Чужие

Глава 1

­­ Холодный линолеум впивается в щеку. Гулкий свист ремня рассекает воздух и обрушивается огненной полосой на спину. Голос матери, хриплый от водки и злобы: "Щенок паршивый! Еще раз в милицию позвонишь?!" Тяжелый сапог отчима толкает под ребра, вышибая воздух. Темнота. Боль. Страх, сжимающий горло холодным комком...

"А-а-а-ахх!" Ваня дернулся, вынырнув из кошмара. Холодный пот стекал по вискам, сердце колотилось, как пойманная птица. Не дом. Не линолеум. Темнота вокруг была другой – густой, сырой, но... не враждебной. И тепло. Твердое, живое тепло прижалось к спине, боку, ногам. Тяжелое, ровное дыхание. Шершавый язык вдруг лизнул его мокрую щеку. *Лизь*.

"Гроза..." – прошептал Ваня, лежавшему псу у него за спиной как стена. Мелкая дрожь у самого бока – Белка зарылась глубже под его худую руку.

"Тихо..." – прохрипел Ваня, вжимаясь в знакомую шерсть Грозы. Пес ответил глухим урчанием где-то внутри своей могучей груди.

Кошмарный сон отступал, растворяясь в знакомой реальности подземелья. Они лежали в бетонной трубе теплотрассы, куда пробирались прошлой ночью, спасаясь от ноябрьского ветра. Ваня почувствовал знакомые запахи: пыль, металл, мокрая шерсть, собачье дыхание. Его стая. Его семья.

Пора. Утро. Холодно и голодно.

"Подъем!" – хлопнул себя по бедру Ваня. Тени зашевелились. Первым поднялся Гроза, потянулся, костяшки хрустнули. Из угла, фантомом, выплыл Кошмар – темно-бурый исполин со шрамами на морде. Он молча встал рядом с Грозой, зоной тяжелого молчания. За ним – Жигуль, черный и поджарый, с белой звёздочкой на груди, его умные глаза сразу сканировали пространство. Рыжий Мальборо с ободранным ухом, зевнул во всю пасть. Из угла выполз Хитрый – мелкий, юркий песик цвета пыли, мастер незаметно стянуть что-нибудь. Он тут же начал обнюхивать пол в поисках крох. Пепси, рыже-белый кобель с неиссякаемой энергией, уже вертелся у ног, подталкивая носом: *Пошли, пошли!* Первая цель – тепло. Стая ожила. Десять хвостов затрепыхались. Они вышли на улицу.

На улице Москва встретила их колючим ветром, слякотью и запахом дешевого бензина. Серое небо, слякоть под ногами, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Ветер гнал по асфальту пустые пачки от "Парламента" и "Явы". Сумерки сгущались в подворотнях. Стая, плотным, инстинктивным строем, ведомая Грозой и Ваней, с Кошмаром в арьергарде, двинулась к теплой струе пара, бившей из решетки теплотрассы у вокзала. Уже толпились люди-тени. Кошмар сделал шаг вперед, просто присутствуя. Пространство перед решеткой расчистилось. Ваня прижался спиной к горячему металлу, прикрытый телом Грозы. Белка, дрожа, забилась к нему под полу куртки. Жигуль, черный и невидимый в сером свете, отделился от стаи и стал у края тротуара, его острые глаза сканировали подозрительные фигуры. Мальборо сел рядом, настороженно втягивая воздух носом.

Завтрак. Утро было временем булочных. Они двинулись к знакомому перекрестку возле станции. Люди спешили на работу. Ваня знал – утром они добрее, или просто торопятся и не хотят связываться. Он выбрал место у входа в метро, где поток был гуще. Белка и еще пара мелких собачонок тут же улеглись рядом, жалобно поджав хвосты и заглядывая прохожим в глаза. Сам Ваня встал чуть поодаль. Его рваная куртка (на три размера больше), огромная варежка на одной руке и худое, перемазанное сажей лицо делали свое дело.

"Подайте, люди добрые... Хлебушка... Собачек покормить..." – голос его был тонким, но чистым. Не собачий вой, не мычание – человеческая речь, пусть и простая. Купюры, монеты падали в жестяную банку, которую он держал. Иногда – кусок булки, пирожок. Первый удачный "улов" – почти целая сдобная булка, брошенная женщиной в дорогом пальто, явно чтобы отвязаться. Ваня тут же разломил ее. Большую часть – собакам. Мальборо и Жигуль получили крупные куски. Белке – поменьше, но она тут же юркнула подальше, чтобы спокойно съесть. Сам Ваня отломил маленький кусочек, быстро сунул в рот. Теплый, сладкий... Облизал пальцы.

"Мальборо, сиди!" – рявкнул Ваня, когда рыжий кобель заворчал на слишком резко замахнувшегося портфелем мужчину.

Вдруг Хитрый метнулся – юркнул под ноги женщине, та уронила ватрушку. Миг – и песик был уже у Вани, добыча в зубах.

"Молодец, Хитрый!" – Ваня разломил ватрушку.

Пепси, получив свою долю, тут же начал скакать вокруг, толкая остальных носом, требуя еще.

"Пепси, уймись!" – засмеялся Ваня. В таком вот промысле и прошли утренние часы.

Обед – время кафе и столовых. Они патрулировали задворки знакомых заведений.

Ваня знал, куда лучше выносили объедки. Возле одной "забегаловки" пахло особенно вкусно – жареной картошкой и мясом, запах которых смешивался с вонью помоек и криком ворон. "Кошмар, гони птиц!" – бурый пес с грозным рыком бросился к бакам. Вороны взметнулись черным облаком. Вышел повар Вася. "Эй, Маугли! Опять тут со своей бандой?" – не злобно буркнул повар и вывалил ведро объедков в бак.

"Быстро!" Свист Вани – стая ринулась. Гроза и Кошмар взяли крупные куски мяса. Жигуль и Мальборо – кости. Хитрый юркнул под бак, вытащив просыпавшуюся картофелину. Белка и Пепси носились внизу, подбирая крошки. Ваня нашел половинку котлеты.

"Спасибо, дядя Вася!" – крикнул в пустоту. Пепси, мгновенно расправившись со своим куском, тыкался мокрым носом в Ванину котлету. Ваня отпихнул его, но в уголке рта дрогнула тень улыбки.

"Жадина" – отломил ему кусочек и вытер руки о штаны. Копейка тявкал, пытаясь дотянуться до края бака. Ваня поднял щенка, дал ему мелкий кусочек мяса.

Они шли по знакомым улицам, избегая милицейских машин и злых дворников. Иногда Ваня останавливался у ларька и просил милостыню снова. Возле ларька с чебуреками "Пепси, крутись!" – пес встал на задние лапы, неуклюже вертелся. Кто-то засмеялся, бросил монетку. Купили самый дешевый чебурек у хмурого продавца. Горячий жир обжигал пальцы. Половину – стае, половину – себе. Рай. Один раз попали под дождь со снегом. Промокли до нитки. Спрятались под мостом. Собаки отряхивались, облизывали друг друга и Ваню. "Балтик, лапу покажи" – Ваня размотал мокрую тряпку на лапе пса, погладил. Рана была чистой. Перевязал новой тряпкой, найденной у мусорки. "Копейка, ко мне!" – дрожащего щенка он затолкал себе под куртку, согревая. Лада вылизывала ему мокрые волосы. "Мальборо, не рычи!" – приструнил Ваня рыжего, заворчавшего на слишком близко подошедшего пса-одиночку. Кошмар просто сделал шаг вперед – чужак отступил.

К вечеру стало совсем холодно. Ветер пробирал до костей. Мальчик потер окоченевшие руки, пора искать ночлег. Старая труба была занята – там уже кто-то спал. Они двинулись к полуразрушенному зданию на окраине района. Там, в подвале, за грудой кирпичей, была их запасная "берлога" – относительно сухое место, защищенное от ветра. Прокравшись внутрь, Ваня первым делом нашел свой "тайник" – старую, прожженную ватную куртку, спрятанную под камнем. Он натянул ее поверх своей. Потом начал обустраивать лежбище. Сгреб в кучу старые тряпки, картон, что нашел тут же. "Место, Гроза!" – позвал он. Большой пес подошел и улегся, принимая на себя часть "постели". Ваня пристроился рядом, прижавшись спиной к его теплому боку. Одна за другой собаки укладывались вокруг, образуя живой, дышащий ковер. Белка умастилась у него на коленях, свернувшись клубочком. Жигуль лег у ног. Мальборо пристроился с другой стороны, положив тяжелую голову мальчику на ногу. Темнота подвала сгущалась, но здесь было не страшно. Здесь пахло его стаей. Холод отступал, сменяясь густой, сладкой усталостью. Боль, голод, кошмары прошлого – все растворилось в этом кольце тепла, верности и немого понимания. Шерсть под пальцами, вес головы на ноге, надежный тыл за спиной. Даже беспокойное тепло Пепси было частью этого мира. Его мира. "Свои..." – выдохнул Ваня, тонув в тепле. Тяжелые веки слипались. Не надо слов, не надо команд. Только дыхание стаи, ритм его ночного убежища. Сон накрыл его, как теплая волна, без снов, без страха. Под вой ноябрьского ветра над засыпающей, хриплой Москвой. Он был защищен, он был дома.

Серый свет пробивался сквозь щели в стене. Ваня проснулся от знакомого толчка в бок – Пепси, не в силах сдержать утреннюю энергию, тыкался в него мокрым носом. Мальчик отмахнулся, прижимаясь спиной к незыблемому теплу Грозы. Утро было ритуалом: холод, голод, и медленное, неохотное пробуждение стаи. Белка уже суетилась у его ног, а Кошмар, черный исполин, стоял у входа, вслушиваясь в уличные звуки.

«Подъем», – сипло произнес Ваня, потирая лицо. Он потянулся к своему тайнику – спрятал фуфайку. День начинался как обычно. Они вышли на промозглую улицу. Москва дышала осенней сыростью. Стая, ведомая Грозой и Ваней, двинулась к рынку – вчера там упала коробка с печеньем, можно было поискать крошки. Возле помойки за углом пахло неестественно вкусно, пахло свежим мясом. Мальборо первым насторожил уши, его нос задрожал. Жигуль издал короткий, вопросительный вздох. И тут из-за угла показался мужчина в рабочей одежде. Он бросил на землю большой, кровавый кусок требухи. «На,берите, животные голодные», – бросил он и отошел. Это был сигнал. Инстинкт пересилил дисциплину. Гроза, рыча от нетерпения, первым ринулся к добыче. За ним, забыв обо всем, помчались Мальборо, Жигуль, Пепси. Даже осторожный Хитрый выскочил из тени. Только Белка на мгновение замерла, глядя на Ваню, но голод и вид пирующей стаи оказались сильнее. Она рванула вслед.

Ваня остался один, наблюдая, как его семья с радостным рыком разрывает нежданное угощение. И в этот момент к нему подошли они. Сперва он увидел милицейскую форму, и внутри всё сжалось в ледяной комок. Ноги сами сделали шаг назад, к стене. Но потом он разглядел двух женщин. Одна, постарше, в простом, но теплом пальто, смотрела на него не зло, а с какой-то странной, щемящей грустью. Вторая, помоложе, попыталась улыбнуться. «Мальчик, как тебя зовут?» – мягко спросила старшая. Ваня молчал, прижимаясь к кирпичной стене. «Не бойся, мы не причиним тебе зла. Видишь, я Людмила Сергеевна, а это Ольга. Мы из социальной службы. Мы хотим помочь». Их голоса были тихими, ласковыми. Они не хватали его, не кричали. Они говорили, что отвезут его в тепло, накормят, что ему не нужно будет мерзнуть и голодать. И в его уставшей, детской душе что-то дрогнуло. Может, правда? Может, есть место, где нет этого вечного холода?

«Поедем с нами, хорошо?» – настаивала Людмила Сергеевна, и ее рука осторожно легла на его плечо. Он неловко кивнул. Но чем ближе они подходили к припаркованной милицейской «Волге», тем сильнее сжималось сердце. Тревога, поначалу приглушенная ласковыми словами, снова поднялась из живота и сдавила горло. А где его стая? Он обернулся. Собаки всё ещё дрались за мясо, отталкивая друг друга. Их обманули. Их ОТВЛЕКЛИ. Милиционер открыл заднюю дверцу. «Садись, парень». И тут Ваня всё понял. Его не везут в какое-то абстрактное «тепло». Его увозят ОТСЮДА. ОТ НИХ.

«Нет...» – вырвалось у него. Но было поздно. Женщины мягко, но настойчиво втолкнули его в салон, усадив между собой. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным щелчком. В этот момент с рычанием и лаем примчалась стая. Гроза, с окровавленной мордой, с яростью бросился на дверь, царапая металл когтями. Кошмар с грозным рыком встал перед капотом. Белка и Пепси метались у колес, отчаянно лая. Машила тронулась.

«НЕТ! ОТКРОЙТЕ! ГРОЗА! БЕЛКА!» – дикий, нечеловеческий крик вырвался из Вани. Он рванулся к дверной ручке, но ее блокировали. Он бился о стекло, заливаясь слезами, видя, как знакомые морды с отчаянием бегут рядом. «МОИ! ЭТО МОИ! ВЕРНИТЕ МЕНЯ!» Машина набирала скорость. Сильные руки женщин удерживали его. Он вырывался, царапался, рыдал. За окном мелькали верные тени, но их лай становился всё тише, отчаяннее. Вот Жигуль отстал, вот Мальборо замер посреди дороги, беспомощно глядя вслед. Дольше всех бежал Гроза, его мощное тело напряжено до предела, но и он не мог угнаться за машиной. Его силуэт становился всё меньше, пока не слился с серой мглой улицы.

Мальчик уткнулся мокрым лицом в грубую ткань сиденья. Всё было кончено. Их обманули. Его предали. Его оторвали от единственной семьи, которая у него была. Рыдания стихли, сменившись глухими, безнадежными всхлипами. Он сидел, безвольно обмякший, глядя в мутное стекло, за которым исчез его мир. Он больше никогда их не увидит. Эта мысль была острее любого ножа. В салоне пахло чужим, казенным табаком и ложью. Было тихо. Только мотор гудел, увозя его в неизвестность, прочь от верности, тепла и любви его мохнатого племени.