорошее настроение Дары улетучилось прямо на глазах. Она напряглась и слушала. Юра помолчал и продолжил, как бы извиняясь:
- Ты же знаешь, военная профессия такова. Ну, что ты загрустила? – Юра обнял Дару и легко щелкнул пальцем по кончику ее носа. – Выше нос. Ты меня слышишь?
- Слышу, и у меня такое чувство, что все эти три месяца длится один долгий сладкий сон. А сейчас меня будят, а просыпаться не хочется.
- Ты будешь скучать? – полушутя спросил Юра.
- Нет, не буду, веселиться буду, - съязвила Дара.
Юра убрал с ее лица прядь волос, выбившихся из хвостика, взяв за подбородок, повернул ее лицом к себе:
- Это же не от меня зависит, не злись, пожалуйста, - карие глаза смотрели так нежно и грустно, что Дара невольно улыбнулась.
- Да я не злюсь. Разве можно злиться на хозяина таких глаз?
- Каких таких?
- Собачьих.
- Ну, ты нахалка. Это оскорбление? – улыбнулся Юра. – Или комплимент?
- А я и сама не знаю, что это. Просто они у тебя бесхитростные, добрые и верные, как у собаки.
- Тогда я буду считать это за комплимент.
- Если честно, то мне страшно. Ты уезжаешь, завтра мама на свой страх и риск и решила ехать в Абхазию.
- Насовсем?
- Не знаю, говорят, там сейчас мирно. Вот она и решила попытаться восстановить дом.
- Смешное решение. Ты мне раньше об этом не говорила. Но ничего, не расстраивайся. Ты же с отцом общаешься, с братом. Да и вообще я скоро приеду. Два месяца – это ведь немного.
У подъезда Юра еще раз обнял ее и поцеловал.
- Может, твою маму отвезти завтра надо?
- Нет, спасибо, ее папа до самой границы отвезет.
- Ну, тогда спокойной ночи.
Это было воскресное утро, то есть выходной. Дара не работала, но провожать маму категорически отказалась. Доехать до границы, перейти через нее и оказаться в Абхазии, в родной, любимой, когда-то цветущей Абхазии, и что же там увидеть? Страшно представить. Слишком уж тянуло на Родину, и слишком еще был велик страх увидеть ее растерзанной. Нет, она еще не была готова к этому. В памяти Родина возникала каким-то райским уголком, каким и была, по сути, до войны. А то, при каких обстоятельствах они с мамой покинули ее, Даре наконец-то удалось спрятать в глубине своей памяти и не вспоминать об этом. И отец, и, особенно, мама понимали это, и потому не очень-то и настаивали на сопровождении.
- Пусть лучше мне опять будет больно, но не ей, решила Дали. – Дара еще слишком молода. И, может, если Бог даст, мне удастся восстановить хоть что-то в доме, то ей будет немного легче, когда приедет в Абхазию.
Мамин багаж погрузили в «Волгу» - это были предметы первой необходимости. Мать и дочь крепко обнялись, и из глаз Дары полились слезы. Она стала жадно вдыхать аромат маминых волос, как будто не могла надышаться этим запахом, таким до боли родным с самого детства.
- Ну, хватит плакать, ты же знаешь, я не одна еду. На границе меня будут ждать еще две женщины из Гали, решившие вернуться.
- Не плачь, дочка, твоей маме и так нелегко, а тут еще и ты плачешь, - услышала она голос отца, который молчал до сих пор.
Дара никак не отреагировала на эти слова.
- Мам, я тебя очень прошу, будь осторожна, если что не так – возвращайся сразу! Я же люблю тебя больше всех! – по-детски добавила Дара.
Дали отстранилась от дочери для того, чтобы посмотреть ей в глаза.
- Я тебя люблю так же, ты знаешь. Со мной все будет хорошо.
Заур не обиделся на слова дочери – да, маму она любит больше, но разве в этом ее вина? Нет, конечно, же его.
- Дара, держись отца и Нору, они всегда о тебе позаботятся.
Серая «волжанка» уезжала, скрываясь из виду. А Дара все стояла и плакала, лишь с балкона доносилось повизгиваниеАгбара. Немного постояв еще, Дара медленно побрела в подъезд. «Вот откуда у этих собак умение все чувствовать. Скулит жалобно, нервничает, будто знает, куда мама поехала», - думала Дара, обнимая рыжего пса. А он все скулил и пытался слизывать слезы с ее лица.
- Ну, что, собачка моя родная, теперь будем ждать маму вместе, - при этих словах хозяйки Агбар еще громче заскулил и заерзал, виляя хвостом.
Оказывается, Дали тоже плакала - по ее лицу равномерными теплыми ручейками скатывались слезы. Две женщины, ее спутницы, тоже плакали. Вокруг были дома, растерзанные, без окон, без дверей, фасады многих изрешечены пулями, некоторые и вовсе разрушены наполовину и более грузинскими или абхазскими снарядами. Неважно, какими… Однако среди этих разрушений редко, но все же были и ухоженные дома- счастливчики, чьи хозяева по тем или иным причинам не покинули их в войну. Они походили на ухоженных любимчиков в сиротском море разрушенных очагов. Вот это была школа когда-то давно. Или недавно? Эти понятия тоже смешались, наверное, все-таки, недавно она бурлила, жила, в ней были шумные резвые ребятишки в одинаковой советской форме, снующие туда - сюда. Здание на удивление сохранилось хорошо, но стояло мрачное, притихшее. И эта тишина так не совмещалась с ним. А вот в эту многоэтажку Дали часто ходила в гости к своей сотруднице. В некоторых квартирах были полностью выбиты стены, так что оставался один каркас, и они были сквозными. На третьем этаже в квартире без стен одиноко стояла газовая плита. Как ей удалось уцелеть, ведь рядом была пустота? Некоторые квартиры были целы, а все что можно было вынести, было вынесено мародерами, но кое-что все-таки осталось. И люди, чьи дома были полностью разрушены, селились в оставленных чужих квартирах – сейчас это было неважно. Возле одного из домов сидела седая старенькая бабушка и смотрела в никуда. Она и дом как бы представляли единое целое: оба старенькие, потрепанные жизнью, но гордые и довольные тем, что они есть друг у друга. На улицах встречались люди в военной форме, и все они были немного грустные и какими-то славными.
Из глаз, выхватывающих эти картины, непрерывно текли слезы. А вот сердце никак не хотело верить глазам, оно сжималось, не желая впускать в себя боль. А вокруг все мелькали и мелькали картины, то здесь, то там стояли стройные белоствольные эвкалипты, только. Только и в их семьях, некоторые деревья были задеты или свалены вовсе. Но это не мешало оставшимся иметь гордый и достойный вид. А вот зелень мандариновых садов из-за невысокого роста и густой изумрудной листвы скрывала свои раны более удачно. Безлюдные пляжи были так тихи, как будто не было на них многолюдного большого одеяла, состоящего из приехавших курортников. Все притихло, отгремело, отступило, отболело. Тишина эта напоминала бессилие после страдания и горя. И только море все шептало о чем-то так же, как и до войны. Равнодушное к человеческим радостям и печалям оно было великолепно, как всегда, блистало на солнце многогранными волнами своей шипучей голубизны.
Ноги сами понесли Дали по знакомой до боли дорожке к родному дому. «Дали, Дали», - слышала она свое имя, но почему-то не понимала, что это зовут ее.
- Дали, да остановись же!
Наконец, дошло, что зовут ее. Она остановилась, как солдат по команде, затем повернулась. К ней быстрыми шагами приближалась какая-то до боли знакомая фигура пожилой женщины. Платок на голове сбился на ухо, выпустив вьющуюся прядь седых волос. Женщина шла, намотав пестрый фартук на одну руку, а другую держала у сердца. Да обрадовалась, еще до конца не узнав ее. Женщина, раскинув обе руки для объятий, замедлила ход и стала причитать.
- Дали, Дали, дорогая моя, живая, здоровая, приехала, наконец-то, - твердил голос старушки, дрожащий от слез радости.
- Шушика, - вскрикнула Дали и ринулась в объятия. – Ах, Шушика, слава богу, ты жива.
-Дали, дорогая, я пойду позову соседей? – на вопросительный взгляд Дали Шушика пояснила, что некоторые из них вернулись и они так обрадуются.
Трясущимися руками Дали шире открыла металлическую калитку. Та немного углом ушла в землю – пришлось толкнуть сильнее. Однако самого дома не было видно. Все вокруг позарастало непролазным кустарником и сорняками. Какое-то время Дали так и стояла с трясущимися руками и сильно бьющимся сердцем. Потом она услышала за своей спиной радостные голоса. Это была Шушика с Геной и его женой.
- Других дома нет, – пояснила старушка.
Соседи подошли к Дали. Обняли, как родного, близкого человека.
- Не переживай, Дали, твой дом почти цел, я уже подходил к нему поближе через сады. Мы сейчас все вместе эти заросли в два счета очистим.
- Да, да, - поддержала Гену его жена. – Пойдем, дорогая, к нам. Ты устала с дороги. А потом возьмем секаторы, топорики и придем расчищать.
- Мне домой хочется, - робко сказала Дали, смотря на дом.
- Ты уже дома, дорогая. Это мы – твои соседи, ты дома, среди своих. Пойдем, сначала поешь с дороги. Малость отдохнешь.
С этими словами она подошла к Дали, обняла за плечи и повела, как заблудившегося ребенка, к себе домой.
Два дня без мамы показались Даре долгими-долгими. Хорошо хоть дома ее ждал Агбар. Его надо было выгуливать – это как-то коротало время. Собака, как ни странно, облегчало и скрашивала жизнь без мамы. Пес преданно ждал Дару с работы, а потом скулил от радости, вертясь в собачьем танце. В конце второго дня, наконец-то, зазвонил телефон. И мама сообщила, что дом их цел, и она пока остается в Абхазии. Этим же вечером Дара позвонила отцу и сказала о звонке Дали.
Жизнь в отсутствии мамы была для Дары необычной, ведь они никогда не расставались так надолго. Даже свидания с Юрой не приносили той радости, что раньше. Так сильна была тоска, а Дали твердо решила остаться и восстанавливать свой очаг.
Через полмесяца Дали приехала, как раз в это время началась командировка Юры, и Дара мысленно поблагодарила небеса, что теперь мама с ней и будет легче перенести разлуку.
В первый день приезда мать и дочь проговорили весь день и всю ночь. Дали рассказывала об увиденном. Теперь по прошествии времени Дара свободно слушала ее рассказ, пусть с болью от услышанного, но не замыкаясь, не пряча, как страус, голову в песок. Потом Дара спросила:
- Мам, а как ты думаешь, Марта жива?
- Марта? Кто такая? Что-то не помню.
Ну, корова наша, - понизив голос, пояснила Дара, понимая, что вопрос, наверное, глупый. Но мама ему, как ни странно, не удивилась.
- А, корова, - Дали немного помолчала, подумав. – Вряд ли она жива, Дара. Даже если по лесу блуждала, людей в лесу много – поймали и съели.
- А, может, и не съели, может, она прибилась к какому-нибудь двору и живет у людей. Ведь она молока много давала, хорошая корова.
- Может и так, - согласилась Дали.
- Мам, а знаешь, я ее глаза так отчетливо помню: большие такие, добрые, темно-карие. А ресницы у небыли пушистые и мягкие такие на ощупь.
- Я тоже их помню, дочка, - заулыбалась Дали.
Дня через три мама опять стала собираться обратно. Как только Дара не уговаривала ее, мама согласилась остаться еще всего на два дня. Мысль о том, что она будет и без мамы, и без Юры пугала Дару. Оказывается, отсутствие мамы было более сложно вынести, чем отсутствие любимого. Юру надо было подождать два месяца, а мама, когда еще приедет – неизвестно.
И вот Дали опять уехала. Она решила непременно завести там хозяйство – корову, кур, а еще она увезла с собой Агбара. Это Дара настояла, понимая, что псу там будет намного лучше, ведь он уже немолодой, пусть доживает на родине. Дара была уверена, что собака так же, как и человек скучала родному дому.
Теперь после работы домой возвращаться не хотелось. Часто Дара заходила к отцу, но он был как всегда на работе. И они вдовеем с Норой пили кофе и все говорили об Абхазии, а иногда ни о чем. Брат Дары из хулиганистого мальчишки превратился в застенчивого подростка с пробивающимся пушком над верхней губой. В присутствии Дары он почти не разговаривал.
- Он при мне такой молчун или вообще всегда?- поинтересовалась как-то Дара, кивнув головой в сторону комнаты брата.
- Да нет, взрослеет – весь в отца, - пояснила Нора, - молчун, как и он.
- Ближе к Новому году я хочу в Абхазию к маме съездить. Возьму отпуск и поеду.
Нора вздохнула:
- Ну, что ж, наверное, это правильно.
На предложения подруги Юли пойти погулять Дара опять отвечала отказами. Ей нравилось бродить после работы по набережной Сочинки, посещать блошиный рынок – не для покупок, а так, для того, чтобы созерцать старые вещи, узнавание которых порой приносило легкую ностальгию. В шумном людском потоке легко было затеряться и чувствовать уединение среди множества людей. Дара бесцельно бродила иногда, иногда ловя обрывки ничего не значащих фраз. Продавцы пытались завлечь ее внимание, сто-то предлагали. Она их слышала, но шла мимо, не останавливаясь, ибо это расценивалось, как интерес к товару. В этой людской толпе было многое: желание продать, желание купить, обязательное умение торговаться, кусочки рассказов о нелегкой судьбе, сетование на трудную жизнь, ссоры и перебранки, распри на национальной почве. Опять выплывало горькое «вы – кавказцы» или же представление всех кавказских национальностей, как виновников всех невзгод. Однако у «этих кавказцев», коренных или приезжих, тоже были обоснованные обиды на славян, и они шумно ругались. Даре эти разговоры были крайне неприятны, но она никогда в них не вступала. «Глупые люди,- думала она, - нахлебавшись вдоволь нищеты, трудности, побитые судьбой, войнами, независимо от того к какой национальности принадлежали» А вот кто делал на разрушениях состояние почти никогда не ругались, у них был свой интерес – большие деньги. И их не волновала эта многонациональная и разношерстная толпа, так старательно ищущая виновных. Когда Дара уставал от толпы, она проходила дальше по набережной, где людской гомон уступал место тихому журчанию речки. Вслушиваясь в эти звуки, можно было обнаружить, что и журчание воды состоит из множества звуков. Как будто речка рассказывала о чем-то своем, и чем больше Дара вслушивалась, тем спокойней становилось у нее на душе.
Возвращаться домой после одиноких прогулок было очень грустно. С каждым разом все сильнее ощущалось, что скучает Дара не только без мамы и Юры, но и без Агбара. Страшно не хватало его нетерпеливого радостного поскуливания, преданности и любви в собачьих глазах и даже ощущения ладонью мягкой шелковой шерсти. Не хватало чувства заботы, пусть даже о собаке. Даре на память изречение одного американского психолога, которого она читала давно, еще в школе. Дейл Карнеги писал, что собака – это единственное существо, которое может любить человека низа что, просто так, любить и все. Ах, как он прав, этот Карнеги!
Жизнь Дары стала размеренной и какой-то ленивой в ожидании возвращения Юры и звонков от мамы. Иногда к ней заходила Нора - узнать, как дела. Однако было и новшество, которое Дару смущало. Еще до маминого отъезда она заметила, что при встречах на нее многозначительно посматривает сосед с верхнего этажа, грек по имени Василий. Тогда Дара подумала, что ей это показалось, а вот сейчас она была уверена, что не показалось. Он всегда вежливо здоровался и с Дарой, и с ее мамой, не пытался заговорить, но всегда, проходя мимо Дары, смотрел ей прямо в глаза и не пытался даже скрыть своего взгляда. Впрочем, этот настойчивый взгляд не был пошлым или каким-то двусмысленным. Он был прямым и не скрывающим большой симпатии. В нем переплетались восхищение и уважение. Может, именно потому Даре нравилось, как на нее смотрит Василий. Однако смысла в этом никакого не видела. Василий был большим ловеласом, не скрывающим этого от соседей. Он был богат, красив, холост и женщин менял, как говорится, как перчатки. Вот уже, наверное, полгода в этом женском потоке все чаще была заметна блондинка средних лет, которая совсем не походила на других его подруг. Достоинство и самоуважение буквально сквозили во всем ее облике. Даре думалось, что Василий все-таки очень странный. Зачем он так на нее смотрит, даже, когда идет с другой? «Он намного старше, к тому же все знают его образ жизни, думала Дара. – Ну, и ладно, еще этим буду забивать себе голову! Быстрее бы Юра приехал!»
В конце недели позвонила мама, спросила как дела, рассказала о себе, сообщив, что наконец-то купила корову, а, значит, теперь будет приезжать еще реже. А еще – сама будет возить теперь на границу сыр и зелень на продажу. Дара огорчилась, что будет реже видеться с мамой. Но одно радовало очень сильно – в голосе мамы появились новые нотки, как будто, переболев, она снова обрела вкус к жизни. Эти нотки маминого голоса напоминали довоенное время. В конце разговора, Дара передала привет соседям и попросила погладить за нее Агбара.
- Как же я соскучился, Дара, ты даже представить себе не можешь!- Юра прижимал большими теплыми руками голову Дары к своей груди, а она обнимала его за талию. От Юры пахло знакомым парфюмом и исходило чувство защищенности. Как же хорошо, что он у нее есть! Так волнительно и сладко просто так вот стоять, обнявшись. Дара все сильнее убеждалась, что это пришло к ней новое, досель неизведанное чувство. Юра гладил ее по шелковым прядям, от которых реяло пряным травяным ароматом.
- Как ты провела эти два месяца?
- Нормально, у меня все нормально.
- А я вот все дни считал, чтобы вернуться к тебе, И все вспоминал, представлял тебя.
- И что же ты представлял?
- Представлял, что вот сейчас ты встала, сейчас – на работе. И все думал, как же ты проводишь вечера, и при этом сильно ревновал. Хотя понимал, что это глупо.
Дара подняла голову, посмотрела в эти родные карие глаза
- И к кому же ты меня ревновал?
- Сам не знаю, - улыбнулся Юра. – Наверное, ко всем и ко всему. Ты – только моя, и я не буду тебя делить ни с кем.
Даре нравилась эта его мужская собственническая позиция. И она совершенно серьезно ему ответила:
- А мне никто и не нужен кроме тебя.
Они еще долго гуляли по безлюдному пляжу, время от времени останавливаясь, чтобы слиться в горячем поцелуе, от которого у обоих земля уходила из-под ног.
Дара проснулась с неприятным ощущением. Это были впечатления от пережитого сна. Но что же ей снилось, она никак не могла вспомнить. Только еще сильнее укутывалась в шерстяное одеяло, будто это могло защитить от навязчивого чувства. На часах было 7 утра. Сегодня выходной, и торопиться некуда. В комнате стояла мягкая тишина, нарушаемая лишь ходом часов. А за окном разгулялась непогода: гудел ветер и шел сильный дождь. Порывы ветра сердито разбивали об окно большие частые капли дождя. До чего Даре нравилось слушать музыку дождя. Она опять закрыла, с удовольствием вслушиваясь. Капельки настойчиво тарабанили по стеклу, то сильней, то слабее. Как будто дождик непрошеным гостем стучался к ней в комнату. Дара открыла глаза и посмотрела в окно. Капли с силой ударялись о стекло и скатывались по нему большими торопливыми ручейками, подгоняемыми порывами ветра, который иногда менял направление капель на стекле.
Дара повернулась с бока на спину и принялась лениво разглядывать свою комнату. Взгляд задержался на картине «Осенняя аллея», и на душе стало как-то волнительно. Дара вспомнила свой сон. Ей снилось, что они с Юрой медленно прогуливаются по этой аллее. Как мягко шуршат под ногами опавшие листья. Они подставляют лица лучам бархатного осеннего солнца. Ее рука в руке Юры, она ощущает его рядом, а потом он оказывается далеко, там, на горизонте аллеи. А она все остается на прежнем месте. Он уходит в туман, а ей становится так одиноко и боязно, почти как когда они с мамой покидали отчий дом и ехали в никуда.
Дара встала, приняла душ и пошла на кухню, сварить кофе. Это взбодрило ее и отвлекло от грустных мыслей.
Сегодня в пять вечер к ней в гости придет Юра, не совсем прилично приглашать мужчину в дом для незамужней девушки, ну, да ладно. Посидят час – другой и пойдут куда-нибудь вечером.
Юра пришел с букетом темно-бордовых роз. Каждый цветок имел изящную длинную ножку, и все три бутона были нераспустившимися. Галантный Юра знал, что Даре больше нравятся бутоны, чем распустившиеся цветы. Наверное, потому ощущение чуда, его ожидание гораздо ценнее.
Юра поцеловал ее в щеку:
- Дара, ты хороша в любой одежде, даже в домашнем халатике.
- Ты – подлиза, - смущенно заулыбалась Дара. – Но все равно, спасибо за комплемент.
- У тебя очень уютно, только места маловато. Тебе с мамой не тесно было?
- Что за глупость ты говоришь? Разве с мамой может быть тесно? – Дара грустно вздохнула. – С мамой замечательно. Я так хотела бы, чтобы мы снова жили вместе, как раньше.
- Извини, я, наверное, что-то нетто сказал.
- Не извиняйся, ты просто не понимаешь, что говоришь. Ведь ты живешь с мамой и папой.
Ладно, пойдем пить чай!
- О, это знакомая картина. Ведь это та, которую я дарил, да?
- Да, - заулыбалась Дара.
- Значит, подарок от меня был для тебя важен уже тогда.
- Не зазнавайся, - пошутила Дара. – Я и сама не знаю, зачем взяла ее, мы брали самое, самое необходимое. Помню, даже мама поругала меня. Но она знала, что я упрямая и все равно поступлю по-своему.
Юра отхлебнул чай из оранжевой кружки:
- Мне иногда хочется жить отдельно от родителей, - сказал он, возвращаясь к прерванной теме.
- Разве тебе плохо дома?
- Да нет, что ты. Просто взрослея, хочется иногда жить самостоятельно. Маме я все кажусь маленьким мальчиком. Смешно, правда? Она иногда ругает меня, как ребенка.
Дара слушала, улыбаясь:
- Ты говори и угощайся, - она придвинула к нему вазочку с домашним печеньем. – Это я для тебя пекла.
- Спасибо, - Юра взял маленькое печеньице. – Это так приятно слышать.
Дара убрала с лица прядь волос и подперла голову:
- А дальше? – все улыбаясь, спросила она.
- Про что дальше?
- Про маму твою?
- А что про маму? Она у меня замечательная, и отец замечательный. Честно говоря, я безумно люблю их обоих. Наверное, когда совсем немолодые люди, как они, смогли сохранить за много лет такие отношения, можно считать, что жизнь удалась. Знаешь, если серьезно, то я мечтаю, что и у нас с тобой будет именно так.
Дара перестала улыбаться и почувствовала, как лицо заливает краска смущения.
- Как «так»? – тихо спросила она. Юра отставил чашку с чаем. Через кухонный столик протянул руки, взял руки Дары. Какие-то секунды они смотрели друг другу в глаза. Дара почувствовала, как его большие теплые ладони немного сжали ее ладошки. Не переставая смотреть ей в глаза, он тихо, но твердо произнес:
- Вот так – один раз и на всю жизнь.
Потом они еще долго болтали ни о чем. Ушел Юра часов в семь, договорившись, что в девять завтра зайдет за ней, и они пойдут куда-нибудь погулять, дождь им не помешает.
Потом Дара пошла выносить мусорное ведро и на обратном пути встретилась в подъезде с Василием. Тот был, как всегда, безукоризненно одет: классические брюки темно-бежевого цвета и стильная куртка. Даре стало неудобно, что она в домашнем халатике с растрепанной прической, да еще к тому же с мусорным ведром. Василий смотрел все тем же взглядом.
- Добрый вечер, - услышала Дара его низкий бархатный голос, напоминающий голос ленивого породистого кота.
- Добрый вечер, - скромно ответила Дара, проходя мимо.
Дождливая погода стояла уже недели две. Изредка небо прояснялось, и ненадолго появлялось солнце. Затем небо опять затягивали низкие серые тучи, и шел дождь. Он то монотонно покрапывал по крышам домов, то с неистовой силой стучался непрошеным гостем в окна, хлестал по деревьям и за короткое время собирал под ногами прохожих большие темные лужи.
Василий лежал в своей большой дубовой кровати, уставившись пустым взглядом в окно. Он любил дождь, но в этот раз дождливая погода стояла слишком долго и, может быть, от этого или от другой причины, его настроение было таким же пасмурным. Василий перевел ленивый взгляд на свою новую подружку. Та сидела у трюмо и наносила какой-то крем на лицо. Интересно, сколько она вот так сидит у зеркала? Молодая особа почувствовала на себе его взгляд и обернулась, улыбнувшись.
- Не смотри на меня, дорогой, сейчас я не в лучшей форме, - прощебетала она сладким капризным голоском.
«Лучше бы не поворачивался. Не лицо, а какое-то подобие пирожного с кремом», - злобно подумал он. Василий встал, накинул уютный махровый халат и вышел покурить на лоджию. Легкий порыв ветра игриво хлестнул в лицо маленькие колючие капельки дождя, и это даже немного освежило. Василий попытался лучше укутаться в свой халат, все-таки было прохладно. Свежесть улицы была приятна, и, замерзший, он продолжал стоять на лоджии с потухшей сигаретой. подставляя лицо под струи дождя.
Войдя в комнату, он опять улегся в кровать. Его подружки в комнате не было, слышно было, как шумит вода в ванной. Через несколько минут она вернулась уже без крема. Потом опять уселась у зеркала и стала что-то втирать в лицо.
- Ты не устала так долго сидеть у зеркала? – Василий даже не пытался скрыть иронии в своем голосе..
- Нет, дорогой, у зеркала я могу сидеть часами, - абсолютно серьезно ответила она.
- Это заметно, раздраженно произнес Василий.
Только теперь его подружка заметила неудовольствие в его голосе.
- Чего ты злишься? – удивилась она.
- Да ничего, тебе показалось.
«Ну почему так? Это что - закономерность? Чуть женщина замечает, что нравится мужчинам, начинает глупеть, ее внутренний мир становится пресным и неинтересным», - размышлял Василий. А ему отчаянно хотелось иметь рядом с собой женщину не только красивую, но и умную, и интересную, которая имела бы свою точку зрения, пусть даже не схожую с его собственной. Женщину добрую, но с характером, что называется, со стерженьком внутри. Вдруг ему вспомнилась Дара, и лицо его само собой осветилось легкой улыбкой. Василий все пытался понять, что же тянет его к этой молодой девушке, с которой он изредка видится. Она красива, ну и что, у него много красивых женщин, на которых он не любуется со стороны, а с которыми спит. Ему нравился непокорный огонек в ее шальных зеленых глазах. «Интересно, на сколько лет она моложе меня?» - думал Василий. Но с другой стороны, среди его подружек были и такие, которые младше на лет на пятнадцать, и его это не смущало. «Замечает ли она, как я на нее смотрю, или просто по-соседски здоровается?»- Василий даже представить не мог, что может подойти к ней и назначить свидание., может быть потому, что ему доводилось несколько раз видеть ее с молодым человеком у подъезда, и они оба выглядели такими счастливыми и влюбленными! И тут Василий отчетливо поймал себя на мысли, что ему, взрослому мужчине, любимцу женщин, хотелось оказаться на месте этого парня. Однажды ему даже довелось быть свидетелем, как они целовались в тени деревьев у дома. Отчаянно захотелось почувствовать Дару в своих объятиях, насладиться вкусом этих красивых пухлых губ, явственно ощутить аромат ее тонких духов, которые он ощущал, когда она проходила мимо.
Василий потянулся, сначала сильно зажмурив, а потом распахнув глаза, и оставил свои мысли, вернувшись в реальность. Теперь его подружка, сидя у зеркала, наносила, что называется, боевой раскрас. Это стало последней каплей. Он всем существом ощутил, как поднимается волна гнева, непонятно чем вызванная. Сдерживая себя, Василий, как можно деликатно объяснил даме, что хочет остаться один. После ее ухода он еще долго пребывал с чувством одиночества и какого-то обмана от отношений со всеми этими доступными женщинами, красивыми куклами. А, между тем, его сердце тосковало по настоящему, желанному.
Дара прошла все мыслимые и немыслимые таможни, представляя наличие багажа. Вся эта процедура казалась какой-то абсурдной. Ее документом, как и у большинства, как и у большинства других являлся паспорт несуществующего государства, но эти четыре буквы – СССР – все так же вселяли уважение. При переходе границы ей на пользу было то, что прописана она была в Сочи по адресу отца. Но вот ее мингрельская фамилия вызывала чувства нескрываемого раздражения на лицах абхазских таможенников. Дара была ошеломлена всей этой границей. Невольно вспоминалось советское время, казавшееся теперь просто райским. Подавляло и унижало, вызывая чувство возмущения, то, как относились друг к другу люди разных национальностей. В Сочи при возникновении ссор на национальной почве Дара старалась не ввязываться. Сейчас она ехала в свой родной дом, к маме и ясно чувствовала, как некоторых раздражала она лично, как представительница своей национальности. Она ехала в отчий дом, чтобы отпраздновать Новый год с мамой, а на душе было так, словно в нее наплевали. Вокруг нее вереницей шли люди, многие из них тянули из последних сил какие-то большие чемоданы, сумки, мешки или ящики с мандаринами. Лица людей были уставшими, измученными, они сновали туда-сюда будто маленькие заведенные игрушечные человечки. Грузины, абхазцы, армяне, русские, греки и, бог знает, кто еще, движущиеся в одном людском потоке, жители некогда прекрасной Абхазии, теперь большинство из них именовались горьким словом «беженцы». Дара шла в этом людском потоке и думала, что у каждого из этих людей за плечами груз страдания, мучений и, как это ни больно, даже груз потери родных людей. У каждого своя боль, независимо от национальности. Но время идет своим чередом, и каждый из них сейчас, в данную минуту, со своими заботами, стараниями, надеждами. Они не стоят на месте, они движутся в прямом и переносном смысле, а, значит, как это ни банально, живут. И ей не надо раскисать, ведь скоро она встретится с мамой, войдет в отчий дом.
Ужасы таможенного досмотра остались позади, уступая место еще более ужасным реальностям. И опять все было, как в кино. Хотелось закрыть глаза и не верить в увиденное. Некогда цветущая земля была практически разбомблена. Все это как-то не укладывалось в голове.
- Девушка, у вас есть багаж? Давайте мы его повезем.
Тут Дара обратила внимание на говорившего. Это был молодой человек, славянин. Одежда на нем была старенькая выцветшая. Курчавые светлые волосы прилипли от пота ко лбу. Он был розовощек, большие голубые глаза светились озорством. Даре понравилось его дружелюбное лицо.
- Да у меня одна сумка, и она не тяжелая, - как-то виновато сказала она – хотелось дать заработать этому парню.
- Ну ладно, всего хорошего, сказал парень, направляясь к мужчине и женщине, обставленным большими сумками. Они о чем-то договорились, и парень стал грузить их багаж на самодельную арбу, а потом ухватился за две длинные палки, прилаженные с обеих сторон, и как китайский рикша, побежал с груженой арбой. Даре показалось, что она попала в другое измерение, перестала удивляться и просто смотрела: все было другим, не таким как раньше. Все напоминало какое-то довоенное кино, и этот парень-рикша тоже. Арба быстро скрылась, но вот уже другой молодой человек, только кавказец, «приехал» на его место. Он разгрузил сумку и сел отдохнуть на лавочку. Он был красив, молод, тоже с потным покрасневшим лицом. Достал из кармана сигарету помял ее между пальцами (Дара часто видела такой жест у стариков) и закурил. «Интересно, - подумалось Даре, - лица, что у того, что у этого такие открытые, даже с задоринкой, и они умеют радоваться жизни, даже с таким трудом зарабатывая на кусок хлеба». Это немного взбодрило Дару, и она, сама не зная чему, улыбнулась, в первый раз за все время.
Наконец, подошел ее автобус, и она с другими пассажирами вошла в старенький ЛАЗ, следующий до Гали. Автобус тронулся. Тем временем к остановке шел, а точнее, тянул свой груз еще один высокий рикша. Он опустил голову, вытягивая шею и спину от тяжести груза, руки были оголены по локоть и сильно напряжены. Пока автобус разворачивался Дара, все наблюдала за рикшей. Что-то в его руках было не то. Наконец, до нее дошло – это были женские руки. Пристально всмотревшись, она разглядела и лицо немолодой, сильно уставшей женщины. В отличие от двух предыдущих, в этом лице сквозила какая-то вселенская усталость и страдание.
Дара отвернулась от окна. Потом поплыли пейзажи с разбомбленными домами, кое-где уцелевшими зданиями, таких родных, сумевших сохранить свою архитектурную красоту. Но таких было мало. Проезжали мимо мандариновых садов и мелькающих в суете своих заботах людей. На земле кое-где лежали мандарины, как яблоки в яблоневых садах. Автобус от одного города к другому, менялись пассажиры. Дара чувствовала, как ее правая ладонь, лежавшая на чьей-то дамской сумочке, становится все более мокрой. Что просачивалось наружу. Дара достала носовой платок из кармана куртки и стала вытирать руку. Только теперь до нее дошло, что она плачет. Плачет сильно и давно, но ее тело не вздрагивает, она сидит, будто каменная, только слезы предательски льются из покрасневших глаз. Она вытерла платком лицо, села поудобней и закрыла глаза, пытаясь заснуть, но картина заброшенного, истерзанного некогда райского уголка земли вставала перед ней даже сквозь закрытые веки.
Дара с мамой обедали. Кушали мамалыгу и не могли наговориться. А под окнами бегал и скулил Агбар, он подпрыгивал, пытаясь заглянуть в окно. Какое счастье видеть самое родное лицо на свете – лицо мамы! И какая это горькая сладость оказаться в своем, пускай немного разрушенном, родном доме! Потом Дара долго гуляла по дому с удовольствием гладя ладонью сохранившуюся мебель. Сидела на своей любимой веранде с видом на море. Море было единственным, что не изменилось. Оно было таким же величавым и красивым, как прежде. Сколько времени Дара просидела, смотря на море, она не помнила. Наступил вечер, мама пошла в сарай к корове, и Дара пошла за ней. Во дворе к ней подбежал Агбар и стал прыгать, повизгивать и так сильно вилять хвостом, что, казалось, хвост вот-вот оторвется. Мама доила корову, ее косынка немного сбилась набок, а руки двигались так ловко, будто никогда не отвыкали от такой работы. Эта корова была немного темней, чем довоенная Марта. Дара стояла у открытых дверей сарая и любовалась этой, казалось, давно забытой, но такой дорогой картиной. И на сердце становилось одновременно тепло и грустно.
- Не стой тут, Дара, иди стол накрывай – скоро гости придут, - сказала мама.
Вечером следующего дня Дара медленно шла по своей улице, останавливаясь у каждого дома. Здесь, в этом некогда большом доме, а теперь наполовину разрушенном, в недавнем прошлом жила ее учительница музыки. А вот в этом – одноклассница (говорят, что теперь она с семьей в Германии). Здесь, рядом жила многодетная семья, и Дара часто приходила к ним в гости понянчиться с детьми. Во дворе за домом были голубые качели – интересно, сохранились ли они? А вот этот дом был такой веселый и шумный от детского смеха, крика и плача. Проносились картины, как в детстве они все бегали во дворе, играли, шумели. Сейчас же дом был пуст, и, казалось, страдал от одиночества, как человек. Его окна были выбиты, оставшаяся одна створка дверей еще держалась на петлях и горько поскрипывала. Даре казалось, что это стоит великан с выколотыми глазами, порванным ртом, а это скрип был стоном его сердца. Немного постояв у этого дома, Дара медленно пошла дальше. Вечерело и было ощущение, будто соседские дома грустно и в то же время с надеждой смотрят ей в след слепыми глазницами пустых окон. Даре мерещилось, что она слышит их страдальческий шепот в легких порывах ветра. Каждый дом звал ее, умолял зайти и зажечь в нем очаг, вернуть к жизни.
Дара втянула голову в плечи и быстрыми шагами пошла по улице в сторону нескольких обитаемых домов. Хозяева двух из них вернулись, как и ее мама. А в из двух других и вовсе не уезжали. Хотелось пройти знакомыми дворами к морю, но на улице было уже темно, и Дара пошла домой. Как хорошо, что их дом не разбомбили, и что он дождался своих хозяев!
На удивление это Новый год встретили весело, почти как до войны. В гости пришли соседи. Шуика, Кобы с женой Лейлой, бездетная семья маминого двоюродного брата, семья дяди Мурмана, живущего напротив с сыном, невесткой и трех лет. Стол ломился от домашних национальных блюд, рекой лилось вино. Все были разговорчивы, веселы. Наверное, война научила их радоваться маленьким, но настоящим радостям жизни: здоровью, хрупкому, но, все-таки, миру, общению, дружбе. Теперь лица соседей, казавшими до войны Даре просто милыми, стали родными. Каждому из них она искренне радовалась, каждое было безгранично дорого. Какое счастье сидеть вместе с ними за одним столом и радоваться празднику!
Погостив у мамы дней десять, Дара стала собираться обратно в Сочи. Как же незаметно пролетело время на Родине! Вечером, накануне отъезда, мама накрыла стол, пригласила соседей проводить дочь. А утром следующего дня Дали и Дара ехали в автобусе к Сухуми. Дали нагрузила дочку сумками и решила провести до самой границы, а там, как было условлено, ее встретит отец. На границе Дали крепко обняла Дару, и та почувствовала, что мама еле сдерживает слезы, но виду не подает. Почему даже взрослому человеку, каковым считала себя Дара, так надежно и уютно в маминых объятиях? Может, потому, что эти объятия человек помнит с самого раннего детства, с момента, когда вообще стал что-то помнить?
Напрасно Юра старался разговорить Дару о поездке домой. Он догадывался, что увиденное там было тяжким грузом, и хотел, чтобы она высказалась. Но Даре этого не хотелось.
- Почему ты уходишь от темы? Ведь тебе станет легче, если расскажешь.
- Пока не время, потом расскажу.
- Ну почему потом? Ты же делишься со мной наболевшим.
Лицо Дары на мгновение смягчилось:
- Да, делюсь, и благодарна тебе за то, что ты такой небезразличный слушатель. Но пойми, это должно сначала побыть со мной, а потом я обязательно тебе расскажу.
Юра крепче обнял Дару, придвинувшись поближе.
- Я хочу, чтобы обо всем наболевшем ты говорила мне. Хочу взять твой груз на свои плечи. Хочу все время заботиться о тебе, быть рядом.
Дара положила голову ему на грудь и услышала биение сердца. «Странно, - подумалось ей, - все в ее жизни, ее мир все делилось на «до» и «после». Была сладкая сказка детства и юности и все это было «до», то есть до войны. А теперь этот послевоенный мир опять разделился на две половины – она и Юра и мама в послевоенной Абхазии. А вот самое тяжелое то, как они бежали в никуда от войны, и ту разницу между довоенной и послевоенной родиной, Дара закинула куда-то далеко, в самые, так ей казалось, далекие уголки души. И, все-таки, я богата – у меня есть мама, есть отец, который по первому зову придет на помощь, брат, в стеснительных глазах которого столько кровной преданности…»
- О чем ты думаешь? - наконец-то нарушил затянувшееся молчание Юра.- Наверное, о чем-то значительном для тебя? Я прав?
- Да, прав, - вздохнула Дара. – Я думаю, что иметь в жизни семью, я имею в виду родителей, братьев, это, наверно, и значит обладать настоящими ценностями.
- Что это тебя на философию потянуло?
- Разве ты со мной не согласен?
- Это известные истины, Дара. А я вот думаю о другом.
- И о чем же?
- Думаю, что схожу с ума – сижу, обнявшись с любимой девушкой и болтаю, и болтаю…
Юра притянул ее к себе, ища губами ее губы.
Теперь жизнь Дары текла в другом русле. Жизнь отдельно от мамы сделала ее по-настоящему самостоятельной. И, как ни странно, ей это все нравилось. Нравилось ненавязчивое отцовское внимание, мамины звонки, приезды. Но ее нисколько не угнетало, что она одна в квартире – Дара чувствовала взрослой.
- Ты где пропадаешь по вечерам?
- К друзьям хожу.
- К друзьям он ходит! Обманывает мать и не краснеет!
- Краснею, мам, посмотри повнимательней.
- Над родной матерью издевается, а ты молчишь! – теперь Аревик обратилась к мужу.
Юра с отцом обедали, а мама разливала ароматный чай по цветным сервизным чашкам.
-Чего молчишь? Разве тебя не интересует, где твой сын пропадает?
Иван Петрович незаметно подмигнул сыну поверх очков и продолжал кушать. Сын перехватил его взгляд и заговорщески улыбнулся.
- Мам, ну дай поесть спокойно! Ты так вкусно готовишь.
- Ой, - театрально покачала головой Аревик и проворчала: - Хитрюга ты, хитрюга.
Однако все знали, что за ее вечным ворчанием скрывается огромная забота и любовь к семье – мужу и сыну.
- Жениться тебе, сынок, надо. У меня и девушка на примете хорошая есть, - ласково сказала она.
-
Мам, а теперь послушай меня и пойми,- сказал Юра, выдержав паузу. – Никаких»девушек на примете» не надо. У меня есть девушка, которую я люблю и женюсь только на ней.
- Ох, муж,- запричитала Аревик, качая головой и закрывая ладонью рот.- Говорила ведь, говорила- женить его надо! А сейчас он нас слушать не хочет. Женится на какой-нибудь непорядочной девке.
- Ну, прекрати, Аревик, прекрати, - наконец подал голос Иван Петрович. – Успокойся, все нормально.
Однако Аревик не успокоилась, напротив, начала плакать, звучно всхлипывая.
- Спасибо, мама, чай я перехотел, - раздраженно сказал Юра и вышел из-за стола.
В комнате воцарилась тишина, нарушаемая тихим оханьем и всхлипыванием Аравик. А через несколько минут входная дверь сильно хлопнула, извещая о юрином уходе. Всхлипывания Аревик резко усилились. Иван Петрович встал из-за стола, только теперь снял очки, подошел к жене и нежно обнял ее одной рукой, а другой стал вытирать ей слезы голубой салфеткой.
- Ну, что ты, родная плачешь, ничего же неслучилось, - его голос всегда был нежным и любящим, когда он разговаривал с женой.- Наш сын уже давно взрослый мужчина, нельзя так бестактно влезать в его жизнь.
- А разве я влезаю? – не сдавалась Аревик. – Ты привык на работе командовать, а дома он тебя не слушает.
- А что ему меня слушать, Аревик? Мы воспитали его хорошим человеком, и краснеть за него нам не приходилось, да, надеюсь, и не придется. Разве это не главное?
- Ох, не знаю, не знаю, - смягчилась Аревик.
- А дома, все знают, наш командир это ты, - пошутил Иван Петрович.
- Не знаю, - повторила Аревик, - Наверное, ты прав.
Иван Петрович был детдомовским парнем, окончившим военное училище. Тот день, когда он встретил свою будущую жену, он до сих пор считал самым счастливым в жизни. Он влюбился в нее с первого взгляда и не верил своему счастью, когда она ответила ему взаимностью. Но строгая армянская семья не хотела отдавать свою дочь чужому, да еще и без роду и племени. Однако эта хрупкая и, на первый взгляд, слабая девушка имела сильный, несгибаемый характер. Ей удалось убедить своего отца, дедушек, и бабушек, что этот парень достоин ее, достоин стать членом их семьи. Со временем своей добротой и порядочностью Иван Петрович завоевал уважение своих новых родственников, и его по-настоящему приняли в семью. Жена подарила ему чудесного малыша, наградив его своими карими особенными глазами. И куда ни забрасывала их военная служба, она и сын всегда были рядом с главой семьи. Аревик дала мужу то, о чем он всегда мечтал, еще будучи детдомовским мальчишкой, - настоящую семью, где его всегда ждали две пары самых любимых и родных карих глаз жены и сына. С возрастом страсть в их отношениях прошла, уступив место настоящей, зрелой семейной любви, которой обладают немногие немолодые семьи.
В природе бурлила весна, кружа голову людям своей безудержной красой. Опасения Дары оправдались – она ждала ребенка. Чувство страха перекликалось в ней с каким-то новым, до селе неизведанным чувством тихой радости и удивлением, что и с ней может происходить то, что со всем женским родом. Дара сидела на лавочке во дворе женской консультации и пыталась обдумать то, что сегодня подтвердилось. Но мысли гуляли сами по себе, они никак не хотели сосредоточиться. Их заглушали чувства, они все перемешались. То одно начинало преобладать, то отдвигаясь на второй план, уступало место другому. Это были чувства радости, страха перед неизвестностью, какого-то тепла и едва наметившегося чувства любви и заботы.
Вечером надо непременно сообщить об этом Юре. Вроде бы Дара в нем не сомневалась, но, все-таки, присутствовало некое беспокойство: а вдруг он обидит ее каким-то неосторожным словом или взглядом. Хотя, с другой стороны, на всем протяжении их отношений ни разу еще не обидел ни словом, ни поступком. Но внутренний голос напоминал, что никогда еще не была она так беззащитна перед ним, и никогда еще от его слова не зависела ее дальнейшая жизнь. Дара не могла и представить, как остаться со своей проблемой (если ее нынешнее положение можно назвать проблемой) один на один, без него. Как она посмеет посмотреть в глаза маме, которая ей безгранично доверяла, отцу. Чувство страха стало усиливаться, отгоняя радость на второй план. Надо мыслить трезво и в первую очередь рассчитывать только на себя, если по каким-то причинам она останется одна. « Но почему я так думаю? – успокаивала себя Дара. – Ведь Юра никогда не давал повода сомневаться в их отношениях». Да, но речь никогда и не заходила о детях. Теперь уже Дара винила себя, что позволила зайти их отношениям так далеко. Как же опрометчиво она поступила! А вдруг она останется одна с ребенком, и все знакомые и родственники будут шептаться за спиной мамы, что та плохо воспитала дочь. От этой мысли к лицу Дары прихлынула кровь, ей стало невыносимо думать о маме, которая всю жизнь посвятила ей. Теперь уже радость первых минут улетучилась вовсе, уступив место неизвестности и страху. Даже весенняя погода, еще недавно такая теплая и радостная, показалась Даре прохладной, и она со злостью закуталась в голубой джемпер. Оторвавшись от своих мыслей, Дара подняла голову и посмотрела вокруг. Теперь вид цветущих деревьев не казался ей таким привлекательным и радостным, как еще 10 – 15 минут назад, когда она только спускалась по ступенькам женской консультации. Мимо прошла какая-то парочка. Женщина, судя по всему, по тому, как тяжело и неуклюже она ступала, была на последних месяцах беременности. Высокий полноватый мужчина заботливо поддерживал ее под руку. Они разговаривали, и лица их светились. Незаметно для себя Дара стала улыбаться. «Счастливые», - подумала она и мысленно пожелала им всего самого лучшего. Дара еще некоторое время смотрела в след удаляющейся паре. «Вот везет этой женщине, - думала она. – даже в таком состоянии своему спутнику она кажется самой красивой –это заметно по его взгляду». Дверь консультации немного хлопнула, и вышла молоденькая медсестра, которая что-то записывала, когда Дара была у врача. В руках у нее была папка, и она подпрыгивала на ступеньках – так торопилась куда-то. Пройдя мимо Дары, она добродушно и озорно улыбнулась, как старой знакомой. Дара тоже улыбнулась. Удивительно, как даже совсем незнакомые люди могут поднять человеку настроение! Действительно, Даре стало лучше. «Во-первых, не надо паниковать преждевременно, а, во-вторых, выход есть всегда», - сказала она себе и решительно направилась домой. Казалось, что погода опять стала теплее.
В дверях подъезда Дара столкнулась нос к носу с Василием.
- Добрый день,- поздоровался он своим глубоким голосом, глядя ей прямо в глаза.
- Добрый день, - бросила Дара, проходя мимо. А про себя зло подумала: «Ну, прямо-таки какой-то мартовский кот- соблазнителен, элегантен, вежлив и с виду небрежно ленив». Однако очень внимательный к разным мелочам Василий заметил, что она не в духе.
Вечером, дома у Дары Юра сидел на диване и смотрел на нее, не шевелясь, без каких-либо эмоций на лице. Молчала и Дара. И молчание это стало уж как-то затягиваться. Дара слышала, как сильно колотиться ее сердце, так сильно, что, наверное, и ему слышно. «Молчит, значит не рад, не рад, не рад» стучало молоточком в голове. Они смотрели друг на друга и молчали. Внезапно на Дару накатилась волна гнева.
-Что, испугался? – выкрикнула она, резко прорезав тишину.
- Нет, - попытался он что-то объяснить, но Дара его уже не слышала.
Она резко подскочила с дивана, наклонила к нему голову и прошипела в лицо:
- Испугался! Проваливай, и без тебя справлюсь! – в ее глазах было столько злобы и отваги, что Юра даже растерялся. Он медленно поднялся, а Дара продолжала сверлить его негодующим взглядом.
- Ты дашь мне, наконец, сказать, - повысил он голос. – Успокойся и послушай меня. Слова звучали, как приказы, чувствовалось – военный. И Дара подчинилась этим приказам. Она вздохнула, перевела взгляд куда-то в сторону и приготовилась выслушивать.
- Это так неожиданно, что я даже растерялся, - мягко сказал Юра, военные нотки исчезли из его голоса. – На самом деле я рад.
- Ты рад? – осторожно переспросила Дара.
Юра подошел к ней, прижал ее голову своей большой теплой ладонью к груди:
- Да я просто счастлив! А ты не дала мне опомниться и стала кричать. Я очень рад. Теперь мы всегда будем вместе.
- А я испугалась, что против, поэтому и начала ругаться, - коленки Дары тряслись от пережитого напряжения. Она обняла Юру покрепче. « как я могла в нем сомневаться, в нем, кого люблю и кому доверяю, как себе самой» - думала она.
- Ну что ты, родная, - это был опять тот же любящий голос, от которого земля уходила из-под ног. Юра поднял ее голову за подбородок, так, чтобы их взгляды встретились.
- Теперь уж точно мы поженимся. И я счастлив, что стану отцом!
Дара все смотрела и смотрела в его, такие родные карие глаза, такие теплые, дорогие.
Юра ушел поздно. Дара лежала в тишине, нарушаемой лишь легким дуновением ветра за окном. И даже тиканье часов на кухне казалось в этой тишине громким. Дара не спала, ее глаза были открыты и смотрели в никуда, точнее, в потолок, на люстру. Если б ее в эту минуту увидел какой-нибудь художник, он непременно заметил бы, что ее лицо светится изнутри, а на губах блуждает едва заметная улыбка. Дара лежала тихо, боясь пошевелиться, будто неосторожным движением могла спугнуть свое счастье. Счастье было и в ней, и в этой комнате, рядом с ней, невидимое, как воздух, но ощутимое и намного сильнее чувства страха. Вот так все плохое станется позади. Теперь она будет счастлива по-настоящему. Это как дуновение воздуха крылышками бабочки нельзя поймать, не поранив эти крылышки… Вот так и счастье. Оно здесь, рядом, все порхает вокруг нее, и Дара чувствует колебание воздуха от его крылышек. Но надо быть осторожнее, чтобы не спугнуть его. Теперь ей казалось, что та тупая всепоглощающая боль, которую она испытала там, в кузове грузовика, увозившего из родного очага в никуда, та боль, что сидела где-то глубоко в душе, но никогда не покидала ее, наконец-то стала исчезать, перевоплощаясь из боли в грусть.
На следующий день, сидя за столиком в ресторане, Юра сделал ей официальное предложение выти за него замуж. Он преподнес ей золотое колечко с маленьким бриллиантиком. Было решено, что она вызовет из Абхазии маму, чтобы его родители сватать Дару здесь, а не ехали в Абхазию. Вечером того же дня Дара позвонила маме и попросила ее приехать, не назвав причину. Дали и так собиравшаяся к дочери в гости пообещала приехать в середине недели. Отцу Дара пока ничего не сказала. Приедет мама, тогда и он узнает. Родители жениха были в курсе и ждали, когда сын сообщит им дату сватовства. Поначалу мать Юры немного насторожилась, но сын убедил ее, что будет счастлив только с этой девушкой, только она сможет сделать его по-настоящему счастливым. Этот аргумент был главным для любящей материнского сердца, и она согласилась .Знакомиться с будущей невесткой Аревик наотрез отказалась до сватовства.
- Вот пойдем сватать, тогда и познакомимся и с ней, и с родителями, посмотрим, что за семья, - деловито сказала она.
Юра обещал прийти вечером, но не пришел и не позвонил. На работе во вторник Дара опять весь день ждала звонка, но напрасно. На душе становилось все беспокойней и беспокойней, как перед чем-то неизвестным. Но Дара старалась гнать от себя плохие мысли прочь. Придя домой и просмотрев непринятые вызовы не телефоне, она опять удивилась – Юра не звонил. Может, его срочно куда-то послали по работе, и он не успел ей сообщить? Снова наступил вечер, теперь уже чувство тревоги.
Дара включила телевизор и улеглась на диван. Однако сосредоточиться на телепрограмме не получалось. Время шло, а звонка все не было. Вдруг зазвонил телефон. Дара подскочила, сняла трубку – это звонила мама, она сообщила, что приедет завтра вечером и встречать ее не надо. Поинтересовалась здоровьем Дары, заметив, что голос у нее больной.
- Нет, мам, все в порядке. Просто устала, До завтра. Я соскучилась.
- До завтра, дочка.
И опять в трубке пустые гудки. Дара переключила телевизор на местный телеканал и опять прилегла на диван. Она все смотрела и смотрела на телефон, будто это могло что-то изменить. Наконец-то, она решилась сама позвонить ему домой, хотя и не любила звонить первой.
- Алло, - раздалось в трубке. Голос был чужим. Это был ни голос Юры, ни его отца или матери.
- Добрый вечер, - Дара подумала, что ошиблась номером. В трубке была тишина. Слышалось лишь дыхание говорившего. После паузы Дара сказала:
- Извините, может, я ошиблась номером? Это – квартира Кравцовых?
- Да, Кравцовых, - ответил грубый мужской голос. Почему-то от этих слов по спине побежали леденящие мурашки.
- Могу я услышать Юрия,- к своему удивлению, Дара обнаружила, что запинается.
- Минутку, я позову кого-нибудь из родственников.
«Странно, зачем родственники? «– подумала Дара Теперь ее уже стал охватывать ужас. Ноги затряслись в коленках. «Хорошо, что я сижу», - подумала она.
- Да, слушаю вас, говорите, - это был голос Ивана Петровича. Но он был каким-то тяжелым, будто придавленный чем-то.
- Я могу услышать Юрия? – на том конце было молчание, прерываемое трудным дыханием. – Это я – Дара, его девушка, - ее голос стал дрожать.
- Здравствуй, Дарочка, я сразу узнал твой голос,- мужской голос на том конце провода тоже дрожал от сдерживаемых рыданий. – Юра много о тебе рассказывал.
Вроде бы все звучало правильно, но почему в прошедшем времени? Дара взяла себя в руки. Она постаралась говорить ровным, уверенным голосом:
- Иван Петрович, могу я услышать Юрия?
- Дочка, - услышала она. – Юры больше нет. Он погиб.
- Как это? – услышала она свой, вдруг ставший чужим, голос.
- Вертолет взорвался и упал в море недалеко от Хосты. Юра погиб. Спасся второй пилот.
- Зачем мне второй пилот? – крикнула из всех сил в трубку Дара. Но на том конце провода уже была тишина.
Дара посмотрела на трубку в своей руке, будто впервые видела этот предмет. Тело тряслось в рыданиях, а голова решительно не хотела ничего понимать. Дара попыталась встать, но ноги были ватными. Из горла вырывались то ли крики, то ли рыдания. Она развалилась на кусочки и эти кусочки не хотели слушать друг друга. Голова отчаянно не хотела воспринимать услышанное. А в груди что-то очень сильно болело.
Трясущимися руками она, не понимая, что делает, положила на место пищащую трубку. Затем взяла пуль телевизора и только с нескольких попыток прибавила звук. – пальцы не слушались. На помощь разуму пришло подсознание. Звук телевизора Дара увеличила на полную мощь, чтобы не было слышно ее рыданий. Сделала несколько неуклюжих шагов и упала на диван.
Василий выходил из подъезда и обратил внимание, что у соседей слишком громко работает телевизор., чего раньше не наблюдалось никогда. Возвращаясь домой, он обратил внимание, что соседский телик так же громко вещает. А вот света, как ни странно, в окнах не было. Василий посмотрел на часы – была полночь. Проходя мимо дверей квартиры Дары, он приостановился, что-то его насторожило. Потоптавшись немного у входной двери, он потянулся к звонку. Но его рука так и застыла в воздухе. А вдруг она просто смотрит телевизор? И как я буду глупо потом выглядеть. Василий опустил руку в раздумье. Н, все-таки надо проверить. Лучше уж выглядеть глупо, чем пройти мимо - вдруг там нужна помощь? Его рука решительно нажала на кнопку звонка. Однако шагов он не услышал. Василий опять нажал кнопку, ощущая, как растет чувство тревоги. И опять за дверью – ничего, кроме звуков телевизора. Василий немного надавил на дверь и обнаружил, что она не заперта.
- Дара, - осторожно позвал он в дверную щель. Тишина. Может, из-за телевизора не слышно? – Хозяева, есть кто дома? – уже крикнул Василий, открывая дверь
Опять – только звуки телевизора. В прихожей света не было. Тогда Василий осторожно, но решительно прошел дальше в квартиру. Странно, но ощущение тревоги только усилилось, будто им был пропитан воздух и все вокруг. Боковым зрением он увидел, что на кухне никого не было. Он прошел дальше в комнату. При неярком свете работающего телевизора огляделся. На диване лежала Дара. Испугавшись, что с ней что-то случилось, Василий подошел ближе. Потом облегченно вздохнул. Дара тяжело дышала, но не была ранена. Василий стал взглядом искать выключатель. Нашел, и комнату залил легкий свет люстры. Потом Василий убавил звук телевизора. Дара все лежала, не шевелясь, и никак не реагировала. Ее коротенький домашний халатик задрался и оголил ноги почти до нижнего белья. Дара вся как-то съежилась: одна рука –под головой, другая прижата к груди. Густые локоны раскинулись по подушке и закрыли лицо.
- Дара, - тихо позвал Василий. Но она опять не реагировала, хотя и было видно, что не спит. Дара не шевелилась.
- Дара, вы меня слышите? – снова никакой реакции.
Тогда Василий подошел к ней поближе и аккуратно убрал растрепавшиеся пряди с ее лица, сильно распухшего и покрасневшего от слез. Дара, не мигая, смотрела в одну точку.
Василий вздохнул. Что же делать? Что-то у нее случилось, и, как назло, дома она одна. У ног Дары лежало клетчатое одеяло. Было заметно, что ей холодно. Василий скромно поправил махровый халатик на ней, а потом накинул одеяло, заботливо подоткнув со всех сторон. Потом устало сел в кресло рядом. У нее случилось что-то ужасное. Но что? Василий достал из кармана сигареты, зажигалку и, не спрашивая разрешения (все равно без толку), закурил. Дым полукольцам поднимался вверх, а потом рассасывался. Пепельницы рядом не было, пришлось использовать часть сигаретной коробки. После выкуренной сигареты стало легче. Василий подошел к Даре и легонечко тронул ее за плечо.
- Дара? – никакой реакции. Тогда он сильнее потряс ее за плечо. Ее голова качнулась, как у китайской куколки. – Ты слышишь меня? – закричал Василий. Тут Дара резко вскочила, отбросила одеяло и села на диване.
- Ты кто такой? – уставилась она на него покрасневшими глазами.
- Ну, наконец-то, - вздохнул Василий.
- Что – наконец? Ты кто такой?
- Не бойся, ты что не узнаешь меня? Я – Василий, сосед с верхнего этажа. – а у самого в голове промелькнуло: «Интересно, мы с ней на «ты», будто старые знакомые».
- А, это ты, Василий, грек с третьего этаж.
- Да, это я – Василий, грек с третьего этажа, - повторил он ее слова.
- А что здесь делаешь?
- Понимаешь, у вас очень громко работал телевизор, -Василий помолчал, подбирая нужные слова. – И я решил зайти, посмотреть, все ли в порядке. Дверь была открыта.
- А… - протянула Дара. Она посмотрела на него так, будто только теперь поняла, что он здесь. Потом медленно окинула взглядом комнату, взгляд ее задержался на любимой картине, но не надолго, потом наклонила голову и посмотрела на себя. Верхняя пуговка халата расстегнулась, стал виден черный кружевной бюстгалтер, и ноги были оголены. Но ей и в голову не пришло застегнуть пуговку и одернуть халатик, ведь сидит она в таком виде перед посторонним мужчиной. Затем опять подняла голову, и взгляд ее застыл на картине. Василий проследил за ее взглядом и тоже стал рассматривать картину. Изображение природы было таким простым и вместе с тем проникновенным, что он на несколько секунд тоже залюбовался пейзажем.
- Красивая картина, - произнес он вслух.
Однако на Дару эта ничего незначащая фраза подействовала как спусковой крючок. Она опять повалилась на диван, и все ее тело стало сотрясаться от горьких безысходных рыданий. Василий даже вздрогнул от неожиданности. Подумалось, почему эти слова произвели такой эффект? Он опять заботливо накинул на Дару одеяло.
- Скажи мне, Дара, что случилось?
Но она, казалось, не слышала его, уткнувшись лицом в подушку и продолжая рыдать. «Может ей успокоительное дать?» - с этой мыслью Василий направился на кухню. Включил свет и стал осматриваться в надежде увидеть что-то похожее на аптечку. Но ничего такого не нашел, впрочем, как и в ванной. «Что же такое у нее случилось? А успокоительное может быть и в холодильнике. Вот она – полочка с лекарствами. Йод, зеленка, парацетомол…» - Василий не сильно разбирался в лекарствах, но даже ему было ясно, что это все не то. Значит, Дара с мамой почти не болели – подумалось ему. А, между тем, рыдания не смолкали. Что же делать?
- Я сейчас, - бросил он в пространство, выбегая из квартиры. А через несколько минут вернулся, и в руках у него была какая-то бутылка спиртного напитка.
- Дара, вот выпей, - Василий поднес ей чайную кружку, наполовину наполненную какой-то коричневой жидкостью. Дара даже не повернулась. – Выпей, тебе станет легче.
Видя, что Дара по-прежнему сотрясается в рыданиях, Василий отставил кружку в сторону, резко за плечи развернул Дару к себе и одной рукой взял ее за руки, а второй грубо схватил за волосы, чтобы ее лицо смотрело вверх. Затем, подогнув ее руки ей под тело, навалился все своим телом. Взяв свободной рукой бутылку, поднес ее к губам Дары.
- Пей!
Однако, Дара, казалось , в рыданиях не замечала, что происходит. Тогда он покрепче ухватил ее за волосы, чтобы она не дернула головой, и стал бесцеремонно вливать ей в рот жидкость. Только теперь Дара попыталась вырваться, но ей не удалось даже дернуть головой в сторону. Обжигающая жидкость полилась ей в горло, часть она выплюнула. Теперь Василий отпустил ее, убрал бутылку в сторону, а Дара перестала рыдать. Василий сильно взял ее за плечи, уставился ей в глаза и спросил:
- Что случилось, Дара, ответь, наконец.
- Юрий погиб, - тихо произнесла она.
- Это твой парень?
Дара кивнула и заплакала. Теперь уже без истеричных ноток. Слезы текли по ее покрасневшему исстрадавшемуся лицу. Василий подтянул ее к себе, обнял одной рукой, покачивая, как ребенка, а другой рукой стал гладить по голове. Через несколько секунд он почувствовал, как его рубашка становится мокрой и от ее слез, и от пролитого на ее халат спиртного. Сколько они так просидели, Василий не помнил. Но вдруг понял, что Дара заснула – спиртное все-таки подействовало. Он удобно уложил ее на диван. У Дары лицо было беззащитным, как у ребенка. Поправил халатик (конечно, будь рядом женщина, она переодела бы Дару, ведь халатик на груди у нее был мокрым), затем, в который уж раз за эту ночь, укутал в одеяло, а сам устало уселся в кресло рядом, показавшимся вдруг очень удобным. Взяв бутылку, Василий сделал несколько глотков из горла. Какая трудная ночь! Посмотрел на ручные часы – без пятнадцати пять. «Не ночь, а целая вечность, - подумал он. – Ну, ничего, сейчас немного подремлю в кресле, а утром соображу, что делать дальше».
Голова была просто чугунной, а веки такими тяжелыми, что не хотелось открывать глаза. Дара почувствовала, что рядом с ней кто-то сидит, и этот кто-то нежно гладит ее по голове, как в детстве. Не открывая глаз, дара прошептала:
- Мама.
- Да, это я, еще утром приехала. Здесь был сосед с третьего этажа, и он мне все рассказал, - эти слова вернули Дару к действительности. Она еле открыла припухшие глаза. Мама с нежностью и любовью, как в детстве, когда она болела или плакала от своих каких-то детских проблем. Дара села на диване, а потом кинулась на шею маме и заплакала так, как можно выплакаться только маме. Мамины руки гладили ее по голове, и мама плакала вместе с ней.
- Ох, дочка, дочка.
Ничего незначащие слова, но как они были важны Даре сейчас! Дара вкратце рассказала маме, что вызвала ее для сватовства, что любила этого человека по-настоящему. Не сказала только о том, что ждет ребенка, оставив этот разговор на потом. Вечером Дали позвонила бывшему мужу и его жене и рассказала о случившимся. Нора с Георгием приехали сразу, а вот брат Дары был в отъезде. На следующий день Нора и Дали, узнав от Дары адрес, поехали к юриным родителям, а отец остался с Дарой. В отличие от женщин он не пытался утешать дочь. Лишь один раз подошел к ней, обнял и сказал:
- Держись, дочь, надо держаться, - но в этой скупой фразе чувствовалось участие и поддержка мужского плеча.
К полудню Дали с Норой вернулись. На следующий день к обеду Дара в сопровождении мамы, отца и Норы поехала на похороны. Убитая горем, она смутно осознавала, что твориться вокруг. Происходящее казалось страшным сном, который никак не кончался. Сознание отказывалось воспринимать реальность. Мама говорила ей, что делать и она слепо подчинялась: отойди, встань, подойди. Людей вокруг было много, мелькали заплаканные лица, военные формы. Единственное, на чем удавалось заострить внимание – это на большом портрете, с которого смотрели улыбающиеся глаза Юры, и на его родителях. Мама его, казалось, стала совсем маленького роста, плечи ее согнулись от непосильного груза горя. Она лишь тихо всхлипывала, наверное, плакать по-другому больше не могла. И вся была как тряпичная кукла. Ее поддерживали какая-то пожилая женщина с седыми волосами и юрин отец. От горя он тоже казался ниже ростом. И помимо страдания на его лице было что-то еще, напоминающее выражение маленького мальчика, заблудившегося в жестоком взрослом мире. Потом все закончилось и надо было уходить. Даре хотелось уйти как можно быстрее и оказаться на своем диванчике. Весь ужас утраты еще не дошел до нее. Дара заметила, что мама ее подошла к родителям Юры, что-то говорила, потом обнялась с Аревик и Иваном Петровичем. Когда они уходили, подошла Аревик. Посмотрела на Дару покрасневшими от слез глазами, и Даре на мгновение показалось, что она не выдержит этого взгляда – на нее смотрели родные глаза любимого человека, но только более взрослые. И столько в них было бездонной боли! Аревик подошла к ней и кинулась с плачем в ее объятия.
- Ох, доченька, доченька, - повторяла она охрипшим, обессилившим голосом. Даре показалось, что они давно знакомы, будто это ее родной человек. И она тоже искренне обняла эту маленькую женщину и зарыдала. Вот так эти руки обнимали, наверное, Юру. Поэтому Дара и почувствовала родственную связь. Потом подошел еще Иван Петрович. Он старался не плакать, но когда обнял Дару, слезы сами полились из его глаз.
Отец с Норой уехали, и Дара осталась с мамой. Утром следующего дня они вместе пошли на работу и оформили Даре отпуск без содержания. Заведующая заявление подписала сразу, а сотрудники смотрели на Дару с искренним сочувствием.
Дали решила увезти дочь на какое-то время к себе, в Абхазию 0 пусть хоть немного в себя придет.
- Мам, я вечером хочу пройти прогуляться.
- Хорошо, и я с тобой пойду.
- Не надо, мам, я не кладбище. Просто хочу погулять по городу, не торопясь.
- Ты не на долго? - Дали немного помолчала. – А, может, я, все-таки, пойду с тобой?
- Нет, мам, спасибо. Я хочу погулять одна.
Дара бесцельно бродила по улочкам, не замечая все сильнее вступавшей в свои права весны, не видя лиц людей, не обращая на них никакого внимания. Ноги просто сами несли ее куда-то. Городские пейзажи сменяли один другой. Когда-то она гуляла здесь со своим любимым человеком и так была счастлива. Вокруг столько молодых мужчин, но во всей этой толпе, на всем земном шаре нет только его. Но почему так? Почему? Странно, оказывается, быть одиноким в людском море куда больнее, чем быть просто одиноким. Дара все шла и шла, думая о своем. А, между тем на улицах загорались огни, в окнах домов – сотни, тысячи огоньков. Ей раньше казалось, что за каждым живут тепло и уют, а теперь они казались какими-то предательскими. Нет там уюта, все обман и пустота. И весна одурачит, вскружит голову своим цветением, и уйдет, а потом придет зябкая одинокая зима. Вот так и в жизни - обман.. Она поверила в радость, в любовь, в весну, но все оказалось обманом. Жестоким обманом и не больше.
Дара сидела на лавочке под платаном возле подъезда собственного дома. Ноги сильно устали болели после этой марафонской ходьбы, но домой подниматься не хотелось. Странно, но острая, обжигающая боль первых минут трагедии теперь сменилась холодной тупой болью, что-то в ней сломалось, лопнула в душе какая-то струнка. Зато рассудок теперь рассуждал трезво, безжалостно к одинокому ноющему сердцу.
- Добрый вечер,- это был мягкий кошачий голос Василия. И шаги у него тоже были кошачьими =- Дара даже не услышала, как он подошел.
- Добрый вечер, Василий, - ответила она ровным голосом. А Василий, не спрашивая разрешения уселся рядом. Как всегда безукоризненно одет. Теперь Дара вспомнила аромат этого утонченного мужского парфюма, этот запах стал хорошо знаком после той ночи, когда Василий успокаивал ее. Однако это не вызвало никаких чувств, только констатация факта. Василий закурил, и какое-то время они, молча, сидели.
- Ты как, справляешься?
- Пока справляюсь, а потом - не знаю, - ответила Дара.
- Самое тяжелое это сначала, а потом время лечит.
- Не в моем случае.
Каждый считает, что он не справится, но человеческая природа сильная.
- Да я не об этом.
- А о чем же? – удивился Василий.
- Я беременна. И это не то, что можно скрыть.
Эти слова, что называется, выскочили сами. И только в следующий миг Дара поняла, что сказала и, главное, кому – почти незнакомому человеку! И с какой легкостью! А ведь она ломает голову, как это преподнести маме. Василия немного обескуражили ее слова. Он посмотрел ей в лицо – странно на нем расползлась какая-то жесткая, циничная улыбка.
-Чему вы улыбаетесь?
- Мы опять стали на «вы»?
- Нет, конечно, извини.
-Я улыбаюсь собственной наглости и бесстыдству. Вот говорю тебе это так просто и не краснею.
- Иногда легче сказать о самом сокровенном малознакомому человеку, чем близкому. А что касается ребенка – что тут удивительного, когда молодые люди любят друг друга. Еще не одна женщина не пропала с ребенком на руках. Единственная трудность – ты грузинка и поймут ли тебя твои родственники и знакомые в Абхазии? Вряд ли.
И опять чувство страха сковало сердце Дары, но она попыталась его отогнать – время еще есть, подумаю об этом после.
- Никогда не думала, что ты такой, - сказала Дара, пытаясь увести разговор в другое русло.
- Такой – это какой?
- Ну, не знаю, - Дара немного помолчала, подбирая нужные слова. – Ну, такой заботливый, отзывчивый на чужую боль, простой в общении. Раньше мне казалось, что у тебя на уме только женщины и развлечения.
Василий усмехнулся на эти слова:
- А знаешь, Дара, я действительно любитель женщин, любитель развлечений. На самом деле я живу и радуюсь жизни, получаю удовольствие. Но это не исключает простого человеческого отношения между людьми.
- Да, наверное, ты прав, - согласилась Дара и вспомнила, как пристально смотрел он ей в глаза при встречах. А сейчас этот чисто мужской взгляд он спрятал далеко за заботами, но где-то глубоко он продолжал жить. Дараего чувствовала своим женским чутьем, но вот с потерей Юры этот взгляд перестал ее волновать. Было все равно, есть он или нет.
Они перестали разговаривать, думая каждый о своем. Однако тишина не была тягостной. Посидев так еще минут пять, Дара встала.
- Я пойду. Мы завтра с мамой едем домой, в Абхазию.
Василий тоже встал.
- Подожди, Дара,- он взял ее за руку. – Присядем. Мне нужно сказать тебе что-то важное.
- Хорошо, - лицо Василия было серьезным, и было заметно, что он немного нервничает.
- Я хочу с тобой поговорить. Понимаю, что с одной стороны этот разговор сосем не ко времени, а с другой – наоборот, для него самое время, - он опять помолчал, не выпуская руку Дары. Глубоко вздохнул, как перед погружением в воду:
- Я тебя прошу, выслушай меня, не перебивая, а ответишь, когда приедешь из Абхазии.
Дара присела, даже не думая перебивать.
- Я люблю тебя. Раньше я пытался загнать это чувство куда-то далеко. Ты моложе меня на много, и у тебя был парень, и выбыли счастливы.
При этом упоминании сердце Дары заныло, и на глаза стали наворачиваться слезы. Василий заметил это, но продолжал говорить по-прежнему.
- Еще несколько дней назад я бы не посмел к тебе подойти по этим причинам, но сейчас все изменилось. Твои родственники не поймут ни тебя, ни твою внебрачную беременность, - Василий на секунду остановился, сильнее сжав ее руку и посмотрев прямо в глаза.
- Выходи за меня замуж, Дара. Я буду тебе хорошим мужем, а ребенку отцом. И никто не посмеет сказать о тебе плохо.
Дара вся сжалась в нервный комок.
- Ты говоришь это серьезно? – осторожно спросила она.
- Такими вещами не шутят. Подумай хорошенько над моими словами, взвесь все и не забудь главное – я тебя люблю.
Дара вырвала руку и пошла домой.
-Спокойной ночи, Василий, - сказала она таким тоном, будто ничего и не произошло, не было никакого разговора.
- Спокойной ночи, Дара.
На этот раз бесконечная таможенная волокита не казалась Даре такой же ужасной, как и в предыдущий. Она ее даже и не замечала, как не замечала людей вокруг. Все было звеньями одной бесконечной цепочки. Ориентиром была Дали, за которой Дара тупо следовала, ни о чем не думая. Теперь картины разрушенных израненных зданий не вызывали у нее чувства боли и страха. Их она тоже не замечала. Все отошло на второй план перед личным горем и скорбью. И только во дворе родного дома ее вернуло в реальность радостное повизгивание Агбара. Пес, завидев их, начал метаться на цепи, виляя хвостом и проделывая трюки, которые проделают собаки, встречая хозяина после долгой разлуки. Дара оставила сумки и подошла к Агбару. Тот стал еще сильнее повизгивать и подпрыгивал, пытаясь лизнуть ее в лицо. Какое было до боли знакомое тепло от мягкой собачьей шерсти, и как приятно было видеть настоящую преданность и обожание в собачьих глазах. Бесхитростные, неподкупные собачьи глаза – они в отличие от большинства человеческих, могут любить просто так, ни за что. Дара все гладила и гладила Агбара по мягкой шерсти. Кое-где усы у Агбара стали седыми, и во всей его собачьей морде что-то изменилось – он просто стал стареть. Дара с грустью подумала, что возраст – это ни то, что можно спрятать за ухоженным лицом или даже за густой собачьей шерсткой. Это то, что отражается в наших глазах, стоит только внимательнее в них заглянуть.
Дома Даре стало как-то спокойнее, появилось чувство какой-то защищенности от этого жестоко мира, от действительности. Так же по утрам пели петухи, мычала в сарае корова, и мощно источала ароматы безудержная южная весна. Иногда по утрам, проснувшись, Дара долго не открывала глаза, представляя, что она находится в довоенной, безмятежной юности, а впереди сверкала ее прекрасная безоблачная жизнь, жизнь в родном цветущем городе. Но стоило открыть глаза, как это чувство улетучивалось, и на смену ему приходила, всплывала в памяти безысходная боль и тупой страх, сковавшие сердце при покидании родного дома, боль от безлюдных улиц, разоренных домов, от страдания и страха на лицах людей. И через все эти воспоминания проплывали улыбающиеся легкой улыбкой карие глаза, в которых всегда была какая-то тайна. Тайна, которую Дара так и не разгадала и уже никогда не разгадает.
Время шло, она уже у мамы почти две недели, и надо набраться смелости и сказать маме про ребенка.
На улице накрапывал мелкий весенний дождик, омывая цветущие облака деревьев. Дара сидела на веранде, укутавшись в теплый плед, и наблюдала за морем. Еще утром оно было безукоризненно голубым и спокойным. Его гладь сверкала под лучами солнца, как грани бриллиантов. Теперь же море стало свинцово-голубым, низко над ним свисала сера матовая дымка облаков. После гибели Юры море стало притягивать Дару как-то по-другому. Она по-прежнему любила его, могла часами любоваться или слушать завораживающий шепот волн. Но теперь в густой глубине морских волн скрывалась какая-то тайна, именно море было свидетелем последних минут жизни Юры, и оно знало об этом что-то такое, что никто и никогда не узнает.
Дара спустилась с веранды. Дали с соседкой пили кофе и мирно беседовали. Поздоровавшись, Дара прошла на кухню, с удовольствием подкрепилась свежим домашним сыром с кинзой и цицматом и решила пройтись к морю.
Маленькие теплые капельки дождя приятно скатывались по лицу. Дара шла к морю детскими довоенными тропками в обход домов. Поднявшись на пригорок за двухэтажным домом, Дара остановилась, перевела дыхание и огляделась. И все-таки, как это не банально, жизнь продолжалась. Люди по возможности возвращались в свои дома, пытались их отстраивать. Через войну, разруху пробивалась жизнь. Не смотря ни на что цвели вокруг деревья, даже те на которых остались шрамы от шальных снарядов. На верху холма стоял стройный белоствольный эвкалипт, его макушка была снесена, но это не убавляла его величавости, зелень его листьев служила подтверждением его жизни, которую не удалось сломить. Дара вздохнула и медленно пошагала дальше к морю. В этом месте ближе к морю было что-то напоминающее большую лунку. «Сюда, наверное, угодил снаряд», - подумала Дара. По правую сторону окраины лунки из земли возвышались два высохших ствола. Дара подошла к ним поближе и стала рассматривать. Места сколов были неровными, что подтверждало, что их не срезало пилой, а оторвало снарядами. Стволы высохших пеньков были тоненькие. Дрожащими пальцами Дара провела по месту слома и ощутила, как опять сжимается в комок что-то в груди. Эти два пенька должны были превратиться в два красивых огромных дерева, но война жестоко вмешалась даже в их жизни. Зато у корней пеньков густо росла молодая поросль. Дара нежно провела пальцами по их молоденьким листикам. Не смотря ни на что, живые корни продолжали жить назло войне. Их зеленое потомство стремилось вверх, к солнцу, и ничто не могло этого изменить и помешать этому.
Дара прошлась по песчаному берегу. Мокрый песок глубоко отпечатывал каждый ее шаг. Все также шел мелкий дождик, и, как показалось Даре, его капли стали теплее. Ветер приподнимал мокрые пряди волос и зло бил ими по лицу Дары, а потом опять поднимал их в воздух. Море штормило. Поднявшаяся волна с яростным шипением набегала на берег, оставляя вздыбленную белую пену и, так же негодуя, откатывала обратно, оставляя идеальную гладь. Дара стояла и наблюдала за этим с грустной улыбкой, сама не зная кому или чему улыбаясь. Как в детстве» Море было таким же, как в детстве, как будто не коснулось моря ни война, ни разруха. Человеческие радости и страдания были ему безразличны. Эти странные маленькие существа, именуемые людьми, придумывали себе тысячи причин, чтобы не жить в мире, страдать от собственной глупости. А море было величаво, как всегда. Прекрасно в любую погоду, в любое время, и не было ему дела до маленькой людской суеты.
Дара подошла поближе, волна с шипением налетела на берег, дошла до ее ног в кроссовках, и Дара ощутила прикосновение холодной бодрящей воды. Вдруг неожиданно для себя Дара сделала уверенный шаг в сторону, чтобы след был как можно глубже, и убрала ногу, наблюдая, как шипящая волна старательно стерла ее след. Внезапно ей захотелось бежать, как в детстве, над берегом, оставляя свои следы, и слышать, как море стирает каждый ее след.
Дара побежала. Капельки дождя били в лицо, ветер все так же запутывал ее волосы, проникал под одежду. А ей хотелось бежать все быстрее и быстрее, назло всем и всему, и даже самой себе. Пусть волна стирает каждый ее шаг, а она будет отпечатывать их еще. Дара чувствовала, чем быстрее она бежит, тем сильнее охватывает ее чувство злости, оно движет ею. И пусть море стирает каждый ее шаг, а вместе с ним и каждую пережитую боль, каждую потерю. Сколько она так бежала Дара не помнила, только чувствовала, что сил больше не было и дыхания не хватало. Обессилевшая, тяжело дыша, отошла она от берега и грузно опустилась на морской песок. Дара лежала на животе, положив голову под согнутую руку, и плакала. Плакала так сильно, навзрыд, что казалось каждая ее частичка содрогается от рыданий. Плакала так, как никогда в жизни не плакала. Наконец, этот дикий плач закончился, его больше в ней не осталось. Все выплакала, и будто очистилась вся, каждый миллиметр ее тела. Теперь наступила тишина, Дара слышала только свое дыхание, пение ветра и шипение волн. Это все, что нарушало тишину. Тишина была какой-то необъятной, будто в эту минуту на всей земле была такая тишина. На мокром песке лежать было холодно, но тело так расслабилось, что вставать не хотелось. Прошло несколько минут всеобъемлющей природной тишины. Дара села на песок, подставила заплаканное лицо дождю. Капельки дождя заботливо умывали ее, и было непонятно – где следы от слез, а где от дождя. Дождик все омывал и омывал ее лицо, полностью смыв следы печали. Эти слезы подождем были напрасны – дождь не оставил от них и следа. На душе воцарилось спокойствие, какое бывает на море после шторма. Стало понятно, что в ней много сил. Теперь она знала, как сообщить маме о будущем ребенке и как жить дальше. Мысль о беременности перестала пугать. Теперь, за какие-то последние минуты, к ней пришло понимание, что ребенок – это дар судьбы, то, что оставил ей любимый человек. Внезапно спокойствие на душе сменилось твердой уверенностью и радостью. Ее любимый не погиб, его частичка живет в ней. Инстинктивно Дара приложила руку к своему животу: никаких внешних изменений, конечно же, еще не было. Но там, в ней теплится маленькое-маленькое живое существо. Пришло сознание, что она нежно любит эту маленькую жизнь внутри себя и никому не позволит ее обидеть. Теперь она будет сильной, потому что есть для кого. Даре думалось, что там, в небесах, Юра гордится ею и рад за нее, наконец-то, она все поняла. Дара замерзла, но на душе было тепло, как будто где-то глубоко сидел в ней тоненький железный стерженек и грел. Дара поднялась с песка, разделась до нижнего белья и решительно пошла к морю. Переплыть штормовую волну даже небольшую было сложно, но она это сделала. Заплыла чуть дальше, где море было поспокойнее, поймала нарастающую волну. Волна плавно и быстро поднимала Дара на гребень, а потом также быстро опускала, следом шла следующая и опять поднимала ее на гребень. Такая игра с морем была опасна, но страха не было. Было большое удовлетворение от игры с этой опасностью, удовольствие от покачивания на волнах, как будто поднимаешься на высоту многоэтажного дома. Самое сложное было переплыть штормовую волну обратно, так как она буквально затягивала в себя, но Даре удалось и это, хотя и пришлось постараться.
Был вечер. Дали, сделав всю работу по хозяйству, присела отдохнуть.
- Мам, тебе кофе сварить?
- Свари, попью с удовольствием.
Дара сварила две маленькие чашечки ароматного кофе. Одну протянула маме. Усевшись поудобнее на старый диванчик, отхлебнула из своей.
- Послушай, мам, мне надо с тобой очень серьезно поговорить.
Дали насторожилась, убрала чашку от губ и тревожно посмотрела на дочь.
- Не бойся, мам, ничего плохого не случилось, по крайней мере, за последние три недели.
Дали опять сделала глоток кофе, напряжение в ее глазах немного спало.
- Говори, Дара, я внимательно слушаю.
- Мамочка, не пугайся, все, что я сейчас скажу, факты, которые исправить нельзя, - и, немного помолчав, добавила Дара. - Да я и не хочу исправлять, если честно.
Дали, молча, слушала, но было заметно, что ее волнение вновь усилилось.
- Ты меня, мам, пожалуйста, не перебивай. Сначала я все скажу, а потом спросишь, что хочешь, - Дара сделала многозначительную паузу. – Так вот. Я жду ребенка от Юры, он знал, мы должны были пожениться. – голос Дары не дрогнул, он смотрела в окно и говорила, как диктор четко, без эмоций, с расстановкой. – После его гибели я боялась того положения, в котором нахожусь. А сейчас не боюсь. Я даже рада, нет, счастлива, что я беременна, что у меня что-то осталось после него.
Дара перевела дыхание и взглянула на Дали, которая вся вжалась в кресло. По ее лицу бежали слез, и она была похода не испуганного ребенка, которому что-то все обещали, а потом жестоко обидели. Сердце Дары не выдержало и дрогнуло. Такой растерянной и беспомощной она никогда не видела свою маму, даже тогда, когда началась война. Дали плакала и даже не думала что-то говорить. Дара подошла к ней, взяла у нее из рук пустую кофейную чашку и поставила на стол.
- Перестань плакать, мама, - сказала Дара с нотками жалости в голосе, но через эту жалость сквозило что-то решительное, военное. – Я не дурра, все понимаю, ты боишься за мою дальнейшую судьбу, винишь себя. Но знай, ты самая лучшая из всех мам, и твоей вины нет ни в чем.
Дали стала всхлипывать и размазывать слезы по лицу платком.
- Теперь самое последнее, мам, - набралась мужества Дара.- Тот мужчина, наш сосед Василий – ты помнишь его?
Дали все плакала и молчала.
- Мама, ты помнишь нашего соседа Василия, - повторила Дара свой вопрос громко.
На этот раз Дали утвердительно кивнула.
- Так вот он сделал мне предложение выйти за него замуж, и я, подумав, решила это предложение принять. Ну, вот это все, что я хотела тебе сказать, - вздохнула Дара.
В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Дали. Молчание было угнетающим, лучше бы она кричала, ругала… Наконец, Дали заговорила. Голос у нее стал каким-то слабым, как после долгой тяжелой болезни.
-Я смотрю, ты, дочка, совсем с ума сошла. Ты хочешь обмануть человека? Какое замужество, если ты ждешь ребенка?
- Он знает и поэтому хочет жениться на мне, мам. Ты же не против, если мы поженимся?
Дали взялась за голову обеими руками. Ее платок сполз на затылок, но она и не думала его поправлять. Лицо у нее стало совсем растерянным, ничего не понимающим.
- Не знаю, или ты, Дара, совсем с ума сошла, или весь мир перевернулся. А, может, этот Василий сумасшедший?- предположила Дали. – Открой вон тот шкафчик, дара.
- Зачем?
- Там в углу в бутылке чача. Налей мне полстакана.
Дара налила полный стакан – все равно мама отхлебнет лишь глоток. По комнате разлился своеобразный аромат чачи.
- На,- протянула она стакан, а в другой руке держала стакан с арьяном, чтобы запить. Дали взяла чачу трясущимися руками и поднесла к губам. Вздохнула, зажмурилась и стала пить.
Дара стояла с протянутой рукой, чтобы принять стакан обратно, но та пила, пока не выпила все. От удивления Дара чуть не выронила стакан с арьяном. Наконец, забрав пустой стакан, она протянула айрян Дали.
- На вот, мам, запей, - сказала она с беспокойством. Но Дали решительно отказалась. Дара убрала оба стакана, подошла к маме и тревожно посмотрела ей в лицо. Затем присела возле нее на пол и положила голову на колени Дали. Мамины руки стали гладить ей волосы, и от этих рук исходили тепло и забота, как в детстве. Дара не выдержала и расплакалась. Потом Дали наклонилась к дочке, обняла ее и заплакала. Она плакала и успокаивала плачущую дочь.
-Ах, ты моя глупая.
- Ты простила меня, мам? – сквозь всхлипывания спросила Дара.
- Ох, дочка, когда станешь сама матерью, поймешь, что прощать детей – родительская доля.
Переговорив обо все с Дали, Дара поехала в Сочи. Они с мамой решили, что обязательно о замужестве поставят в известность отца, но никаким другим родственникам, даже самым близким ничего сообщать не будут, хоть так было и не принято. Про ребенка вообще никому ни слова, а дальше время покажет. Единственное, в чем мать убедила Дару – поехать к родителям Юры и рассказать всю правду. Они имеют право знать о ребенке. Поначалу Дара сопротивлялась этому плану, но потом сдалась аргументам Дали «Ты еще молодая и не понимаешь значение этого поступка,- сказала Дали. – Но для них это очень важно». И Дара согласилась.
Приехав в Сочи, Дара решила: отдохну, высплюсь, встречусь с Василием, а уж потом поеду к родителям Юры. Наверное, надо бы кладбище посетить. Но что-то внутри ее противилось этой мысли. Дара решила, что поедет туда ,когда сердце подскажет.
На часах было пятнадцать минут шестого, когда Дара проснулась. Встала, привела себя в порядок, выпила чашечку бодрящего кофе. Что дальше? Идти первой к Василию не хотелось. Но как ему дать знать о своем приезде? Дара прошла в ванную, взяла со стеклянной полочки свою косметичку и решила немного подкраситься. Как давно она этого не делала! Нанесла на губы бежевую помаду, посмотрела внимательно на свое отражение. Вся какая-то бледная, усталая, под глазами темные круги. Казалось, только волосы не изменились – все такие же шелковистые, спадают на плечи живыми каштановыми прядями. Дара провела по ним руками. Как Юра любил их гладить! Сердце опять замерло. Так, стоп! Не надо давать волю чувствам – приказала себе Дара. Странно, но в последнее время сердце научилось ее слушаться. Только почувствовав сильное переживание, Дара командовала ему «стоп!» И оно слушалось, сжималось в комочек и не давало боли воспоминаний проникнуть в себя. Дара еще раз оглядела свое отражение в зеркале. Нет, помада ей не нужна. И она решительно вытерла губы. Раздался звонок. «Наверное, папа или Нора», - подумала Дара, направляясь к двери. Не посмотрев в глазок, открыла. В дверях стоял Василий, как всегда элегантный и красивый, с большим букетом красных роз. От неожиданности Дара немного растерялась. Василий сдержанно поздоровался, протянул ей цветы через порог, она машинально приняла, продолжая смотреть на него.
- Можно мне войти? – наконец, спросил Василий.
Только теперь до Дары дошло, как нехорошо она себя ведет.
- Проходи, проходи, конечно, - краснея, сказала она, отходя от порога. – Красивые цветы, спасибо.
- Рад, что тебе понравились. Все думал, какие тебе больше нравятся, решил, что красные.
- Откуда ты узнал, что я приехала?
- Не знаю, просто сегодня понял, что ты здесь и не ошибся, видишь?
- Будешь чай?
- Спасибо, не откажусь.
Дара поставила на огонь чайник, заварила свежего чаю, нарезала тонкими ломтиками сыр.
- Присаживайся к столу.
Внешне Василий был спокоен, но Дара чувствовала, что он нервничает. Чай пили молча. Наконец, Василий не выдержал.
- Нам надо поговорить.
Дара кивнула. Странно, она была спокойна, как никогда.
- Вы, то есть, я хотел сказать ты, - поправил себя Василий, - подумала над моим предложением?
В его глазах было что-то такое, будто от ее ответа зависела вся его жизнь. Дара сразу это заметила, и это льстило ее женскому самолюбию.
- Да, я подумала и даже с мамой посоветовалась, - со значением сказала Дара.
- И что же?
- Я выйду за тебя замуж и буду тебе хорошей женой.
Василий заулыбался, а его глаза засветились счастьем.
- Ты не пожалеешь об этом, любимая, я все сделаю, чтобы ты и ребенок были счастливы.
В эту ночь Дара спала тихим младенческим сном, а утром, проснувшись, поняла, что поступила правильно. Не надо сдаваться, не надо плакать, надо жить дальше, надо суметь сотворить счастье самой, несмотря ни на какие невзгоды. И еще она поняла, что когда-нибудь (это лишь вопрос времени), что на том маленьком клочке земли, именуемом родиной, обязательно снова наступит мир. Абхазия исцелит свои шрамы, обязательно отстроится и зацветет по-прежнему, всем недоброжелателям назло. Это было ясно, как и то, что после ночи наступает утро. Если ей не посчастливится увидеть это, то это обязательно увидит ее сын.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге