Да и ладно

Глава 1

Третье сентября. Восьмой «Б», урок литературы. Сижу за своим столом, ещё не протёртом от летней пыли, и смотрю в приоткрытое окно, из которого доносится свежесть дождя, смешанная с запахом прелой листвы. Сколько бы мне ни было лет, а из школы, как и прежде, хочется убежать куда-нибудь подальше. Осень вгоняет меня в состояние «Да и ладно». Мне легче смиряться с утратами и неудачами в это время. Мои амбиции, мечты, планы, накопленные за год, неизбежно умирают. Чувствую себя лёгкой, опустошённой, потому что старые ориентиры умерли, а новых ещё нет.

Звенит звонок, вырывает меня из меланхолии и возвращает в шумную реальность. Школьники галдят, усаживаются по местам. Встаю возле доски и смотрю на класс не отрываясь около минуты. Половина детей замолкает, почуяв моё напряжённое внимание.

Я говорю мягко, вкрадчиво, заставляя ещё болтающих, но не самых наглых вслушиваться.

— Здравствуйте, ребята. Все выросли, загорели. Хорошо отдохнули? По традиции мы сегодня это обсудим.

Пока говорю, двигаюсь с указкой в сторону тех, кто точно не справится с соблюдением дисциплины. Ритмично, трижды ударяю учительским инструментом воспитания по столу рыжего, лохматого мальчугана с синяком под глазом. Он смотрит с вызовом снизу вверх, так, будто я ему помешала.

— Коля, ты так активно что-то рассказываешь соседу. Надеюсь, летние истории? Давай к доске, поделись со всем классом.

Мальчик напрягается, садится ровно за свою парту и отводит от меня глаза куда-то в окно.

— Я не написал, — бурчит он таким тоном, будто я пристала с ерундой.

— Конечно, не написал, у тебя совсем не было времени летом. Расскажи, чем ты был так занят. Только у доски. Если мне понравится рассказ, поставлю пять. И если обещаешь в течение следующей недели принести сочинение об этой истории.

Парнишка звонко цыкает и закатывает глаза.

— Нет, если ты не хочешь выступать у доски, я поставлю двойку сейчас.

Неловко, путаясь в ногах, будто ещё не привык к вытянувшемуся за лето телу, Коля обречённо плетётся к доске.

В классе воцаряется тишина, всем интересно, что расскажет наглый, но закрытый Николай Соколов, скандально известный на всю школу. Я знаю его не первый год. Был у меня в пятом, потом в шестом, потом его оставили на второй год, и вот мы снова встретились в восьмом.

Коля почёсывает затылок, кривит кислую мину, тяжело вздыхает, прочищает горло и сбивчиво начинает говорить.

— Ну это… короче… Родители сплавили меня в детский лагерь, а сами улетели в Турцию. Я не то чтобы был рад, но в целом пофиг. Детский лагерь… это лагерь только для малолеток. Там есть режим, огороженная забором территория и эти… как их… надзиратели, короче. Кому-то, может, и нравится три месяца делать то, что скажут и когда скажут, но, как по мне, полная туфта.

Он делает паузу, считывает мою реакцию на дерзость, но, вопреки его ожиданиям, я внимательно слушаю и улыбаюсь. Поэтому он продолжает с большим энтузиазмом.

— Самым крутым было переплыть реку. Вода ледяная, течение несёт меня вниз, прям на торчащие ржавые железяки! Здоровенные, острые!

Мальчик с горящими глазами растягивает руки в разные стороны, показывая размер железяк. Класс оживляется. Катя с первой парты наклоняется вперёд.

— Тебя проткнуло?! — она, не сдерживая эмоций, выкрикивает это, а потом прикрывает рот, косясь на меня. Но я лишь тепло улыбаюсь, показывая, что всё в порядке.

— Не-е… я ж мощный, смотри, какие бицухи накачал.

Коля закатывает рукав рубашки, демонстрируя Кате свои выдуманные мышцы, которые после его рассказа кажутся вполне реальными.

— Выгреб на берег, а потом обратно тем же путём переплыл. И чего они так тряслись за нас, вполне безопасная речка.

Мальчик от внимания задирает нос и подбоченивается, чувствуя, что ему всё по плечу. Ситуация была опасной, но от его гордого вида в сердце разливается тепло, и ругать совсем не хочется.

— И что, хочешь сказать, сухим из воды вышел?! — выкрикивает его сосед с задней парты, явно довольный каламбуром. Коля замолкает, опускает руки, улыбка медленно сползает, но он не даёт ей исчезнуть полностью, таращится куда-то в сторону. Становится тревожно за него.

— Отец втык дал, да и всё, замяли.

Коля старается продолжать улыбаться. Его рассеянный взгляд в окно, сжатая от злобы челюсть, синяк под глазом. Всё вместе наталкивает на страшные мысли. Втыком могло быть что угодно. По совести, я должна разобраться. На деле, если я хоть заикнусь об этом в учительской, меня настоятельно попросят заткнуться. Шум и проблемы с полицией нам не нужны. То, что происходит дома, не дело школы. Я должна проигнорировать. Бессильная злость, обида на саму себя и систему накрывают с головой. Смотрю на мальчика и вижу ребёнка, обделённого вниманием, отвергнутого всеми. В груди закипает ярость от чувства несправедливости. Хочу дать ему хоть что-то помимо вечного осуждения.

— Это была захватывающая история, с безрассудством и отвагой, по классике приключенческих рассказов. Как думаешь, она заслуживает того, чтобы её записали? Пятёрки она точно достойна. — неожиданно для самой себя говорю нежно и гордо одновременно. Я искренне к нему проникаюсь. Смотрю прямо в расширенные, удивлённые непрошеной добротой глаза. Парнишка смущён. Стоит и пытается осознать чувство благодарности, отводит глаза первым, мнётся. Кажется, он не верит в то, что его может кто-то похвалить. Меня это ранит до глубины души.

— Я это… отлить надо, — нарочито грубо говорит Коля и выходит из класса. Он сбегает. Я позволяю. Ему нужно успокоиться. И всё же мне грустно оставлять его одного. Этот момент что-то вскрыл, и я переживаю, что мальчик сам с этим не справится.

Детские голоса веселы, истории милы и наивны. Но Коля так и не возвращается. Меня это беспокоит с каждой минутой всё больше. Конечно, возможно, он не хочет идти в класс заплаканным. Но куда он сейчас пойдёт? Домой? А если ему сейчас сложно там находиться, как он пойдёт туда в расстроенных чувствах? Наверняка где-то прячется… Проклятье. Вот поэтому учителя не проникаются к детям.

После урока я выхожу на улицу. Школьный двор встречает меня густой, влажной, тёплой, красочной картиной. Высокие деревья стоят в разноцветных кронах. Жёлтых, оранжевых, бурых, кое-где ещё зелёных. Каждая деталь здесь наполнена жизнью. Потрёпанные лавочки, скрытые под деревьями, помнят целующихся подростков, расписанные кирпичные стены хранят на себе всякие глупости, и эта несчастная, полуразрушенная цветочная клумба, которую не пнул только ленивый. Они все отражения, отпечатки детских эмоций. Тут по-своему уютно.

Я иду медленно. Смотрю на клёны, на берёзы, на то, как ветер срывает разноцветные листья и несёт их через двор. И думаю, всё не так плохо. Осень меня успокаивает. В ней можно ничего не хотеть.

Стоит мне остаться наедине, как я погружаюсь в сложную смесь чувств из потерянности и облегчения. Похоже на прыжок веры с чётким осознанием, что в конце я разобьюсь, но сопротивляться уже нет смысла. Ощущаю себя так, будто лечу. Это единственная свобода, на которую у меня хватает смелости. Сдаться, отпустить. Падать безумно приятно.

Я останавливаюсь у ворот школы и тут чувствую острое желание покурить. По дороге домой нельзя. Если ученики увидят, что Мария Дмитриевна курит, и слух расползётся, начальство сделает выговор. Я сворачиваю за гаражи возле школы. Рискованный шаг, но оправданный крайней нуждой. День был тяжёлый.

За гаражами пахнет ржавчиной и мокрым бетоном. Я делаю шаг и замираю.

На корточках, спиной ко мне, сидит Коля. Курит. Выглядит как малолетний гопник. Куртка нараспашку, руки в карманах, сигарета в зубах. Он не слышит меня. Я стою, смотрю на него, а в голове пусто.

Он оборачивается, глаза расширяются, зрачки прыгают, сигарета падает в лужу, он дёргается, вскакивает и ругается.

— Ох епт!

Мальчик таращится на меня, как загнанный зверёк. Ждёт, что я заору, потащу к директору, позвоню родителям. Я не двигаюсь с места. Ну и что мне с ним делать? Не знаю. Я вообще не должна здесь быть.

Пока я стою и прохожу стадию отрицания, юркий парнишка берёт инициативу.

— Мария Дмитриевна, а вы чего тут? — голос дрожит, но не утрачивает привычной дерзости, даже сейчас. Он глядит на меня со страхом, который пытается прикрыть вызовом.

И что ответить? Не скажешь же, что покурить пришла.

— Тоже покурить пришли? — произносит как шутку. Но бегающий взгляд и то, как он инстинктивно пятится назад, показывают, что ему совсем не до смеха. Он реально боится. Хах, ну да, гопник как же. Улыбаюсь, скрестив руки на груди. Просто потерянный ребёнок. Но ловкий, зараза. Теперь откровенно врать придётся. Я вздыхаю и наклоняю голову, перевожу тему на него.

— Просто так в четырнадцать курить не начинают, — говорю спокойно, пытаюсь расслабиться и влезть обратно в костюм училки, который сняла когда-то давно, а теперь чувствую себя в нём глупо.

— Мне шестнадцать, — возражает он, будто это всё объясняет.

Я подхожу ближе. Принимаю устойчивую позу, нога чуть вбок, руки в карманах утеплённой кожаной куртки. Кожанка. Единственная вещь, которая выбивается из образа строгого преподавателя. Поэтому она мне очень нравится. Он напрягается. Я смотрю на него: синяк под глазом уже начал желтеть по краю, челюсть сжата.

— И что же мне с тобой делать… — говорю с тяжёлым выдохом, как будто передо мной невыполнимая задача. Я не могу просто осудить его, сама начала курить в пятнадцать, ненавижу лицемерие.

— Понять, простить и отпустить… — жалобно, с надеждой бормочет мальчик. Строит виноватую мордашку. Я даже не знала, что он так умеет. Забавно, не сдерживаю короткий смешок.

— Понять? Можем попробовать, а дальше посмотрим.

Упираюсь плечом в кирпичную стену гаража и разворачиваюсь всем корпусом к нему, смотрю тем же проницательным взглядом, что и на уроке, когда слушала историю. Коля мнётся, явно не ожидал такой реакции. Он вообще часто смотрит на меня как на восьмое чудо света. Начинаю понимать, почему. Поглядывает искоса и хмурит брови. У него на лице написано «Она что, реально хочет, чтобы я объяснял, почему курю?»

— Ладно, чтоб тебе было проще, задам наводящий вопрос. Ты глушишь никотином чувство тревоги?

Мой нежный учительский голос звучит здесь, за гаражами, неестественно, а оттого жутковато. Возможно, поэтому глаза парня лезут на лоб, и он втягивает голову в плечи, отшатывается назад.

— Тревога, с чего вы взяли… Может, я просто хочу крутым выглядеть, — он мотает головой и поднимает брови. Пытается уйти от разговора, спрятаться.

— Дело правда только в этом? Странно… Рядом нет никого, кто мог бы видеть, какой ты крутой. А ещё, чтобы выглядеть крутым, не обязательно выкуривать три штуки за раз.

Я киваю на бычки у его ног.

— Знаешь, твой ответ вызвал у меня только больше недоумения. Что ж, придётся идти к директору.

Строю притворно разочарованное выражение лица. А потом наслаждаюсь его бурной реакцией.

Коля застывает на секунду, в шоке от того, что его дразнит преподаватель, потом хмурится, моргает пару раз, открывает рот, но передумывает говорить то, что хотел, и закрывает рот. Глубоко вдыхает и задумывается, явно пытаясь сообразить, что я вообще от него хочу. Улыбаюсь сама себе, люблю заставлять детей думать. Терпеливо жду, когда он выдаст мне то чудо, которое создаётся сейчас в его голове. Это должно быть что-то новое для него, возможно, он сам впервые пытается себя понять.

— Ну… старшаки дали попробовать, мне понравились ощущения, расслабляет типа. А дальше… ну да, когда всё идёт по… — пытается подобрать слово вместо мата. — …по одному месту, хочется закурить.

Он замолкает, повторяет мою позу, прижимается к стене и упрямо смотрит, давая понять, что он закончил объяснения. Вопреки его желанию, не сдаюсь, лишь киваю головой и жду продолжения. Коля цокает и втягивает воздух сквозь зубы, отворачивается, ищет в противоположном ряду гаражей ответ на мой вопрос. Затихает, почти не дышит, у него опять то же выражение лица, что и когда он говорил про «втык» и «замяли». Смотрит будто в пустоту, с натянутой, обречённой улыбкой.

— Я злюсь… постоянно. На учителей, на родоков… я не подхожу и меняться не хочу. Не знаю, бесит, что всем всё равно на меня, наверное. Как будто я могу хотеть только полную хрень, и я как бы тоже…

Он прерывает себя, будто боль от слов превысила критическое значение. Ощетинивается, сжимает зубы, его трясёт от злобы. А потом резко оборачивается ко мне и шипит, вкладывая всю скопившуюся ненависть в слова.

— Да пошли вы. Зачем притворяетесь, что вам не пофиг? Хотите исправить педагогически запущенного, несоциализированного, невоспитанного ребёнка? Что вам за это, премию дадут?

Он угрожающе наклоняется ко мне, впивается в меня ядовитым, обиженным взглядом. Ярости так много, что она сейчас разорвёт его, и скороговорка сложных слов высвобождает лишь малую часть того, что сидит в парнишке годами. Ему хочется что-то уничтожить, а я просто под руку попалась.

— Я покурить пришла.

Беру паузу, сую в рот сигарету, чиркаю зажигалкой, затягиваюсь. Мысли роятся в голове, а чувства мешают им складываться в единую картину. Табак делает своё дело, распрямляет запутанный клубок моих нервов. Люблю первую затяжку. Погружаюсь в свои ощущения и с опозданием замечаю, как он на меня смотрит. Лицо Коли выражает что-то среднее между благоговением и ужасом. А потом он резко выдыхает, улыбается и смеётся, еле слышно, откидывает голову, упирает её в стену, зачёсывает волосы пятернёй назад. Он не знает, что делать, что говорить, что чувствовать.

— Педагогически запущенный, несоциализированный, невоспитанный… — протяжно выдыхаю эти слова вместе с дымом. — Наверное, часто слышал, раз хорошо запомнил. Родители так называют?

Реакция мгновенная, хоть и невнятная. Его улыбка дёргается, и он кивает головой, глядя в сторону гаражей пустым взглядом.

— Всё настолько плохо? — всё же решаюсь осторожно спросить. Он пожимает плечами, косится на меня, и в этом быстром взгляде ощущается уважение и интерес. Я пока не разобралась, что этот взгляд значит, и это настораживает.

— Плохо. Отец говорит, мне нужно взяться за ум, а я не понимаю, зачем… Это всё какая-то херня бессмысленная. Да и вообще, думаю, я просто тупой, нет у меня ума, не за что браться, достали.

Его голос звучит настолько горько, подавленно, что у меня у самой сердце сжимается от боли и обиды. Затягиваюсь, чтобы дать шанс мыслям сложиться в предложение.

— Если «возьмёшься за ум», станет плохо по-другому. Будешь не собой, а карикатурой на врача, юриста… учителя.

Ставлю кавычки пальцами. Замолкаю, даю понять, что говорю из своего опыта.

— У тебя есть смелость быть неудобным. Я так не умела. Но ты не я. Ни за что не сдашься, дерзай.

Дым клубится из моего рта и тянется вниз, рисуя на лужах замысловатые узоры. Когда-то и мои мечты имели шанс стать реальностью. Нужно было лишь дерзнуть, а я не стала.

Он глядит на меня так, будто увидел впервые, будто для него я стала совершенно другим человеком. Коля ничего не говорит, но его взгляд проясняется, а спина выпрямляется. Он явно что-то для себя решил. Мне становится за него спокойнее. Остаётся только одна вещь, которая меня тревожит.

Что происходит дома, когда за ум Коля так и не берётся? Я не знаю, как спросить.

— В тебя что, ум вбить пытаются? — спрашиваю будто между делом, потому что я без понятия, как о таком говорить. Для таких разговоров мне явно не хватает того, что я помню с университетских пар по психологии.

— А?

Мальчик смотрит на меня в упор, пытаясь понять сначала, что я вообще сказала. А когда додумывается, с чего взяла, что его бьют дома, светлеет лицом и улыбается.

— Аааа, фингал, не, это я в лагере подрался, — говорит легко и непринуждённо, а потом лыбится во все зубы, будто это была ерунда. От сердца отлегает, выдыхаю и расслабляю лицо. Докуриваю сигарету. Если б не она, не знаю, как бы вывезла этот диалог.

— Че, обосрались, да? Можете спокойно курить, я никому не скажу, если вы никому не скажете про меня.

Хищно скалится, издевается. Парнишка явно проверяет границы дозволенного, но его глаза остаются тёплыми.

— Так, ты палку-то не перегибай.

Чуть повышаю голос и выбираю строгий тон, но он не сдувается, смотрит пристально, дерзко. Не сдерживаю улыбку. Она по-дурацки расползается по моему лицу. Быстро достаю вторую сигарету, беру в рот, поджигаю. Курю за гаражами при своём ученике… ниже падать некуда. Дым выходит из меня вместе с усталостью и признанием поражения.

— Мелкий, наглый засранец, — звучит невнятно из-за сигареты в губах. Но Коля всё равно доволен, как кот, лыбится неприлично широко.

— Ну раз уж вы не против.

Он тоже закуривает. Я мотаю головой и посмеиваюсь, но ничего не говорю. Пусть побудет так. Только сегодня, ещё пару мгновений, хочу быть неправильной. Смотрю на то, как ребёнок, за которого я ответственна, с наслаждением, прикрыв глаза, затягивается. Понимаю, что ошиблась минуту назад. Падать есть куда, и дно может быть намного дальше, чем я готова признать. И всё же, несмотря на рискованное поведение, именно сейчас я ощущаю почву под ногами, впервые за долгие годы.