Да поможет тебе человек.

Глава 1 Папа Толя.

Анатолия Солодова Бог ростом и силой не обидел. Рост под метр восемьдесят, плотного телосложения. Тёмнорусые волнистые волосы, карие глаза, поэтому не обижен был и вниманием женского пола. Как сказала ему его тётка Галя по материнской линии: «Если бы ты не был шалопаем и тебе Бог ума побольше дал, тогда вряд ли попал ты в эти стены на пять лет».

Здесь он пробыл, как говорят, от звонка до звонка. И сейчас, в проходной этого мрачного заведения, он ждёт с трепетом в душе, когда старшина отдаст ему вещи и документы.

Старшина не торопился, а спокойно, в соответствии со списком, проверял и спрашивал у Анатолия, все ли его вещи на месте. Дверь открылась, и с улицы вместе с холодным воздухом в проходную вошли две женщины. Судя по всему, пришли на свидание. И когда старшина отдал Анатолию его скромные пожитки, тот в свою очередь подхватил женщин, прокрутив их вокруг своей оси, с возгласом:

— Ух, бабенки!

Те с испугу завизжали.

— Гражданин Солодов! — прикрикнул на него старшина. — В чём дело?

— Я не гражданин, а товарищ — вот так-то, старшина. Здравия вам желаю! — с улыбкой козырнул ему Солодов и вышел за ворота тюрьмы.

Кинув вверх шапку и поймав её, он крикнул от всей души:

— Ну, здравствуй, свобода!

Мороз щипал лицо. Он вздохнул полной грудью, и морозный воздух обжёг лёгкие, но это был приятный ожог — ожог свободы. Мороз стоял такой, что дыхание застывало в воздухе белыми клубами. Небо было бледно-голубым, солнце висело над горизонтом. Натянув шапку поглубже на уши, он медленно пошёл в сторону остановки. Анатолий ждал этого момента пять лет, а последние месяцы считал дни почти что по минутам. К горлу подступил комок. «Не расплакаться бы от счастья», — подумал он и ещё раз глотнул полной грудью морозный воздух.

Анатолий шёл, не торопясь, а мысли его возвращали в прошлое. За пять лет у него было достаточно времени, чтобы вспомнить и осознать ошибку, которую он совершил. Только он не мог за это время понять и вспомнить, как эти подельники его могли вычислить, выследить — ведь он их вообще не знал и никогда не сталкивался с ними до этого злополучного момента.

После окончания школы он не стал поступать ни в техникум, ни в институт — по наставлению тётки, а пошёл на курсы водителей: «Мол, в армии это пригодится». После окончания курсов он устроился на молочный комбинат и развозил молочку на своём «газике» по детским учреждениям. Ему нравилась такая работа — день пролетал быстро. А вечером — кафе, танцы. В общем, сам себе режиссёр своей судьбы.

На первом этаже двухкомнатной квартиры в девятиэтажном доме, под аккомпанемент передачи «Пионерская зорька», Эльвира собирала свою четырёхлетнюю дочь в садик.

— Ты знаешь, Олег, сколько мне надо было сунуть заведующей этого садика, чтобы устроить мою Светочку! Садик-то рядом с домом, не надо никуда ехать. Как некоторые мучаются на остановках, мёрзнут, в душных автобусах, битком набитых, детей возят. Садик, конечно, этот — ого-го! Всё в коврах, везде люстры хрустальные, видеоаппаратура. Представляешь, какие там утренники проводятся, ты бы видел! Вот что значит жить не за свой счёт. Садик-то ведомственный.

Всё это говорила Эльвира, собирая свою четырёхлетнюю дочь в садик. Она боялась опоздать.

— Нам опаздывать, Олег, никак нельзя. Если я задерживаюсь, заведующая начинает мне выговаривать, что мы, мол, не нуждаемся в садике, если так посещаем его. И тогда мне приходится придумывать, какой бы ей подарок приготовить, чтобы она стала к нам снисходительной. Вот так всё время на нервах. А нам никак без садика нельзя, правда же, Светочка, девочка ты моя?

Собрав дочь, она наспех оделась.

— Ну а ты, Олег?

— Я вас провожу, нам всё равно по пути, — сказал он.

Олег Крутов, лет тридцати пяти, мужчина, любил одеться по моде. Был, как говорят, приходящим мужем у Эльвиры. По нему было видно, что он любил свободную жизнь. С женитьбой он откладывал: «Надо бабок накопить, а потом уж думать о женитьбе», — говорил он и всегда уверял, что не готов. Эльвира не настаивала, боясь, что настойчивость её оттолкнёт его от неё. Он очень хорошо помогала ей материально.

Подойдя к садику, Эльвира попросила Олега подождать её у входа в садик. Олег закурил. В это время подъехал Анатолий Солодов.

Из столовой вышли заведующая садиком и кладовщица Клавдия Ивановна. Солодов направился к столовой.

— Толик, ты нам молочку поздновато привозишь, — сказала кладовщица.

— Клавдия Ивановна, вы у меня первые после молокозавода. В шесть вас никого нет, вот и приходится обслуживать вас после всех.

— Ну давай так решим: я тебе дам ключи от входной двери, ты будешь забирать тару в сенцах и оставлять молочку, — сказала Клавдия Ивановна.

Взяв у неё ключи, Анатолий начал разгружать машину. Из дверей сада вышла Эльвира, она взяла под руку Олега, и они пошли. Олег внимательно посмотрел на номер машины.

Они встретились как бы случайно. Олег пригласил Анатолия в бар. За столиком сидели ещё двое. Среди трёх шикарно одетых мужчин Анатолий выглядел деревенским пацаном. Они пили пиво и вели неторопливый разговор.

— Слушай, Толик, — разворачивал разговор Олег, — у нас к тебе есть деловое предложение. Ты об этом не пожалеешь, останешься довольным, оденешься как фраер. Правильно, мужики? — обращался Олег к своим корешам.

— Да зачем мне это нужно? Мне скоро в армию идти, — сказал Анатолий.

— Ну а после армии? Пока ты заработаешь на шмотки, а там подружка подвернётся, женишься, детишки пойдут. И закрутит тебя жизнь, что ничего не увидишь. А жизнь-то — одно мгновение, — говорил ему Олег, подливая в стакан вино. — Брать от неё нужно всё, а главное — успевать брать. Правда же, мужики?

Вот так он и попался на их удочку.

Решено было дело крутануть в субботу. Все прикинули — дело верняк. Анатолия поставили на шухере. Конечно, он не знал, что на КП сработала охранная сигнализация. Через две-три минуты, как ему показалось, его запихнули в подъехавшую милицейскую машину. Судьба распорядилась по-своему. За всё в этой жизни надо платить. Мужики вовремя успели уйти.

Приходил на свидания посыльный родственник под видом двоюродного брата. Принёс записку, в которой было написано, чтобы всё взял на себя, что, мол, много не дадут, так как новичок в этом деле, но если выдаст, то и там достанут. По выходу оттуда не обидят и на дальнейшую жизнь хватит. «Мы будем день твоего освобождения помнить, день и год твоего рождения. Сядешь на самолёт — и поминай как звали. Мы дружков не забываем. В нашей касте так не принято».

Только время нужно человеку для осознания и анализа совершённых им поступков. Так он и отмотал пять лет, дав себе слово, что больше в его жизни подобного не повторится.

Анатолий шёл на автобусную остановку. Вытащив из кармана записку и прочитав её ещё раз, где в конце было написано «счастливо долететь, парень», он, не глупый, понял сразу. «Да, — подумал он, — они все, оказывается, просчитали. Ну ладно, — сказал он себе, — годами назад не повернуть. Еду в аэропорт. Проверим их на их братство, как они говорят. Зуб даю».

Приехав в аэропорт, он подошёл к ячейке камеры хранения с числом, когда он вышел на свободу. Озираясь по сторонам, он набрал шесть чисел — с датой своего рождения и годом. Ячейка открылась. Там лежал пакет. Анатолий взял его и пошёл в туалет. Войдя в кабинку, он посмотрел в пакет — там лежали завёрнутые в бумагу деньги. На вид их было много. «Не соврали», — сказал он. Анатолий впервые в жизни держал такие деньги.

Стоя на автобусной остановке и изрядно промёрзнув, глядя на снующие туда-сюда такси, он подумал: «А не купить ли и мне тачку? В принципе, всё в этом мире продаётся и покупается. А деньги они как голуби — прилетели и улетели. Надо использовать их с умом».

На покупку и оформление автомобиля время ушло немного. «Это дело надо обмыть», — сказал он себе.

Подъехав к кафе (там было шумно, играли свадьбу), взяв в буфете две бутылки шампанского, он подошёл к столику, где сидели жених с невестой. Поздравив их и пожелав им совет да любовь, предложил им выпить за свою красавицу.

— А она, наверное, симпатичная у тебя? — кокетливо спросила одна из приглашённых.

— Да она у меня просто красавица.

— Блондинка или брюнетка?

— А знаете, она у меня крашеная, — и, выпив бокал шампанского, Анатолий попрощался и направился к выходу.

На улице шёл снег. «У природы нет плохой погоды», — напевая этот мотив, он тронул машину с места.

По пути заехал в магазин, набрал гостинцев, решил съездить к тёте Гале. Жила она в небольшом рабочем городке, который находился в двадцати пяти километрах от города, где жил сам Анатолий. Надо навестить тётку, поблагодарить её за поддержку, за посылки, что отправляла ему, не забывала, хотя в письмах нет-нет да ругала его и наставления часто давала.

Михаил Бронников, тридцати пяти лет, инженер, вот уже как три месяца, как приехал из-за границы, где был в командировке по обмену опытом на таком же заводе, как и в этом небольшом городке, где он работал после направления после института. Был он под большим впечатлением от завода ихнего, от отношения к рабочим, вообще от всей поездки. Его даже приглашали, сказав: «Нам такие люди нужны, с новыми идеями, молодые, энергичные».

Здесь он жил с женой Ириной, с сынишкой шести месяцев от роду и мамой Елизаветой Филипповной. В прошлом она работала учительницей в начальных классах. Приехав из-за границы, Михаил с энтузиазмом начал выдвигать рационализаторские предложения по замене устаревшего оборудования. Ему хотелось поменять в корне всё, что мешало работе. Подключив экономистов, проектировщиков и рассчитав, что экономический эффект будет немалый, и когда все документы были на руках, — ну, теперь уже смело можно идти с документацией к директору Беликову Ивану Денисовичу.

Михаил шёл по цеху и представлял, как будет здорово после реконструкции. Замечтавшись, он не заметил, как к нему подошёл его друг Николай Новосёлов. Они вместе закончили один факультет и по направлению приехали на этот завод работать.

— О, привет, — сказал Михаил.

— Привет, привет, — ответил на приветствие Николай. — Что замечтался? Был у Тушёнки? — спросил он. Директора за глаза называли Тушёнкой. Был он полный и тяжёлый на подъём, ему не нужно было ничего нового, никаких лишних движений — это его всегда раздражало.

— Нет, ещё не был, — сказал Михаил, — вот собираюсь пойти к нему, — показав папку с документами.

— Ну-ну. Удачи, одним словом. Ни пуха, ни пера.

— К чёрту, — ответил на его пожелания Михаил.

Директору эта идея с реконструкцией не нравилась. «Да и зачем это нужно? — думал про себя директор. — Ведь план как-никак тянем. Если надо, и выходные прихватим. А это столько хлопот, затраты, срыв плана возможен, и риск. А сколько нервов. Им, молодым, что — славы подавай, а мне расхлёбывать».

Разговор в кабинете директора получился напряжённый, можно сказать, на повышенных тонах. Каждый отстаивал свою точку зрения. Михаил говорил об оборудовании, станках, что всё уже устарело и это уже прошлый век, чтобы люди работали нормально, а не на аврал.

— Бронников, тебе это зачем нужно? — сказал директор. — Тебе что, славы захотелось?

— Как вы так говорите, Иван Денисович? Я о людях думаю, а не о себе. Вы зачем меня в командировку за границу на завод отправляли? Чтобы я увидел, как там хорошо. А там хорошо — там рабочие у них работают в белых перчатках. А у нас? Почему бы не сделать так же, как там? Разве наши рабочие не заслужили хороших производственных условий?

— Давайте не будем строить иллюзий, Бронников, мы ведь не малые дети. Вам что, надоела ваша спокойная жизнь? Если честно, то мне ваша идея не нравится, и я против этой идеи. Но если вам это угодно, то нам придётся расстаться. Так что идите и работайте спокойно.

— Мне с вами, Иван Денисович, трудно разговаривать. Вы дальше этого кабинета не мыслите, — сказал Михаил, направляясь к дверям кабинета.

Выходя с работы, на проходной завода к Михаилу подошёл Николай.

— Как настроение? — спросил его Николай. Он знал, что у Михаила был неприятный разговор с директором-консерватором. — Трудно Тушёнку с места сдвинуть, — сказал он Михаилу.

— Настроение — напиться и застрелиться, — ответил Михаил.

— Может, зайдём в кафе? — сказал ему Николай. — Расслабимся. Что-то мы давно с тобой вдвоём не уединялись. Всё работа, помаленьку идём, работа, — подбадривал, приобняв за плечи Михаила, Николай.

Они зашли в кафе, заказали бутылочку белого вина и лёгкой закуски. «Ни слова о работе», — сказал ему Николай. Они вспоминали студенческие годы, строительные студенческие отряды, курьёзные случаи студенческих лет. Они смеялись, вспоминая те годы и какие у них грандиозные были планы.

— Спасибо тебе, Николай, — сказал Михаил, — что ты меня вытащил из этих дебрей. Знаешь, я увольняюсь и уезжаю. Говорить куда не буду, чтобы не сглазить. Как обстроюсь, напишу. Не отговаривай, я так решил. Ты знаешь, я не хочу, чтобы к таким годам, как у директора, я стал таким же. У меня к тебе одна просьба: мама пока останется тут, но я постараюсь её в ближайшее время, как только всё уладится, забрать. А ты уж её по старой дружбе и как она первая твоя учительница навещай почаще. Договорились? Пока никаких лишних вопросов, всё потом. Ну пора по домам, а то мы засиделись.

Они по-дружески распрощались.

Собиралась семья Бронниковых недолго. Елизавета Филипповна заворачивала в одеяло шестимесячного внука. Оглянувшись на Ирину, она незаметно положила в одеяло образок Казанской Божьей Матери. Это, скорее всего, была подвеска-брелок. У Михаила было хобби — собирать брелки. Эту подвеску с образом-брелок ему отдал Николай, его студенческий товарищ. «Интересная штучка, — сказал Николай, — отремонтируешь, ты же коллекционируешь брелки». Показав его матери, он сказал, что потом отремонтирует брелок.

— Это кощунство, — сказала Елизавета Филипповна, — иконку к брелку прицеплять. И забрала образок.

— Мам, ты же не веришь в Бога, даже не знаешь, как креститься.

— В душе каждый человек должен верить во что-то, — ответила Елизавета Филипповна. — А сейчас образок пригодился, — заворачивая в одеяло внука, она положила его туда со словами: «Сохрани его, Господи, от бед».

Михаил укладывал в машину чемоданы и поставил две канистры с бензином — дорога длинная, а вдруг не хватит, на всякий случай. Ирина подносила сумки. Выйдя на улицу, Елизавета Филипповна присела на скамейку, держа внука на руках.

— Что-то сердце защемило, — тихо сказала она, смахивая снежинки с одеяльца внука.

А когда Михаил сложил все вещи в машину, они стали прощаться. Ирина поцеловала Елизавету Филипповну, та подала ей спящего внука. Подошёл Михаил, поцеловал мать.

— А может, завтра поедете? Снег-то не на шутку разошёлся, — сказала Елизавета Филипповна.

— Мама, мы можем опоздать. Ты же сама говоришь всегда: не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, — ответил Михаил и, ещё раз поцеловав мать, он сел в машину.

Елизавета Филипповна тайком смахнула слезу платком, долго ещё стояла и махала вслед уезжающей машине.

Снег постепенно усиливался. Видимость на дороге становилась плохой, всё меньше машин стало попадаться навстречу. Настоящая метель, — подумал Михаил, — она кружила, заметая следы машин, лепила сугробы на обочинах. Михаил решил прибавить скорость. А навстречу им ехала солдатская бортовая машина. За рулём сидел Леонид Фёдоров. Ночь он не спал, так как пришлось разгружать машину. Глаза слипались, как снег, который забивал стёкла, и дворники не успевали чистить их. От сильного удара Леонид резко повернул руль в сторону, и машина пошла под откос. А машину Михаила тоже от удара завертело, как волчок, и, съехав с дороги, она опрокинулась, но встала на колёса.

Михаил почувствовал едкий запах — горела машина. Очнувшись от боли и плача ребёнка, он вылез наружу, говоря: «Сейчас, сейчас». Вытащив сынишку из машины, он положил его на край дороги и вернулся к машине, чтобы вытащить Ирину. У жены правая часть лица была в крови. Он попытался привести её в чувства:

— Ира, Ира!

Хотел взять её на руки. Но прежде надо было освободить ноги — их прижала сломанная дверь. Взрыва Михаил уже не услышал — машину обдало пламенем. А на обочине дороги лежал маленький сынишка, глотая слёзы и снег маленьким ртом.

Вылезая из помятой кабины, Леонид не мог понять, что произошло. Он ходил вокруг перевёрнутой машины. По лицу стекала кровь. Ещё будучи в шоковом состоянии, он не чувствовал этого. Поднявшись на дорогу, он услышал плач ребёнка. Подойдя к свёртку и обнаружив в нём ребёнка:

— Ты откуда взялся? — спрашивал Леонид.

Он поднял его, правая рука не слушалась, наспех завернул ребёнка в бушлат. Увидел догорающую машину, он сказал: «Ты, видать, из этой машины. Как же это так случилось, вот недотёпа». В голове гудело: «Так, в какую сторону теперь идти? Сейчас это не имеет значения». И он пошёл, чтобы ветер дул ему в спину.

На какой-то период время перестало существовать для Леонида. Ребёнок, видно, согрелся и уснул. Огни надвигающейся машины вернули его в действительность. Он пытался поднять руку, но она упала плетью. В машине сидели двое: на заднем сиденье сидела Светлана, за рулём — Николай.

— На дороге, вроде бы, мужик сигналит, — сказал Николай. — Надо бы остановиться.

— Ты всегда пьяных и драных готов подбирать, — заворчала Светлана. — Мы к маме, между прочим, едем. Она не любит, когда мы опаздываем.

Машина хлёстко проехала мимо Леонида, обдав его резким встречным ветром, так что тот едва устоял на ногах.

Анатолий Солодов ехал к тёте Гале, напевая всё тот же мотив «У природы нет плохой погоды». Увидев на дороге Леонида, он приостановил машину. «Ну, мужик набрался, что заблудился на дороге. Ещё упадёт да замёрзнет». Выйдя из машины и подойдя к Леониду, он спросил:

— Ты что, мужик?

Но тот подал ему завёрнутый свёрток и мешком упал перед ним. Подбежав к машине, Анатолий положил на переднее сиденье свёрток, бросился к мужику. Тормоша его и слушая сердцебиение:

— Ты что, мужик, ты что, замёрз, наверное?

Затащив его волоком на заднее сиденье, он приговаривал:

— Ты это, мужик, смотри, не помирай, я тебя сейчас мигом довезу. Ты только не помирай.

Снег понемногу стихал. Анатолий был не раз в этом городке, здесь жила его тётя. Подъехав к больнице, он забежал в приёмное отделение. Подняв быстро всех на ноги, говоря, что на таком-то километре он подобрал мужчину с ребёнком. Из ординаторской вышли молодые, по всему видно, студенты. На ходу сообразив, в чём дело, в считанные минуты уже заносили Леонида Фёдорова в операционную. И вот только сейчас здесь Анатолий увидел так ясно на бледном лице этого мужчины застывшую кровь. Занеся ребёнка, завёрнутого в бушлат, он отдал его медсестре в приёмной и, вытирая мокрое лицо — то ли от пота, то ли от снега, — сказал, что завтра зайдёт узнать, что да как.

Приехав на следующий день в больницу, Анатолий спросил у молоденькой медсестры:

— Как состояние мужика, которого я вчера вам доставил?

А та, посмотрев в журнал записей, спросила его:

— Вы кем ему приходитесь? — внимательно глядя на Анатолия.

— Никем, я его вчера на дороге подобрал.

— Он умер от внутреннего кровотечения. На полчаса бы раньше, к тому же ещё большая потеря крови. Очень жаль парня, — сказала медсестра.

— Как же это — умер?

— А кем он вам приходится?

— А никем, — ответил Анатолий.

— А мальчик здоров.

— Какой мальчик? Ах, да.

Подошла заведующая отделением.

— Ну, ребёнок, которого вы с ним привезли.

— А, — протяжно сказал Анатолий, собираясь с мыслями.

— Вы его заберёте? — спросила заведующая.

— Куда?

— А куда же его теперь? Здесь же взрослая больница. В детский дом его надо отвезти. Тем более вы на машине. Мы его сейчас подготовим, и вы его увезёте, и там оформите.

— Да, конечно, — сказал Анатолий.

Заведующая вышла и через несколько минут вынесла завёрнутого в одеяльце ребёнка.

— Так он разве не этого мужика? — беря ребёнка, спросил Анатолий.

— Нет, это солдат. У него водительское удостоверение в бушлате было. Откуда у него может быть ребёнок? Да и сегодня в часть звонили, выяснили.

— А звать-то его как было, солдатика этого? — спросил Анатолий.

— Леонидом, — ответила заведующая приёмным отделением. — Скажите там, когда оформите, чтобы они позвонили нам.

— Эх, мужик, я же говорил тебе — не помирай, — сказал Анатолий и направился к выходу.

— Мужчина! — крикнула ему вслед медсестра. — Вот это было завёрнуто в одеяльце у ребёнка. — И подала образок.

Он взял его и положил во внутренний карман пиджака.

Подъехав к детскому дому под названием «Солнышко» и зайдя в него, спросил, как сдать ребёнка. Нянечка в годах, мощного телосложения, заворчала:

— Нарожают, а потом государство воспитывай. То матери были кукушками, а теперь и отцы стали кукушками.

— Да ты чего, старая? — сказал Анатолий.

— А нечего, молчи, коль воспитать не можешь собственного дитя.

Она разворачивала маленького ребёнка и приговаривала:

— Вот отец-то у тебя какой! Только делать детей может.

— Вы что там бормочете? — спросил Анатолий.

— Да ничего. Давай документы.

— Чьи?

— Его, — сказала нянечка.

— А у меня их нет.

— Вот так всегда. Принесут, как будто детей на улице находят, а не рожают. Паспорт давай.

— Чей? — спросил Анатолий.

— Ну твой, не его же, он ещё не вырос до паспорта. Вот вырастет, он тебе припомнит, чей ты сын, — бурчала нянечка, записывая данные паспорта Анатолия. — Как звать-то сына?

— Какого сына?

— Ну твоего же, не моего, — сказала нянечка.

— Леонидом, — подумав, ответил Солодов.

— Так, а возраст?

— Чей? Ну не твой же, его. — Посмотрев на лежащего, сучившего ножками мальчонку, Анатолий сказал: — Я помню, мне так месяцев шесть было в этом возрасте.

— Вот это ты помнишь, а в какой день дитё родилось?

— А вчера какое число было?

— Двадцать седьмое.

— Так вот вчера он и родился.

— Ты что? — сказала она, глядя на Солодова сквозь очки, и заворчала, глядя на малыша. — Ну и батя у тебя, совсем у него память западает.

Но тут Анатолий сообразил, отнял полгода и сказал:

— Двадцать седьмого июля он родился.

— Ну наконец-то вспомнил, — сказала она.

Оформив документы, нянечка завернула ребёнка и понесла.

— А приходить-то к нему можно? — спросил Анатолий.

— Не можно, а нужно, папочка-кукушка, — ворчливо ответила она.

Вот так и началась новая жизнь Бронникова младшего, а ныне Леонида Солодова. Анатолий приезжал к Леньке довольно часто. Покупал коробки с конфетами, печенье, игрушки, о которых мечтал в детстве сам. В детском доме воспитатели оценили заботу и внимательность Анатолия к ребёнку. Часто Анатолий брал Леньку на прогулку — они ходили в парк, кафе, ели мороженое, посещали приезжий зоопарк.

Старшая воспитательница Галина Александровна сказала двум молоденьким незамужним девушкам, которые пришли недавно работать в детский дом:

— Девчата, не упустите парня, хороший будет отец для детей ваших. Судя по всему, парень не пьёт, работяга, машину свою имеет. Уж мне-то поверьте, насмотрелась я здесь на всяких папаш, а такого первый раз вижу. Многие родные отцы так не относятся к своим детям, как он к этому малышу, как будто сам его родил.

— Так и быть, Галина Александровна, — сказала одна из воспитателей, — приглядим не только за малышом, но и за его опекуном. И обе рассмеялись.

В жаркий летний день Анатолий приехал к детскому дому с надувными шарами, с подарком — машина-самосвал и торт. У Лёни день рождения, ему исполнилось пять лет. У детей был сон-час, встретила его одна из молоденьких воспитателей — Любовь Егоровна. Это та, что сказала Галине Александровне, что приглядит и за опекуном. Она, ответив на приветствие, стала нахваливать Анатолия, какой он заботливый и внимательный отец.

— Хоть бы прокатили разок на своей машине, — кокетливо сказала она.

— С удовольствием, — ответил Анатолий. — Мы тут в выходные на природу хотим с Леонидом съездить. Можете к нам присоединиться.

Договорились, что он в воскресенье после детского дома подъедет с Леней на остановку по направлению к заливу, где она их будет ждать.

В выходной в детском доме Анатолий сказал Лёне:

— Сегодня едем на пикник.

Лёнька обрадовался и побежал к машине.

— Сейчас по пути на остановке человечка одного подберём, — сказал Анатолий.

Увидев этого человечка, Лёнька весь сжался, сидя на заднем сиденье. Любовь Егоровна, поздоровавшись, села на переднее сиденье. Поглядев на Лёньку, Анатолий спросил его:

— Ты что, замёрз? Надо было курточку взять.

Лёнька промолчал. Анатолий ухаживал за дамой, Лёнька ревностно смотрел на него. Сняв сандали, он пошёл к заливу, сел на небольшой камень, опустив ноги в воду, и стал наблюдать за волнами, как они, набегая, будто лижут, как какой-то ласковый зверь, его ноги.

В следующие выходные они так же договорились съездить на природу, на берег залива. Сняв рубашку, Анатолий разжёг костёр, начал проявлять свои кулинарные способности, жаря на шампурах сосиски. Не забыл Анатолий взять свою гитару, ему очень хотелось понравиться Любе. Он пел песни в основном того репертуара, хотя пел и другие, но они были в основном в одной интонации:

Поезд в белых облаках тумана,

По мосту пронёсся как стрела,

Я вспоминаю чудные каштаны,

Где с тобой гуляли до утра.

Написал тебе немало писем,

Ты их, не читая, все рвала.

Так зачем, с кустов срывая листья,

Ты тогда со мною рядом шла?

Люба поинтересовалась:

— Ты что, там был, если у тебя песни в основном того репертуара?

— Была в моей жизни чёрная полоса, — сказал Анатолий. — По молодости и по глупости, когда не знаешь, что тебе жизнь преподнесет.

— А на плече у тебя наколка, профиль красивой женщины, это кто? Твоя подружка, которая не дождалась?

— Это как у Владимира Семёновича, — прочитал отрывок стиха Анатолий:

Не делили мы тебя и не ласкали,

А что любили — так это позади.

Я ношу в душе твой образ, Валя,

Алёша выколол твой образ на груди.

— А я вот выколол на плече, так как грудь всегда закрыта, а плечо чаще открыто.

Он продолжил петь:

Но пройдёт лишь год или полгода,

Я тебя не стану вспоминать.

Лишь каштан запомнит нашу встречу

И весь век кого-то будет ждать.

Лёньке нравилось, как пел Анатолий. Как только он откладывал гитару, Лёнька в свою очередь брал её и начинал бренчать, повторяя движения рукой, как делал Анатолий.

На игровой площадке, под грибком, в песочнице играл Лёнька — загружал и выгружал на своём самосвале песок, сопровождая машину подобными двигателю звуками. На край песочницы присели двое нянечек — Любовь Егоровна и Светлана Ефимовна, молодые воспитательницы.

— Ну как, закадрила опекуна? — спросила Светлана Ефимовна.

— Понимаешь, не получается. Наедине с ним побыть — он этого спиногрыза с собой таскает, — мотнув головой в сторону Лёньки, сказала Любовь Егоровна.

— Он-то тебе нравится? — спросила Светлана Ефимовна.

— Мужик он вроде бы неплохой, видно, что деньги водятся, машина — это тоже немаловажно. А то годы подпирают, нам не по восемнадцать, мы по их меркам уже старухи.

Когда наступил выходной и Анатолий приехал к детскому дому, и сказал Лёньке:

— Сегодня едем в кафе — мороженое есть, пирожное. Что ты хочешь? Вот только заедем за Любовью Егоровной.

— А зачем она тебе нужна? — спросил Лёнька. — Она же старая и злая.

— Кто тебе это сказал? — засмеявшись, спросил Анатолий.

— Она сама сказала нянечке младшей группы, что они уже старухи, — сказал Лёнька.

— Так мы едем в кафе? — спросил Лёньку Анатолий.

— Да, едем.

Они втроём сидели в кафе, ели мороженое, потом гуляли на набережной. Любовь Егоровна всё время брала Лёньку за руку, так чтобы он был посередине, но Лёнька увёртывался, переходил на сторону Анатолия, беря его за руку.

Однажды Лёнька спросил у Анатолия:

— Ты мой родной папка?

— Как тебе сказать... Ну, я тебе почти что родной, но не совсем. Я тебе дал имя и свою фамилию. Так что мы с тобой не по крови, но родные.

— А вот Катькины папка с мамкой нашлись, и теперь её забирают домой.

— А ты почему меня не забираешь к себе домой?

— У меня нет дома, я живу в общежитии, — сказал Анатолий. — Но начальник обещал, что мне дадут комнату в малосемейном общежитии. Вот тогда мне разрешат тебя забрать.

— И мы обязательно будем жить вместе, ведь мы же с тобой оба Солодовы. Договорились?

— Ладно, договорились, — повеселел Лёнька. — А я всё равно буду звать тебя папой Толей. Можно?

— Ну конечно же, можно.

Елизавета Филипповна, проходя мимо детского дома, смотрела на играющих детей. «Как этот мальчик похож на моего Михаила, когда тот был маленький, — думала она, глядя на Лёньку. — Он так же запрокидывал голову назад и громко смеялся, и такой же кудрявый». Она чуть было не позвала к себе этого мальчика.

В это время к воротам детского дома подъехала машина, и тут мальчик, на которого она смотрела, с криком «Папа Толя приехал!» вприпрыжку побежал к машине.

Тяжело вздохнув, Елизавета Филипповна медленно пошла к молочному магазину. Так и не дождалась она весточки от своего сына. Не приехал он и не забрал её, как обещал. Они часто снились ей, но только видела она Ирину и Михаила, а вот внука почему-то нет.

Померла она у почтового ящика. Так и не дождавшись весточки от сына. За гробом шли её бывшие ученики, но не сын.

Сев за руль машины, Анатолий спросил Лёньку:

— Ну куда едем сегодня?

— За мороженым, — ответил Лёнька.

— Есть, за мороженым.

Подъехав к кафе, они вошли вместе.

— Так, какое мороженое будем брать? — спросил Анатолий.

Лёнька стал выбирать. Посетителей было мало. Вдруг кто-то положил руку на плечо Анатолия.

— Ба! Привет. Ты давно оттуда?

Солодов обернулся. Перед ним стоял Олег. Повернувшись к своим дружкам, он добавил:

— Пойдём, присядем.

— Да нет, не могу, — расплачиваясь за мороженое, сказал Анатолий.

— А это твой? — повернув голову в сторону Лёньки, спросил Олег.

— Да, мой, — ответил Анатолий.

— А ты время даром не терял, — сказал Олег.

— Приходится наверстывать. Учителя хорошие были.

— Да ты что, на нас в обиде?

— Да что ты. Всё уже забыто и забито, — стукнув по плечу Олега, сказал Анатолий. Взяв за руку Лёньку, они направились к выходу.

Олег подошёл к окну, внимательно смотрел в след рванувшей с места машины. Затем, подойдя к столику, где сидели его друзья-подельники, с сарказмом заметил:

— Я-то думал, он, выйдя из тюрьмы, прокрутит эти деньги и притащится к нам, как все. А он не лопух. Всё успел сделать и пацана, и машину. Серж, наведи справки о владельце автомашины, — обратился он к одному из парней, сидящих за столиком.

— Будет сделано, шеф, — отрапортовал тот.

Разыскали они его быстро. Узнав, что он работает на базе, у них сразу же созрел план, как действовать.

— Я займусь технической обработкой сам, — сказал Олег.

В конце рабочего дня Олег ждал Анатолия возле его машины. Анатолий не был этому удивлён. «Это уже расчёт», — подумал он.

— Привет, ты куда пропал? Подвези меня до дому, — сказал Олег.

— А ты что, меня специально ждал, чтобы я тебя до дому доставил?

— Ну что ты так, Тобик? Тебя вроде бы так там звали.

— О, вы даже и это знаете. Тогда что же вы за пять лет ни разу передачу не доставили, если я вам так нужен?

— Это не ты нам нужен, это мы тебе нужны.

— Кто? Ты? Человек, который пашет и ещё не получил, не то что квартиру, даже комнату в общаге. И ещё столько пахать будешь, и всё впустую. Кому ты нужен со своим пацаном? Его что, подружка твоя подкинула?

— Слушай, Олег, зачем ты эти сведения обо мне собираешь? У тебя что, душа болит обо мне? Значит так: если ты что-то и задумал, то делай без меня. Я завязал. Мне пяти лет хватило, чтобы замаливать свой грех до конца жизни. А ты пойми, ведь я о тебе заботу проявляю.

— Ну, первый раз не то пошло. А у тебя хороший вкус — вишь, какую "куколку" приобрёл, — сказал Олег, поглаживая машину. — Молодец, хвалю за это.

— А ладно, короче, — сказал Анатолий.

— Что «ладно»? Ты послушай, что я тебе сейчас предложу. Не говори сразу «нет». Подожди, подумай. Так вот, у вас скоро сторож в отпуск уходит. Попросись подработать, мол, нужны деньги, обещают комнату в малосемейке, надо ребёнка забрать из детского дома. Работай на перспективу. Я думаю, тебе не откажут. А дальше мы без тебя справимся. Только не думай — в обиде не оставим, получишь куш, приобретёшь кооперативную квартиру. Зачем тебе комната, какая-то?

Анатолий молчал.

— Ну ладно, ты меня здесь высади, — сказал Олег. — И будь внимателен на дорогах, у тебя же ребёнок, да и с делом не тяни, — аккуратно захлопнул дверцу автомашины.

Анатолий понял одно: они не отстанут, найдут любой повод, причину, давление на него. Зная, что для меня значит мой Ленька. Они могут на всё пойти, если я откажусь. Думал он.

Прошла неделя. Солодов устроился на подработку сторожем. Последнее время он приезжал в детский дом, брал Лёньку, и они уезжали на озёра, а там, немного выпив пива, Анатолий пел песни, которые разрывали его душу всё больше и больше. Он решил своё. И только он об этом знает. «Что будет, то будет», — говорил он себе.

Лёньке не нравилось настроение Анатолия. Приехав после прогулки к детскому дому, обнимаясь, Лёнька тихо сказал Анатолию:

— Больше не пей, папа Толя, а то сгоришь от водки, как папка у Сашки.

— Не буду больше, брат, — уверил его Анатолий.

Всё было назначено на воскресенье. А в субботу, прощаясь после прогулки, Анатолий надел Лёньке на шею медальон на цепочке. Это был образок, на другой стороне была фотография Анатолия, заламинированная.

— Береги его и носи всегда и не снимай, ему вода не страшна.

— Папа Толя, — сказал Лёнька, сжимая ручками медальон. — Забери меня отсюда. Я буду помогать тебе. Забери, пожалуйста, я не хочу туда идти, — сказав это, он горько заплакал.

— Успокойся, Леня. Вот я вернусь и обязательно заберу тебя. Ты вот не хочешь идти туда, — и указал рукой в сторону детского дома. — А я не хочу больше попасть туда. Вот держи эту гитару, она твоя. Не скучай и жди меня.

И легонько подтолкнул его к воротам детского дома.

— Ладно, — сказал всхлипнув Лёнька и медленно пошёл к двери.

Лёнька подошёл к окну в игровой комнате и долго смотрел, как Анатолий шёл по направлению к машине. Анатолий повернулся, сел в машину, кивнул Лёньке и медленно тронул с места. Лёнька каждый день стоял у окна, он терпеливо ждал, когда же подъедет машина папы Толи.

Но папа Толя больше не приехал.

Анатолий стоял у ворот базы и смотрел на звёзды. Они были такие же, как в детстве, когда он лежал на сеновале у бабушки в гостях в деревне. Где он мечтал, что будет машинистом электровоза, чтобы обязательно ездить на поезде, который курсирует от Владивостока до Калининграда. Эх, мечты, мечты... Доставая фотографию из кармана, на которой они вместе с Ленькой на рыбалке, сказал Анатолий:

— Я, конечно, не герой, — смотря на фотографию, сказал он. — Но ты меня поймёшь и простишь. Я просто хотел, чтобы у тебя был отец. Чтобы ты знал: есть кто-то, кто за тебя готов отдать жизнь. И если понадобится, я отдам жизнь без сожаления. Потому что ты, Ленька, — лучшее, что у меня есть.

Посмотрев ещё раз на фотографию, он прошептал:

— Прости, если ты меня не дождёшься.

За воротами просигналила машина. Он аккуратно положил фотографию во внутренний карман куртки. Было около двух часов ночи, когда, открыв ворота, он увидел машину — уазик. В кабине с водителем сидел Олег. Анатолий впустил машину. А когда закрывал ворота, подумал про себя: «Вот и захлопнулся капкан».

Когда машина была загружена и надо было открывать ворота, Анатолий вошёл в проходное помещение и не заметил, как один из этой компании вошёл за ним. От сильного удара ножом в спину он упал, так и не успев нажать кнопку системы сигнализации, не завершив свой, как ему казалось, верный план.

Глава 2 Лёнька. Лунатик.

В детский дом пришла супружеская пара. Это был Николай со своей женой Светланой. Прожив в браке около десяти лет, так и не получилось у них заиметь своих детей — то ли ошибки молодости жены, то ли какие-то другие причины. Они зашли в игровую. Дети побросали свои игры. И каждый из них думал, что вот сейчас заберут именно его.

Женщина подошла к девочке с большим бантом. Это была Маша Курочкина. Лёнька сидел на подоконнике, обняв гитару, пристально и с ожиданием смотрел в окно. Он один из всех ребят не среагировал на приход супружеской пары. Мужчина, осмотрев помещения, обратил внимание на молчаливого мальчика.

— Мальчик, — окликнул он Лёньку, но тот неподвижно смотрел в окно.

Подойдя к нянечке Любови Егоровне, он учтиво спросил, глазами показывая на Лёньку:

— А у этого мальчика родные есть?

— Да, — ответила она. — У него есть папаша. По всему видно, баламут. Вот уже месяц сидит на подоконнике, а тот, видать, опять в тюрьму попал. Так что яблоко от яблони недалеко падает.

А Лёнька спрыгнул с подоконника, сел на стульчик и стал, как бы подбирая аккорды, дёргать струны гитары.

— Вот опять, — заворчала нянечка. — У меня от его бряканья голова раскалывается.

Она подошла к Лёньке, забрала у него гитару и унесла в раздевалку, спрятав под одежду. Когда гости ушли, Лёнька подошёл к нянечке и стал просить у неё гитару.

— Тётя, отдай гитару.

Она закричала на него:

— Я тебе сейчас ремня дам, а не гитару! Иди вон, играй машинками. Ишь, какой музыкант нашёлся. И так от вашего шума голова раскалывается, да ты ещё тут со своей балалайкой.

— Тётя, отдай гитару, я не буду бренчать.

Её злило ещё то, что он назвал её тётей, а не няней. Она как-то сказала, чтобы он её называл няней. Но он сказал: «Няня — слово для добрых, родных, а тётя — это чужая и злая».

— Тётя, отдай гитару, — просил Лёнька.

Рассердившись, няня его отшлёпала. Лёнька, плача, пошёл в раздевалку. Он ходил по кругу в раздевалке, плача, говоря: «Тётя, отдай гитару». Потом он вдруг остановился возле того места, где была спрятана гитара, и громко сказал: «Тётя, отдай гитару». Видно, вибрация сработала. Он стал шарить под одеждой и нашёл гитару, унёс её в спальню и спрятал под кровать.

После сон-часа к ним в детский дом пришёл в игровую какой-то мужчина около сорока лет. Был он полноват,выше среднего роста с добродушным, улыбчивым лицом. Он поздоровался со всеми, сказал, что его зовут Владимир Алексеевич. Он музыкант, преподаватель игры на трубе, и прослушивает детей, чтобы их принять в школу-интернат музыкантских воспитанников.

— Дети, вы видели и слышали, как звучит труба? — спросил он. — Это ведущий музыкальный духовой инструмент в оркестре. Я езжу по детским домам и прослушиваю детей, чтобы их принять в школу-интернат музыкантских воспитанников. Эта школа была организована в годы Великой Отечественной войны. Много детей осталось без родителей. Вот тогда и было принято решение открыть такую школу. Сейчас в ней учатся не только дети, у которых нет родителей, но и дети из многодетных семей, опекунские дети и дети, у которых нет одного родителя. Выпускники, закончившие нашу школу, поступают в музыкальные заведения, училища по всей стране. Затем идут учиться в высшие заведения — консерватории, академии культуры. Потом работают во многих оркестрах — гражданских, а также в военных. Везде они востребованы.

Рассказав всё это, он спросил:

— Ребята, кто из вас любит петь?

Все ребята повернулись в сторону Лёньки.

— Это ты, мальчик, любишь петь? — обратился он к Лёньке. — Как тебя звать?

— Леня Солодов, — буркнул Лёнька.

— Ты нам споёшь? — спросил Владимир Алексеевич.

— А чё спою? — сказал Лёнька.

Он побежал в спальню, залез под кровать, достав оттуда гитару, вернулся. Сев на маленький стульчик, как артист, положив на колени гитару, он начал петь:

Тише, люди, ради Бога,

Голуби целуются на крыше.

Тише — то сама любовь ликует,

Голубок с голубкою воркует.

Он бы её и дальше пел, но Владимир Алексеевич, улыбаясь, остановил его.

— Ну хорошо, — сказал он. — А кто тебя научил петь?

— Папа Толя.

— А ты бы хотел учиться музыке в музыкальной школе?

— Да, — ответил Лёнька.

— Ну вот и прекрасно. Собирайся, парень, тебе у нас понравится.

Так началась школьная жизнь Лёньки Солодова. Лёньке и правда нравилось жить и учиться в этой школе. Учителя были требовательные, а воспитатели добрые. Кроме общеобразовательных предметов и музыки, были уроки труда и физкультура.

Преподаватель физкультуры Игорь Георгиевич был строгий и в то же время добрый. Он видел, что особенно мальчишкам нужно выплеснуть свою энергию, поэтому он часто разрешал им играть в футбол после уроков в спортзале. И, наигравшись вдоволь, мальчишки выходили мокрые и разгорячённые. Был он высокий, сильный, всегда занимался в свободное время гантелями и гирями. Постоянно отжимался то от пола, то на брусьях. Мальчишки с восхищением смотрели на спортивную фигуру своего физрука. И каждый мечтал быть похожим на него.

Лёнька тоже с завистью смотрел на Игоря Георгиевича. Когда он учился во втором классе, он подошёл к нему и сказал:

— Я хочу иметь такого же папку, как вы, сильного, чтобы он мог всегда защитить меня. Возьмите меня к себе, — предложил он.

А физрук сел рядом и на равных начал говорить:

— Понимаешь, Леня. Я живу один, у меня нет семьи, и поэтому мне никто не разрешит взять тебя. Я целый день нахожусь в школе и прихожу домой только спать. Поэтому тебе будет лучше здесь, тем более рядом друзья, и я всегда с тобою рядом.

Он поворошил Лёньку за чуб и прижал его к себе. Больше Лёнька не обращался ни к кому с этим вопросом.

Шли годы. Лёнька менялся, менялись и его взгляды на жизнь. Был у Лёньки с первого класса закадычный друг Борька Зайцев, по кличке Бублик. В спальне кровати у них были рядом. Он был упитанным мальчиком и всё время что-то жевал. Создавалось впечатление, что он был постоянно голодный. Была у него бабушка, которая всё время его баловала то пирожками, то пряниками, потому что ей казалось, что он голодает, не доедает. Воспитатели же частенько поругивали бабулю, что та мол излишне балует своего внука, что мол он стал как бычок, потому что всё время что-то жуёт и жуёт. Бабуля уходила из интерната обиженная на воспитателей, но через день-два снова приносила гостинцы.

Для Лёньки неприятностей полоса, если так можно выразиться, началась с седьмого класса. В школе-интернате учились не только сироты, но и опекунские дети, также дети матерей-одиночек и из многодетных семей. Была в их классе Оксана Крюкова — симпатичная кокетка. Нравилась она всем мальчишкам в их классе, и не обошла эта участь Лёньку.

Однажды перед уроком литературы, ещё до прихода учителя, одноклассники, как всегда, резвились. Оксана сидела перед Димкой Стадниковым. Димка прочно удерживал в руке косу своей соседки. Оксане надоело его просить, чтобы он отпустил её. Она взяла учебник литературы, резко приподнялась, чтобы с размаху треснуть его, но учебник вырвался из руки и полетел в стекло окна, которое находилось за спиной Димки Стадникова. Стекло у окна треснуло. И в это время вошла Валентина Ивановна.

— Кто это сделал? — вопрос не предвещал ничего хорошего.

Все в классе растерянно смотрели друг на друга. Неожиданно для всех встал Лёнька, поднял с полу учебник и сказал:

— Это я. Ну, так получилось.

— Это на тебя похоже, — с угрозой в голосе сказала Валентина Ивановна и повела его в учительскую, где она и сообщила о случившемся инциденте, что также послужило поводом для высказывания недовольства по поведению и успеваемости. Хотя Лёнька не ходил в злостных двоечниках, а наоборот, проявлял смекалку в точных науках, не говоря о спец-инструменте. Труба — это было для него всё. А каждый учитель относится ревностно к своему предмету — это его работа, его жизнь.

В это самое время в учительскую зашёл Владимир Алексеевич. Узнав о случившемся, он попросил Лёньку выйти. Он по глазам понял, что тот не причём. А его глаза выражали уверенность и спокойствие.

— Вот так вот всегда вы его защищаете, потому что он ваш предмет знает лучше, чем остальные. А вы хоть раз заглянули в личное дело? — спросила Валентина Ивановна. — Яблоко от яблони недалеко падает.

— Я вам вот что скажу, уважаемая Валентина Ивановна. Личное дело класса — это моё личное дело. Так вот, я как классный руководитель хочу, чтобы в наших детях каждый педагог старался замечать, воспитывать и развивать хорошее, чтобы, глядя на вас, и они стали приличными людьми.

— Ну так давайте, вы же их отец родной, они ваши дети, и вы именно должны проявлять большую заботу о их хорошем воспитании. Я ещё раз повторю — хорошем воспитании, — сказала Валентина Ивановна.

— А это уже наша с вами общая задача, уважаемые педагоги, — сказал Владимир Алексеевич. — А в целом я обращаюсь к вам не только как к педагогам, а как к обществу в целом. И ещё хочу высказать одну истину, как сказал один великий педагог: «Сердце образования — образование сердца», — сказал Владимир Алексеевич и вышел из учительской.

Взяв Лёньку за плечо, они пошли по коридору.

— Ну и кто же это сделал, Леня?

— Я, — ответил Лёнька.

— А если честно?

— А если честно, то это сделала Оксана, а я взял вину на себя.

— И ты считаешь, что ты сделал благородный поступок? А потому что она девчонка и не могла бы постоять за себя. А главное — она же это не специально. Так получилось. Ну ладно, иди в класс. Всё образуется.

С этого случая репутация Лёньки в школе, конечно, не подорвалась, но за ним почему-то привязалась высказанная Валентиной Ивановной «тяжёлая наследственность». Сначала он обижался, злился на всех, но потом как-то сразу перестал обращать на это внимание, даже если кто-нибудь говорил обидное слово. Он стал уединяться, ему казалось, что со своими мыслями легче справиться самому.

Лёнька залезал на крышу, смотрел на звёзды, на луну и мечтал. В школе ему дали кличку — Лёнька Лунатик. Он не мог дождаться, когда наступят летние каникулы и они все уедут на дачу.

Школьная дача находилась на берегу залива. У Лёньки и там было своё любимое место, это было убежище от всего мира. На заваленном дереве, подмытом водой, он чувствовал себя королём. Дети называли его «Вороньим мысом». От слова «водоворот», «воронка». Вода здесь закручивалась со страшной силой. По словам деревенских ребят, говорят, были случаи, что здесь тонули люди. Опасное место, говорили они. Но ему оно нравилось, оно делало это место живым, настоящим.

Вот и настали последние школьные каникулы. Лёнька перешёл в восьмой класс. Он заметно повзрослел. Из бойкого когда-то мальчишки вырос высокий парень. Голос его огрубел, над верхней губой появился пушок. Надо бы гордиться этим, но Лёнька, наоборот, стал застенчивым и всё время пропадал на заливе — купался, ловил рыбу или же сидел на своём излюбленном месте.

Рыбу ловили вместе с Борькой Бубликом. Если улов получался хороший, они выходили на трассу и продавали излишки проезжающим. На деньги, что делили между собой, Лёнька покупал очередной брелок — он их коллекционировал, и было их у него около двадцати.

Лёнька сидел на заваленном дереве и смотрел в даль. Солнце садилось медленно, будто не хотело оставлять его одного. Небо окрасилось в розовые, фиолетовые и золотые тона, и вода становилась похожей на расплавленное золото. Солнце садилось, и дорожка от него шла прямо к заваленному берегу, корнями и корягами. Лёньке мечталось. Вдруг он увидел плывущий предмет, завёрнутый в тряпку или в мешок. Его медленно тянуло к воронке. «Чтобы это могло быть?» — мелькнуло в мыслях у Лёньки.

Он быстро снял брюки, рубашку и поплыл к мешку. К его удивлению, это был щенок, на голове которого был завязан мешок. «Какая жестокость. Кто же это мог такое сотворить? Геологи, что рядом стоят, — конечно, нет. Скорее всего, с того берега, которые на машинах, — эти точно дикари».

Лёнька снимал мешок с головы щенка: «Ты же мог утонуть, пловец». Затем взял его, ослабленного, завернул в рубашку и понёс его на дачу. На проходной стоял сторож дядя Миша, он был из деревенских. Лёнька рассказал ему о случившемся.

— Дядя Миша, а можно, чтобы щенок пожил у вас в сторожке? Врачи не разрешают, чтобы у нас кошки и собаки жили.

— Ладно, — согласился дядя Миша. — Мне будет веселее. А как назовём-то его?

— Как-то не подумал. — Лёнька пожал плечами.

— Леня, а давай его окрестим Матросом.

— А что, можно, — согласился Лёнька и побежал в столовую, чтобы принести Матросу что-нибудь поесть.

Щенок подрос. Он сильно привязался к своему хозяину, ходил за ним буквально по пятам. Спал пёс уже под вагончиком, и никого постороннего не подпускал к дверям. Лёнька очень дорожил этой дружбой. Дядя Миша даже как-то Лёньке сказал по этому поводу:

— Этот пёс будет предан тебе до конца своей жизни. Самые умные животные — это собаки и лошади. Они никому не прощают зло. Но и добро никогда не забывают.

В один из дней Лёнька катался на велосипеде, который подарили интернату иностранцы. А Матрос с громким лаем бегал за ним по всему лагерю. Солнце стало припекать, и Лёнька выехал по аллее за ворота, а там его остановил Славик Качуровский и стал просить велик покататься. Поначалу Лёнька не хотел отдавать ему велосипед — на прошлой неделе, с седьмого класса, катались, после них пришлось полдня восьмёрку выправлять. Но потом дал велосипед с условием, чтобы в деревню не ездил, а сам пошёл на залив с Матросом купаться.

А тут вечером выясняется, что пропал велосипед, на котором катался Солодов. Директор лагеря, в прошлом кадровый военный, отчитывал, как допрашивал: куда он дел велосипед? Лёнька сказал, что дал Славке Качуровскому покататься. А когда того привели, то он сказал, что Лёнька ему не дал, хотя он у него просил. Славка побаивался директора, потому что тот за любую провинность заставлял носить песок с берега залива вёдрами и посыпать им дорожки в лагере. Лёнька часто подшучивал над Славкой — уж очень часто он таскал вёдрами песок.

— На поиск велосипеда — сутки, всё свободное время, — отчеканил директор.

— Ну и сволочь же ты, — сказал Лёнька Славке, выходя из вагончика директора лагеря.

А в лагере прошёл слух, будто Лёнька продал велосипед кому-то из деревенских, так как видели у него деньги. Только Борька Бублик знал, откуда у друга деньги. А когда Борька пришёл к директору сказать, что Лёнька не виноват, тот не стал его дослушивать, сказал, что они оба в этом замешаны и понесут вдвоём за это ответственность.

— У, солдафон, — пробурчал Бублик, выходя из вагончика директора.

Накупавшись до синевы на губах, Лёнька сидел на своём излюбленном месте. Когда же это всё кончится? Он не мог припомнить ни одного ЧП, в котором не обвинили бы его, случись оно в школе-интернате или в лагере. Ему хотелось бежать хоть на край света, только бы подальше от этой несправедливости. «Наверное, всё из-за моего характера дурацкого», — размышлял Лёнька.

Солнце двигалось к закату. «А ну и настроеньице». А тут утром он передал с Бубликом записку, чтобы Оксана пришла на его место. Надо бы окончательно выяснить. Ему казалось, что он небезразличен, так как она часто поглядывала в его сторону. И когда он проходил мимо, и в школе она ему кокетливо улыбалась. Лёнька примерно уже всё обдумал: как подойдёт, с чего начнёт разговор.

Оксана пришла с опозданием. Матрос завилял хвостом — значит, идёт кто-то свой. Лёнька спрыгнул на землю и пошёл навстречу. «Она, конечно же, очень симпатичная», — сказал он себе.

— Это так называемое твоё место? — спросила Оксана.

— Да, — сухо ответил Лёнька. У него сразу же всё вылетело из головы. Он не ожидал, что первой разговор заведёт Оксана.

— Ну и что ты хотел мне сказать? Хотя я уже догадываюсь. — Она пошла вдоль берега. Лёнька пошёл за ней следом.

— Леня, мне такие парни не нравятся.

— Какие такие? — спросил Лёнька.

— Ну такие, как ты. Не смелые, неуверенные в себе. Они со стороны смотрятся слабыми.

— А какие тебе нравятся?

— Мне нравятся сильные и смелые, такие, как наш Игорь Георгиевич. Мне иногда кажется даже, что я его люблю.

— Ну постой, он же нам с тобой в отцы годится.

— В отцы, говоришь? У меня есть папа. А ты его что, в папочки записал? У тебя же папаня-пьяница, поди, в тюрьме сидит. Вон даже фотку его у себя на шее таскаешь.

— Ничего ты не знаешь, как и все, — рассердившись, крикнул отчаянно Лёнька и непроизвольно ударил Оксану по щеке.

— Дурак! — закричала она и побежала к лагерю.

«Ну вот и всё, — думал Лёнька. — Была хоть одна искорка надежды, и та погасла». А может, она права, я слабый. Я не такой, как Игорь Георгиевич. Я не умею драться. Не умею красиво говорить и нравиться девчонкам. Что-то защемило в груди. Пустота в душе. Ему казалось, что мир перестал существовать для него.

На берегу нервничал Матрос. Лёнька снял обувь и, не раздеваясь, вошёл в воду. Его словно обдало жаром. Он поплыл к закату, ему казалось, что его манит и зовёт это прохладная дорожка от солнца. Он не знал, зачем плывёт, а может, не хотел знать. Только в эту минуту его подхватило течение, стремительно понесло. «А это же воронка», — мелькнуло у него в голове. «Ну и пусть», — уже как-то меланхолично, с выдохом, понеслось в надвигающую темноту, вперемежку с переливами, осколками отражённого света.

На берегу отчаянно лаял Матрос в предчувствии чего-то страшного. Он прибежал к вагончику медсанчасти, схватил медсестру Валентину Гавриловну за подол медицинского халата и стал тащить её за собой.

— Ты что, Матрос? Ты что?

И тут, сообразив, что что-то случилось с Лёнькой, она быстро побежала за Матросом. Лёнька лежал на берегу. Валентина Гавриловна нащупала пульс, посмотрела его глазницы. Она не могла понять, что же здесь произошло, почему он в таком состоянии и к тому же ещё весь мокрый.

Лёнька открыл глаза. Матрос радостно облизывал его лицо.

— Что случилось, Леня? Почему ты тут без памяти лежишь? — спросила она сурово.

Он и сам не мог понять, почему он здесь, ведь он к берегу не плыл, и что за яркое зрелище он видел.

— Знаете, Валентина Гавриловна, я, по-моему, был там.

— Где это «там»? Оттуда не возвращаются. А ты сейчас здесь. А вот если подобное ещё выкинешь, то я точно там буду. О, матерь Божья, скорей бы мне на пенсию. Однако до неё здесь точно не дотянешь. Вы меня раньше времени в гроб загоните, — охала и причитала Валентина Гавриловна, делая лёгкое искусственное дыхание. — Да ты лежи, — одёрнула она Лёньку, — горе ты моё луковое.

Валентине Гавриловне было уже за пятьдесят. А в детский дом работать она пришла после медицинского училища. Была она полная, фигуристая женщина с пышной причёской на голове. Она никогда не проходила мимо ни одного зеркала — ни в школе-интернате, ни на даче в лагере. Проходя мимо зеркала, она всякий раз замедляла шаг, кокетливо встряхнув головой, словно поправляя причёску, плавно проводила ладонью вдоль бедра, будто невзначай разглаживая складки медицинского халата.

Она была удивительно добра к детям, и те отвечали ей искренней любовью. С любой, даже самой пустяковой царапиной, они бежали к ней, точно зная: она обязательно пожалеет, поможет и непременно угостит витаминкой.

Как-то ночью, после шквалистого ветра и дождя, пропал свет в лагере. И на завтрак, где просушивали детскую одежду после дождей, на буржуйке смогли повара сварить только сто штук яиц и кипяток для чая. Валентина Гавриловна перед завтраком объявила:

— Дети, сегодня ночью был сильный ветер, и где-то оборвало провода. Завтрак будет без каши, мы вам дадим по яйцу.

— Валентина Гавриловна, а нас-то за что? — сказал Лёнька.

Все засмеялись.

— Не ёрничай, Солодов, — сказала медсестра.

Глава 3 Морис.

Придя в лагерь, Лёнька поделился случившимся с Бубликом. Тот с нетерпением и интересом слушал и удивлялся.

На следующий день Лёнька рано пришёл на своё место. Садилось солнце, и небо окрашивалось в розовые, лиловые и золотые тона. А потом, когда совсем стемнело, вышла луна — большая, жёлтая, как дыня спелая. Она повисла над заливом и бросила в воду длинную дорожку — от самого берега до горизонта. Дорожка дрожала, переливалась вся, словно кто-то рассыпал по ней серебро. Лёнька смотрел на неё заворожённо. «Какая красота, — думал он, — как в сказке».

И вдруг он увидел лодку, она плыла прямо по этой самой дорожке бесшумно. Не было слышно ни плеска вёсел, ни шума мотора, — только тихое шуршание воды об борт лодки. Сама лодка светилась изнутри мягким голубоватым светом, — и казалось, что она не плывёт, а парит над водой. «Не может быть, это сон, и мне это снится». Лёнька ущипнул себя — нет, не сон. Он встал и пошёл к берегу, не отрывая глаз от неё, плывшей прямо на него лодки. Матрос, виляя хвостом, пошёл за Лёнькой. Лодка подплыла к самой кромке берега и остановилась. В ней находился один человек. Он был высокий, в облегающем, переливающемся, как ночное небо, костюме, с мягкими чертами лица, а волосы были цвета лунной дорожки. Незнакомец подошёл к Лёньке и протянул ему руку, сказал:

— Ну, здравствуй, Леонид.

— Здравствуйте, — еле слышно ответил Лёнька.

— Ну как твоё самочувствие?

— Нормально, — ответил Лёнька. — А это вы вчера...

— Да, — ответил человек, не дав даже досказать Лёньке. — Ну давай знакомиться, меня зовут Морис. Не желаешь прокатиться со мной?

— Хочу, — ответил Лёнька, посмотрев на Матроса.

Они сели в лодку, пёс внимательно смотрел на них. Морис кивнул головой, и Матрос, радостно виляя хвостом, прыгнул в лодку.

— Странно, — сказал Лёнька. — Он же у меня воды боится.

Они бесшумно отплыли от берега. Лёнька решил не задавать излишние вопросы, чтобы не показаться назойливым. Уже не было видно берега, когда новый знакомый спросил:

— Велосипед-то нашёлся?

«Откуда он знает?» — подумал Лёнька и ответил:

— Нет.

— Но ты не отчаивайся. Всё образуется.

Интересно, а сколько сейчас времени? Подумал Лёнька: «Наверное, меня уже потеряли».

— Леня, тебе уже пора, времени уже без четверти девять, — сказал Морис. — Приходи завтра, если есть желание, покатаемся ещё.

— Хорошо, — сказал Лёнька. Рядом с Морисом он чувствовал в себе какую-то спокойную уверенность.

В лагере его ждал Борька.

— Слушай, Лунатик, ты где это пропадаешь? Я был на твоём месте, там тебя не было. Директор лагеря ругался, что ты на второй ужин не пришёл.

Они зашли в вагончик. Матрос занял своё место.

— Слушай, Борька, со мной такое случилось, даже не верится. Я плавал по лунной дорожке.

— А ну, я так и думал, Лёха, ты точно долунатился, — отчаянно сказал Бублик и плюхнулся на свою кровать. — Кстати, ты знаешь, что говорит моя бабуля? Если всё время будешь пялиться на луну да на солнечный закат, это до добра не доведёт. Давай-ка лучше вон поешь, я тебе печенья принёс, в тумбочке лежит. Молока не смог — директор всё пасёт. Твой стакан молока заставил выпить.

— Спасибо, Борька, — сказал Лёнька. — Ты настоящий друг.

Он вынул из тумбочки печенье и стакан молока и стал мечтательно кушать. Борька с удивлением смотрел на него и недоумевал: откуда в тумбочке появилось молоко?

— Борь, если будешь, то бери, в тумбочке ещё печенье есть, — сказал Лёнька и поставил пустой стакан в тумбочку.

— Это мы могём, — деловито произнёс Бублик и полез за печеньем. Стакана там не оказалось, кроме печенюшек и брелков там ничего не было.

— Я, Лёха, знаешь, наверное, лягу спать, а то сегодня, видать, на солнце перегрелся, — трогая лоб рукой, сказал Борька и стал укладываться спать.

На другой день Лёнька пришёл на своё место. Ждать ему долго не пришлось. Морис приплыл также бесшумно. Они сели в лодку и поплыли.

— Что обозначает твоё имя? — спросил Лёнька.

— Море и Солнце — основные источники энергии. Лёня, тебе нравится движение моря?

— Да, — ответил Лёнька.

— Да, вот ритмы моря — это эхо сигналов, посылаемых Земле звёздами и планетами. Приливы и отливы обязаны вращению Земли и Луны. Это вы проходите в школьной программе. Так что вот это простейшее и то является доказательством мощнейшей энергии во Вселенной. Основным носителем энергии является Солнце. Всё это законы природы. И человек должен был учиться у неё, а он, наоборот, считает себя царём природы, и взять богатства у неё — его задача. Он пошёл не по тому пути, что предназначила ему Вселенная. И энергию, что дала ему природа, он растрачивает не по назначению. Вот поэтому человек болеет, страдает. Но придёт то время созревания человека духовно, и он поймёт, в чём смысл его жизни, для чего он живёт на этой Земле.

— Но ведь человека всегда считали уникальным творением природы, — сказал Лёнька.

— Да, человек — мыслящее существо, но у него развито чувство высокомерия. Он способен на уничтожение всего живого. И вот на данном этапе развития человек производит переоценку всему: добру, злу. Человечество развивается во времени, и любое активное вмешательство извне пагубно для него.

Лёнька молча смотрел на горизонт, слушая Мориса. Лодка медленно шла по направлению к берегу.

— Леня, тебе уже пора, о тебе уже беспокоятся. А мы на следующей неделе уезжаем из лагеря в город.

— А я знаю, — ответил Морис. — Но я и там буду тебя навещать. Ты не возражаешь?

— Нет-нет, — радостно ответил Лёнька. — А где мы там будем встречаться?

— Я сам к тебе приду, — ответил Морис. — Но только о наших встречах никто не должен знать.

— Я понял, Морис, эта тайна останется со мной, — с видом заговорщика сказал Лёнька.

В этот день Лёнька опять опоздал на ужин. Директор лагеря, узнав, что Борька опять идёт один, отправил его на поиски своего дружка.

— Если опоздаете, — сказал он, — оба останетесь голодными до утра.

— У-у, солдафон, — пробурчал Борька и пошёл к берегу залива, на Лёнькино место.

Вороний мыс сиротливо окатывали волны. Лёньку он там не нашёл.

— Ладно, затянем потуже пояса, — промурлыкал Борька и пошёл в лагерь.

Горн трубил уже отбой. Проходя мимо вагончика девчонок, он увидел Оксану.

— Оксана! — крикнул Борька. — Ты не видела Лёньку?

— Я твоим придурком не интересуюсь, — ответила она и гордо тряхнула своей головой.

— Ну и дура, — сказал голодный Борька и пошёл к своему вагончику.

Там горел свет. Борька забежал в вагончик и увидел Лёньку — тот сидел на корточках и кормил Матроса.

— Слушай, Лунатик, ты где был? Меня уже второй день дискриминируют, как негра. Сегодня без тебя на ужин не пустили. Ведь ты же знаешь, что для меня значит голодный паёк.

— Ты что распылился, Бублик? Бери в тумбочке баранки и кефир, и ешь.

Борька кинулся к тумбочке и увидел там тарелку с бубликами и два стакана кефира.

— Слушай, Лёнь, ты когда это успел притащить? Ты настоящий кореш.

Борька грыз баранки, запивая кефиром, забыв обо всём.

Перед отъездом из лагеря старшая воспитательница Елена Павловна с водителем автобуса поехали в деревню договариваться насчёт бани, чтобы помыть детей перед выездом в город. Проезжая по единственной улице в деревне, она увидела мальчишку, ехавшего на пропавшем велосипеде.

— Слушай, Сергей, — обратилась она к водителю, — поезжай-ка следом, куда он поедет. Давай за ним проследим.

Водитель сбавил газ и медленно поехал следом. Когда они увидели, что тот заехал в ворота, она сказала:

— Езжай за директором, а я подожду. Надо узнать, как оказался у него наш велосипед.

Приехал директор. Мальчишка рассказал, как было дело:

— Один из пацанов приехал в магазин, я не знал, может, и из лагеря. Оставил его возле крыльца. Я решил прокатиться, а когда вернулся, мальчишки уже не было в магазине. Так он и не вернулся до самого закрытия. Я забрал велик и три дня подряд приезжал к магазину. Думал, хозяин приедет, заберёт, но никто так и не пришёл.

— А на вид мальчик какой был? — спросила Елена Павловна.

— А он такой низенький и светлый, как я же.

— Значит, это не Солодов, — сказала старшая воспитатель, повернувшись к директору.

Директор лагеря молчал.

«Скорее бы первое сентября. Как хочется всех увидеть», — думал про себя Лёнька. Он сказал себе, что это решающий учебный год, и он должен закончить его хорошо. У него раньше как-то не было такого рвения к учёбе, как сейчас. Казалось бы, ничего особенного в его жизни не произошло, но он чувствовал эмоциональный подъём. Ему казалось, что он всё сможет, даже исправить все свои двойки, которые он заработал за все годы учёбы. Да что там двойки!

Проскочила первая четверть — нет времени. Лёнька не терял, он наверстывал упущенное время.

В их класс пришла новенькая. Мама у неё работала стюардессой. Наталья, так звали девочку, жила с дедушкой. Знаниями особо не блистала, хотя чувствовалось, и в отстающих не была. Все мальчишки в классе переключились на неё — видать, свои уже поднадоели. Тем более она не была заносчивой и быстро находила с ними общий язык. Девчонки, как понял Лёнька, объявили ей бойкот — никто из них с ней не разговаривал. Они дали ей прозвище «Кнопка» из-за маленького роста, хотя, как заметил Лёнька, она сильно-то и не переживала.

Ему ещё не приходилось с Натальей разговаривать, но парни и Борька говорили, что она мировая девчонка. И тут Лёнька увидел её возле окна — в коридоре она стояла у окна и тихо плакала. Он осторожно подошёл к ней.

— Наташа, что случилось? Кто тебя обидел? — спросил её Лёнька.

— Никто, — ответила Наташа.

— Ну и что же ты тогда плачешь?

— У меня сильно заболел дедушка. Врач вчера выписал лекарство, а его нигде нет в городе. В справочном сказали, что оно польское и давно не поступало. И мама два дня назад улетела... — и ещё сильнее зарыдала от своего бессилия.

— Постой, не реви. Может, что-нибудь придумаем. Дай мне рецепт, а вечером возле своего дома жди, — сказал Лёнька, взял рецепт и зашагал быстрым шагом к Владимиру Алексеевичу, а тот, увидев его сильно озабоченным, отпустил даже, не спросив зачем.

Выйдя из интерната, Лёнька пошёл на трамвайную остановку. Надо было ехать до конечной остановки, а там ещё пешком вдоль речушки. Он шёл быстро, иногда переходя на лёгкий бег. Морис предупредил Лёньку, что на это место посадки аппарата можно было приходить только в критической ситуации.

На поляне возле лунного камня Лёнька остановился. Внезапно появился Морис.

— Что привело тебя сюда? — спросил он. — Мы же договорились, что сегодня вечером я сам к тебе приду.

— Морис, пожалуйста, помоги. Это промедление может быть смерти подобно, — сказал, запыхавшись, Лёнька и протянул рецепт.

— Леня, я уже чувствую, как ты растёшь. Садись.

Аппарат, как говорят, невооружённым глазом можно было бы сравнить с переливанием отражённого света на воде. Видимо, так устроен глаз человеческий, что при контакте с необычным, незнакомым, на первой стадии — испуг, неприятие, граничащее с враждебностью. Лёнька эту стадию миновал вообще. Ему всё это было близко и понятно. Особенно ему было интересно ощущение полёта. Аппарат резко уходил вверх, и пространство само раскручивалось относительно его заданных скоростей. Сколько времени они летели, Лёнька даже не знал. Просто Морис наглядно объяснил, что это величина условная, и учёту в свёрнутом пространстве вести её просто не к чему. Хотя любую информацию мы можем извлечь.

Аппарат приземлился за городом, на поляне. Выйдя на трассу, Морис проголосовал ехавшей навстречу машине. Водитель согласился их подвезти. Подъезжая к городу, Лёнька обратил внимание на вывеску: «Добро пожаловать в Варшаву». Вот тебе и раз! У Лёньки от удивления глаза раскрылись так широко, как сказал бы Борька, «по полтиннику».

Уже подъезжая к аптеке, Лёнька размышлял: как же они будут с ними объясняться? Морис же, войдя в аптеку, поздоровался на польском языке и спросил про лекарство. Девушка подала лекарство, пробивая чек, пояснила правила приёма и показания лекарства, при этом поблагодарив за покупку. Лёнька с гордостью смотрел на Мориса. «А далеко нам ещё до такого сервиса».

На обратном пути, садясь в аппарат, Морис предложил Лёньке надеть шлем.

— Он тебе для звукового сопровождения. На этом экране ты получишь сопровождение. Что бы ты хотел увидеть? Может, какую-нибудь информацию получить?

— Хотелось бы побыстрей прилететь обратно, — сказал Лёнька.

— Нет ничего проще, Леня. Для этого, чтобы нам сократить время, то есть мы увеличиваем скорость.

На экране Лёнька прослеживал весь путь их следования. Он так увлёкся, что даже не заметил, как пролетело время. Голос, который сопровождал полёт, вернул его в действительность: «Вы прибыли на место старта». Лёнька облегчённо вздохнул. Поблагодарив Мориса и попрощавшись, он направился к Наташе.

Дождик прекратился почти неожиданно, как и начался. На улице стояли лужи. Погода была на редкость тёплая, хотя на дворе последний месяц осени. Лёнька спросил у проходившего мужчины, сколько времени, так как у него не было часов, да и так вообще. Было шесть часов вечера. Чуть даже не спросил, какое сегодня число.

Из окна выглядывала Наташа. Он помахал ей пакетом. Она выбежала ему навстречу, обогнув лужи. Лёнька передал ей содержимое пакета. Взяв свёрток и забыв поблагодарить Лёньку, она побежала к подъезду. Открыв дверь, она повернулась и крикнула:

— Спасибо, Леня!

Прошла неделя. На перемене Наташа подошла к Лёньке.

— Дедушка просил передать тебе большое спасибо. Вот как только он поправится, ты придёшь к нам в гости, хорошо?

Глядя в эти доверчивые глаза, он не мог сказать «нет».

Дедушке заметно стало лучше. Он уже без посторонней помощи мог вставать и ходить по квартире. Наталья собиралась в школу.

— Кто тебе помог приобрести лекарство? — спросил дедушка Наташу.

— Это Леня Солодов. Он учится в нашем классе, — ответила она.

— Кто он? Из чьей он семьи? Кто его родители?

— Он детдомовский мальчик, у него нет никого.

— Наталья, я просил тебя не водиться с такими людьми, — требовательно сказал дедушка.

— Дедуля, ты не прав. Он хороший. Ведь ты же не знаешь его совсем.

— Наталья, я прожил большую и долгую жизнь. И я разбираюсь в людях больше, чем ты. Из людей этого контингента мало кто выходит в жизнь и становится настоящими людьми. Они в основном кончают очень плохо.

— Я не верю этому, дедушка, ты не прав.

— Я прошу тебя, Наташа, с этим мальчиком ничего не иметь.

— Ну, дедушка...

— Всё, договорились, и на этом разговор закончим.

Наташа, обидевшись, вышла. «Ну почему он так говорит? — думала про себя Наташа, идя в школу. — Ведь я пообещала Лёне, что он придёт к нам в гости, как только дедушка поправится. Что я теперь ему скажу? Ведь он же спросит про деда. Как я ему буду смотреть в глаза?» — мучила она себя. «Нет, дедушка неправ. Леня хороший мальчик, и он сам убедится, когда с ним познакомится. Я всё равно приглашу его к нам в гости», — сказав это себе решительно, она быстро зашагала в школу.

Дедушка у Наташи был уважаемый человек в городе. Прослужив всю свою сознательную жизнь в милиции и уйдя на заслуженный отдых, он остался верен ей. В настоящее время, делясь своим опытом, был наставником у молодых курсантов, он преподавал в Высшей школе милиции.

Уже был двенадцатый час ночи. Лёнька уходил на встречу с Морисом. Чтобы не догадались, что он отсутствует, Лёнька, встав с постели, тихо сказал Матросу:

— В постель.

Собака послушно легла. Лёнька накрыл её одеялом и тихо вышел из спальни. Пройдя по коридору в учебный корпус, он вылез через люк на крышу. Отсюда он всегда наблюдал за ночным небом и за этим бесконечным множеством звёзд. Было уже почти двенадцать ночи. Осенняя прохлада ещё резче усиливала впечатления. А он сегодня с нетерпением ждал встречи с Морисом.

А вот и он. По выдвигающемуся мостику Лёнька легко забежал в аппарат. Он взлетел так же бесшумно, как и приземлился. Перед ними открылась панорама спящего города.

— Морис, спросил Лёнька, а кто-нибудь знает о твоём отсутствии в школе?

— Только Матрос. Больше никто. Я же всё предусмотрел.

— Ну и хорошо, — кивнул Морис.

Они летели над спящим городом.

— Как красиво, — глядя вниз, сказал Лёнька. — Столько огней, будто смотришь на небо.

— Знаешь, Морис, — сказал Лёнька, — я с первого класса залезал на крышу и смотрел на падающие и летящие звёзды. Я часто видел сны, как я летаю, будто за мной кто-то гонится, а я отталкиваюсь от земли и лечу, и не могут меня догнать те, кто за мной бежал. Я думал, что это правда, что я умею летать, и это будет только моя тайна. И сидя на крыше школы, я всегда боялся, что кто-то узнает и меня прогонят, и думал: вот если сейчас кто-нибудь сюда поднимется, чтобы меня прогнать, я спрыгну с крыши и полечу. Но вот однажды, проснувшись и встав с кровати, мой друг Борька сказал, что сегодня он всю ночь летал. Я ему говорю: «А ты тоже можешь летать?» — «Да, но только во сне. Моя бабушка говорила, что все дети во сне летают». У меня не было бабушки, и не с кем мне было поделиться. Так что спасибо Борьке, а то бы я спрыгнул с крыши.

— Да, — ответил Морис с улыбкой. — В детстве все наивны. Вот ты видишь мерцающие огни внизу. Это человеческие жизни. И глядя на небо, ты тоже должен знать, что там такая же жизнь, как и на Земле, правда, немного необычная. А всё необычное притягивает человека. Эти огни, что на Земле, притягивают тех, кто живёт во Вселенной, а те, что мерцают вдали от Земли, притягивают и манят людей. Меня с детства притягивали звёзды. Возьми меня с собой, Морис.

— Леня, я бы взял тебя, но оттуда не возвращаются. А разве тебе не хочется прожить жизнь на Земле? И смотри, как красива Земля. Человек рождается, чтобы выполнить свою человеческую миссию. И тебе необходимо жить на Земле, творить. У тебя будут трудности впереди, но от них характер становится тверже и уверенней. Ты не должен их бояться. Ты обязан жизнь прожить достойно. Ведь ты же мужчина...

Они подлетали к школе. Закончив свою прогулку над ночным городом, они возвращались.

— Леня, завтра суббота. Мне с тобой нужно встретиться возле городского кладбища в двенадцать часов. Я тебя буду ждать. До завтра, — сказал Морис.

В спальне посапывали дети. Борька, встав с кровати, протёр спящие глаза, пошёл в туалет. Войдя в него, Борька увидел в окне слабосветящийся шар. Он закрыл глаза, помотав головой, а когда открыл их — уже ничего не было.

— Что за чертовщина? — сказал Борька и отправился в спальню.

Придя в спальню, он сел на кровать. Раздался храп.

— Ты что, Ленька, храпишь, что ли? — спросил он. Лёнька молчал. Снова раздался храп.

— Ты что, сдурел, что ли? Я же не усну, если ты так будешь храпеть, — глядя на Лёнькину кровать, говорил Борька.

Тут одеяло начало сползать, и он увидел собачью морду. С испугу Борька натянул на себя одеяло. Боясь выглянуть из-под него, его стала бить мелкая дрожь. В это время тихо в спальню вошёл Лёнька. Он приподнял одеяло и отправил Матроса на своё место, сев на кровать. И тут увидел, как Борька весь дрожит под одеялом, спросил его:

— Бублик, ты что, заболел, что ли?

Борька тихо вылез из-под одеяла. Оглядев сидящего на кровати друга, он спросил шёпотом:

— Лёха, это ты?

— Да. А почему у тебя такой вид испуганный?

— Тьфу ты, — облегчённо вздохнул Борька. — Больше на ночь не ем, а то всякая ерунда стала мерещиться, — сказал он, повернувшись на бок и тихо засопел.

— А я тебе давно говорил — на диету пора садиться, — сказал Лёнька, ложась в постель.

В субботу, как договорились, Лёнька подошёл к воротам кладбища. Морис уже ждал Лёньку. В руках у него был букет роз. Они шли по аллее кладбища. Лёнька никогда здесь не был, он смотрел на памятники — они здесь были разные: и просто надгробные плиты, и мраморные изваяния.

Они подошли к маленькой оградке. Морис открыл калитку. На небольшом мраморном памятнике была фотография красивой пожилой женщины. «Бронникова Елизавета Филипповна» — год рождения и год, когда она покинула этот мир. И надпись: «Любимой учительнице от учеников», — прочитал Лёнька.

Морис поставил цветы в мраморную вазу.

— У меня к тебе, Леня, большая просьба: когда я отсюда уеду, ты приходи сюда хотя бы раз в год. Договорились?

— Да, — сказал Лёнька.

— Можно я сюда буду приходить со своим другом Борькой?

— Конечно же, можно, — ответил Морис.

Затем они ещё навестили могилку, где были только два номера и год, и число захоронения. Выходя за ворота кладбища, они зашли в ритуальный павильон, и Морис, оплатив за памятник и оградку той безымянной могилы, дав им фотографии. Там его заверили, что через неделю всё будет сделано и установлено. Морис сказал, что вот этот молодой человек, показывая на Лёньку, придёт принимать вашу работу.

— Вот, Леня, навещай их. Они живы, пока мы их помним, — сказал, прощаясь, Морис.

Лёнька в очередной раз сидел на крыше и ждал Мориса. В это время за забором погасли фары подъехавшей машины. Лёнька стал всматриваться в темноту. Тут он увидел, как трое перелезли через забор школы. Кто же это мог быть?

Лёнька осторожно подкрался к пожарной лестнице, которая спускалась вниз. Кто они? Лёнька следил за ними. Трое с осторожностью сняли решётку с окна. Толкнув раму, окно открылось, как будто было всё подготовлено. Один за другим они стали залезать в окно. Через некоторое время один из ночных посетителей вылез и, принимая подаваемые ему предметы, стал подносить их к забору.

«Так это же воры! Что же делать?» — думал Лёнька. Сторож в другом корпусе. Если пойти его предупредить, они за это время могут уйти. «Нет, надо помешать», — решил Лёнька и стал спускаться по пожарной лестнице вниз. Спустившись, он подбежал к одному ночному посетителю — тот держал телевизор.

— Положи на место, коли не твоё, — проговорил Лёнька скороговоркой и схватил его за куртку.

— Ты откуда взялся, щенок? — предупредив других свистом, он попытался вывернуться от Лёньки.

Двое, услышав свист, выглянули из окна. Старший из них сказал сквозь зубы тому, кто был с ним рядом:

— Выруби его побыстрей. Зачем нам лишний свидетель?

— Будет сделано, шеф, — сказал он и выпрыгнул из окна.

Он медленно надвигался на Лёньку. Отступать было некуда. Только на пожарную лестницу. Лёнька подбежал к стене, подпрыгнув, ухватился за нижнюю ступеньку лестницы. Но тут один из воров ударил Лёньку чем-то тяжёлым по голове. Руки его ослабли, в глазах потемнело, и, даже не успев вскрикнуть, он медленно опустился на землю.

Внезапное появление Мориса привело их в растерянность. «Всё бросить и бежать?» Нет, это было не в их правилах. Тот, кто ударил Лёньку, достал из кармана выкидуху и направил на Мориса лезвие, стал на него надвигаться. Взгляд Мориса упал на Лёньку — он лежал без движения. Казалось, ни одна мышца не дрогнула на лице у Мориса. Как он вдруг стал излучать энергию всем своим организмом, оказывающим парализующее действие на каждого из ночных посетителей. Они извивались от струй электрического заряда, то вставали с земли, пробуя убежать, то от настигающих их электрических зарядов падали и ползком, на четвереньках, старались уползти от них.

Ночные посетители лежали без сил на земле. Морис подошёл к Лёньке, осторожно приподнял его и, положив его голову себе на колени, осмотрев голову, лёгким движением руки привёл Лёньку в чувство.

— Морис, это ты? — сказал Лёнька.

— Да, это я. Как же это ты, Леня? Почему же ты так неосторожно? А вообще ты молодец, — приободрил Лёньку Морис. — Теперь всё будет хорошо.

Морис ушёл также незаметно, как и появился.

В этот момент в спальнях зажёгся свет. Матрос, почувствовав, что что-то случилось с Лёнькой нехорошее, с громким лаем бегал по спальне, пытаясь всех разбудить. Борька вскочил с кровати и спросонья не мог сообразить, что случилось. Где Лёнька? Почему пуста его кровать? А Матрос рвался на улицу, громко лая.

И все, кто проснулся, выбежали на улицу. Они увидели лежащего Лёньку. Возле ворот стояли две машины с мигающими огнями — скорая помощь и милицейская машина. Двое врачей осматривали Лёньку. А милиция собирала обессиленных воров, по очереди надевая им наручники. Один из них, весь трясясь и стуча зубами, старался показать, объяснить милиционеру, что он потерпевший, что какой-то человек во всём белом, как лунь, в них стрелял электрическими молниями.

— Да, да, — говорил милиционер, — разберёмся, что за человек-молния здесь был.

И горе-посетитель ночной, дрожа всем телом, стал залезать в открытую скорую помощь.

— Э-э, нет, не сюда, — сказал ему милиционер и направил его к милицейской машине.

Лёньку положили на носилки и понесли к машине скорой помощи. Милицейская машина тоже отъехала от школы с мигающими огнями.

Об этом случае стало известно не только в школе, но и в городе. Местная печать сообщила в своей газете: «За помощь в поимке с риском для жизни особо опасных преступников руководство МВД решило наградить Леньку грамотой и именными часами». За этой группой, организованной преступной группировкой, во главе которой был Олег Крутов по кличке Шеф, давно охотились, но им всё время удавалось уходить от наказания.

Директор школы Татьяна Валентиновна была проинформирована о награждении. Решили уточнить дату и время вручения грамоты и подарка. Директор предложила:

— У нас скоро День рождения школы, будет торжественная линейка. Я думаю, это самый подходящий случай для награждения.

После этого случая Лёнька ещё не виделся с Морисом. Ну вот и встреча.

— Как твоё самочувствие, Леня? — спросил Морис.

— Нормально, — трогая повязку на голове, ответил Лёнька.

Он был рад встрече с Морисом. Эти встречи давали ему внутренний эмоциональный подъём. Казалось, что нет никаких для Лёньки непреодолимых препятствий. И после этих встреч возникали добрые помыслы. Морис с улыбкой смотрел на Лёньку.

— Вот если бы все люди думали, как я думал, Леня...

— И почему люди злые? — сказал Лёнька вслух.

— Они не все злые, Леня. Добрых больше, — ответил Морис.

— Я с трудом в это верю. Я могу добрых пересчитать по пальцам. Их у меня будет не больше десяти.

— Вот видишь. У тебя их десять. И у каждого из твоих десяти тоже по десятку найдётся. Так вот и умножь — сколько их будет.

— Много, — ответил Лёнька, глядя на мерцающие огни города с задумчивым видом.

— У меня, Морис, какое-то душевное спокойствие, будто я тебя знаю всю свою жизнь. Ты мне стал больше, чем друг. На День рождения школы будет много гостей — родителей, у кого они есть, родственники. Я бы хотел, чтобы среди них Морис был ты.

— Мне, Леня, пора возвращаться. Моё пребывание на Земле заканчивается, и это наша последняя прогулка над ночным городом. Завтра к десяти я жду тебя на нашем месте, возле реки, чтобы попрощаться с тобой.

На торжество было приглашено много гостей. Одним из них был генерал МВД. Ему было поручено наградить одного из учеников школы за проявленную им находчивость при поимке преступников. Это был дедушка Наташи Мальцевой.

Наташа с радостью подбежала к дедушке.

— Дедушка, ты тоже пришёл на праздник! — с возгласом сказала она.

— Ну а как же, внучка? Ведь я должен знать, в какой школе ты учишься.

Наташа стояла рядом со своим дедушкой. А тот, увидев строй ребят (из них было больше детей интернатских, можно выразиться, детдомовских, чем домашних), вглядываясь в лица этих сияющих надеждой в глазах детей, положил руку Наташе на плечо. Вспомнив своё военное детство, разруху, нищету, обездоленных войной детей, у него защемило сердце.

— Я рад за тебя, внучка, — сказал он, — что ты видишь хорошего больше в людях, чем я. Видно, в нашей жизни взрослые делали много ошибок, что дети разуверились верить во взрослых и доброту.

Наташа с радостью и пониманием в глазах глядела на деда.

На линейке Лёньки почему-то не было. Что случилось? Наташа подошла к Борьке.

— Где Лёня?

— Не знаю, я хотел у тебя спросить, — ответил он. — А где Владимир Алексеевич? Может, он у него?

— Иди к нему, а я пойду в медсанчасть, к Валентине Гавриловне. Может, он у неё на перевязке.

Войдя в медицинский кабинет, она спросила:

— Валентина Гавриловна, а Лёни Солодова у вас не было?

— Нет, а что случилось?

— Его нигде нет, — ответила Наташа.

— Куда он подевался? Он же на линейке должен быть. Ой, не как ещё что-нибудь натворил этот ребёнок, — запричитала Валентина Гавриловна.

Наташа посмотрела в окно и увидела зарево.

— Что это там такое? — сказала она.

Валентина Гавриловна, посмотрев в окно, запричитала:

— Ой, Господи, он, наверное, что-то поджёг, этот несносный ребёнок. Где же тут у меня кислородная подушка?

Она стала доставать её из шкафчика. Вытащив кислородную подушку, с трудом зацепив ею ёмкость для стерилизации шприцев, которые с грохотом упали на пол. Они вместе побежали в сторону зарева.

Лёнька прощался с Морисом.

— Давай меняться талисманом, — сказал Морис.

Он снял с себя свой талисман. Лёнька снял с себя свой.

— У меня здесь мой папа Толя. Он тебе не кровный отец, — сказал Морис, — но он спас тебе жизнь и стал тебе родным отцом. Он погиб достойно.

— А разве он погиб? — спросил Лёнька.

— Да, — сказал Морис. — Он в одиночку хотел обезвредить банду. А одному сделать большое дело всегда трудно. Для больших дел всегда должна быть поддержка и верные друзья.

Морис рассказал Лёньке, почему тот не дождался папу Толю.

— А этот талисман особый, — одевая на шею Лёньке, сказал Морис. — На нём ты увидишь своих родных родителей, когда тебе станет совсем плохо. Они тебе будут помогать и освещать твой дальнейший жизненный путь.

— Морис, не улетай. Разве тебе обязательно надо отсюда улетать? — просил Лёнька.

— Мне нельзя здесь оставаться, Леня. Сюда нам разрешено прилетать только один раз, чтобы помочь своим близким. Ведь мы тоже были когда-то жителями Земли.

— Морис, ты столько раз меня выручал. Если бы не ты... — говорил Лёнька. — Мне без тебя будет плохо. Ведь я привык к тебе, да и ты...

— Да, Леня, это так. Но теперь у тебя будет в жизни всё хорошо, вот увидишь. У тебя будет много друзей, ведь они у тебя есть. Ты вырастешь хорошим человеком. Только помни, Леня, одно: будь всегда человеком с большой буквы ,это характеристика, которая воплощает все лучшее качества человека, и тебе тогда всегда поможет человек. Ну всё, мне пора.

Они обнялись. Лёнька прощался не только с Морисом, но и со своим детством. Морис сел в лодку, и она бесшумно отплыла от берега. Лёнька с тоской в глазах смотрел на удаляющуюся лодку. Как тоскливо и одиноко. Он так привык к Морису. «И опять я остался один», — сказав это, у него покатились слёзы обиды.

Он взглянул на талисман и увидел красивую женщину и Мориса, только молодого и с такими же волосами, как у Лёньки. Лёнька сжал талисман в руке, забежал в воду и отчаянно крикнул:

— Отец! Отец!

— Прощай, сынок, — отозвалось эхом.

Лёнька стоял по колено в воде, не отводя глаз. Он смотрел, пока маленький шар не стал точкой на фоне солнца, а потом и вовсе исчез. Вдруг Лёнька почувствовал, как на душе у него стало спокойно. Не грустно — спокойно. Как будто кто-то большой и добрый положил ему руку на голову и сказал: «Я всегда рядом, просто ты меня не видишь. Но я есть, в звёздах, в луне, в воде, в ветре. Я во всём, что ты любишь». И Лёнька улыбнулся. Впервые за долгие годы по-настоящему улыбнулся.

Подбежав к реке и увидев огненный шар, переливающийся в лучах утреннего солнца, у Валентины Гавриловны от удивления открылся рот, и из рук выпала кислородная подушка.

Борьке от волнения захотелось есть. Он пошарил по карманам, достал полбаранки и стал усиленно грызть.

Владимир Алексеевич подошёл к Лёньке и положил руку на его плечо.

— Почему всё так несправедливо? Почему я опять один? — сказал Лёнька.

— Леня, ты не один. С тобою мы. А они, — глядя на талисман, который Лёнька сжимал в руке, — сказал Владимир Алексеевич, — будут в душе у тебя. Когда тебе будет нужна душевная помощь.

Он прижал Лёньку к себе сильной рукой, и они медленно пошли к школе. Ну а следом шли его друзья и верный пёс Матрос.