Дакотовы мудрости (часть первая)

Глава 1

Сторонняя глава «Вселенной Коня Василия», касающаяся периода моего, а я и есть конь Василий, пребывания в городе

Непьющему не верь

Пётр I

Мой новый хозяин по прозвищу Дакота был и злой, и добрый одновременно. Мог с улыбкой двинуть мне по морде, а мог с ругательствами часами намывать меня.

Я конь Василий. Да, говорящий. О моих приключениях и философских воззрениях можно прочитать в текстах «Конь Василий и другие», «Мы, гуси» (это про моего друга, гуся Пегасия), «Какать хочу!». И вот теперь напрашивается в одни из героев мой городской знакомец. Мне кажется, он имеет право оказаться в нашем мире, поскольку тоже выпадает из обычной действительности – пусть даже всё больше по житейской неловкости.

Ему и компании своих эксплуататоров я не откроюсь, а буду лишь наблюдать.

Когда я прискакал в город с почтовым поручением – а я выполнял у нас по группе деревень службу доставки писем – меня поманили сахарком местные подонки и охомутали меня в конское рабство, катать детишек. Я поначалу никак не мог уловить суть подонковую, уже потом, вырвавшись из их пут, определил: «Подонки – те, кто расплачивается частичками совести, и при больших, и при малых обстоятельствах».

Заранее прошу прощения за безалаберное, без структуры и часто без смысла повествование про Дакоту – даже у меня, коня, и то более складное изложение, а выходит и более понятная жизнь. Но таков мир последнего питерского панка, много разного, избыток тоски без устремлений и устремлений без тоски, городская каменная хтонь.

– Братва, дайте мне коняку на завтра на весь день! Принесу денег не меньше! Есть одна идея, – так вчера вечером сказал Дакота своим подельникам по живодёрскому бизнесу.

Те согласились. Тем более, что в будние дни особой выручки не было, а впятером крутиться рядом с центром передвижного аттракциона, то есть мной, только делу мешать.

– Но смотри, оба… – предводительница не сразу нашлась какой острасткой погрозить. – … мордами отвечаете!

Все заржали. Такие неказистые, простые шутки были им в самый раз. Придумывать настоящий юмор им не требовалось – в большом городе можно прожить просто собиранием мусора общественного. Не было необходимости пахать и сеять…

Дакота на такое не обиделся – то, что его даже в обществе подонков считают изгоем, укрепляло его в уверенности, что он не только последний питерский панк, но и носитель пусть и небольшой, но культурности. Товарищ индеец даже ходил в библиотеку.

Я пока не знал, радоваться ли новому повороту в своей городской судьбе – всё оказывалось неожиданным и в основном бОльным или, как минимум, неприятным. Но был и бодрящий элемент авантюры.

Стойло мне наладили в одном из бесконечных гаражей. «Неужели здесь столько домашних животных?» – всякий раз удивлялся я, проходя вдоль однообразных рядов ворот. Но запахов собратьев не встречалось, а по ночам можно было только услышать разные крики, «Поддай парку!», «Неси свежих веничков – веди свежих девочков!», «С гуся вода – с тебя худоба!». В нескольких гаражах по соседству жили бани и невидимый банный народ.

Спал как всегда тревожно – кроме голосов беспокоили сны из прошлого, много жеребячьего бега, поэтских (это бывший хозяин – убит в соседней деревне) виршей разного калибра (бывало и хороших), разных запахов, свежеубранных полей, степного разнотравья, осенней прелой листвы.

Наутро Дакота со скрипом открыл ворота в мой гараж и гордо выставился в лучах рассветного солнца.

– Па-ба-бам!

Против обыкновения на нём вместо тренировочных штанов с бесформенной майкой оказались брюки с рубашкой, но интереснее были длинная накидка и… «лавровый» венок на голове. Из какого-то другого дерева, северного, но натуральный, видно, что сделан с любовью. «Надо же!» – подумалось мне невольно, я уже думал, что после поэтских выходок меня не удивить.

– Вот, коняка! Наш Пётр Первый ихних всех круче! Не то, что на Дворцовой безлошадный. Даром, что высокий. А мы, император всея, хоть и невелики, но зато на коне!

«Мало ли какие вышли из этого города! Пусть будет новый царь! Люди в основном мелкие создания, живут хуже нашего, животного!»

Я заржал – не столько от сказанного и комичного впечатления от нынешнего Дакоты, сколько призывая того задать мне корма и питья. Тот, благо, догадался моей охоте.

– А, скотинка, не можешь, как я, без завтрака?! Ну ладно, тебе тоже работать! Питайся!

Пока я задерживался над самодельными, из двух корыт – не иначе, от широты дакотовой души – яслями, хозяин вещал.

– Знаешь, для чего Господь дал нам душу? Для распознания собственного и определения, дать ли нам что выше? Для дальнейшего действительного движения во временах и пространствах.

Я аж поперхнулся. Вот, завернул. «Даже мне такое сформулировать тяжело, а он, гляди-ка».

– Вот ты, конь, тоже одушевлённый, гуси какие… А в чём тогда различие? - и, подумав, человек сам себе ответил. – Выходит ни в чём.

Пока мы шли в сторону новой на сегодня площадки, Дакота поведал мне суть своей идеи и мою задачу.

– Идём к Медному всаднику. Я значит Пётр Первый, а ты, стало быть, как есть конь. Будет народ на нашем фоне фотографироваться. Каменный монумент и живые мы с тобой. В натуре. Только тебе придётся вздыбливаться. Понял?

Я молчал.

– Знаю, что понял. Ты почему-то умный.

Хорошо, Дакота не взобрался на меня, а шёл рядом – всё полегче. «Что-то я последнее время стал быстрее уставать! Возраст!»

Когда подошли к площади с памятником, Дакота с виноватым видом и не глядя мне в глаза, сказал: «Ты извини! Это традиция такая, вроде как жертвоприношение. Чтобы день задался! Я не виноват! Пусть это за сегодня останется на моей совести!»

Я зажмурился, и хозяин крепко приложил меня по морде несколько раз. «Вот, так растратился в очередной раз – кусочком совести. Почему только совесть ихняя никак не кончается, не исчерпывается. Очень удобно!»

День ещё не определился, каким ему быть, знойным или дождливым. Пока ярко, но не жарко, светило утреннее солнце, но по краям небес ходили-собирались облачка-тучи – будто воинство нездешнее, сказочное. Я был рад любому варианту, главное, чтобы не укатали меня больше обычного. А то идеи подонковские, а копыта мне изнашивать.

От погоды напрямую зависело, будут ли клиенты. И далее по цепочке, которая для меня заканчивалась на том, будет ли более или менее обильным и вкусным корм, и будет ли он вообще.

Подошли к Медному всаднику.

– Вот, смотри, надо будет так же вздыбливаться и стараться замереть. А я – за Петра. Рукой, то есть, дланью буду делать так. Эх, жаль бывшая не увидит!

Дакотово настроение гуляло из тени в свет и обратно, так что я не успевал улавливать движения души или, по словам свежего мировластителя, чего-то там большего, если у него были первое и второе. «А есть ли бывшая?! Тоже вопрос!» Мне эта рваная городская реальность изрядно надоела. Но совсем отстроиться от людских (людских ли?) перепадов напряжения не было возможности – лишние удары радости не добавляли.

Панк-индеец ловко поправил на мне сбрую.

– Давай попробуем!

Чтобы мундштук не рвал мне губы, я сам вздыбился и простоял, сколько мог.

– О, ты прям… Буцефал. Как петрова коня звали, не знаю.

(К слову, мне городские хозяева никакой клички так и не дали – звали просто «коняка».)

На эдакое представление – меня, Дакоты в образе Петра и наши упражнения – начали собираться туристы.

Дело заладилось. Меня хватило на пару часов. Дакота наладился не только сам воплощаться во властителя, но и приглашать в седоки клиентов, передавая им мантию и венок. Понятно, что сподобиться Петру стремились мужики, всё больше грузные и неловкие. Пока они взгромождались и, у кого получалось, потом позировали, извели из меня все силы.

Тут ещё поднялось солнце – и мне стало совсем невмоготу. Я начал показывать зевакам зубы и фыркать в сторону людей, с липкой пенной слюной.

– А, скотина! Не хочешь работать?! На тебе, на!

Дакота бесстыже захлестал меня кнутом, распаляясь всё больше. Под таким я ещё отработал с несколькими «Петрами».

Меня спасло неожиданное сочетание таких обстоятельств. На краю небольшой площади показался ещё один… Пётр Первый, а с ним такая же расфуфыренная дама (потом окажется, что это Екатерина Вторая). «То-то я смотрю, к нам никто не идёт, – на бегу тараторил высоченный артист. – Хорошо, один турист сказал, что они уже с одним Петром отметились, у Всадника». Следом за конкурентами спешил наряд полиции, вынимая застоявшиеся дубинки и распаляясь на чужого императора. Природа добавила напряжения в сцену: из подобравшихся к центру города туч засверкало молниями – раз-другой-третий – и догнало неистовым, прямо царственным, громом.

Я забил копытами, давая знак хозяину к бегству. Но тот успел-таки отхватить тумаков: запутался в мантии.

– А-а-а, Петра твою душу!

– Венок топчи!

– Дайте учинить право! Не мешайте, граждане!

В свалке потерялись остатки местного порядка. Тогда я «крякнул» (матерное сказал про себя, но, чтобы было непонятно, сложил несколько ругательных слов в неопределённое, но пугающее «бхек!») и ворвался в эту кутерьму. Присев на задние ноги, я сделал Дакоте уже совсем прямой намёк и удобство для посадки. Индеец вскочил на меня в полном образе – и мы устремились галопом в сторону, к реке и потом к мосту, чтобы исчезнуть на каком из островов.

Одновременно на город обрушились тьма и ливень – это тоже помогло нам уйти от преследования. Мы возникали для новых свидетелей на фоне туч, в сопровождении молний и грома, со стороны известной площади – многие подумали, что ожил наконец Медный всадник, подобно Каменному гостю вступил в новом естестве в страну, скачет в известном действительному Отцу Отечества направлении, чтобы установить истинное, благое для народа бытиё!