Чудеса у меня под ногами

Предисловие

Всю жизнь, с раннего-раннего детства, я обожал что-нибудь искать: грибы в лесу, ракушки в пляжном песке, старинные монеты среди пуговиц в бабушкиной шкатулке. Мне было не важно, что искать. Главное – это был сам процесс! И, наверное, я не испытывал бы такой привязанности к этому процессу, если бы мне не сопутствовала удача, порой головокружительная.

С ранних лет особый интерес у меня вызывали разного рода древности, старинные вещи – немые свидетели событий, происходивших задолго до моего рождения. Изначально, как и, наверное, любой другой ребёнок, я наивно полагал, что весь мир вокруг появился вместе со мной. А потом пришлось долго привыкать к мысли, что окружающий меня мир существовал задолго до моего рождения, и начало его не застали не только мои родители, но даже дед с бабушкой. Поначалу это просто не укладывалось в голове! И любая информация о том, «что было раньше» вызывала у меня огромный интерес. Поэтому, когда я научился читать, одними из моих первых прочитанных книг стали книги об археологических раскопках и о происхождении человека.

На следующем этапе меня ждало ещё более удивительное открытие: мир существовал задолго до появления человека! И даже задолго до появления самой примитивной жизни на Земле! Он был другим, абсолютно не похожим на нынешний, и попытки заглянуть в него хотя бы «одним глазком» привели меня к науке палеонтологии…

Но кроме бездны былых времён, меня не менее влекли бездны земных недр. Жажда понять, что находится у нас под ногами, в глубине Земли, заставляла меня брать в руки лопату и вгрызаться в недра огорода у нашего дома. Год за годом я копал ямы всё глубже и глубже, попутно совершая маленькие археологические открытия…

Конец этим раскопкам положило знакомство с гранитным карьером. Бездна этой горной выработки произвела на меня сильное впечатление. И с этого момента я окончательно и бесповоротно стал превращаться в искателя-скитальца, охотника за ископаемыми древностями, окаменелостями и минералами…

Однажды поздним вечером, в маленьком домике на берегу небольшой чукотской речушки, затерянной среди голых сопок Анадырского плато, девушка Женя, мой Друг и моя коллега по работе в геолого-поисковой партии, при пламени свечи зачитала мне отрывок из «Живой этики», в котором, по её мнению, было сказано словно обо мне:

«Познавательность есть особое качество сознания. Оно не зависит от рассудка; не зависит от окружающей среды; не зависит от школьного образования, - оно слагается в области сердца. Человек, накопивший это качество, не может быть отрешён от познавания. Посредством психической энергии он найдёт возможность познавать даже среди самых отвратительных обстоятельств.

Особенно значительно наблюдать таких людей от малых лет. Они отличаются от окружающих их и как бы знают своё назначение. Иногда эти знания проявляются даже в неожиданных словах. Иногда сами действия ребёнка показывают, насколько дух его ищет нечто определённое…»

Каждая из описанных в этой книге историй уходит своими корнями в моё необычное, насыщенное различными увлечениями детство. В процессе взросления большинство увлечений отсеялось, освободив место тем, что были связаны с искательством, исследованием земных недр и прошлого нашей планеты.

Многие из нас хоть раз в жизни находили в лесу, в полях, в горах, на речном или морском берегу что-либо необычное, оставившее след в памяти на всю жизнь, или хотя бы на долгие годы. Но есть особая порода людей, для которых искательство становится образом жизни и даже профессией. Например, это геологи, археологи, палеонтологи. И чаще всего эти профессии выбирают по зову сердца, ибо их издержки – «скитальческий» быт в периоды полевых исследований, полная самоотдача, часто невысокая зарплата – многим кажутся не по плечу. Но те, кто всё-таки выбирает этот путь, - счастливые люди, ибо интереснейшие открытия, находки, яркие экспедиционные впечатления и приключения наполняют их жизнь глубоким смыслом и содержанием. Своим кропотливым повседневным трудом они мало-помалу расширяют горизонты наших знаний о нашей планете, её истории, истории человечества.

Часто бывает, что значительные открытия совершаются не профессионалами, а любителями. Бывает даже, что открытия делаются вообще случайными людьми, не лишенными, однако, наблюдательности и пытливого ума. Кто-то, например, обратил внимание на необычный камень, подобрал его, показал специалистам – а камень оказался метеоритом. Кого-то заинтересовал черепок на пашне – и по его сообщению археологи раскопали в этом месте древнее поселение. А кто-то увидел на дне оврага необычно крупную кость…

Много интересного порой лежит у нас прямо под ногами - стоит лишь разглядеть, наклониться и поднять…

Глава 1 Золото

В детстве среди моих разнообразных увлечений выделялось одно, обещавшее принести нашей семье большую практическую пользу, - я мечтал найти клад.

Мне очень хотелось помочь своим родителям поправить материальное положение нашей семьи, подорванное пожаром. Пожар этот случился одной морозной зимней ночью, когда мне было всего полтора года. Наша семья тогда жила в небольшом прикамском городке Чёрмозе, в обычном деревянном доме. Дом сгорел. Все чудом остались живы, но физические и психологические травмы получили практически все члены нашей семьи. А вскоре после случившегося на семейном совете было принято решение о переезде на Украину, на родину деда, в город Кременчуг.

В Кременчуге мы поселились в небольшом частном домике на окраине города. Первые годы наша семья, состоявшая из шести человек, жила достаточно бедно, поскольку приходилось ремонтировать глинобитный дом и обживаться хозяйством. Но дети - я и моя младшая сестра - ничем не были обделены: одеты, сыты, ухожены, имели массу игрушек и стопки детских книжек. Наше детство было счастливым. Тем не менее, разговоры родителей о проблемах семейного бюджета в тесном доме не могли не доноситься до наших ушей…

Однажды, выгребая из остывшей печки угольный шлак, отец обнаружил в нём жёлтый, блестящий как ёлочная мишура, камень. Удивлённый этой неожиданной находкой, он позвал маму. Заинтригованные, подбежали и мы, дети. Отец высказал робкое предположение, что это золото. Но как оно попало в печь? Это могло произойти только вместе с углём. После недолгих размышлений о том, что делать дальше, у родителей возникла идея показать находку какому-нибудь ювелиру. Но едва отец покрепче сжал камень в своей ладони, он с тихим хрустом превратился в груду мелких осколков. Вместе с этим камнем рассыпалась в прах и наша надежда скоро разбогатеть. Родители поняли, что это не золото. Но что?

Мои представления о золоте в те детские годы были, конечно, ещё весьма расплывчаты и наивны. Например, и я, и моя сестра всерьёз думали, что фольга от шоколадных конфет делается из золота. Мы собирали и хранили её как драгоценность. Настоящего же золота мы не знали - золотых украшений ни у мамы, ни у бабушки не было. Поэтому я всерьёз воспринял предположение кого-то из взрослых, что золото в печке могло просто «перегореть» - якобы, поэтому оно и рассыпалось. Чтобы не допустить подобного в будущем, я принялся перелопачивать угольную кучу в сарае. Но сколько я ни рылся в угле, золота там так и не нашёл.

Однако горячее желание помочь родителям поправить материальное положение нашей семьи заставило меня приступить к реализации другого плана: я решил попытать счастья в поисках клада…

Начитавшись книг об археологических раскопках и наслушавшись бабушкиных рассказов о найденных в огородах кладах, я всерьёз поверил в то, что земля и нашего огорода может скрывать некие ценности. Ближе к осени, когда урожай с некоторых грядок был уже собран, я принялся за дело. Взрослые восприняли моё начинание достаточно либерально и с долей иронии: мол, чем бы дитя ни тешилось - лишь бы не плакало. В глубине души они, наверное, хоть немного, но надеялись на мой успех: чем чёрт не шутит - может на самом деле клад найдёт. Во всяком случае, дед, иронично посмеиваясь, вспоминал евангельскую притчу о сыновьях виноградаря. Эта притча гласила о том, как умирающий отец указал своим сыновьям на зарытый в винограднике клад. Сыновья перерыли весь виноградник, но ничего не нашли. Зато виноград на тщательно перекопанной земле стал обильно плодоносить.

«Археологические раскопки» в нашем огороде длились с сезонными перерывами не одно лето, охватывая то один, то другой участок огорода. Я находил куски полуистлевшей древесины (корни давно спиленных садовых деревьев), обломки костей и зубы мелких домашних животных, кусочки угля, ржавые гвозди. Особенно меня интриговали редкие находки морских ракушек. Их присутствие в почве нашего огорода невольно наводило на мысль, что когда-то здесь было море. Но заветного сундучка или горшочка с золотыми монетами я так и не нашёл. На глубине больше метра моя лопата иногда вскрывала тонкие прослои чистого песка – такого же, как на берегу Днепра. Интересно было узнать, что находится ещё глубже: глина, песок или камни? Так, постепенно, тающие мечты о кладе освобождали в моей голове место размышлениям о внутреннем строении Земли…

Интерес к камням проявился у меня тоже рано, лет в пять – шесть. В одном месте на нашей улице из земли торчал большой камень. В пять лет он казался мне скалой. И меня почему-то тянуло к нему как магнитом. Помню, мне было интересно: «А что внутри этого камня? Глубоко ли он сидит в земле? Что находится под ним?». Однажды, по пути из детского сада моё внимание привлекла россыпь на дороге, состоявшая из белых искрящихся, похожих на сахар-рафинад, камешков. Подобрал их и принёс домой. Правда, в сам дом мама меня с ними не пустила и заставила выложить их у порога. А когда пошёл дождь, я с интересом наблюдал за этими камнями сквозь приоткрытую дверь: растворятся они или нет? И вопреки внешнему сходству с рафинадом они после дождя остались неизменными.

Мой интерес к камню рос вместе со мной. Сопротивляться моим находкам маме приходилось всё сложнее. Когда я пошёл в первый класс, то у ворот школы обнаружил россыпи серого щебня. Щебень был совсем свежим и переливался на солнце гранями слагавших его зёрен. Равнодушно пройти мимо таких «сокровищ» я не смог. Выбирая самые красивые камешки, я набивал ими карманы своего пиджака. Неизвестно сколько бы щебня я тогда унёс в своих карманах, если бы меня не остановила вышедшая с родительского собрания мама. Помню, как она меня пожурила: «Я купила тебе школьную форму не для того, чтобы ты набивал её карманы камнями!».

А дома я систематически мучил деда вопросами о том, как называется тот или иной камень. Дед не был знатоком камня, и поэтому мог подсказать мне только три определения – «кремень», «гранит» и «порода». Поскольку одно и то же определение он порой употреблял для камней совершенно разного вида, я иногда сомневался в том, что он говорит правду, но другого источника информации о камнях у меня тогда не было. На защиту измученного мной деда пыталась встать бабушка. Но стоило ей неосторожно обмолвиться о расщепляющейся на тонкие листочки слюде, как я сразу сделал вывод, что и она тоже немного разбирается в камнях…

Родителям от моей жажды геологических знаний доставалось меньше всего. Мама после работы была с головой погружена в домашние дела. А отличавшийся всесторонней эрудицией отец вообще редко бывал дома. Он работал капитаном буксирного теплохода и часто уходил в рейсы на двое, а то и на трое суток. Однажды он принёс с работы большой блестящий камень мясо-красного цвета, издающий запах сырого речного песка. «Это пятихатский камень», - представил мне его отец. И я долгое время думал, что этот камень действительно так называется, не догадываясь, что на самом деле он просто происходит из Пятихатского карьера, расположенного на берегу Днепра.

Чуть позже мой лексикон обогатился ещё одним красивым термином - «минерал». Он был подхвачен из телепередачи «Клуб кинопутешественников». Врезалась в память картинка: Юрий Сенкевич, ведущий передачи, демонстрировал на столе какие-то большие блестящие камни, произнося их названия. Слово «минерал» в его рассказе звучало чаще всего, поэтому я его и запомнил. Поскольку же изображение в нашем телевизоре было чёрно-белым, у меня сложилось убеждение, что «минерал» - это название чёрного блестящего камня. Вспомнив, что похожие «минералы» встречались мне в кучах щебня на ближайшей стройке, я тут же бросился собирать их…

Во втором классе, на уроках природоведения, мои знания о камнях значительно расширились. Ещё на летних каникулах, получив в школьной библиотеке учебник «Природоведение», я сразу взялся за его изучение, привлечённый цветными иллюстрациями «полезных ископаемых» на развороте его обложки. Там были изображены медный колчедан, боксит, апатит, графит, каменная соль, золото. Оседлав велосипед, я принялся обследовать кучи щебня на стройках и железнодорожные насыпи в поисках похожих камней.

С началом нового учебного года моё знакомство с полезными ископаемыми продолжилось уже в стенах школы. Однажды учительница принесла на урок коробки с разными камнями. В них лежали образцы гранита, ракушечника, кварца, слюды, железной руды, угля, торфа, мрамора. Эта школьная коллекция навела меня на мысль собирать свою собственную коллекцию полезных ископаемых…

Мама хотя и не приветствовала на первых порах появление в нашем доме «булыжников с улицы», позже всё-таки внесла весомый вклад в развитие моего увлечения. Она стала приносить мне книги о камнях, с помощью которых я пытался определять свои находки. Через год я уже уверенно определял кварц, слюду, полевой шпат, гранит, слюдяной сланец. А ещё она приучила меня мыть камни щёткой с мылом и складывать их в коробки из-под конфет. Так моя коллекция «полезных ископаемых» постепенно приобретала цивилизованный вид.

Осматривая кучи щебня, я порой находил в них камни с золотисто-жёлтыми металлически блестящими включениями. «А вдруг это золото!?» - думал я, и даже хвастался своими находками одноклассникам. Но однажды мои подозрения развеял приехавший с Южного Урала родственник – дядя Володя:

― Да это колчедан! - с абсолютной уверенностью воскликнул он. - Приезжай к нам в Верхний Уфалей – у нас там его столько валяется!..

Ещё раз досконально осмотрев «вкрапления золота» и сравнив их с описаниями колчеданов в «Определителе» Музафарова, я убедился, что это действительно один из них – либо серный колчедан (пирит), либо медный колчедан (халькопирит). Позже прочитал в литературе, что эти минералы часто принимали за золото неопытные золотоискатели. Они же прозвали пирит «золотом дураков». Так что не я один попался «на удочку» природы.

Между тем, одноклассники, узнав о моём «странном» увлечении, порой прикалывались надо мной: «Ну что, нашёл золото?». Видимо, они считали, что я только для того и «роюсь в камнях», чтобы найти среди них золотые самородки.

Первое настоящее золото я увидел в августе 1978 года в витрине Пермского краеведческого музея. Там было много разных красивых камней, подобных тем, что были изображены в «Занимательной минералогии» А. Е. Ферсмана. Камень с золотом среди них красотой не выделялся. Да и крохотные жёлтые вкрапления разглядеть в нём удалось не сразу. Табличка под камнем гласила: «Золото в кварце». «Почти как пирит, только цвет ярче», - подумал я.

О том, что в окрестностях Кременчуга есть несколько каменных карьеров, я знал с детства. Приглушённые звуки взрывов доносились из них почти ежедневно. Своими впечатлениями от осмотра одного из таких карьеров однажды восторженно поделился отец. По роду своей работы ему часто приходилось буксировать от карьерных причалов в Кременчугский порт баржи-рудовозы, гружёные щебнем. Во время одного из таких рейсов, пока шла погрузка, он нашёл несколько свободных минут, чтобы удовлетворить своё любопытство…

Тщётно я просил отца взять меня с собой в рейс. Работая сутки, а то и двое-трое, он не мог там «возиться» ещё и со мной.

Впервые к краю большого гранитного карьера меня подвела соседская девчонка. Это случилось, когда мне было 10 лет. Вид «разверзшихся» недр произвёл на меня глубокое впечатление. Я впервые увидел своими глазами те земные слои, до которых ещё недавно тщётно пытался добраться с помощью лопаты.

Отныне этот карьер стал главным источником образцов для моей коллекции. Через три года постепенно отсеялись другие увлечения. Камни заполонили все мои мысли и желания. В седьмом классе я уже твёрдо решил, что буду геологом.

В погоне за новыми находками и геологическими впечатлениями я облазил все гранитные карьеры в окрестностях Кременчуга. Но в большинстве из них породы были довольно однообразны – серые плагиоклазовые граниты, чёрные амфиболиты, розово-красные микроклиновые граниты. Душа же жаждала минералогических диковинок. Лишь с годами, благодаря терпению и наблюдательности, я постепенно стал открывать для себя в однообразных кременчугских гранитах мелкие выделения граната, эпидота, горного хрусталя, магнетита, малахита, турмалина и других минералов. Золота среди моих находок не было, хотя на первых порах едва ли не каждое включение золотистого пирита вселяло в меня робкую надежду…

Горная страна моего детства (Кременчуг, Песчанский гранитный карьер)

В 16 лет судьба на два месяца забросила меня в Днепродзержинск – промышленно развитый город, расположенный в ста километрах от Кременчуга. Будучи учащимся ПТУ, я проходил практику на одной из крупных заводских строек. Взобравшись однажды на башню, взметнувшуюся над городом на высоту птичьего полёта, я разглядел на городской окраине гранитный карьер…

Днепродзержинский карьер порадовал меня многими новыми минералогическими находками. Особенно меня впечатлили розовые граниты с обильными вкраплениями золотистого пирита и травяно-зелёного эпидота. Причём часто пирит выступал из породы отдельными мелкими кристалликами кубической формы. Привезённые из Днепродзержинска образцы я показал своим знакомым геологам, у которых консультировался уже на протяжении трёх последних лет. Внимательно и с интересом осмотрев камни, они высказали мнение, что данные пиритизированные граниты могут содержать в себе некоторую концентрацию золота. «Хорошо было бы отправить эти камни на анализ в Киев», - задумчиво произнёс Станислав Иванович. Но в то время он с супругой, Татьяной Владимировной, тоже геологом, уже давно были на пенсии и растеряли прежние профессиональные связи. Так что анализ моих образцов остался только в их пожеланиях.

А вообще, в рудных месторождениях золото часто концентрируется в кристаллах пирита в виде изоморфной примеси. Масса этой примеси обычно ничтожно мала. Но её наличие может указать на близкое расположение рудных жил с достаточно высокими концентрациями золота. Поэтому пирит и золото часто являются минералами-спутниками. Там, где много пирита, стоит поискать и золото. Не случайно у золотоискателей прошлого «золото дураков» постоянно маячило перед глазами.

Второй раз настоящее золото я увидел в витрине Музея естествознания Харьковского университета. Как и в Пермском краеведческом музее, это были мелкие вкрапления в какой-то породе. Но рядом, под стеклянным колпаком, находился большой золотой самородок, напоминавший своей ячеистой поверхностной скульптурой метеорит. Однако, внимательнее прочитав этикетку под ним, я был несколько разочарован – это был не настоящий самородок, а муляж, покрашенный «золотой» краской - муляж знаменитого самородка «Большой треугольник», найденного на Урале в 1842 году.

В 1987 году я поступил в Киевский геологоразведочный техникум, и там, через пару месяцев, в кабинете минералогии и петрографии сделал свою первую находку настоящего золота. Дело же было так. Пришло время сдачи зачётов по теме «самородные элементы». Я сдал зачёт одним из первых - на «пять». Но поскольку в техникум я пришёл уже «бывалым геологом», сокурсники часто обращались ко мне за консультациями. Действительно, многие из них до этого камень в руках не держали и проходили сейчас тот этап в его познании, который я проходил в детстве, лет за десять до этого. И вот, мы сидели за столами, заставленными ящиками с учебными образцами. Мои товарищи составляли описание тех или иных образцов, давали им определение, а затем шли показывать свой результат нашему преподавателю – заслуженному знатоку минералов Бублию Николаю Ивановичу. Поскольку Николай Иванович и без того был со всех сторон облеплен студентами, сующими ему свои конспекты и образцы, некоторые из студентов вначале шли ко мне (к тому времени я уже успел заслужить в студенческой среде титул «настоящего геолога»). «Димка, посмотри – это пирит или золото?» - обратился ко мне один из них. Взяв образец, я разглядел в породе, состоящей в основном из грязно-белого кварца, зёрнышко золотистого цвета, размером около миллиметра. Недолго думая, царапнул зерно иглой: остриё иглы мягко прошлось по вкраплению, оставив на его поверхности заметную металлически блестящую бороздку. «Ничего себе! Золото!» - тихо удивился я…

Но от Николая Ивановича мой товарищ вернулся разочарованный: «Он сказал, что это не золото, мол, смотри лучше». Я уговорил его сходить к нему снова, причем, вместе с иглой. А сам тем временем стал помогать определять образец другому студенту. Но вскоре меня отвлекли возгласы Бублия: «Да что ты ко мне привязался! Зачем мне его царапать! Иди отсюда, пока я тебе «двойку» не поставил! Сам поцарапай его получше!» Обращаясь уже ко всем присутствующим, он заявил: «И запомните все: золота в учебной коллекции нет! А то каждый второй подходит и показывает мне «золото»!».

Но тут уже я не выдержал. Абсолютно уверенный в своей правоте, с образцом в руках я направился к облепленному студентами преподавателю. Со словами «Николай Иванович, это всё-таки золото!» я протиснулся к нему. Он, даже не глядя на камень, опять отмахнулся: «Ты хочешь, чтобы я тебе «двойку» поставил!?». С трудом удалось уговорить его взять в руки образец и иглу. Он небрежно царапнул жёлтое вкрапление лишь для того, чтобы я от него отвязался. Но когда игла в его руке скользнула по мягкому металлу, он пришёл в изумление…

Через минуту психологического замешательства Николай Иванович громко объявил, что ставит мне «пять» по зачёту. Мои же слова о том, что я уже итак сдал зачёт на «пять», просто потонули в изумлённых возгласах и его, и окружавших его студентов.

На следующий день очередную лекцию по минералогии он начал со слов: «Вчера один студент в моей учебной коллекции нашёл золото!..». Эта история стала легендой и на годы вошла в студенческий фольклор. По крайней мере, её вспоминали ещё спустя три года, когда, вернувшись из армии, я продолжил учёбу в техникуме. Правда, имя главного героя к тому времени давно затёрлось в бесчисленных пересказах.

Между тем, тема золота сопутствовала мне и во время прохождения армейской службы. Первые полгода я провёл в учебной части под Алма-Атой. Часть располагалась в селении Кара-Кемир, у самого подножия горного хребта под названием Заилийский Алатау. За селением один над другим громоздились покатые безлесные холмы, переходящие вдали в лесистые склоны и скалистые вершины, местами укрытые снегом даже в разгар жаркого лета. Душа моя, вслед за взором, летела туда: мечта полазить по настоящим горам была мечтой всей моей жизни. Но надежды на это не было никакой. Увольнений нам не давали, а будни солдата-курсанта были расписаны поминутно. Распорядок дня был настолько насыщен, а дисциплина была настолько строгой, что мы буквально не принадлежали себе – всё делалось строго по команде и бегом. Ни минуты покоя…

И всё-таки я умудрялся ловить редкие и короткие моменты бесконтрольности, чтобы подобрать в ручье, протекавшем по территории части, заинтересовавшую меня гальку. Порой удавалось найти любопытный камень во время занятий за территорией части. Самым «злачным» местом в этом отношении была долина реки Турген, протекавшей неподалёку. Но побывать на берегу этой реки удавалось лишь во время марш-бросков на стрельбище. Эти 10-километровые пробежки вдоль неё при полном снаряжении – с автоматами, в касках, с котелками, противогазами, подсумками - были для нас одним из самых тяжких испытаний. Бежали по 40-градусной жаре, в пыльном мареве, поднятом сотнями сапог, задыхались, изнемогали, натирали кровавые мозоли, порой до самого мяса, и молили Бога о том, чтобы быстрее добежать до проклятого стрельбища. И на фоне всего этого я стремился выполнить ещё одну задачу, которую ставил перед собой сам: на бегу я высматривал под ногами гальки необычного вида и, порой, успевал подхватить какую-нибудь из них. На меня смотрели как на чудака, но при этом испытывали уважение. Сержанты, шутя, даже ставили меня в пример нытикам: мол, смотрите, Коваль не только не ропщет, но ещё и набивает карманы булыжниками, видимо, чтобы ещё тяжелее было бежать.

Во время перекуров ко мне подходили любопытствующие, спрашивали, что, мол, за камни я собираю. Приходилось устраивать короткие лекции. Порой я говорил, что в этих горах, по всем признакам, должно быть золото. И это утверждение не было рекламным ходом. Я действительно был уверен в том, что где-то поблизости, в горах, могут находиться золоторудные жилы. Мне удалось установить, что ближайшие горы сложены гранитами, гнейсами и кислыми вулканическими породами, а состав речной гальки свидетельствовал о широком развитии в этих породах гидротермальных образований. Особенно много было белого кварца и эпидота. Всё это указывало на вероятность развития в жилах, золотого оруденения. И каково же было моё удивление, когда через пару лет в СМИ промелькнуло сообщение о том, что в Казахстане, в горах Заилийского Алатау обнаружены месторождения руд с промышленными концентрациями золота.

Для дальнейшего прохождения службы я был направлен в «золотое сердце» Узбекистана, расположенное в Центральных Кызылкумах, у городов Учкудук и Зарафшан. Благодаря известной песне, Учкудук ассоциировался в моих представлениях с бескрайней пустыней и песчаными барханами. Но на деле оказалось всё не так. Среди песчаной равнины, утыканной редкими кустиками сухой травы, барханов я не увидел. Плоский ландшафт пустыни разнообразил скалистый кряж, абсолютно голый и безжизненный, железобетонные коробки современного горняцкого городка и нагромождения песчано-глиняных отвалов уранового рудника. Уран здесь начали добывать ещё в 50-х годах. Для того и построили в безводной пустыне город. А потом здесь нашли и золото…

На новом месте службы свободы было несколько больше. Удавалось найти время добежать до гранитного кряжа и побродить по его «инопланетным» ущельям. Среди моих находок были отполированные ветром гальки кварца, полевого шпата, разноцветного кварцита, кристаллики горного хрусталя, вкрапления граната в обломках розового гранита. Признаков золотого оруденения мне не встречалось. Позже удалось узнать, что золоторудные тела здесь концентрируются не в гранитах, а в чёрных кремнистых сланцах. Эти сланцы слагали покатые сопки, увенчанные протяжёнными гребнями, которые располагались к востоку от гранитного кряжа.

Кряж Букантау близ Учкудука и галька, собранная в окрестной пустыне. Фото автора.

Через два месяца нашу часть под Учкудуком расформировали. Моя служба продолжилась в соседнем Зарафшане. По-узбекски, «зарафшан» - значит «золотоносный». Правда, первые строители называли этот город Златогорском. Здесь мне удалось более тесно познакомиться с золотоносными породами, поскольку близ города располагалось одно из крупнейших в СССР месторождений драгоценного металла – Мурунтау. Его разработка началась ещё в начале 70-х годов. Рудные тела здесь расположены в таких же кремнистых сланцах, как и под Учкудуком.

«Геологическая уникальность Мурунтау состоит в том, что кроме крупнейших запасов золотых руд, это признанный во всем мире эталон месторождений кызылкумского типа - крупнообъёмного золото-кварцевого малосульфидного штокверкового оруденения в нижнепалеозойских черно-сланцевых толщах».

Информацию обо всём этом я собирал по крупицам из местных газет и из рассказов офицеров. Замполит нашей части, майор Пермяков, узнав о моём увлечении, принёс мне однажды в подарок увесистый образец «золотой руды». Но вкраплений золота в нём не оказалось - камень состоял из желтовато-белого кальцита (карбонат кальция) и сульфидов железа (пирит и пирротин). Позже я узнал, что золото Мурунтау преимущественно тонкодисперсное, невидимое для невооружённого глаза. Оно распылено в руде. Но концентрация его в среднем составляет 11 граммов на тонну породы. Для современных золоторудных месторождений это весьма неплохой показатель, поскольку в других странах практикуется добыча золота из руд, содержащих всего 2-3 грамма драгоценного металла на тонну вмещающей породы. Так что золото в подаренном мне камне всё-таки, наверное, присутствовало. В виде пылевидных частиц оно, вероятно, концентрировалось в сульфидах – в пирите и пирротине.

Между тем, подарок майора Пермякова сохранить не удалось. Однажды, в моё отсутствие, кто-то из сослуживцев-завистников разбил камень на мелкие кусочки. Возможно, этот «кто-то» надеялся найти внутри камня золотые самородки. Наиболее крупный обломок размером был с половину спичечного коробка. Его только и сохранил. На фото ниже изображён именно он.

Через полгода мне удалось побывать в самом «золотом» карьере. Размеры этой горной выработки оказались весьма внушительными. Охраны в карьере никакой не было. Да и охранять тут было нечего: всюду пыль, грязь и камни - однообразные чёрные кремнистые сланцы. Местами они были рассечены кварцево-пиритовыми жилами. А в свежем сколе сланца, на чёрном фоне, можно было заметить многочисленные мелкие гнёзда и линзочки пирита. В них золото, вероятно, и концентрировалось.

Я гулял по карьеру абсолютно свободно, ничего и никого не боясь. Вокруг меня было достаточно безлюдно. Лишь далеко внизу гудела карьерная техника, пылили буровые станки. Экскаваторщики, управляя своими машинами, грузили руду в кузова огромных самосвалов, а потом эти самосвалы, надрывно ревя, поднимались по серпантину карьерной дороги наверх и везли свой груз на камнедробилку. С камнедробилки руда, измельчённая в мелкий щебень, по транспортной ленте подавалась на обогатительную фабрику. К самой фабрике я не подходил, но знал от офицеров нашей части, что она тщательно охраняется вооружённым до зубов специальным батальоном внутренних войск. Да я и не мечтал там побывать, ведь самое интересное для меня было всё-таки в карьере…

Когда начал моросить мелкий весенний дождик, на смоченной поверхности безликих чёрно-серых глыб вдруг начал проступать красивый плойчатый рисунок – камни, оказалось, состояли из смятых в мелкие складочки чёрных и серых слоёв. Красота!

В 1990 году, уже после моего возвращения из армии по одному из центральных телеканалов однажды показали сюжет, снятый на золотоизвлекательном заводе Мурунтау. Показывали цеха, простых рабочих, свеженькие золотые слитки, рассказывали о надёжной охране и строгом контроле. Интересный сюжет получился. И хотя многое из этого мне было уже известно, настоящим открытием для меня явились слова о том, что в Мурунтау добывается 25% золота от годового объёма его добычи во всём СССР. Если же учесть, что в 1990 году в СССР было добыто 240 тонн золота, то на долю Мурунтау пришлось примерно 60 тонн! Ради этого действительно стоило строить города в безводной пустыне!

После развала Советского Союза месторождение Мурунтау осталось за рубежом, в Узбекистане. Казалось бы, такой «клондайк» должен был сделать это небольшое среднеазиатское государство процветающим. Но более двадцати лет, с момента развала СССР, неиссякаемый поток гастарбайтеров из Узбекистана в Россию красноречиво свидетельствовал об обратном…

В начале 90-х годов, в пору распада СССР и разразившегося экономического кризиса, стала очень модной тема кладоискательства и «снятия покровов с тайн», связанных с золотом. Газеты наперебой писали о «золоте партии», о «золоте Колчака», о «кладе хана Кучума», печатали «сенсационные» репортажи с золотых приисков Сибири. У обывателя создавалось впечатление, что спасение висящей на волоске экономики страны сейчас зависит напрямую от того, сколько будет добыто золота и будет ли найден тот или иной исторический клад.

Газетная «золотая лихорадка» процветала и на Украине. Золото в местной прессе тоже преподносилось как панацея от всех экономических бед. Здесь «искали» золото гетмана Полуботка, якобы заложившего бочонок с ним в один из английских банков. Журналисты подняли ажиотаж: вот, мол, найдём этот золотой бочонок – и вся Украина станет богатой и процветающей. Много также было сделано сенсационных сообщений об открытии «месторождений золота» то в одной части Украины, то в другой. Но в действительности оказывалось, что или золото залегает на недоступной для разработки глубине, либо обнаружены лишь незначительные его проявления.

Продолжая учёбу в Киевском геологоразведочном техникуме, я с интересом наблюдал за подобными публикациями в прессе. Но не более того. «Золотая лихорадка», несмотря на грёзы детства, меня не коснулась. В это время я был с головой увлечён темой происхождения гранитов и мигматитов. В свободное от занятий время я путешествовал по гранитным карьерам Житомирщины, Киевской и Черкасской областей. Не оставлял без внимания и родные кременчугские карьеры…

Золото я не искал. Оно «находило» меня само. Запомнился случай, когда на лекции по курсу «месторождения полезных ископаемых» наш преподаватель, Ширин Владимир Афанасьевич, распределял между студентами темы докладов. Никакой избирательности при этом не было. Перед ним на столе лежало два списка – список студентов и список полезных ископаемых, о которых нужно было подготовить доклады. Оба списка он зачитывал параллельно. Очередь быстро приближалась к моей фамилии. Я лишь успел подумать с отчаяньем: «Обидно, что золото кому-то другому достанется, а я даже образцы с Мурунтау продемонстрировал бы». И вдруг ушам своим не верю: «Коваль – золото». И в следующий момент Ширин решил уточнить: «Согласен? Подготовишь?». Я утвердительно кивнул головой.

Пирит в кварце. Мурунтау.

Доклад я подготовил от души, с демонстрацией образцов и цитированием газетных публикаций. Даже поспорили с Шириным по Мурунтау. На моё замечание о том, что золото на этом месторождении сплошь тонкодисперсное, он категорически возразил, ссылаясь на сообщения своего знакомого коллеги, работающего в Зарафшане: на Мурунтау есть видимое золото! Впрочем, жизнь показала, что я проспорил. Спустя 13 лет я вновь побывал в Зарафшане и в местном геологическом музее видел образцы кварца с визуально различимыми вкраплениями золота - около миллиметра в поперечнике.

Золото в кварце. Мурунтау. Источник фото: http://mos-test.ru/netcat_files/Image/Obrazci_Au.gif

Зашёл однажды разговор о золоте и с другим преподавателем, с уже известным читателю Николаем Ивановичем Бублиём. Иногда я показывал ему образцы пород, привезённые из различных гранитных карьеров Житомирщины. Как ценителя минералов они его мало интересовали. Просто я сверял с ним точность даваемых мной определений. Но даже его, опытного геолога, добытые мной камни порой ставили в тупик: «И где ты находишь такое!? Навезёшь, а мне потом голову ломать...».

Однажды при виде моих очередных находок Николай Иванович особенно оживился:

- А это ты откуда привёз?!.

- Вот отсюда, - отвечаю ему, тыча пальцем в карту Житомирской области. - Здесь, у станции Ушица, есть большой карьер…

Долго разглядывая образцы в лупу, Николай Иванович продолжал интригующе восторгаться. А потом признался, что точно с такими же породами - кварцево-турмалиновыми метасоматитами – он встречался в Забайкалье, и там с ними было связано золотое оруденение. О существовании же таких пород на Украинском щите он не предполагал…

Первую геологическую практику я проходил на Чукотке, и тоже на месторождении золота. Мы прилетели в заполярный город Певек, расположенный на берегу Чаунской губы - залива Северного Ледовитого океана. Через два дня, после прохождения инструктажа, нас перебросили на вертолёте на 250 километров южнее - вглубь Анадырского плато. Там-то мы и участвовали в разведке недавно открытого месторождения…

К сожалению, золото там тоже оказалось невидимым. Тонкие пылеватые частицы его были рассеяны в жилах так называемых вторичных кварцитов, которыми была пронизана толща древних вулканических пород. Мы отбирали пробы глин по заранее намеченным профилям, потом их сушили, просеивали и рассыпали по бумажным пакетикам. В лаборатории спектральный анализ должен был показать содержание золота в каждой пробе. Результатов этих анализов мы, конечно, не дождались: отработали два месяца – и домой, конец практике. Но «инопланетная» чукотская природа запала в сердце на всю жизнь. В дополнение к ярким впечатлениям я увозил с Анадырского плато набитый камнями рюкзак.

Ландшафты Чукотки. Источник фото: http://bigasia.ru/upload/iblock/cd2/TASS_678013.jpg

Некоторые из моих чукотских находок, с золотом, правда, напрямую не связанные.

Занятно, но следующим летом я оказался единственным счастливчиком из всего нашего техникума, попавшим на практику в Горный Алтай. И опять на месторождение золота!..

Приехав на место прохождения практики, я ознакомился с геологическим отчётом прошлых лет, и вначале не придал значения краткому упоминанию в нём о видимом золоте. Оно, якобы, встречалось в местных рудах в виде чешуек, плёночек и проволочек. Доля нас – студентов – была опять незавидной: мы должны были бродить по таёжным буреломам с тяжёлым стальным шнеком в руках и отбирать пробы глин для отправки их на анализ. Почти как на Чукотке! Только там местность была открытой: каменистые голые сопки перемежались с кочкасто-болотистой тундрой в долинах рек. А здесь - тайга, буреломы и трава местами в человеческий рост.

Несмотря на наличие действующих шахт и штолен, я уже не сомневался в том, что золота мне опять не видать как собственных ушей. Но, к счастью, я ошибся. Однажды, возвращаясь с начальником партии из очередного маршрута, мы проходили мимо заброшенного карьера. Анатолий Иванович, предложил мне заглянуть ненадолго туда. Ему нужны были образцы для отчёта. Пока он ковырялся в центре карьера, я обследовал развалы глыб по периферии. Интересного было много. Основной рудоносной породой здесь были скарны. Они в изобилии содержали минералы меди – халькопирит, борнит, малахит и азурит, а также минералы свинца, цинка, серебра и висмута. Породообразующие минералы скарна - гранат и волластонит - также образовывали местами эффектные выделения. В одном из подобранных камней я заметил скопление крохотных жёлтых чешуек. Царапнуть, чтобы проверить золото это или похожий на него пирит, у меня не было чем. Обратился за помощью к Анатолию Ивановичу…

«Это золото», - так обыденно и невозмутимо ответил он. А у меня от его слов аж дыхание перехватило: вот он, мой «звёздный час» - моя коллекция впервые пополнится образцом с настоящим золотом! Азартно продолжая поиск, я успел отыскать ещё несколько обломков скарна с подобными чешуйками. И это было только начало…

Дорога к золотому карьеру. Фото автора.

Находки, сделанные в последующие дни, ещё больше меня раззадорили. Крохотные золотые чешуйки, подобные тем, что были найдены в первый раз, вскоре перестали меня интересовать на фоне гораздо более эффектных выделений самородного металла. Круша геологическим молотком одну глыбу скарна за другой, я порой находил на поверхности сколов прерывистые плёночки золота, имевшие размер в поперечнике порой до нескольких миллиметров, а также скопления менее крупных чешуек и отдельные зёрна до миллиметра в диаметре. Прелесть же добытых образцов заключалась не только в наглядности и количестве содержащихся в них золотин, но и в ассоциации этих золотин с другими минералами. Наиболее часто выделения золота располагались в породе на фоне фиолетово-чёрных скоплений борнита – одного из сульфидов меди. В образцах присутствовали также белый параллельно-игольчатый волластонит, зелёный и красновато-коричневый гранат, белый кальцит, изредка кварц. А вот похожие на золото пирит и халькопирит почему-то его «сторонились» и образовывали гнёзда, удалённые от видимых выделений золота.

Одна из штолен, выходящих в карьер. Фото автора.

Количество добытых образцов с золотом быстро росло, уже далеко превысив потребности частной коллекции. Но остановиться я не мог. Азарт подогревался надеждой, что впереди меня ждёт самая-самая удачная находка. Излишками же можно было щедро поделиться с музеями, с преподавателями и друзьями.

Со временем, «набив глаз» в расколачивании скарнов, я словно заранее чуял золото в них – почти безошибочно мог угадывать какой камень стоит колотить, а какой колотить бесполезно. Моё особое чутьё позволяло мне быть явно удачливее своего конкурента – Макса, студента из Новосибирска, с которым мы на пару посещали «золотой» карьер. В отличие от меня, его не интересовала научная или эстетическая ценность вкрапленного в скарн золота. Он ножом выскабливал золотины в пробирку, ведя им счёт на граммы. Количество добытого таким образом золота он не скрывал от меня - хвастался. Но меня его успехи не впечатляли: за месяц он наскоблил жёлтого металла не более чем со спичечную головку. Причём это золото содержало в себе не менее трети частиц сопутствующих минералов.

Макс за работой…

Потом у меня появились ещё конкуренты – две студентки из Томска. Наслушавшись наших «старательских» рассказов, они тоже загорелись желанием обзавестись образцами с золотом. Приведя их в карьер, я не стал делать тайны и прямо указал им на место, где нам с Максом везло больше всего. Мне казалось, что это «месторождение» нами уже практически выработано, хотя «третьесортные» золотины, подобные моим первым находкам, там ещё должны были быть. Сам же я тем временем решил испытать удачу в другой части карьера…

И мне опять повезло! Поверхность одного из скальных уступов была густо усеяна мелкими золотинами до миллиметра в диаметре. Правда, выколотить их было проблематично: нигде в скале не было видно ни одной трещинки, с которой можно было бы начать разбор монолита. Тогда я занялся обломками под скалой…

Часа через два ко мне пришли девчонки и стали жаловаться: мол, нет там никакого золота - переколотили столько скарна, но не встретили даже одной крохотной чешуйки. «Такого не может быть!» - с полной уверенностью ответил я, и повёл девчонок обратно, чтобы доказать им на практике обратное. По пути, для подстраховки, заключил с горемыками устный договор: мол, лучший образец забираю себе.

И, как показала практика, правильно сделал! Уже едва ли не после первого удара по первому приглянувшемуся куску скарна в свежем сколе на солнце засияло целое «созвездие» относительно крупных золотых чешуек. Даже у меня от неожиданности перехватило дыхание, а уж девчонки-то как были удивлены! Следующий удар – и отколовшийся осколок породы повис на золотой плёночке, словно крышка шкатулки на металлическом шарнире. «Это я тоже беру себе», - деловито сообщил я. Опять удар – и снова удача…

Я сам не ожидал такого везения. Логичное объяснение этому было одно: видимо, как говорится, успел набить глаз. В результате забрал себе не один, а сразу два самых удачных образца. Девчонки запищали: «Мы так не договаривались!». Но я был непреклонен, и камни оставил себе. После этого случая они втайне прозвали меня «золотым мальчиком»…

Золото в скарне. Горный Алтай. Фото автора.

За время прохождения практики мне удалось собрать шикарную минералогическую коллекцию. В числе моих трофеев были десятки образцов с золотом, борнитом, халькопиритом, волластонитом, эпидотом, зелёным и бурым гранатом, азуритом, образцы скарнов и прочих вмещающих пород. По возвращению домой, лучшую часть этой коллекции передал Кременчугскому краеведческому музею, один образец с вкраплениями золота подарил Музею естествознания Харьковского университета, а потом несколько месяцев одаривал образцами с золотом своих друзей и преподавателей техникума. В конце концов, уже не зная, куда девать мелкие осколки скарна с «третьесортными» золотыми чешуйками, я просто вывалил их на стол в общежитии со словами: «Разбирайте, кто сколько хочет!».

Так в свои 23 года я «сорил» золотом налево и направо. Это было время, когда казалось, что всё только начинается, вся жизнь впереди, и судьба уготовила мне стезю фантастически удачливого геолога.

Сижу на глыбах с золотом. Горный Алтай, июль 1992 года.

Коротая вечера в студенческом общежитии, мы, конечно же, часто делились между собой «полевым» опытом: рассказывали друг другу кто и где проходил практику, что где видел и находил. Мне запомнился рассказ одного студента, Генки, проходившего практику на Камчатке. Однажды он мыл шлихи на какой-то речке и нащупал в мутной воде галечку. Галечка как галечка – в камчатских речках таких полно. Но когда он отмыл её от налипшей глины, она вдруг ярко засияла на солнце жёлтым металлом.

― Золото! – не в силах сдержать восторга закричал Генка и победно поднял над головой свою нечаянную находку.

― А ну-ка, неси его сюда, - деловито промолвил начальник партии…

Так бесславно Генка расстался с этим золотым самородком. Зато остался чист перед законом. А начальник партии, конечно же, сдал его куда следует. Геологи и археологи никаких вознаграждений от государства за найденные в земле сокровища не получают, ибо находить золото – это их работа…

Другой студент, Витёк, рассказывал о своей работе на Южном Буге. Это на юго-западе Украины. С напарником, штатным геологом, они мыли шлихи, и однажды Витьку в шлихе попалась маленькая золотая чешуйка. Одному Богу было известно, как она попала в местный песок. Витька эта находка заинтриговала: вдруг они находятся на пороге открытия золотого месторождения? Но его напарника эта золотина не обрадовала нисколько, даже наоборот. Проворчав о проблемах с отчётностью, которые якобы может повлечь за собой эта находка, он выбросил шлих вместе с золотиной.

― Будем считать, что мы ничего не находили, - сказал он изумлённому Витьку.

На том история золота Южного Буга и закончилась.

Вообще, самородками называются природные куски золота, размер которых превышает 4 миллиметра. Как правило, самородки находят в россыпях – в рыхлых отложениях по долинам рек. Но далеко не все реки содержат в своих рыхлых отложениях золотые самородки. Для того, чтобы речные отложения стали золотоносными, необходимо чтобы золото содержалось в скальных породах, которые размывает река. «Очищенные» выветриванием от вмещающей породы включения золота перекатываются быстрым течением горной реки и заносятся песком и глиной там, где это течение замедляется.

Добывать золото из россыпей легче всего. Поэтому можно быть уверенным в том, что первое золото, с которым познакомилось человечество ещё в древности, было россыпным, а не рудным. Хотя иногда самородки образуют скопления и в руде – «гнёзда». Так, например, на Урале в своё время нашли «гнездо», масса всех самородков в котором превысила 200 килограммов. Средневековый хорезмский учёный Бируни в своей «Минералогии» упоминает о золотом самородке, найденном в Зарубане (юг нынешнего Афганистана), масса которого составляла в переводе на современные меры примерно 2,5 тонны. Этот самородок, скорее всего, представлял собой такое же «гнездо». Бируни также рассказывает о частых находках кусков самородного золота массой от 24 до 32 килограммов. А на территории нынешней Чехии находили самородки весом 60-70 килограммов.

К сожалению, судить о массе и размерах того или иного самородка, найденного в древности, мы можем лишь со слов автора, сообщившего о нём, так как практически все эти самородки были переплавлены в слитки, монеты или украшения.

Самый большой российский самородок - «Большой треугольник» - муляж которого я видел в Музее природы Харьковского университета, сохранился и пребывает ныне в запасниках российского Алмазного Фонда. Найден он был в 1842 году на уральском прииске вблизи Миасса рабочим Никифором Сюткиным в яме на глубине 3 метра. Как уже писал выше, это была глыба чистого золота весом 36,2 килограмма. Деньги, полученные за свою находку (более тридцати годовых заработков), Сюткин пропил, опустился и умер в нищете.

В 1869 году в Австралии, в колее дороги, был найден самородок «Желанный Незнакомец», массой почти 71 килограмм. Там же, в Австралии, был найден обломок золотой жилы весом 285 килограммов, получивший название «Плита Холтермана». Вес чистого золота в этом обломке составил 93 килограмма. Любопытна история находки самородка «Оливер Мартин» массой 36 килограммов. Его нашёл старатель в Калифорнии, когда рыл могилу для своего умершего компаньона.

В наше время месторождения золота со столь крупными самородками уже давно выработаны, и всё чаще человечество довольствуется россыпями и рудами, концентрация золота в которых составляет единицы граммов на тонну породы.

Однако «золотой» голод человечеству вряд ли грозит. Дело в том, что золото – весьма распространённый элемент в природе. И весьма распылённый…

Золото окружает нас повсюду: в небольших концентрациях оно содержится в почве, грунтовых водах, даже в растениях и животных. В растения оно попадает вместе с солями, растворенными в грунтовых водах, а с растительной пищей поступает и в организм животных. В золотоносных районах деревья содержат от 0,6 до 6 мг золота на тонну сырой древесины. В каменном угле золота может содержаться до 10 мг на тонну.

По подсчётам исследователей, в среднем в 1 кубическом километре горных пород содержится почти 14 тонн золота, а в 20-километровом слое земной коры его почти 100 миллиардов тонн. Обнаружено, что антарктический вулкан Эребус выбрасывает в воздух вместе с пеплом тончайшую золотую пыль. В день из кратера вулкана вылетает порядка 80 граммов драгоценного металла. А по наблюдениям французских ученых, вулкан Этна на острове Сицилия ежедневно вместе с пеплом выбрасывает в атмосферу в виде мельчайших частиц 2,5 кг золота.

Концентрация золота в железных метеоритах достигает иногда 5-10 граммов на тонну. Ежегодно в атмосфере Земли распыляется около 3500 тонн метеоритного вещества, в котором находится примерно 18 килограммов золота. Следовательно, только за последний миллион лет в земной атмосфере было распылено 18 тысяч тонн золота, большая часть которого в конечном итоге попала в Мировой океан.

В водах Мирового океана концентрация золота варьирует в широких пределах – от 3,65 мг до 60 мг в 1 кубометре. Только из Амура в Татарский пролив ежегодно выносится около 9 тонн золота. По подсчётам специалистов, в воде Мирового океана должно содержаться до 27 миллионов тонн золота. Современные технологии позволяют добывать золото из морской воды, но издержки производства при этом не оправдываются стоимостью добытого таким образом драгоценного металла. Так что сегодня нам нужно поработать над новыми технологиями добычи золота, чтобы не остаться на «голодном пайке» в будущем.

Развал экономики страны в начале 90-х годов прошлого века внёс свои негативные коррективы в судьбы миллионов людей. Не обошла эта участь и меня. После окончания техникума я не смог устроиться на работу по специальности. В то время в Украине уже было весьма сложно устроиться на работу вообще, хоть куда-нибудь. Приходилось перебиваться временными заработками. Родители настаивали на моём переезде в Пермь. Там, по их мнению, у меня было гораздо больше шансов достойно устроить свою жизнь.

Хотя в Перми жили наши родственники, и моя сестра вышла там замуж, я страшился грядущего переезда. Несмотря на то, что родился я на Урале, Кременчуг, Украину считал своей родиной. Бессрочная разлука с родными местами, с друзьями, со всем тем, к чему прикипел с детства, казалась мне равноценной смерти.

За три месяца до отъезда ко мне в голову пришла идея организовать в Кременчугском краеведческом музее «прощальную» тематическую выставку – «Золото в природе». Всё лето я собирал, редактировал и перепечатывал на пишущей машинке познавательную информацию о природном золоте. Пригодились образцы с самородным золотом, привезённые с Алтая, а также образцы пород и минералов, сопутствующих золотому оруденению, привезённые с Чукотки и из Узбекистана. Сотрудники краеведческого музея оказали мне техническую помощь в подготовке экспозиции.

Осенью, буквально за несколько дней до моего отъезда, выставка тихо, без высоких речей, открылась. Правда, говорят, был показан сюжет о ней по местному телеканалу. А спустя два месяца в местной газете появилась заметка о выставке, написанная Натальей Валентиновной Музыченко, сотрудницей отдела природы краеведческого музея.

Говорят, выставка имела большой успех – на фоне традиционно малой посещаемости провинциального краеведческого музея. Не знаю, посещал ли её кто-нибудь из тех, кто прежде с насмешками и иронией относился к моему увлечению. Однако я был безмерно счастлив привести на выставку свою бывшую одноклассницу, Аню, к которой испытывал трепетные чувства ещё со школьной скамьи. Она с любопытством рассматривала камни в витринах и внимательно перечитала все информационные листки на стендах (плод моего анализа геологической литературы и газетных публикаций о золоте). Неподдельный интерес в её глазах был для меня, пожалуй, главной наградой.

Работу по специальности я не нашёл и в Перми. Всюду на предприятиях шли сокращения. Сокращали и геологов. Мне повезло, что я смог устроиться шлифовщиком в цех по производству облицовочных плит из натурального камня. Работа была тяжёлая, в сыром и почти не отапливаемом цехе, на разбитом старом оборудовании, но всё-таки с камнем. Оптимизм внушало то, что директор, ознакомившись с моим дипломом, обещал мне в будущем, когда предприятие начнёт развиваться, работу по специальности. Более того, он красноречиво убеждал, что сделает из меня «первоклассного специалиста». Надо было только переждать у станка период всеобщего кризиса.

Один из рабочих нашего завода оказался бывшим золотодобытчиком. В прежние годы он работал в старательских артелях где-то в Сибири. Работал бы, по его словам, и дальше, но был вынужден вернуться домой из-за болезни матери. Узнав, что я геолог, он стал учить меня «разуму»: мол, пока молодой и здоровье позволяет, надо ехать на Север и «загребать деньги лопатой» в старательской артели. И я уже был готов воспользоваться «заветными» адресами, которыми меня снабдил бывший артельщик, но в последний момент меня отговорил от этого шага Александр Алексеевич Болотов, старый пермский геолог.

С Александром Алексеевичем мы познакомились в краеведческом музее. Готовясь осваивать просторы Пермской области, я нуждался в добром советчике. В поисках такого советчика пришёл в краеведческий музей. А там мне указали на Болотова…

По мнению Александра Алексеевича, ничего хорошего меня на Севере не ожидало. Золотодобывающая отрасль тоже переживала кризисные времена, и старателям не платили деньги, как и всюду по стране. Мне сразу вспомнилась история моего отъезда с алтайской практики, когда я, не получив расчёт, был вынужден добираться домой, на Украину, автостопом. Восемь суток пути без нормального сна и пищи, десятки попутных машин…

В общем, я решил не испытывать судьбу…

А весной Александр Алексеевич повёл меня в геологическую экскурсию по окрестностям города. Интересно было узнать из его рассказа, что в пермских песках содержится золото – до 2 грамм на тонну. По современным меркам – промышленная концентрация! Но «мыть вручную – на хлеб не намоешь».

Тем не менее, несколько золотых чешуек, – так называемых знаков – намытых старательским лотком из пермских песков могли бы украсить мою коллекцию. Но, к сожалению, лотка у меня не было, да и не было опыта работы с ним. Геологам лоток часто требуется для промывки шлихов. Но во время прохождения практики - что на Чукотке, что на Алтае - необходимости промывать шлихи не возникало. Лишь однажды на Алтае, один геолог, Сергей, на досуге решил провести для меня «мастер-класс» по работе с лотком. Мы пришли на берег речки Синюхи, где в былые времена «кормилось» золотом всё местное население, и приступили к работе. Много золота Сергей мне не обещал, так как весь песок Синюхи в «застойные» годы был перемыт драгой. Но отдельные золотые чешуйки, по словам Сергея, встречались здесь почти в каждом шлихе. Я был уверен, что у меня получится. После нескольких показательных операций Сергей передал мне лоток с наполовину промытым шлихом. Среди других песчинок он успел заметить на его дне золотую чешуйку. Мне надо было завершить начатое дело. Завершить-то я кое-как завершил, но когда Сергей проверил мою работу, самого главного – золотины – среди шлиха не обнаружил.

― Вот это да! – изумлённо произнёс он. – Чтобы смыть из лотка золото – это надо постараться!

Тренировать меня у него не было времени. А я и не расстроился, поскольку гораздо лучше у меня получалось находить золото при помощи молотка.

Золото Алтая врезалось в мою память ещё одним загадочным наблюдением. В процессе отбора образцов в «золотом» карьере мои глаза постоянно невольно замечали проносящиеся со скоростью молнии тонкие изгибающиеся тени. Они возникали только на поверхности камней. Подобные тени изредка мне виделись и прежде, в гранитных карьерах Житомирщины. Вначале я думал, что мне это кажется – что-то в глазах зарябило. Но на Алтае отпали все сомнения: тени «настойчиво» проносились перед моими глазами одна за другой, и их уже невозможно было игнорировать. Я заподозрил, что мои глаза фиксируют нечто запредельное. «Может это визуальные проявления энергетики камня?» – мелькнула у меня робкая догадка.

В студенческие годы я общался с Галиной Геннадьевной Павловой, петрографом, преподавателем Киевского университета. В своих исследованиях она сосредоточилась на теме «тонкой» энергетики минералов, развивала теорию неких «трансмутаций» химических элементов, доказывая при этом, что одни минералы могут превращаться в другие, кардинально изменяя свой химический состав без привноса-выноса вещества. Сторонником развиваемой ею теории я не стал – слишком радикально она расходилась с традиционными научными представлениями. Но что-то из этой «ереси» - допускал я - в природе могло иметь место. Впрочем, несмотря на различия в наших убеждениях, с Галиной Геннадьевной всегда было интересно общаться. Выслушав мой рассказ о скользящих по поверхности камней тонких тенях, она с уверенностью констатировала: это визуальные проявления энергетических импульсов минерального царства. Иными словами, я видел то, что другим видеть не дано.

Но почему я видел эти энергетические всплески преимущественно над поверхностью образцов с золотом? Потому что золото по сравнению с другими минералами обладает повышенной энергетикой? Или, может, я от природы настроен на «волну» этого минерала?

Спустя годы судьба свела меня с интересным попутчиком. Я возвращался из очередного экстремального похода за минералами. Поезд «Киев – Москва» едва тронулся от перрона, как мой пожилой, но бодрый духом сосед по купе завёл со мной беседу. Оказалось, он был сотрудником какого-то НИИ, занимавшегося разработкой приборов для защиты человека от различных негативных излучений, в том числе от психотронного оружия. Кроме того, в прежние годы он учил бойцов спецподразделений искусству выживания в экстремальных условиях. По его словам, в ходе служебных командировок он облазил все горы Советского Союза. Так что мне подвернулся крайне интересный и полезный попутчик. Собственно, наш разговор и начался с его замечаний в адрес моего увесистого рюкзака…

Говорили мы с ним до глубокой ночи (благо, что на стациях никто к нам в купе больше не подсел). Переходили от темы к теме. И поскольку мой собеседник оказался весьма компетентным в вопросах, касающихся взаимодействия человека и «тонкого мира», я рассказал ему о своих алтайских наблюдениях – о мелькающих тонких тенях над образцами с золотом. Мой рассказ его не удивил. Более того, он с оживлением отметил, что ранее уже слышал нечто подобное от геолога, открывшего Клёсовское месторождение янтаря в Ровенской области. Своих коллег тот якобы поражал тем, что чисто интуитивно мог указать на скопления янтаря в том или ином месте. И практически безошибочно!

Вспоминая как «липло» золото к моим рукам на Алтае, я снова взгрустнул о том, что смог бы, наверное, успешно работать в золотодобывающей отрасли. Может, даже открыл бы где-нибудь целое месторождение. Но однажды попытка устроиться на работу в старательскую артель оставила у меня весьма неприятный осадок.

Это было весной 1995 года. Из камнеобрабатывающего цеха к тому времени я уже уволился и работал по менее «пыльной» и более высокооплачиваемой «специальности» - в охране на железной дороге. И вдруг у меня возникла робкая надежда вернуться к любимому делу на профессиональном уровне: одна моя знакомая порекомендовала меня начальнику той самой артели. Я пришёл на собеседование, протянул ему свой диплом, и не успел произнести ни слова, как тот обрушил на меня эмоциональный монолог, суть которого сводилась к следующему:

― Да кто ты такой!? Куда ты лезешь!? Мне твой диплом – что филькина грамота! У меня потомственные золотари работают, хоть и без образования!..

Я покидал кабинет с чувством глубокой обиды и недоумения: зачем этот человек пригласил меня, если, ничего не зная обо мне, уже заранее заготовил грубый отказ?

Желания повторить попытку не было: раз так – значит, не судьба. А геология, камни и так никуда от меня не уйдут – они всегда со мной…

Золото часто называют «жёлтым дьяволом» - и для красоты словца, и для того, чтобы списать на его счёт причины едва ли не всех человеческих бед: мол, это золото во всём виновато, а человек – всего лишь его жертва. Но, на мой взгляд, металл здесь ни при чём. В бедах людей виновато не золото, а человеческие пороки, и в частности алчность. Даже если золото как-то и связано с дьяволом, то оно в его руках играет роль всего лишь увеличительного стекла, через которое тот рассматривает человеческие души, и прибирает к себе только тех, в ком разглядел «свой контингент». В то же время во многих древних цивилизациях к золоту относились как к божественному символу Солнца. Вот и в наше время купола православных храмов покрывают золотом. Скептически отношусь к предсказательной астрологии, но кое в чём согласен с Павлом Глобой: золото не доброе и не злое – оно «наследует» характер своего хозяина. В руках доброго мастера оно превращается в прекрасные ювелирные украшения, в произведения искусства, в детали внутреннего убранства православных храмов и незаменимые детали сложных приборов. Для злого же человека золото – вечный объект зависти, жадности, средство обогащения, «окупающее» собой подлость, предательство, и даже пролитую человеческую кровь.

Лично же для меня золото, прежде всего, остаётся красивым минералом. Самородные металлы, вкрапленные в породу, вообще красивы. И хотя мне так и не довелось держать в руках настоящие золотые самородки, я всё-таки счастлив, что моя детская мечта осуществилась уже в той мере, в какой это было описано мною выше.

Глава 2 Древние кости

Однажды, когда мне было 9 лет, на берегу речки, протекавшей неподалёку от нашего дома, я подобрал обломок кости. Её вымыло из прибрежного ила по весне, во время таяния снега…

По легенде, в этой речушке купалась сама Екатерина Великая во время своего вояжа по Новороссийской губернии. Новороссией тогда назывались земли юга современной Украины, недавно присоединённые к российской империи после победы над Крымским ханством. А Кременчуг из пограничной крепости превратился на некоторое время в губернский город, столицу новой административной единицы. Командовал кременчугским гарнизоном сам Александр Васильевич Суворов. К приезду императрицы городу постарались придать столичный вид с потёмкинским размахом. Екатерине Кременчуг очень понравился. Не оставила она, якобы, без внимания и эту небольшую речушку. Спускалась она к ней, как гласит легенда, по белым мраморным ступеням. Мраморными плитами якобы было выложено и дно речки в том месте, где императрице было предложено искупаться.

Теперь в это трудно было поверить, поскольку речушка поросла камышом, затянулась ряской, а местные жители местами превратили её берега в свалку бытового мусора. В довершение к этому в неё периодически сливали канализацию. Стала гибнуть рыба. Я с друзьями пытался спасти мальков: вылавливал их сачком и выпускал в наполненную водой бочку, стоявшую в нашем огороде. Ещё у меня была мечта найти остатки мраморной лестницы, а также очистить дно речки хотя бы от металлолома с помощью «сильного магнита», который обещал принести один из моих друзей. Обещанный магнит он так и не принёс. И мне оставалось беспомощно созерцать, как речка продолжает превращаться в большую помойку.

Кости, белеющие в кучах мусора на её берегу, мне приходилось видеть и прежде. Но эта кость привлекла моё внимание необычным коричневым цветом, который, по моему мнению, однозначно свидетельствовал о её древности. В пользу древности кости свидетельствовали и пронизывавшие её трещинки. Некоторое время я хранил её в своей детской коллекции, пока не стал находить нечто гораздо более существенное…

Благодаря маме, работавшей в библиотеке медицинского училища, я с ранних лет имел возможность читать интересные книги. Причём больше всего меня интересовала археологическая тематика. Вряд ли это было только лишь потому, что я мечтал найти клад. С ранних лет меня живо интересовало то, каким был мир до моего рождения. Именно поэтому меня завораживали старинные вещи – они были молчаливыми свидетелями тех событий, которые происходили до моего появления в этом мире. Я завидовал археологам, выкапывавшим из земли древности. Само прикосновение к ископаемым раритетам мне казалось волшебным актом прикосновения к прошлому.

Рано заинтересовал меня и вопрос о происхождении человека. Уже во втором классе я прочитал первую научно-популярную книгу на эту тему, из которой узнал кто такие австралопитеки, питекантропы, неандертальцы и кроманьонцы. Несмотря на инстинктивный страх, испытываемый перед человеческими костями, мне страстно хотелось раскапывать в пещерах стоянки первобытных людей, а в школе, на уроках рисования я даже изображал в своём альбоме черепа неандертальцев. Древние инстинкты теснила детская любознательность…

Во время «раскопок» в огороде я порой находил мелкие косточки, и даже небольшие челюсти с зубами. Но то были останки кроликов, которых разводил дед, и которых мы любили кушать, а также, вероятно, останки кошек и собак, когда-то живших в этой усадьбе. Я понимал, что это не древние кости, и знал, что настоящие древности следует искать гораздо глубже, и может даже где-нибудь в другом месте. Но где?

Я грезил раскопками, но не знал, где именно следует копать землю, чтобы найти стоянки первобытных людей, древние города, затерянные сокровища, кости ископаемых животных. Опыт огородных раскопок говорил о том, что наобум можно копать долго, но безрезультатно.

С появлением в моей жизни Песчанского карьера ситуация изменилась. Прежде недоступные для меня земные слои были там обнажены на большом протяжении. Несмотря на название, в этом карьере добывался исключительно гранит. Имя же ему дало расположенное рядом село Песчаное. На гранитах лежали зелёные «глины», а ещё выше - желтовато-белые кварцевые пески. Поскольку пески залегали под слоями чернозёма и рыжеватой глины, сомневаться в их древности не приходилось. Но какова степень этой древности я понятия не имел.

Вопрос о происхождении и геологическом возрасте карьерного песка не давал мне покоя. Этот песок очень походил на тот, который слагал современные берега Днепра. Но от Песчанского карьера до днепровского берега было около трёх километров. Мне - в то время одиннадцатилетнему мальчишке - трудно было представить, что когда-то Днепр был настолько широк, что линия его левого берега проходила через село Песчаное. Но оказалось, что «расширять» русло Днепра до нескольких километров было совсем не обязательно: где-то я прочитал, что реки, подмывая берега, постепенно изменяют свои русла. В то, что русло Днепра могло за тысячи лет переместиться на три километра западнее, верилось уже легче. Но меня ещё смущало другое обстоятельство: чистые кварцевые пески были распространены на обширной площади восточной окраины города. Эта песчаная равнина с мелкобугристым рельефом, покрытая пятнами сосновых насаждений, отстояла от современного днепровского берега ещё дальше, чем Песчанский карьер. Обширные песчаные пустыри, зажатые между сосновыми лесами, невольно напоминали мне пустыню. И тогда я посчитал наиболее вероятной другую версию происхождения этих песков: они были оставлены древним морем.

В пользу этой версии свидетельствовал и факт находки акульего зуба в песке городского пляжа. А схожесть полуистлевших раковин, находимых в карьерном песке, с раковинами современных днепровских моллюсков, я объяснял тем, что морские моллюски с отступлением моря постепенно приспособились к жизни в пресной речной воде. Но всё-таки оставались некоторые нестыковки, попытаться решить которые можно было с помощью лопаты…

О раскопках в карьерных песках я помышлял неоднократно. Манящая своей белизной рыхлая песчаная толща – совсем не то, что плотный чернозём в огороде - копать её не сложно, и даже приятно. Однако находка, сделанная солнечным днём 1 мая 1981 года, предвосхитила мои намерения…

В тот день, воспользовавшись праздником, я отправился в притихший карьер, чтобы пополнить новыми образцами свою детскую коллекцию «полезных ископаемых». Уже, конечно, не помню, чем именно в этот день я разжился, но главная находка, сделанная почти под занавес моего путешествия, врезалась в память на всю жизнь. Вышагивая по взрытой бульдозером площадке, я случайно заметил у себя под ногами торчащий из песка кончик кости. Потянув за него, я с замиранием сердца вытащил на поверхность большой позвонок светло-жёлтого цвета. Затем, зарывшись руками в песок поглубже, нащупал там ещё одну кость, тоже оказавшуюся позвонком. Вслед за ним таким же образом извлёк на поверхность третий позвонок. Все три позвонка прекрасно сочленились друг с другом, образовав фрагмент позвоночника какого-то крупного животного. Кости отлично сохранились – вместе с позвонками из песка удалось извлечь и межпозвонковые диски. Канал, где размещался спинной мозг, был забит слежавшимся ржавым песком, содержавшим большое количество хрупких ракушек и полуистлевших растительных остатков.

В связи с этим принадлежность позвонков я сразу приписал древней акуле (тогда я ещё не знал, что у акул нет костей - их скелет состоит из хрящей). С величайшей гордостью я принёс найденные позвонки домой (в то время мы уже жили в городской квартире). Но родители не разделили моих восторгов. Мама потребовала, чтобы я немедленно унёс из дома эту «гадость». Пришлось нести свою находку к бабушке и деду, которые продолжали жить в частном доме.

Реакция бабушки на мои кости тоже была негативной. И хотя я не вносил их внутрь дома, а принялся очищать их от песка на лавочке под яблоней, она неоднократно призывала меня выбросить их. По её версии, это были «кости пропащей лошади». Я не соглашался с ней: ну кто потащит хоронить лошадь в действующий карьер!? Гораздо проще было бы похоронить её где-нибудь на пустыре или на поляне в лесу. Но бабушка стояла на своём, вспоминая при этом какие-то страшные случаи из жизни, связанные с пропащими животными.

Я не сдавался и отстаивал свою точку зрения. Однако после того как обнаружилось, что кости легко строгаются ножом, в моей голове поселились некоторые сомнения: видимо, прошло ещё не столь много времени с момента гибели данного животного и кости не успели окаменеть. Я даже допустил мысль, что в какой-то мере бабушка права, и позвонки принадлежат какой-нибудь средневековой лошади. Кости же средневековых лошадей в моих глазах большой научной ценности не имели – те же «пропащие лошади», только слегка «залежавшиеся» в земле. Засомневавшись, а затем и разуверившись в научной ценности найденных позвонков, я однажды хладнокровно их выбросил. Конечно, тяжело было расставаться с красивой легендой о древней акуле. Но авторитетное мнение бабушки, понимавшей в лошадиных костях явно больше, чем я, перевесили мои изысканные фантазии.

Между тем, мелкие костные обломки периодически встречались мне в карьерном песке и впредь. В большинстве случаев их вид – жёлто-коричневый цвет, сеть глубоких трещин, сглаженные края сколов – упорно наводили на мысль об их почтительной древности. Во всяком случае, они разительно отличались от тех костей, которые мне порой приходилось находить в тарелке с маминым борщом.

Однажды к нам в гости приехал давний друг отца – дядя Боря. Он работал шеф-поваром в системе общепита. К нему я и обратился за консультацией, ведь по роду своей работы ему часто приходилось иметь дело с костями. Кто как не он смог бы определить степень «свежести» моих находок, ведь родители продолжали настаивать на том, что находимые мной кости принадлежали современным «пропащим» животным.

Внимательно осмотрев мои находки, дядя Боря сделал авторитетное заключение: кости действительно похожи на древние – современные кости трещин не имеют, да и цветом они белые. Я воспрянул духом. Тут бы в самый раз развернуть в карьере большие палеонтологические раскопки, но мы получили приглашение на свадьбу тёти Наташи – маминой сестры, живущей в Перми – и засобирались в дорогу.

Я возлагал на эту поездку большие надежды. Последний раз я бывал в Перми за четыре года до этого. Тогда ещё была жива бабушка, мамина мама, которая любила водить меня и сестру в расположенный неподалёку от её дома Черняевский лес. В детстве я испытывал особую тягу к лесу, и даже одно время мечтал стать лесником. Поэтому я очень любил эти прогулки, тем более что «сухие» сосновые лесопосадки в окрестностях Кременчуга не шли ни в какое сравнение с благоухающим уральским лесом.

С тех пор в жизни всё переменилось. Бабушка умерла. Моя любовь к лесу была потеснена страстью к «полезным ископаемым» и ископаемым древностям. Теперь я ехал в Пермь сгораемый любопытством взглянуть на пермские камни. Какие они? Мне хотелось сравнить их с камнями Кременчуга. И, чтобы лучше подготовиться к встрече с неизвестными мне породами и минералами, я штудировал в поезде, лёжа на верхней полке, «Определитель минералов, горных пород и окаменелостей».

Пока взрослые были погружены в предсвадебные приготовления, я обследовал галечные отвалы на речке Мулянке, протекавшей неподалёку. Там тогда стоял земснаряд, добывая со дна реки песок и гравий. Отвалы были огромные, а камни в них – сплошь мне неизвестные и очень разнообразные. Моя коллекция стремительно росла. А кроме камней мне встречались здесь кости – маленькие и большие, целые и сломанные, и по всем признакам древние. Все свои находки я тащил в квартиру тёти Наташи. Первую кость после озвученных весомых аргументов в пользу её великой древности она великодушно разрешила положить под свою кровать. Но через три-четыре дня там лежало уже несколько десятков древних костей. Тёте Наташе и в страшном сне не могло присниться, что накануне своей свадьбы она будет спать «на костях».

Конечно, она была очень недовольна, хотя я убеждал её в огромной научной ценности своих находок. Мне повезло, что тётушка жила в радостном ожидании скорого торжества, и приготовления к нему отвлекали её от мрачных мыслей о «костище» под своей кроватью. На мою сторону в этот раз встала даже мама, обладавшая явным даром дипломатии. Помню, она говорила своей сестре: «А вдруг он, действительно, вырастет знаменитым учёным?!».

С другой стороны, на защиту своей будущей супруги встал дядя Саша – жених тёти. Воздействовать на меня он решил силой своего авторитета. Вначале он убеждал меня в том, что все эти кости принадлежат коровам, умершим от сибирской язвы. Якобы там, на острове посреди Мулянки, находился скотомогильник, где хоронили животных, погибших во время эпидемии, а земснаряд разворотил островок вместе с могильником, - мол, оттуда и кости.

Вообще-то, дядя Саша знал много чего интересного и умел интересно рассказывать. Мы любили слушать его колоритные байки. Я поверил ему, что скотомогильник на Мулянке действительно существовал. Но «костями пропащих коров» меня уже трудно было провести. Рыже-жёлтый цвет, трещиноватость и ломкость – всё это красноречиво указывало на древность моих находок. К тому же, толщина и размеры некоторых костей указывали на их принадлежность более крупным животным, чем коровы и лошади.

А однажды, уже в день свадьбы, произошёл такой забавный случай. В комнату тёти, где хранилась моя коллекция, зашли дядя Саша и ещё один худощавый мужчина в очках. Зашли – и сразу нырнули под тётину кровать, к моим костям. Незнакомец оказался нашим дальним родственником. Звали его тоже дядей Сашей, а работал он хирургом. Быстро перебирая руками мои находки, он возбуждённо опознал среди них несколько человеческих костей – два ребра и один верхний позвонок. Причём одно ребро, по его мнению, принадлежало мужчине, а другое – женщине.

Может быть, это было и так. В тот момент я поверил словам опытного хирурга. Но спустя годы, вспоминая этот случай, я стал подозревать, что дядя Саша-жених специально подговорил дядю Сашу-хирурга напугать меня таким образом. Помню, как он громко воскликнул: «Да ты к нам в дом костей утопленников натащил!».

Да, трудно представить, что испытала после этого «открытия» тётя Наташа. Но в отношении меня эффект получился диаметрально противоположный. Вместо ожидаемого дядями Сашами испуга я испытал прилив энтузиазма: «Ну, какие же это утопленники! Это кости первобытных людей!».

И пока в доме жениха три дня гремела свадьба, я продолжал таскать в дом тёти всё новые и новые костные останки. Правда, сразу после свадьбы мне всё-таки пришлось убрать их из-под тётиной кровати. Мне настойчиво посоветовали спустить их в подполье. Впрочем, я даже обрадовался их новому месту размещения, а то под кроватью их уже негде было складировать.

Но пришла пора собирать чемоданы. Костей и камней на Мулянке я насобирал столько, что чемоданов для них потребовалось бы, наверное, не менее четырёх. А мама решительно запротестовала: «Я разрешаю тебе взять только несколько самых ценных камней. Кости я не повезу!». После долгих споров пришли к компромиссу: мама разрешила наиболее ценные кости послать домой посылкой. Остальные палеонтологические и минералогические «сокровища» остались лежать в подполье у тёти, дожидаясь лучших времён.

Первую, неоспоримо древнюю кость я обнаружил год спустя, летом 1983 года, в Мало-Кахновском карьере, расположенном на юго-восточной окраине Кременчуга. Проходя под одним из обрывов, я с удивлением заметил торчащую из него огромную кость.

Уже сам вид торчащей из обрыва огромной чёрной кости будоражил воображение. Подобраться к ней можно было только сверху, и то очень осторожно, так как над костью залегал рыхлый песок, легко осыпающийся вниз. Взобравшись обходной тропой на многометровый обрыв, я осторожно съехал по рыхлой песчаной осыпи к его краю. Конечно, риск был велик, ведь если бы я не удержался на песчаном «эскалаторе» и соскользнул бы по нему с обрыва, то разбился бы о лежавшие внизу камни. Но соблазн добыть загадочную кость оказался сильнее чувства опасности.

Мне повезло, что рядом с костью, над самым краем обрыва, из песка торчал большой гранитный валун. Убедившись в том, что он крепко сидит в грунте, я лёг на него и дотянулся руками до кости. Дёрнул её, но не тут-то было - кость тоже крепко держалась в обрыве. Дёрнул сильнее – что-то в глубине глухо хрустнуло, и тяжёлая кость повисла у меня в руках...

Теперь можно было подробнее рассмотреть свою находку. Это был всего лишь дощатый обломок гораздо более крупной кости, которая вряд ли могла принадлежать «пропащей корове» - длина обломка составляла около 70 сантиметров. Иссиня-чёрный цвет и полировка подчёркивали его благородную древность. Вероятнее всего, это был обломок бедренной кости мамонта.

Поскольку в тот же день под этим же обрывом я нашёл два мамонтячьих зуба, очень хотелось верить, что в глубине осадочной толщи покоится хотя бы часть скелета этого ископаемого шерстистого слона.

Через несколько дней я сдал свои находки в краеведческий музей. Услышав мой рассказ о предполагаемом месте захоронения мамонта, музеевцы оживились. Кто-то даже мечтательно произнёс: «Вот бы там раскопки произвести!..» Никто из них не предполагал, наверное, что эта фраза западёт мне в самое сердце, ведь я уже давно грезил участием в настоящих археологических (в данном случае палеонтологических) раскопках. Но уже через пару дней энтузиазм музейных работников почему-то угас. Как говорят, поговорили и забыли.

Однако я не унимался и не понимал инертности сотрудников музея. Каждый раз, когда я заходил в музей или звонил по телефону, напоминая о раскопках, Алла Николаевна Лушакова, заведующая отделом природы, говорила мне, что нет бензина, или что музейный автобус сломался. Эти фразы стали почти что «дежурными». Я же тем временем начал беспокоиться, ведь уступ, где возможно залегал скелет мамонта, рабочие карьера могли взорвать или разворотить бульдозером. В конце концов, Алла Николаевна попыталась угомонить меня, дав мне прочесть какое-то постановление правительства, суть которого заключалась в запрете самодеятельных археологических раскопок. Как мне объяснили, работники музея тоже не имеют права на раскопки без официального разрешения. Но в данном случае ситуация выглядела абсурдной, ведь карьерный уступ не был ни археологическим, ни палеонтологическим памятником. Более того, он располагался в зоне горных работ, где «раскопки» велись в промышленном масштабе. И что получалось - лопатой копать нельзя, а взрывать или утюжить бульдозером – пожалуйста? В общем, я понял, что на музей в этом деле рассчитывать больше не приходится.

Осенью я решил провести раскопки в Мало-Кахновском карьере самостоятельно. Копать было необходимо на глубину около 2,5 метра. Глубоко! Но мне помогали два обстоятельства: 1) раскапывать приходилось в основном толщу рыхлого речного песка; 2) поскольку под местом раскопа находился обрыв, извлекаемый грунт можно было сбрасывать вниз.

Ископаемый подводный камень в Мало-Кахновском карьере, прежде торчавший в русле палео-Днепра и костеносный песчано-галечный слой у его основания. Фото автора.

Первым делом я взялся за огромный валун, благодаря которому летом удалось дотянуться до торчавшей из обрыва кости. Теперь он мне мешал. Подкопав его со стороны обрыва, я улёгся на песчаную осыпь выше валуна и, упёршись спиной в песок, а ногами в камень, попытался толчками ног сбросить его с обрыва. Для этого необходимо было переместить его на расстояние всего в три-четыре десятка сантиметров. Но тщётно – валун, наверное, в тонну весом намертво «врос» в подстилающий галечник. Пришлось, рискуя свалиться с обрыва вместе с валуном, подкапывать его снизу. При этом я извлёк непосредственно из-под камня ещё один зуб мамонта. Эта находка воодушевила, вселила в меня надежду, что сегодняшние раскопки будут плодотворными.

Снова упёршись ногами в камень, я стал рывками сталкивать его в пропасть. Наконец, валун под натиском моих ног, накачанных ежедневными тысячекратными приседаниями и 20-километровыми утренними пробежками, стал медленно сползать к краю обрыва и, в конце концов, покачнувшись, полетел вниз (о чудный миг победы!). А в следующее мгновение снизу послышался глухой удар, и огромный валун, подпрыгивая и кувыркаясь по осыпи словно мячик, протаранил несколько глыб зелёного песчаника и неподвижно застыл у одной из них. Можно было продолжать раскопки…

Однако всё, что я нашёл за несколько часов своего землеройного труда – окатанный огромный тазовый сустав, тоже вероятно принадлежавший мамонту. Скелет мамонта я так и не нашёл.

Тем не менее, в процессе раскопок я изучил ненарушенный горными работами слой ледниково-аллювиальных отложений, к которому обычно приурочены костные останки древних животных. Ледниково-аллювиальные отложения представляют собой слой насыщенного грунтовой влагой галечника. Над галечником залегает чистый кварцевый песок (речной), а под галечником – морские отложения палеогена. Происхождение гальки в основном ледниковое. Это галька пород, собранных древним ледником на всём протяжении его пути – от самой Скандинавии, где находился центр древнего оледенения. Но галечник не является собственно ледниковым отложением. Это остатки перемытой древним речным потоком ледниковой морены. Кости мамонтов и других современных им животных вымывались рекой (палео-Днепром) из отложений приледниковой тундры, дробились, окатывались и захоронялись в речных наносах. Таким образом, целые скелеты мамонтов в этих отложениях искать бесполезно. Даже одиночные кости и зубы редко встречаются здесь целыми.

Насколько я понял, цвет и минерализация ископаемых костей зависят от геохимических особенностей грунта в котором они захоронены. Так в том же 1983 году в Крюковском карьере мной была найдена целая кость конечности какого-то не очень большого, вероятно копытного, животного. Имея желтовато-бежевый цвет, она была заметно тяжелее других костей аналогичного размера, поскольку, видимо, была минерализована карбонатами. К тому же, она была сплошь покрыта мелкими чёрными «звёздочками» марганцевых дендритов. Очевидно в грунте, в котором изначально была захоронена эта кость, происходила геохимическая миграция растворимых соединений кальция и марганца. Они пропитывали кость и отлагались в её порах уже в виде нерастворимых соединений.

Рыжеватый цвет ископаемых костей вызван гидроокислами железа. О причине чёрной окраски древних останков затрудняюсь ответить. Но, вероятно, это связано с их фосфатизацией. А однажды в карьере Полтавского ГОКа я нашёл современный костный обломок необычного бирюзово-зелёного цвета. Скорее всего, эту кость в карьер занесли птицы, а зеленоватую окраску она приобрела за счёт окислявшегося поблизости халькопирита. Сульфат меди, образующийся при окислении этого минерала, во время дождей проникал в кость в виде раствора и вступал в реакцию с её веществом, образуя при этом фосфат и карбонат меди. Эти новообразованные вещества и подкрасили кость в зеленоватый цвет.

Древние кости. Кременчуг, Мало-Кахновский карьер. Фото автора. 1996 г.

В последующие годы мне ещё много раз доводилось находить древние кости в кременчугских карьерах. Принадлежали они разным животным, но жившим примерно в одно и то же время – в четвертичный период. По сравнению, например, с костями динозавров, древность их далеко не столь велика, но притягательна, поскольку это было время великих оледенений и межледниковых эпох, время расцвета млекопитающих и становления человека. Животный мир той эпохи иногда ещё называют мамонтовой фауной, так как мамонты являлись наиболее видными представителями её.

В витринах Кременчугского краеведческого музея наряду с костями, зубами и бивнями мамонтов можно увидеть костные останки таких ископаемых животных как благородный олень, шерстистый носорог, пещерный медведь, бизон, ископаемая лошадь. Найдены они были при разработке карьеров, а также в естественных обнажениях – обрывах, расположенных по реке Псёл и вдоль берегов Кременчугского водохранилища. Но даже если взять во внимание кости, хранящиеся в музейных фондах, можно смело считать, что это всего лишь небольшая часть того, что было извлечено на дневную поверхность эрозионными процессами либо ковшом экскаватора. Многие кости либо не были найдены, потому что оказались на поверхности земли в безлюдных местах, либо не были подобраны, потому что мимо них прошли невежественные люди, либо погибли под гусеницами карьерной техники, потому что рабочие их не заметили или не придали значения своим находкам.

Древние кости, встречавшиеся мне в кременчугских карьерах, в большинстве своём представляли собой заурядные бесформенные обломки, не представлявшие особого интереса для науки. Но были среди них и весьма любопытные экземпляры, врезавшиеся в память, и о которых стоит сказать несколько слов.

Так в 1987 году в Песчанском карьере мной был найден череп быка. Редкая находка. Хотя от собственно черепа сохранилась только черепная коробка с рогами. Передал эту находку краеведческому музею.

Рог бизона однажды принёс с работы мой отец. Он был поднят земснарядом вместе с песком со дна Днепра. Красивый был рог – большой, чёрного цвета, с морщинистой, тускло блестящей (отполированной речным течением) поверхностью, практически целый, лишь со слегка обломанным ещё в древности концом. Как и многие другие свои находки, передал его Кременчугскому краеведческому музею. Хотя очень жаль было расставаться с ним.

Сросшийся перелом был замечен мной на обломке кости конечности какого-то небольшого животного, наверное, типа косули. В месте перелома соприкасающиеся края изломов были развальцованы. В таком состоянии они и срослись, образовав уродливый шов. Скорее всего, животное, вынужденное передвигаться со сломанной конечностью, испытывало ужасную боль. Тем не менее, получив такую серьёзную травму, оно смогло избежать зубов хищников, пока срасталась кость.

Кость с погрызами была найдена в Мало-Кахновском карьере. Это был небольшой костный обломок в виде щепки, синевато-чёрного цвета, который, судя по его толщине, можно было отнести к останкам какого-то крупного животного. Обычно такие безвидные костные обломки я не подбирал. Но в этот раз моё внимание привлекли несколько параллельных бороздок на гладкой поверхности обломка. Вначале я даже предположил, что это дело рук первобытного человека. Но позже в литературе встретил упоминание о подобных бороздках на поверхности костей - их оставляют клыки хищников, обгладывавших кость после гибели животного.

Челюсти мелких грызунов мне встретились в Песчанском карьере в 1986 году. Судя по размерам челюстей, одна из них, вероятно, принадлежала крысе, другая – животному размером с мышь. О том, что эти челюсти принадлежали именно грызунам, нетрудно было догадаться по сильно выдающимся вперёд длинным резцам.

Челюсти копытных животных, как и их отдельные зубы, встречались мне в четвертичных отложениях неоднократно. Большинство из них принадлежали, вероятно, ископаемым предкам современных лошадей.

Самые маленькие кости, которые когда-либо удавалось мне обнаружить в четвертичных отложениях, имели длину до 5 миллиметров. Это были кости конечностей таких мелких животных как, например мыши, или даже лягушки. Одну из них я заметил в песке совершенно случайно. Другую обнаружил при просеивании песка через сито.

Кстати, этот способ палеонтологических исследований я позаимствовал у Ричарда Лики, известного кенийского палеоантрополога. Однажды, ещё в детстве, я увидел по телевизору документальный фильм о работе его экспедиции в районе озера Рудольф и долины реки Омо. Чтобы восстановить в мельчайших деталях картину животного мира времён древнейших человекообразных обезьян, одними из потомков которых являемся и мы, участники экспедиции просеивали через сита тонны песка. Их труды были вознаграждены изобилием мельчайших костных останков.

Мои эксперименты с просеиванием песка не всегда были удачны. Чаще всего мне не удавалось обнаружить ничего. Но в других случаях палеонтологический материал был обильным. Кроме костных останков и рыбьей чешуи в отсеве обнаруживались порой весьма необычные образования, о природе которых я мог только догадываться. Жаль, что я не донёс эти находки до какого-нибудь палеонтолога.

Позвонки рыб. Единственные костные останки, которые мне удалось обнаружить в мергелях палеогена, принадлежали рыбам. Это были два позвонка диаметром около трёх миллиметров каждый. Небольшие были рыбёшки…

Гораздо более крупный позвонок, имевший в сечении около одного сантиметра, был найден на берегу Кременчугского водохранилища. Поскольку эта кость имела чёрно-бурую окраску и не была минерализована, возникло предположение, что происходит она из размытых прибоем четвертичных отложений. Сотрудницы Кременчугского краеведческого музея определили её как позвонок карпа.

Позвонки рыб из мергелей палеогена. Кременчуг, Мало-Кахновский карьер. Фото автора

О следующей находке, сделанной в декабре 1985 года в Песчанском карьере, рассказать следует особо ввиду её поучительности. Тогда в этом карьере активно велись вскрышные работы, и я периодически наведывался туда, стараясь не пропустить что-нибудь интересное. Снега в то время практически не было, но небольшой мороз уже успел сковать землю. И однажды на выровненной бульдозером площадке я обнаружил огромную жёлтую кость, рельефно выступающую из песка. Было очевидно, что столь крупная кость могла принадлежать только мамонту. Длина её была около метра. Впоследствии удалось определить её как бедренную кость мамонта. Особой удачей было то, что кость выглядела абсолютно целой. Лишь пара продольных трещин нарушала её почти идеальную сохранность. Казалось бы, бери и неси кость прямиком в музей. Но этому воспрепятствовала одна, на первый взгляд нелепая, проблема: кость намертво вмёрзла в песок. Оставлять же её на месте до лучших времён было весьма опасно, поскольку уже завтра на эту площадку мог вернуться бульдозер…

Пока я крутился вокруг кости, размышляя что с ней делать дальше, короткий декабрьский день подошёл к концу. Стемнело. И в «лунном» свете карьерных прожекторов я на свой страх и риск приступил к извлечению кости. Подходящих инструментов у меня с собой не было – только молоток. Нанося острым концом бойка удары по мёрзлому песку вокруг кости, я надеялся таким способом постепенно выдолбить её. Но кропотливый труд принёс лишь огорчение – в процессе извлечения мёрзлая кость растрескалась и рассыпалась на бесчисленное множество остроконечных обломков.

Надеясь воссоздать её дома, собирая и склеивая обломки друг с другом как пазлы, я стал собирать их в рюкзак. Задача оказалась не из лёгких, поскольку обломков было много, в том числе очень маленьких. Набитый костными обломками рюкзак вначале показался мне неподъёмным, но я упрямо взвалил его на спину и пошагал домой…

Когда вышел из карьера и миновал карьерный отвал, у моего рюкзака оторвалась лямка. Дальше нёс рюкзак на одной лямке, периодически меняя плечи и моля Бога о том, чтобы не оторвалась и она. Вторая лямка выдержала два километра пути и оторвалась уже почти у самого порога квартиры.

Родители моего «подвига» не оценили. Мама, как всегда, запричитала о моей спине: мол, не жалеешь себя, надорвёшь спину – будешь инвалидом. Груду мёрзлых, облепленных песком костных обломков, пришлось спустить в подвал. Там они пролежали до весны. Высохли. С них осыпался песок. Но когда я попытался сложить их вместе – в прежнюю кость - обнаружилось, что задача эта практически невыполнимая: многие десятки угловатых обломков почти не отличались друг от друга, и было абсолютно непонятно как решить эту сложнейшую головоломку.

В общем, немного помучившись, я всё выбросил. Это была мне наука на будущее: не уверен – не извлекай, не спеши с принятием решений, подготовься технически к извлечению важной находки.

Кости динозавров я давно мечтал подержать в своих руках. Ещё в детстве, насмотревшись научно-популярных фильмов и телепередач о динозаврах, я едва ли не в каждой найденной в карьере кости подозревал кость динозавра. Но в окрестностях Кременчуга нет осадочных отложений, формировавшихся при жизни этих исполинов.

Моя мечта осуществилась только в 2001 году. Мы с женой тогда путешествовали по «геологическим местам» Восточной Украины, и остановились на пару дней на берегу Северского Донца в окрестностях Изюма, под крутыми склонами горы Кременец. Эти живописные места мне были известны ещё с юности. Летом 1986 года я выколачивал из обнажающихся здесь юрских известняков раковины морских моллюсков. Тамара Петровна Жёлудь, старший научный сотрудник Харьковского музея природы, рекомендовала мне Кременец и его окрестности как «самое геологическое место» Харьковщины. Студенты-геологи Харьковского университета ежегодно проходят там практику. А в конце ХIХ века, при строительстве дороги Харьков – Ростов, на Кременце, в меловых отложениях, нашли целый скелет морского ящера - ихтиозавра.

Собирая в известняковых осыпях иглы морских ежей, я не надеялся найти здесь кость какого-нибудь динозавра, считая находку былых строителей дороги уникальной. Но, поднимаясь выше по склону, в глаза мне вдруг бросился необычный иссиня-чёрный камень с коричневыми проплешинами. Подняв его, я сразу заметил в этих проплешинах губчатую структуру кости. Судя по форме камня, под синевато-чёрной фосфоритовой коркой скрывался позвонок крупного животного. Диаметр позвонка составлял около 12 сантиметров. Сбоку к нему было «припаяно» фосфоритом ещё несколько маленьких костных обломков.

В литературе мне удалось найти упоминание о фосфоритовом прослое, залегающем в верхнемеловых морских отложениях Кременца. Следовательно, найденный мной позвонок мог принадлежать какому-нибудь морскому ящеру, ведь млекопитающих с такими размерами костей в меловом периоде не существовало вообще.

Первые человеческие кости я нашёл в песчано-галечных отвалах на берегу речки Мулянки, в Перми. Подробнее об этом я уже написал выше. Борьбу со своим детским страхом перед останками человека я вёл ещё с тех пор, когда мечтал стать палеоантропологом и, подобно Ричарду Лики, посвятить свою жизнь поиску «недостающего звена эволюции». Однажды мама организовала мне маленькую экскурсию в анатомический кабинет медучилища, где я впервые увидел настоящий человеческий скелет, завещанный науке какой-то старухой. Впечатление он на меня произвёл, но страха, на удивление себе, я не почувствовал.

Через несколько дней после «палеоантропологических» находок на речке Мулянке, я хладнокровно взял в руки бедренную кость человека, замеченную в куче мусора на Южном кладбище. Мама и сестра были в ужасе. Наверное, в первый миг они подумали, что и эта кость будет положена под тётушкину кровать. Но я-то понимал, что она принадлежит вполне современному покойнику. Просто мне хотелось испытать себя (мне тогда было 13 лет): каково это держать в руках останки человека? Оказалось, что ничего особенного: кость – она и человеческая – тоже кость.

Через несколько месяцев аналогичный опыт поверг в шок двоих моих одноклассников, преподносивших себя как отчаянных храбрецов. Рассказав мне о человеческих черепах, валяющихся на стройке, они, вероятно, ожидали увидеть в моих глазах отблеск ужаса, но просчитались...

Оказалось, новый жилой дом там строили на старом, забытом всеми кладбище, и человеческие кости валялись прямо на краю котлована.

В общем, психологически к палеоантропологическим исследованиям я был готов. Но на кости первобытных людей мне не везло. Лишь в 1986 году в Песчанском карьере мне встретился человеческий зуб – резец. Он отлично сохранился вместе с корнем. Поскольку найден он был в песчаной осыпи, не раз перемятой бульдозером, трудно было судить об относительной древности моей находки. Кому он принадлежал? Неандертальцу, кроманьонцу, средневековому степному кочевнику или жертве недавних войн?

Определить возраст и видовую принадлежность зуба мог только специалист, антрополог. За консультацией пришлось обратиться к сотрудникам Харьковского музея природы…

Однако ничего определённого они сказать не смогли: зуб как зуб…

А год спустя в том же Песчанском карьере я нашёл человеческую бедренную кость…

Может эта кость и ранее найденный зуб происходили из одного и того же захоронения? Кем был хозяин этих останков, можно гадать до бесконечности. В исторический период на территории современного Кременчуга, сменяя друг друга, проживало поочерёдно множество племён и народов. И воевали между собой они изрядно. Чего только стоит последняя мировая война, обильно усыпавшая кременчугскую землю человеческими костями! Безымянные могилы той войны находят время от времени до сих пор.

Эх, кости, кости! Знали бы их хозяева, в какие приключения вовлекаются их останки даже спустя миллионы лет! Истории современных музейных экспонатов невольно заставляют задуматься и о собственных костях: пока они принадлежат только мне, но может им найдётся хозяин и после моей смерти.

Древние кости, собранные на берегу Камского водохранилища. Фото автора.

Глава 3 Мамонтятина

20 июля 1982 года. Пермь. Квартира тёти Наташи. В гостиную комнату, поздоровавшись с присутствующими, вошёл большой и усатый дядя Саша. В руках он держал какой-то тяжёлый свёрток. И, судя по его взгляду и траектории движения, в этом свёртке находилось нечто, предназначавшееся мне.

Действительно, остановившись напротив, дядя Саша заговорщически призвал меня к себе и произнёс: «Смотри, какой камень я тебе принёс. Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?». Из разворачиваемого свёртка появился бесформенный булыжник. На первый взгляд - ничего особенного. На Мулянке такие можно грузовиками собирать. Но едва дядя Саша повернул его в своих руках, с другой стороны булыжника показалась уплощённая поверхность со странным отпечатком, напоминающим протектор туристического ботинка.

― Что это? – изумлённо спросил я.

― Это я сам хотел у тебя узнать. Думал, ты знаешь, - сказал дядя Саша.

― А где ты взял этот камень?

― Его Вадим нашёл на Мулянке. Пошёл купаться. Зашёл в воду. Чувствует – на что-то наступил такое… Поднял – а это вон что!.. Принёс мне. Я долго думал, что это за штука такая, а потом взял да и попробовал её пилить ножовкой по металлу – вон тут с краю. Оказывается кость!

― Кость?! – изумился я. – Не может такого быть! Разве кости такими бывают?

― Да, кость, тебе говорю! Когда стал пилить - жжёной костью запахло!..

Находка Вадима, племянника дяди Саши, меня весьма озадачила. Хотя у тётушки в подполье лежала уже целая груда костей и камней, собранных мной на Мулянке, ничего подобного среди них не было. Древность тех костей оспаривалась тем же дядей Сашей. Честно признаться, и у меня в душе сидел червячок сомнения. Но этот «камень» словно сам безмолвно говорил о своей древности. Камень-загадка: булыжник булыжником, а состоит из… кости. Да и отпечаток в форме обувного протектора вызывал недоумение.

Заинтригованный, я повёл в галечных отвалах на Мулянке целенаправленный поиск: может я раньше просто не обращал внимания на подобные булыжники? И через пару дней удача мне улыбнулась: в куче валунов у подножия одного из галечных отвалов я нашёл булыжник очень похожий на тот, который принёс дядя Саша. Теперь загадочных камней было два. Неизвестно сколько бы ещё эти камни хранили свою тайну, если бы через три дня дядя Саша не повёл меня и мою сестру в краеведческий музей…

Повёл просто так, на экскурсию. За несколько лет до этого мы с сестрой уже бывали там – тогда нас водила туда наша пермская бабушка. Та первая экскурсия оставила у нас много впечатлений. Но все эти впечатления затмевало яркое воспоминание об огромном скелете мамонта, стоявшем в центре первого зала. И вот мы снова с замиранием сердца вошли в музейный зал и оказались перед этим величественным скелетом. Правда, теперь он показался нам чуточку пониже, ведь мы за четыре прошедших года малость подросли. Обойдя скелет вокруг, мы приступили к осмотру экспонатов в витринах. Там лежали изъеденные временем кости, камни с включениями каких-то окаменелостей, полезные ископаемые Урала. И каково же было моё удивление, когда в одной из витрин я увидел «родного брата» загадочных булыжников с Мулянки. Этикетка под экспонатом гласила: «коренной зуб мамонта».

Дальнейший осмотр музея потерял для меня свою актуальность: я думал только о мулянских находках. Казалось невероятным, что в моих руках так неожиданно оказались самые настоящие палеонтологические раритеты. Тем самым исполнилась моя давняя детская мечта…

В тот год мне исполнилось 13 лет. Но о мамонтах я уже был начитан и наслышан. Одно из самых первых запомнившихся сообщений было прочитано мною в журнале «Юный натуралист»: в Магаданской области, в долине ручья Киргилях, в толще вечной мерзлоты нашли замороженный труп мамонтёнка. Учёные назвали его Димой. Было это в 1977 году. Я учился тогда во втором классе. Ни в детском саду, ни в школе среди одноклассников, не было ни одного моего тёзки. И вдруг я узнал, что на далёкой Колыме появился ещё один Дима, хоть и мамонтёнок.

А вообще, находить кости мамонтов стало в нашей семье едва ли не традицией. Ещё в 60-х годах прошлого века мой дед, Мефодий Иванович, выкопал из обрыва огромный бивень. Дело было в Чёрмозе, на речке Головнихе, впадающей в Камское водохранилище. Дед об этой истории всегда скромно умалчивал. Но я знаю её со слов бабушки и отца.

Дело было так. Однажды, ранней весной, берег Головнихи неподалёку от дома, где жила семья Ковалей, подмыло, и в образовавшемся обрыве обнажилась некая «коряга». Долгое время на неё никто не обращал никакого внимания, разве что к ней удобно было привязывать лодки. Но однажды «корягой» заинтересовались местные мальчишки. Они заподозрили в ней что-то необычное. Пытались выдернуть её из обрыва голыми руками, но не тут-то было – «коряга» глубоко засела в грунте. Тогда они позвали на помощь моего деда. Он пришёл с лопатой и выкопал из обрыва огромную изогнутую дугой кость длиной более двух метров.

Приехавшие по сигналу работники районного краеведческого музея опознали в находке бивень мамонта. Сфотографировали деда с ним для газеты, а сам бивень увезли в Ильинский краеведческий музей. Экземпляр газеты с фотографией и заметкой о дедовой находке хранился в семейном архиве. Но при пожаре в 1970 году эта газета то ли сгорела, то ли просто затерялась в неразберихе.

Оказалось также, что к находкам останков мамонтов причастен и мой отец. Когда, уже в Кременчуге, мы распечатали посылку с костями из Перми, он, увидев зубы мамонта, очень удивился и рассказал, что в детстве находил точно такие же «булыжники», причём на той же речке Головнихе. Я тут же предположил, что на этом месте находится целое «кладбище» мамонтов, и через многие годы пронёс мечту произвести там раскопки.

«Кладбища» мамонтов давно волновали моё воображение. О том, что кладбища бывают не только у людей, но и у некоторых животных, я с удивлением узнал однажды из телепередачи «В мире животных». Её ведущий, Николай Дроздов, рассказывал об африканских слонах. Оказалось, у них в укромных уголках саванны тоже есть свои «кладбища». На старости лет, чувствуя приближение неминуемой смерти, эти слоны покидают стадо и идут умирать на костища, образованные останками своих сородичей.

Вероятно, мамонтам – древним северным слонам, отличавшимся от своих южных родственников густой длинной шерстью и огромными бивнями, тоже была свойственна эта линия поведения. Во всяком случае, в разных уголках на севере Европы издревле встречали скопления их останков.

Находимые в земле огромные кости будоражили воображение людей во все века. Но учёные прошлых столетий имели весьма наивные представления об их принадлежности. Так в эпоху античности кости мамонтов считали останками либо титанов, побеждённых «командой» олимпийских богов во главе с Зевсом, либо мифических героев типа Геракла. В средние же века огромные кости порой приписывались самому Адаму. Был вычислен даже рост «прародителя» человечества – свыше 37 метров. В ХVIII веке учёные стали мыслить более реалистично, порой высказывая догадки, что огромные кости всё-таки принадлежали слонам… карфагенского полководца Ганнибала.

Только в ХIХ веке учёные смогли достоверно обрисовать «портрет» истинного хозяина огромных ископаемых костей и бивней. В значительной мере это стало возможным благодаря многочисленным находкам останков мамонтов в Сибири, особенно на севере её, на берегах Ледовитого океана, и даже на заполярных архипелагах. Кроме костей, зубов и бивней там порой находили даже их трупы, вытаявшие изо льдов вечной мерзлоты.

Мамонты. Рисунок чешского художника-палеореконструктора Зденека Буриана.

Первый бивень сибирского «слона» привёз в Европу в 1611 году английский путешественник Джон Логан. Но его соотечественники долго не могли поверить в то, что в Сибири водятся слоны. Более подробно и достоверно познакомил Европу с сибирскими мамонтами бургомистр Амстердама Витсен. Он совершил путешествие по северо-восточной Сибири и в 1692 году опубликовал свои записи. Был наслышан о сибирских мамонтах из разных источников и царь Пётр I. Он даже издал указ, в котором повелевал разыскивать и собирать для торговли их «рога». С этого времени в Сибири начинает развиваться, наряду с добычей пушнины, промышленная заготовка мамонтовой «кости».

Под мамонтовой «костью» понимались бивни мамонтов. Как и африканская слоновая «кость», бивни мамонтов использовались в качестве ценного поделочного материала с древнейших времён. Северные племена изготовляли из них украшения, предметы обихода и культа, а также торговали ими с соседями. Есть свидетельства членов экспедиций ХIХ века, в частности зоолога А. А. Бунге, что местными жителями использовались также шкуры мамонтов, а их мясо порой употреблялось в пищу или на корм собакам.

Длина некоторых бивней достигает 4 метров. Средний вес – 80 килограммов. Но отдельные экземпляры весили свыше 200 килограммов. Внешне вещество мамонтовых бивней, извлечённых из вечной мерзлоты, напоминает мёрзлое сливочное масло. Оно прекрасно режется, шлифуется и принимает полировку. Бивни же, находимые в европейских четвертичных песках и глинах, как правило, не сохраняют своих прежних качеств и представляют только научную ценность.

В ХIХ веке сибирские промышленники изрядно поживились мамонтовой «костью». По оценке В. А. Обручева, ежегодно на ярмарку в Якутске свозили в среднем 1200 пудов бивней, что соответствовало останкам примерно 240 особей. К 1914 году в Сибири были найдены бивни около 50 тысяч мамонтов. Но на самом деле эта цифра может быть гораздо больше, поскольку торговали бивнями мамонтов ещё арабские купцы в IX-X веках. Они покупали их у булгар и продавали в другие страны под видом «рогов» мифического нарвала.

Наверное, впервые о сибирских «кладбищах мамонтов» я прочитал у В. А. Обручева в «Земле Санникова». В сюжеты своих приключенческих и фантастических произведений этот выдающийся геолог и путешественник вплетал большое количество познавательной информации. Вот как он описал «кладбище мамонтов» на острове Большой Ляховский из группы Новосибирских островов:

«Большой Ляховский, или Ближний, остров замечателен по своему геологическому составу. Его четыре плоские, но скалистые вершины, вернее – группы вершин, состоят из гранита, а вся остальная площадь – из мягких четвертичных отложений. <…>

Те же мягкие толщи слагают берега острова, омываемые прибоем волн и потому представляющие длинные или короткие отвесные или даже нависающие обрывы, прерываемые долинами ручьёв и речек. Эти толщи сверху донизу скованы вечной мерзлотой, оттаивающей летом на очень небольшую глубину. <…>

В мягких толщах в изобилии попадаются бивни мамонтов, а местами даже целые трупы этих животных и их современников – длинношёрстного носорога, первобытного быка, канадского оленя, лошади и многих других, - трупы, сохранившиеся в неприкосновенности, с шерстью, рогами, внутренностями, благодаря вечной мерзлоте. Но вследствие оттаивания последней летом на некоторую глубину ручьи и речки вымывают из них трупы, отдельные кости, бивни, и выносят их к устью, на берег моря. Точно также в береговых обрывах при их оттаивании и подмыве то тут, то там обнаруживаются трупы или кости вымерших животных, в конце концов также попадающих в море, которое хоронит их вторично под своими наносами. Только трупы эти зачастую уничтожаются хищными птицами и животными, не брезгающими мясом, пролежавшим десятки тысяч лет в замороженном виде.

Такой своеобразный состав Большого Ляховского острова и привлекает ежегодно весной промышленников с материка; они приезжают собирать на лайдах, то есть плоском побережье моря, в устьях и долинах ручьёв и речек бивни мамонтов, освободившиеся за минувший год из мёрзлой почвы и торчащие ещё в оттаявшей земле или вынесенные на берег. Эти бивни, прекрасно сохранившиеся в мерзлоте, представляют такую же ценность, как и современная так называемая слоновая кость – бивни ныне живущих слонов. Их скупали у промышленников местные и приезжие купцы и увозили на ярмарку в Якутск, оттуда они направлялись дальше в Сибирь и в Россию и употреблялись на разные изделия – гребни, запонки, разные шкатулки, бильярдные шары и т.п.

Другие кости ископаемых животных бесполезны для промышленников; они представляют интерес только для науки, которая по ним судит о животном мире прошлых времён. Только трупы, вытаивающие время от времени то тут, то там, обращали на себя внимание, но большей частью гибли бесследно, так как промышленники не знали их значения и не умели их обмерить и описать их, ни сохранить от порчи».

Современная наука располагает массой фактов, свидетельствующих о том, что во время последнего ледникового периода Новосибирский архипелаг, как и многие другие острова Ледовитого океана, были частью огромной суши, простиравшейся к северу от нынешнего океанского побережья на многие сотни километров. Морские глубины там и сейчас преимущественно небольшие. Это зона шельфа – материковой отмели. Она составляет до 70% акватории Ледовитого океана. А в ледниковом периоде, когда уровень Мирового океана был существенно ниже, значительная часть этой шельфовой зоны представляла собой сушу. Страна бескрайних полярных равнин, простиравшихся на месте современных северных морей, получила название Арктиды. В состав Арктиды входила и так называемая Берингия – древняя сухопутная область между Чукоткой и Аляской, через которую во время ледникового периода происходила миграция с материка на материк животных и человеческих племён.

Особенностью арктической суши являлось то, что зиждилась она на толще льда. О происхождении этого льда споры среди учёных идут до сих пор. А вот метровый слой почвы был надут на поверхность льда ветрами. Из-за сухого климата в течение долгой зимы здесь выпадало очень мало снега, а короткое, но солнечное и тёплое лето способствовало обильному произрастанию трав. Эти травы-то и привлекали в Арктиду стада мамонтов, шерстистых носорогов, северных оленей.

Но с концом ледникового периода пришёл конец и арктическим степям. Таяние льдов привело к поднятию уровня Мирового океана. Обширные области Берингии и Арктиды погружались под воду. Стада мамонтов и других животных отступали под натиском морских волн на возвышенные участки равнин. Но наступающее море окружало их и стада животных оказывались запертыми на островах.

Не лучшая доля ждала и тех, кто ушёл дальше на юг, в земли нынешней Сибири. Наступающая на север граница таёжных лесов сократила до минимума ареал их обитания. Но и этот ареал претерпевал радикальные изменения под влиянием «глобального потепления» климата: подземные льды летом интенсивно таяли, образуя большие грязевые потоки и плывуны. Неповоротливые животные вязли в лужах жидкой грязи и гибли. Так полярная степь постепенно превратилась в современную болотистую тундру, абсолютно непригодную для жизни мамонтов.

Животные, оказавшиеся на островах, также были обречены на скорое вымирание. Процессы, вызванные изменением климата, усугублялись недостатком корма. К тому же, острова постепенно уменьшались в размерах – их берега, сложенные ископаемым льдом и рыхлыми отложениями, размывали морские волны. Ежегодно прибой «съедал» полоски островных побережий шириной в десятки метров. В результате Арктида прекратила своё существование, а многочисленные острова, оставленные ею, постепенно уменьшались и в размерах, и в количестве.

Процессы, описанные выше, исследователи наблюдают и в наши дни. Так современное побережье Ледовитого океана в некоторых местах продолжает активно размываться прибоем. Береговая линия отступает вглубь материка, а в обрывах обнажается всё тот же ископаемый лёд. В летние месяцы близ ледяных обнажений всё так же образуются плывуны, в которых теперь безнадёжно вязнут уже не мамонты, а вездеходы геологов.

Продолжают таять и арктические острова, некоторые из которых на три четверти состоят изо льда. Уже в ХХ веке, можно сказать на глазах полярных исследователей, исчезло несколько островов, оставив после себя лишь песчаные отмели.

Та же участь, вероятно, постигла и легендарную Землю Санникова. В 1805 году сибирский промышленник Яков Санников, занимавшийся добычей мамонтовой «кости» на островах Новосибирского архипелага, увидел с острова Котельный неведомую землю. В 1810 году исследователь Новосибирского архипелага М. М. Геденштром пытался добраться до Земли Санникова по льду, но путь ему преградила обширная полынья. Однако на карту неведомую землю он всё-таки нанёс.

Слухи о загадочной земле расходились по Сибири. Промышленники возлагали на неё большие надежды. А академик П. С. Паллас в 1818 году предположил, что эта земля может являться продолжением Американского континента. Такое предположение не могло остаться без внимания правительства, и поэтому на проверку сведений Геденштрома и Санникова была направлена экспедиция во главе с лейтенантом П. Ф. Анжу. Экспедиция описала Новосибирский архипелаг, открыла ещё один остров, но добраться до Земли Санникова тоже не смогла.

В 1885 году на Новосибирских островах побывал Э. В. Толль. Стоя на северном берегу острова Котельный, он увидел вдали чёткие контуры гористого берега. В 1900 году на шхуне «Заря» Эдуард Толль снова отправился на Новосибирские острова с чётким намерением достичь неведомой земли. Весной 1902 года, после зимовки на острове Котельном, Толль с тремя спутниками вышел по льду к острову Беннетта. Осенью этого же года «Заря» должна была подобрать их, но не смогла пробиться к острову из-за льдов. Весной следующего года спасательная экспедиция нашла на Беннетте место зимовки Толля и его спутников, а также дневники экспедиции. Но людей на острове не оказалось. В последней записке Толль сообщал, что все члены экспедиции находятся в полном здравии, что у них достаточно провианта, и они направляются на юг. Где-то там, в бескрайних просторах Арктики, следы Толля и его спутников затерялись навсегда…

Навсегда осталась легендой и Земля Санникова. В середине ХХ века советские лётчики неоднократно видели в разных точках Ледовитого океана загадочные острова. Но при детальных проверках они оказывались огромными айсбергами, которые откололись, вероятнее всего, от ледников Гренландии. Поверхность этих айсбергов была обильно покрыта галькой и валунами, что придавало им схожесть с настоящей сушей. Была ли Земля Санникова одним из таких айсбергов, севшим на мель неподалёку от Новосибирских островов, или всё-таки это был один из осколков Арктиды – сейчас уже никто не скажет.

В Чёрмоз я приехал только через 20 лет. Но без лопаты, с намерением лишь провести разведку. Осмотрел предполагаемое место находки бивня. Это был большой лог с крутыми склонами и маленькой речушкой внизу. Даже не верилось, что когда-то с водохранилища сюда заплывали на лодках. Никаких обнажений я не увидел. Оба крутых склона были хорошо задернованы. Чтобы попытаться найти здесь ещё какие-нибудь кости, надо было знать точное место находки бивня. Производство же раскопок наобум силами одного человека имело мало шансов на успех. К тому же для этого необходимо было соответствующее разрешение, ведь Головниха протекает в черте города, и несанкционированные раскопки, к тому же нарушающие эстетичный вид и устойчивость склона, здесь просто недопустимы.

Оставалось возлагать надежды на обрывы Камского водохранилища, протянувшиеся неподалёку. Наверняка в них обнажались те же отложения, что и в былых обрывах Головнихи. Однако, пройдя вдоль обрывов несколько километров, я не нашёл ни одной древней кости. Ни о каком «кладбище мамонтов» здесь не могло быть и речи. Скорее всего, и бивень, выкопанный дедом, и зубы, которые находил отец, принадлежали одному и тому же индивиду. Но не исключено, что остальные его кости всё же ещё покоятся под дёрном в берегах Головнихи.

Хотя костей мамонта в тот раз я так и не нашёл, удача подарила мне не менее уникальную находку – небольшую галечку жёлтого агата. Одному Богу известно как этот агат попал на берег Камского водохранилища.

Берег Камского водохранилища в районе Чёрмоза

Гораздо более удачлив в отношении «мамонтятины» я был в Кременчуге…

Первый зуб шерстистого слона попался мне в отвале Песчанского карьера в сентябре 1982 года. Со времени находок на Мулянке тогда не прошло и двух месяцев. Я не поверил своим глазам, когда среди зелёных глыб глауконитового песчаника, скатившихся по склону к подножию отвала, показался испачканный «зелёнкой» камень с уже знакомым «отпечатком ботинка». Конечно, к глауконитовому песчанику, представляющему собой древний морской ил, зуб мамонта никакого отношения не имел. Их «породнил» вначале ковш карьерного экскаватора, а затем кузов самосвала. Но в первый момент я ещё не успел разобраться в этом, и некоторое время недоумевал, как логическим путём соотнести находку зуба сухопутного исполина с древними морскими отложениями.

Так моя коллекция пополнилась третьим зубом мамонта. Но в отличие от пермских находок, степень его сохранности была гораздо хуже. Уже через несколько дней, он начал растрескиваться, теряя влагу, содержавшуюся в нём на протяжении тысяч лет. Вначале от него откалывались мелкие кусочки, а затем стали отслаиваться и более крупные фрагменты, пока он почти совсем не превратился в труху. Я был огорчён, но благодаря этому мне удалось составить некоторое представление о внутреннем строении зуба.

Оказалось, зуб мамонта состоит из ряда прочных эмалевых пластин, скреплённых между собой менее стойким к выветриванию зубным веществом. Эти пластины образуют параллельные гребневидные выступы на жующей поверхности зуба, формируя своеобразный рельеф, напоминающий поверхность стиральной доски или протектор туристического ботинка. С обратной стороны зуба имеется целая корневая система – не один, два или три корня, как у человека, а около десятка корней. Годы спустя эти наблюдения подвели меня к мысли, что каждый зуб мамонта представляет собой эволюционный сросток из нескольких обычных зубов. У мамонта всего четыре зуба – два «булыжника» в верхней челюсти и два в нижней. Правда, огромные бивни – это тоже зубы, видоизменённые в процессе эволюции резцы. Далёкие предки этих слонов, как и многие другие животные, имели полный рот зубов. В процессе эволюции их жевательные зубы постепенно срослись, образовав четыре «жернова». Это было необходимо для удобства перетирания жёсткой растительной пищи – не только травы, но и веток.

До момента вышеуказанной находки в отвале Песчанского карьера я никак не предполагал, что мамонты – обитатели арктических степей - когда-то жили и в центральных областях ныне солнечной Украины. За разъяснениями я отправился в Кременчугский краеведческий музей, прихватив с собой для наглядности все три зуба. Кстати сказать, я, наверное, в силу своей застенчивости, не столь скоро осмелился бы на подобный ход, если бы в музее на тот момент не работал мой старый знакомый – Геннадий Петрович Шабельник.

С Геннадием Петровичем меня познакомила мама в 1980 или 1981 годах. Он тогда работал преподавателем истории в медучилище – том самом, в котором работала библиотекарем моя мама. Это был интеллигентный и очень эрудированный молодой человек, в недавнем прошлом археолог. Он участвовал в археологических раскопках на юге Украины, в Крыму – кажется в Пантикапее. Упомянув однажды в разговоре с мамой о своём археологическом прошлом, он, в свою очередь, был немало удивлён её рассказом обо мне – девятилетнем мальчишке, живо интересующемся археологией и предками человека. Ещё мы не были знакомы лично, но через маму он уже передал для меня в дар несколько археологических реликвий, среди которых был осколок древнегреческой амфоры и обломок фундамента древнего христианского храма.

А теперь мы сидели в актовом зале музея и разговаривали о мамонтах…

Все три принесённых мною «булыжника» действительно оказались зубами этих шерстистых слонов. Хотя скелетом мамонта Кременчугский музей не располагал, отдельные его «детали» в экспозиции всё-таки имелись: огромный массивный череп, обломок бивня, нижняя челюсть с огромными зубами-жерновами, бедренная кость, коленная чашечка. Все эти кости были найдены в окрестностях города – в основном при разработке карьеров. Значит, найденный мной зуб не является сенсацией. На месте нынешнего Кременчуга в ледниковом периоде действительно паслись стада мамонтов. Рядом с ними, как и «полагается», жили шерстистый носорог, дикая лошадь, пещерный медведь. Их кости тоже лежали в витрине рядом с костями мамонта.

Во время максимального оледенения, называемого днепровским, ледник, расползавшийся по европейским равнинам из области Скандинавских гор, достиг южной границы современной Белоруссии и двумя длинными языками углубился дальше на юг по долинам Днепра и Дона. Язык ледника, двигавшегося по долине Днепра, немного не дотянул до места, где ныне располагается Днепропетровск. Значит, территория нынешнего Кременчуга была покрыта ледником, а с обеих сторон от него простирались приледниковые степи, на которых мамонты и паслись.

В тот год я был учеником ещё только седьмого класса, и живое прикосновение к древнейшей истории, далеко выходящее за рамки школьной программы, давало мне повод испытывать величайшую гордость. Вряд ли кто-либо из моих ровесников во всём Кременчуге мог бы похвастаться подобными достижениями - я был уверен в этом. Но моя врождённая застенчивость не позволила развиться на этом фоне «звёздной болезни» - одноклассники даже ничего не знали о моих находках. Я поведал о них только двум ближайшим друзьям. Да и те, видимо, не поверили мне.

― Подумаешь! Зубы мамонтов!.. – ехидно ответил один из них. – Мы с пацанами много раз находили в карьере такие же!

― И куда вы их дели? – с замиранием сердца поинтересовался я.

― Куда, куда. Об камни их разбивали! Знаешь, как они классно разлетаются на мелкие кусочки!?

Я вначале расстроился, поверив словам друга, но потом понял, что он зло врёт, просто завидуя мне.

В тот же день, когда я принёс свои находки на показ Геннадию Петровичу, в моей голове созрела решимость передать их – все три зуба – музею. Воспитанный книгами на благородных примерах великих учёных, я посчитал, что столь древние реликвии не могут принадлежать одному человеку. Они - достояние науки и всего человечества. Поскольку Геннадий Петрович занимался в музее «советским периодом» истории, и мамонты были не его «профилем», он повёл меня в отдел природы. Там и состоялась скромная «церемония» передачи зубов.

Впоследствии я, бывало, сожалел о том своём шаге, особенно после того как узнал, что музейная коллекция итак была богата подобными экспонатами. Но с другой стороны, если бы не этот шаг, то не состоялось бы моё знакомство с сотрудницами отдела природы, которое определило новый этап в моей личной истории…

Зуб мамонта (подростка). Кременчуг, Песчанский карьер, 1990 г. Длина жующей поверхности – 13 см.

Примерно такой же вид и размер имел и первый зуб, найденный в Перми, на Мулянке.

Рука дающего не оскудеет! В правдивости этого древнего постулата я убедился уже следующим летом, поскольку в Мало-Кахновском карьере нашёл ещё сразу два зуба мамонта, а из обрыва над местом этой находки вытащил крупный фрагмент бедренной кости этого северного слона. Подробнее я описал этот момент в главе «Древние кости». Те зубы имели гораздо лучшую сохранность, чем находка из Песчанского карьера, но сохранились они не полностью – у них были обломаны тыльные части. И это были первые зубы мамонта, которые я догадался взвесить. Один из них весил более трёх с половиной килограммов, а другой – более четырёх килограммов. Для сравнения – целый зуб взрослого мамонта может весить до шести килограммов.

Чистку этих находок от песка, забившегося в трещины и поры, я производил на той самой лавочке под яблоней, где два года назад чистил кости «пропащей лошади». Но бабушка в этот раз уже не была столь категорична. Необычная форма, внушительный размер и «благородный» серо-чёрный цвет моих находок говорили сами за себя. Деду же было интересно увидеть зубы того исполина, с бивнем которого он однажды уже имел дело.

Вскоре посмотреть на мои «диковинки» стали приходить соседи. Дядя Ваня никак не мог поверить в то, что у мамонта были такие зубы – «простi каменюки». Зато, увидев лежавшую рядом кремнёвую «сосульку», которую я нашёл в той же осыпи, что и зубы, тут же сообразил приставить её к своей ширинке – вот, мол, что это за окаменелость!

А ещё я решил узнать «мнение» о костях мамонта у сидевшего на цепи пса Мухтара. Ещё в детстве читал, что сибирские охотники, находившие туши мамонтов в вечной мерзлоте, кормили мамонтятиной своих собак и даже пробовали это мясо сами. И собакам, и самим охотникам мясо понравилось, хотя и пролежало во льду тысячи лет. Из этого факта даже родилась одна из версий о причинах вымирания шерстистых слонов в Европе: мол, первобытные люди так любили мамонтятину, что не могли успокоиться, пока не съели последнего из её носителей.

Но когда я поднёс чёрную кость к морде Мухтара, он, осторожно понюхав её, устремил на меня взгляд, лишённый всякого юмора – словно, обидевшись, уже намеревался подраться со мной. Характер у него, действительно, был тяжёлый и непредсказуемый. Больше я таких экспериментов над ним не ставил. Из произведённого опыта уже было достаточно ясно, что собаку на таких костях не проведёшь. Мухтар с удовольствием грыз только те ископаемые кости, которые накануне зарыл в землю сам.

Понюхав мамонтячью кость сам, я лишний раз удостоверился в том, что ничем съедобным она не пахнет. Кость издавала стойкий запах сырого песка и окисляющихся сульфидов железа. Некоторое время спустя я окрестил эту специфическую ароматическую смесь «запахом древности».

Нижняя челюсть мамонта с зубами. Фото из архива Кременчугского историко-краеведческого музея.

Осенью того же года я осуществил раскопки в Мало-Кахновском карьере и обнаружил ещё один зуб мамонта непосредственно в месте своего коренного залегания. Это позволило мне установить, что почти все останки мамонтов, а также других современных им животных, происходят из песчано-галечных отложений палео-Днепра. В древний Днепр они, как и вмещающий их галечник, попали из размытых отложений приледниковых равнин.

В том же 1983 году фрагмент зуба мамонта был найден мною непосредственно в ледниковых отложениях (глина, содержащая обильное количество гальки и валунов), обнажающихся в Крюковском карьере. В отличие от предыдущих находок, имевших серо-чёрную окраску, этот фрагмент был окрашен в палево-жёлтые оттенки.

В мае следующего 1984 года я наткнулся в Песчанском карьере на обломки бивня мамонта. Это была целая россыпь мелких и хрупких фрагментов. О том, что это был именно бивень, нетрудно было догадаться по концентрически-слоистому строению отдельных обломков. Большинство же их было похоже на щепки, оставшиеся после колки дров. Но эти «щепки» состояли из вещества, очень похожего на вещество зубов мамонта - дентин. Вероятно, бивень изначально залегал в сильно обводнённом грунте и был насыщен влагой. Ковш экскаватора, зацепил его неудачно, разрушив на несколько фрагментов. Затем обломки бивня долго пролежали на поверхности и, высыхая, растрескивались и рассыпались на мелкие кусочки.

Не повезло этому бивню. Но всё-таки я собрал несколько десятков его обломков, заинтригованный необычными сине-зелёными корочками, которые пятнами покрывали их. Цветом и бархатистым отливом эти корочки очень походили на хвостовые перья петуха или павлина. В природе этих налётов я разобрался не сразу. Но, в конце концов, удалось установить, что сложены они фосфатами железа и меди, которые образовались в результате химического взаимодействия между сульфатами упомянутых металлов, растворёнными в грунтовой влаге, и минеральным веществом бивня.

Кстати, мой приятель, отец которого работал водителем самосвала в Песчанском карьере, позже рассказывал мне, что однажды один экскаваторщик нашёл там целый бивень. Находку отнесли в краеведческий музей.

Одна из костей, подобранных мной на Мулянке в 1982 году, тоже оказалась обломком бивня. Обломок был небольшой – сантиметров двадцать в длину, пять-шесть в ширину и около сантиметра толщиной. С поверхности он имел чёрную окраску, а в произведённом мной спиле окраска менялась от жёлтой до красновато-коричневой.

Безвидные выветрелые обломки бивня мне встречались в местах ведения вскрышных работ и в карьере Полтавского ГОКа. Этот карьер расположен в двадцати километрах от Кременчуга, у города Комсомольска-на-Днепре. Там добывают железные руды. Значительная часть останков четвертичных животных, экспонирующихся в витринах Кременчугского краеведческого музея и хранящихся в его фондах, была найдена именно в этом карьере. Но причина этого кроется не в особой концентрации ископаемых костей на данном месторождении, а в размахе ведения там вскрышных работ.

Наверняка, далеко не все находки карьерных рабочих попали в стены краеведческого музея. Кто-то решил оставить какую-нибудь ископаемую диковинку себе – на память, а кто-то равнодушно пинал кости сапогом. А сколько их даже не было замечено среди взрытого сырого грунта и в кузовах самосвалов вывезено в отвал!

Однажды я стал свидетелем того, как рабочие какого-то карьера принесли в музей одну из своих находок. Природы найденной диковинки они не знали. Но когда сотрудницы отдела природы сказали им, что это зуб мамонта, рабочие были очень удивлены. Конечно, далеко не каждому в жизни счастливится держать в руках мощи столь почтенного зверя. Но не меньше был удивлён я, когда одна из сотрудниц музея прошептала мне по секрету: «У нас в фондах уже столько этих зубов, что можно выкладывать из них фундамент». А я, сдавая в музей всю находимую мной «мамонтятину», наивно полагал, что приношу огромную пользу науке…

Осенью 1984 года в Песчанском карьере, на выровненной бульдозером песчаной площадке я обнаружил огромную коричневую кость, ноздреватую и бесформенную. По всей видимости, это был изуродованный бульдозером череп мамонта. Транспортировать эту находку домой я бы не смог – она была очень тяжёлой. Да и не было смысла делать это, поскольку кость была совершенно обезображена многочисленными изломами. А год спустя в той же части карьера ветром выдуло из песка бедренную кость мамонта – ту самую, о которой я уже писал в предыдущей главе «Древние кости»…

1 мая 1988 года, карабкаясь по песчано-галечной осыпи в Песчанском карьере, я почти уткнулся носом в едва торчащий из песка небольшой чёрный костный обломок. Ничего особенного в нём не было – таких костных фрагментов в этих отложениях встречается много, но чутьё подсказало мне вытащить эту никчемную с виду кость из песка. Каково же было моё изумление, когда, потянув её пальцами, я извлек на поверхность большой и абсолютно целый зуб мамонта. Это был самый крупный и самый красивый экземпляр из когда-либо найденных мной. Окраска его была тёмно-серой, почти чёрной, а сохранность была столь безупречной, что даже хрупкие корни выглядели так, будто его только что выдернули из мамонтячьей челюсти.

Налюбовавшись этой находкой, я подарил её геологическому музею Киевского геологоразведочного техникума. Это произошло перед самым моим уходом в армию. Вернувшись через два года, я с радостью увидел в музейной витрине «свой» зуб. Он практически не изменился, не рассыпался в труху как некоторые его «собратья». Приятно было сознавать, что после окончания техникума здесь останется мой «след» в виде этого палеонтологического экспоната.

Летом 1990 года в том же Песчанском карьере я нашёл в осыпи ещё один зуб, тоже практически целый, но менее хорошей сохранности. Весом он был всего около полутора килограммов и, видимо, принадлежал юной особи – мамонту-подростку. Но это лишь моё предположение. В литературе мне встречались упоминания о том, что в течение четвертичного периода размеры мамонтов сильно колебались. Причины этого кроются в изменении их среды обитания, вызванном поочерёдной сменой похолоданий и потеплений климата. Когда пищи было вдоволь – мамонты укрупнялись, а при хроническом недостатке корма они мельчали.

В течение месяца, теряя влагу, этот зуб начал давать глубокие трещины, а затем от него стали откалываться мелкие кусочки. Чтобы спасти находку от окончательного разрушения, я пропитал её обычным бесцветным лаком. Конечно, при этом зуб приобрёл нехарактерный для ископаемых останков глянцевый блеск, но главная цель этого эксперимента была достигнута: вот уже более двадцати лет он хранится в моей коллекции, не претерпевая никаких изменений. Правда, позже мне подсказали более деликатный способ консервации костных остатков: в течение нескольких часов кость (или зуб) пропитывают водным раствором клея ПВА, приготовленным в соотношении 1:1, а затем, вынув из раствора, дают высохнуть.

Не лишены были зубов и совсем маленькие детёныши шерстистых слонов. Убедиться в этом мне довелось в августе 1987 года, когда в Песчанском карьере я нашёл самый маленький мамонтячий зуб. Вначале я даже не поверил своим глазам – этот прекрасно сохранившийся экземпляр был чуть больше спичечного коробка. А десять лет спустя другой собиратель древностей, тоже кременчужанин, Михаил Горшунов, подарил мне зуб мамонтёнка несколько большего размера, но меньшей степени сохранности (были сломаны корни).

Окатанный зуб мамонтёнка из аллювиальных отложений (подарок М. Горшунова).

Размер жующей поверхности 6,5х4 см

В течение всех 90-х годов, мне категорически не везло на мамонтячьи зубы - то ли у меня появились конкуренты, то ли это было вызвано резким сокращением ведения вскрышных работ в карьерах. Лишь однажды в Мало-Кахновском карьере я увидел лежащий на песке целый, хотя и покрытый трещинами, зуб мамонта. Однако радость моя в этом случае была преждевременной: едва я попытался поднять зуб с поверхности песка, как он рассыпался в моих руках, словно рыхлый земляной ком. Видимо, он был сильно пропитан влагой, а затем рассохся на солнце. В общем, эта находка погибла.

Погибли и два зуба мамонта, найденные мной в Мало-Кахновском карьере осенью 2002 года. Эта находка была для меня полной неожиданностью, поскольку уже несколько лет в карьере не велись работы и прежние обнажения поросли травой и кустарником. Казалось, всё, что здесь лежало на поверхности, уже давно подобрано либо мной, либо другими искателями древностей. Но вдруг, совершенно случайно, я разглядел в осыпи под старым обрывом небольшой, но прекрасно сохранившийся зуб мамонта. Судя по небольшому размеру, он принадлежал мамонту-подростку. Продолжая осматривать осыпь, я заметил поблизости мелкие костные обломки, а затем и ещё один зуб, соразмерный первому. Его корни были заключены в обломок челюстной кости. Было очевидным, что оба зуба происходили из одной челюсти и, следовательно, принадлежали одной особи. Видимо, выпав из осыпающегося обрыва, эта челюсть разбилась при падении о камни. Очистив зубы от остатков челюстной кости, я с восторгом заметил, что их корни сохранились в идеальном состоянии.

По возвращении из карьера я взвесил свои находки. Оказалось, каждый из зубов весит около двух килограммов. Зная о том, что фонды Кременчугского краеведческого музея уже пресыщены подобными находками (только мной музею было передано в разное время около шести-семи зубов мамонта), я намеревался увезти эти зубы в Пермь. Ирония судьбы: когда-то я отправлял посылкой зубы мамонтов из Перми в Кременчуг, а теперь их «сородичам» предстояло проделать путь в обратном направлении. Я даже размечтался выгодно продать один из зубов. Подобный раритет однажды я уже видел на выставке-ярмарке «Магия камня».

Но моей мечте не суждено было сбыться. Принёс похвастаться находкой музеевцам - а они в один голос: «Ой, какая прелесть! Какие хорошенькие! Вот бы их для экспозиции!». В общем, не устоял я – подарил зубы родному музею. А жена моя, Вера, потом с сожалением и укором выговаривала мне: мол, хотя бы один зуб показать мне привёз.

Спустя год, во время очередного визита в Кременчуг, мы с Верой зашли в музей, и за чашкой чая я ненароком вспомнил о прошлогодней находке. Ответ музейщиков резанул меня, словно ножом по сердцу: оказалось, те зубы растрескались, рассыпались, и, в конце концов, были ими выброшены. Мне трудно было в это поверить: когда я расставался с зубами, трещины в них уже имелись, но они не выглядели угрожающими. В конце концов, можно было пропитать зубы каким-нибудь консервирующим раствором. Но на моё недоумение сотрудницы отдела природы отвечали: мол, для подобных целей им теперь разрешено использовать только некое очень дорогостоящее американское средство, для приобретения которого у музея нет денег. В общем, я очень пожалел, что в тот раз поддался женским восторгам и собственным альтруистическим «инстинктам». Лучше бы я по старинке пропитал те зубы лаком…

Ныне сибирская мамонтовая «кость» не утратила своей ценности, хотя былого торгового ажиотажа уже не наблюдается. На первое место вышла научная и коллекционная ценность останков мамонтов. Учёные охотятся за замороженными в вечной мерзлоте Сибири трупами древних слонов. Но не только для того, чтобы досконально изучить их анатомию и гастрономические пристрастия. Уже несколько десятилетий некоторыми амбициозными исследователями вынашиваются планы возрождения мамонтов методом клонирования. Для этого нужно найти труп с хорошо сохранившимися молекулами ДНК. Но как раз это пока не удаётся сделать.

За всё время исследований Сибири было найдено несколько десятков замороженных трупов мамонтов. Самые известные – мамонтёнок Дима и так называемый Берёзовский мамонт. Последний был найден в 1901 году на берегу реки Берёзовки, притока Колымы. Чучело и скелет этого мамонта были выставлены в Зоологическом музее Российской Академии Наук в Санкт-Петербурге.

Но большинство вытаявших из вечной мерзлоты трупов северных слонов остаются утраченными для науки – они либо вытаивают в безлюдных местностях, «без свидетелей», либо, пока до них добираются учёные, хищники и процессы гниения успевают сделать своё дело. К тому же, далеко не каждый спешит сообщить о своей находке учёным. В одном из журналов «Наука и жизнь» периода 70-х годов я встретил небольшую статью на эту тему, в которой упоминалось о том, что местные охотники, встречая вытаивающие из мерзлоты туши мамонтов, стремятся обойти это место стороной, придерживаясь древних предрассудков. Хотя рациональное зерно в таком поведении всё-таки есть, ведь разлагающиеся под солнцем туши не только источают отвратительный запах, но и могут являться очагами развития опасных для человека микроорганизмов.

Несмотря на изобилие останков мамонта на севере Сибири, найти полностью сохранившийся скелет этого ископаемого животного удаётся крайне редко. В музеях Советского Союза насчитывалось всего только девять скелетов мамонтов, собранных из костей, полностью принадлежавших одному животному. А в национальных музеях большинства стран Европы и Азии скелетов мамонта вообще нет.

Когда в 1982 году, в отвале Песчанского карьера мне встретился первый «кременчугский» зуб мамонта, я был очень удивлён, что столь холоднолюбивые животные некогда обитали не только в Сибири, но и в центре Украины. Тогда пришлось корректировать свои детские представления о мамонтах как о былых обитателях исключительно Севера. Но годами позже, когда, казалось, я уже достаточно много знал об этих ископаемых слонах, большим удивлением для меня обернулось знакомство с фактом былого обитания мамонтов и в Крыму.

Климатические особенности ледниковых эпох Крым не миновали, даже несмотря на его столь южное расположение. Прямых доказательств существования ледников в доисторическом прошлом на территории Крыма нет. Но есть косвенные факты, которые дают основание считать, что оледенение всё-таки здесь имело место, и центр крымского оледенения находился к югу от Главного хребта, где сейчас расположена благоухающая полоска Южного Берега и море. По геологическим меркам ещё совсем недавно там простиралась горная страна, причём более высокая, чем нынешний Главный хребет. Именно оттуда начал расползаться ледник по крымским плоскогорьям.

В одном из путеводителей по Крыму сообщается о находке костей мамонта в балке Сотера, расположенной у южного подножия массива Демерджи. Паслись мамонты и на крымских плоскогорьях…

В 2001 году с женой Верой мы посетили экскурсионную пещеру Эмине-Баир-Хосар, находящуюся в известняках Чатырдагского плато. Поскольку был конец мая, и отдыхающих в Крыму было ещё очень мало, экскурсоводы знаменитых чатырдагских пещер часто скучали без работы. Когда в один из солнечных дней мы с Верой добрались до Эмине-Баир-Хосара, оказалось, что ни одного экскурсанта кроме нас там больше нет. Мы даже стали переживать, что экскурсии не состоится по причине отсутствия «кворума». Например, в Кунгурскую ледяную пещеру по два человека не запускают – экскурсовод будет ждать, пока не соберётся определённое количество экскурсантов. Однако здесь, видимо, были другие правила, и нам двоим продали билеты и выделили не просто экскурсовода, а самого настоящего бывалого спелеолога…

Пещера произвела на нас восторженное впечатление. Куда там до неё знаменитой Кунгурской Ледяной! Кругом гирлянды известковых сосулек, натёков, сталактитов и сталагмитов; пещерное озеро и… тишина. Её не нарушал ни чей галдёж, ни чей шёпот, как это обычно бывает во время «организованных» экскурсий. Мы были счастливы, что нас было только трое. Дух пещеры словно витал непосредственно над нами, а не «прятался» - как от толпы экскурсантов - по дальним углам гротов.

За время пребывания в пещере мы почти подружились с нашим замечательным гидом, Владимиром. Особенно наша беседа оживилась после того, когда разговор зашёл о В. Дублянском – «отце» советской спелеологии, и крымской в частности. Когда-то Дублянский очень много сделал для изучения и освоения крымских пещер, а теперь живёт и работает в Перми. Его же именем назван один из гротов Баира (так кратко крымские спелеологи именуют данную пещеру).

― А я долгое время жил недалеко от Перми, - сказал наш экскурсовод.

― А где именно, - поинтересовался я.

― В Чёрмозе, - ответил он, явно не догадываясь, что для меня название этого городка что-то значит.

― Ну, надо же! – воскликнул я. – А я там родился!..

― Значит, мы земляки!..

Да, очень редко удаётся встретить земляка в недрах крымских гор. Но это произошло, и после этого наша беседа стала ещё более тёплой и оживлённой. Я назвал свою фамилию, надеясь, что Владимир, в бытность чермозянином, слышал её, и, может, даже знал моих родителей, деда или бабушку. Но фамилия Коваль ему ни о чём не напомнила. Тогда я рассказал как один из чермозян, мой дед, выкопал из обрыва бивень мамонта. Но об этом событии Владимир тоже ничего не знал. Просто в те годы он ещё был совсем мал.

― А в нашей пещере тоже нашли кости мамонта, - признался он. – Точнее, мамонтёнка. Они залегали в осыпи под Провальным колодцем в Главном гроте. Кстати, через этот колодец в пещеру прежде проникали спелеологи, потому что другого входа не было.

― А где же сейчас эти кости? – поинтересовалась Вера.

― Мы сдали их на хранение в Симферопольский краеведческий музей, потому что у нас их хранить негде. А ещё кроме костей мамонта мы нашли здесь кости пещерного медведя, шерстистого носорога, северного оленя…

― Очень жаль, - сказала Вера. – Ведь можно было сделать маленький музей прямо здесь, в пещере: разложить эти кости на каких-то полках, и показывать их посетителям. Тогда бы им было здесь ещё интереснее…

Наш гид на мгновение задумался, а потом ответил, что в этой идее есть рациональное зерно, и надо подумать над этим. Я и сам, честно признаться, не ожидал от Веры такого рационализаторства…

Прошло 6 лет. К сожалению, к этому времени жизнь развела нас с Верой, хотя мы и остались друзьями. В сентябре 2007 года я привёл в Эмине-Баир-Хосар свою новую спутницу жизни – Наташу. В этот раз наплыв экскурсантов был велик. Мы оказались в составе многочисленной группы. Соответственно, ощущения в пещере уже были не те, и пока Наташа с интересом вслушивалась в речь экскурсовода – молодой девушки - я ностальгически вспоминал первую экскурсию…

Но когда мы оказались в Главном гроте, перемены, произошедшие здесь, заставили меня оживиться: на полу пещеры, рядом с краем осыпи, расположенной под Провальным колодцем, за символическим ограждением лежал скелет мамонтёнка. Видимо, это был тот самый мамонтёнок, о котором говорил шесть лет назад Владимир. Спелеологи назвали его Колей. По версии исследователей, этот Коля свалился в пещеру, поскользнувшись у края провала, 20 тысяч лет назад. При падении он свернул себе шею, и его тело скатилось по осыпи на самое дно грота. Благодаря глинистому грунту все кости скелета дошли до наших дней в отличном состоянии. Но, как нам сообщила экскурсовод, череп мамонтёнка найти не удалось. Куда он подевался – большая загадка.

В этой же осыпи были найдены кости и других доисторических животных, ныне экспонирующиеся в стеклянных витринах маленького музея, расположенного в отдельной скальной нише. Я задумался: неужели в основе этих перемен лежало рациональное предложение Веры? Или, может, подобные предложения звучали здесь неоднократно?

Возвращаясь из Крыма домой, я всё думал о пропавшей голове мамонтёнка Коли. Оторваться при падении в пещеру и откатиться в другой её угол она вряд ли могла. Рассыпаться в труху массивный череп тоже не мог, поскольку даже самые мелкие кости скелета сохранились превосходно. Да и «проделки Бегемота» тут вряд ли могли иметь место. А что если мамонтёнок свалился в пещеру не сам, а был сброшен туда первобытными охотниками? Перед этим его обезглавили, и использовали его голову в ритуальных целях.

Кости других животных могли оказаться в Провальном гроте таким же образом. Подобные способы жертвоприношений существовали у древних индейцев на полуострове Юкатан. В жертву своим богам они бросали в карстовые колодцы всё - от амулетов и золотых украшений до предварительно убитых пленников.

Веры в 2014 году не стало, но высказанная ею в 2001 году идея нашла своё воплощение…

Данные, полученные в ходе археологических исследований, свидетельствуют, что мамонт являлся объектом культового поклонения у первобытных охотников времён палеолита. В 70-х годах ХХ века недалеко от Канева, в селе Межирич, при земляных работах было обнаружено скопление костей мамонта. Археологическими раскопками под руководством Ивана Пидопличко было установлено, что из этих костей были сложены каркасы четырёх жилищ наших предков. Покрытые шкурами, с очагами в центре, они, по убеждению Пидопличко, были прекрасными зимними убежищами. Там же была найдена самая древняя «карта», вырезанная на куске бивня, изображавшая план расположения этих самых костяных сооружений. Но дальнейшими исследованиями эта версия была опровергнута в той её части, которая касалась предназначения построек из костей мамонта. Ныне считается доказанным, что эти постройки играли роль культовых сооружений.

Подобные «храмы мамонта» были обнаружены также у села Мезин, расположенного на берегу Десны в Черниговской области. Некоторые кости там были расписаны орнаментом, другие играли роль музыкальных инструментов – как ударных, так и духовых.

В разных уголках Европы при археологических раскопках были найдены различные фигурки, вырезанные из бивней мамонта. У археологов не возникает сомнений, что человек палеолита использовал их как предметы культа. В частности, некоторые из таких фигурок – так называемые «палеолитические венеры» - олицетворяли собой богинь плодородия.

Недалеко от Воронежа, у села с красноречивым названием Костёнки, кости мамонта и современных ему животных находили в большом количестве ещё в допетровские времена, искренне считая их останками слонов войска Александра Македонского. Археологическими раскопками, проводившимися здесь в ХХ веке, были обнаружены следы большой стоянки времён позднего палеолита. Огромное скопление костей мамонта на этом месте свидетельствовало о большой любви первобытных охотников к мясу этих животных. Поэтому результаты раскопок в Костёнках многие учёные восприняли как ещё одно доказательство уже давно бытующего мнения о том, что причиной вымирания мамонтов был человек с его ненасытным желудком.

Но вымер ли мамонт на самом деле? По данным палеонтологов мамонты вымерли 9-10 тысяч лет назад. По крайне мере, более «молодых» их останков не обнаружено. Но некоторые смельчаки-дилетанты заявляют, что последние экземпляры этого животного ещё водятся в безлюдных уголках сибирской тайги. Известный криптозоолог и писатель Бернар Эйвельманс в статье «Они… существуют?» приводит свидетельства очевидцев, якобы видевших своими глазами живых мамонтов. Так, будто бы в 1920 году, два сибирских охотника преследовали неведомого зверя, оставившего на снегу огромные круглые следы. В конце концов, они настигли двух могучих существ и наблюдали за ними с расстояния 300 метров. Существа эти имели бурую длинную шерсть и огромные загнутые клыки. Судя по описанию – мамонты.

Эйвельмансу вторит исследовательница «снежного человека» Майя Быкова в статье «Крик мамонта». В частности она приводит слова тобольского краеведа второй половины ХIХ века П. Городцова: «Мамонт по своему нраву животное кроткое и миролюбивое, а к людям ласковое, при встречах с человеком мамонт не только не нападает на него, но даже льнёт и ластится к человеку».

Один из «очевидцев» рассказывал Городцову как провалился в пещеру и столкнулся там с живым мамонтом. Пещера оказалась ничем иным как его «норой». И мамонт был занят тем, что рыл своими огромными бивнями новые ходы. Несколько дней этот горемыка ходил вслед за мамонтом по прорытым им подземным ходам, пока, наконец, тот не «вывел» его на поверхность земли – на плёс.

В этих «охотничьих байках» явно прослеживаются отголоски древних сибирских верований в гигантскую «подземную крысу» Маманту. В переводе с якутского, «маманту» значит «та, что живёт под землёй». Только в отличие от русских охотников, считавших мамонта «к людям ласковым», коренные народы Сибири боялись его как злого духа. Когда какой-нибудь чукча встречал торчащие из земли бивни мамонта, то приближался к ним только с одной целью – выдернуть их, чтобы лишить «злого духа» силы.

Коренные народы Сибири искренне считали, что мамонты живут под землёй, роют своими огромными бивнями норы, а, почувствовав приближение смерти, стремятся выйти на поверхность земли и тут же гибнут от солнечного света и соприкосновения с воздухом. Причины таких убеждений легко объяснимы. Во-первых, никто из жителей Сибири не видел мамонта, разгуливающим по тайге или тундре, зато многие видели их туши, торчащими из вечной мерзлоты. При этом состояние их шкур и мяса было такое, будто смерть их наступила вчера. Во-вторых, разложение вытаявших из мерзлоты туш мамонтов воспринималось как их смерть. Пока холод ископаемого льда не давал мамонтятине разлагаться, в понимании сибиряков мамонт был «жив». В-третьих, как такой огромный зверь мог передвигаться под землёй? Конечно же, только по «норам»! Для того у него – считали сибиряки - и такие огромные «рога», чтобы прокладывать себе путь в толще мёрзлой земли.

В общем, несмотря на различные «свидетельства», нет ни одного факта, убедительно подтверждающего их достоверность. Да, я согласен с криптозоологами, что ежегодно на нашей планете открываются новые виды фауны, но это в подавляющем большинстве представители мира насекомых или мелких грызунов. Мамонты, несмотря на бескрайние просторы Сибири, всё-таки не грызуны и не букашки, и не столь проворны как «снежный человек». Были бы они на самом деле живы, то непременно и неоднократно бы «засветились». Впрочем, как говорят, надежда умирает последней…

В Пермском краеведческом музее. 1996 год.

Глава 4 Зубы акул и китов

В детстве местом, где мне порой удавалось совершать интересные находки, был городской пляж. Случалось это во время семейных походов «на Днепр». Мама была любительницей позагорать. И именно она была организатором этих семейных «культурно-массовых» мероприятий.

Пляж в Кременчуге был большим. В летние солнечные выходные дни там буквально яблоку негде было упасть. Загорали и купались там далеко не только кременчужане, но и приезжие отпускники из других городов, даже москвичи (пассажирский поезд «Москва – Кременчуг» курсировал ежедневно). И в этом отношении наш город можно было сравнивать с южными приморскими городами. Кое-кто из родственников, гостивших летом у нас, даже называл Днепр не иначе как «морем».

Однако я особого восторга от семейных походов «на Днепр» не испытывал. В воде, боясь глубины, я чувствовал себя дискомфортно, тем более что родители старались затащить меня именно туда, где глубже, безуспешно пытаясь научить меня плавать. А долгое лежание на песке под палящим солнцем меня угнетало и казалось мне бесцельным времяпровождением, тем более что в летние каникулы у меня всегда было много разных «своих дел».

Со скуки я перегребал руками песок, разглядывая особенно крупные песчинки и редкие мелкие камешки. Днепровский песок славится своей чистотой – он состоит почти исключительно из зёрен кварца. В жаркий летний полдень он слепит глаза, обжигает ступни и скрипит под ногами. Но на городском пляже девственная чистота днепровского песка уже давно была нарушена несознательными отдыхающими. Кроме мелких камешков тут можно было найти шелуху от семечек, абрикосовые и вишнёвые косточки, окурки, пробки от бутылок, осколки стекла и обрывки бумаги.

Но изредка мне улыбалась удача. Так однажды я с удивлением нашёл в песке стальную пулю – явно раритет Великой Отечественной войны. В другой раз мне встретился кусочек полевого шпата с вкраплениями прозрачных рубиново-красных зёрен граната. От таких находок моё изначально бесцельное занятие обрело некоторый смысл. И мои старания были вознаграждены другими не менее любопытными находками…

Большой интерес у меня вызвала находка, отдалённо напоминавшая птичий клюв или чей-то коготь. Это образование имело в длину около полутора сантиметров и чёрную, блестящую, будто лакированную поверхность.

Каково же было моё удивление, когда вскоре в одной из витрин краеведческого музея я увидел целую горсть подобных «когтей». Этикетка гласила, что это зубы древних акул! А о том, что на месте Кременчуга когда-то было море, я уже слышал на уроках географии. Даже знал название того древнего моря – Тетис.

Сознание того, что я стал обладателем такого раритета, будоражило моё воображение: на моей ладони лежал настоящий зуб древней акулы! Миллионы лет назад этот «коготь» торчал внутри акульей пасти! Но как он попал в песок городского пляжа?

Поскольку пески распространены в окрестностях Кременчуга не только по берегам Днепра, но и в местах значительно удалённых от реки, я уже давно предполагал, что их происхождение непосредственно связано с древним морем: мол, отступив, море оставило после себя бескрайнюю песчаную равнину. Находка же зуба древней акулы подтверждала эту мою детскую гипотезу.

Тем же летом я сделал ещё одну интригующую находку в песке городского пляжа. Судя по всему, это тоже был чей-то зуб, но он был иной формы и гораздо крупнее акульего. Накануне мы с сестрой смотрели в кинотеатре фильм «Двадцать миллионов лет до нашей эры», в котором огромные и ужасные динозавры топтали и разрывали на части первобытных людей. Под впечатлением от этого фильма я «логично» предположил, что зуб принадлежит одному из динозавров. Логика же моего предположения основывалась на том, что раз этот зуб гораздо больше акульего, то значит и принадлежал он гораздо более крупному животному – не иначе как динозавру. Я не мог тогда и представить, что этот «драконий» зуб на самом деле принадлежит… лошади - ископаемой лошади, предку современных лошадей. Гигантскими размерами она не отличалась. А вот акула, которой принадлежал найденный мною зуб, была сравнительно миниатюрной. Зубы «лошадиного» размера в её пасти просто бы не поместились, ведь у акулы их до пяти тысяч!

Да уж, акульи челюсти являются самыми плодовитыми челюстями в животном мире: на месте сломанных зубов у акулы вырастают новые. И после своей гибели лишь одна из этих рыбин «сеет» в «землю морскую» столько зубов, сколько имеет не всякий лошадиный табун. Поэтому находки акульих зубов в древних морских отложениях редкостью не являются.

Содержат акульи зубы и древние морские отложения Кременчуга. Вот только днепровский песок никакого отношения к этим отложениям не имеет. Это я узнал годами позже. А тогда, после первой находки на городском пляже, я принялся искать акульи зубы в песках, распространённых на восточной окраине города. Они занимают огромную площадь и большей частью скрыты под сосновыми насаждениями. Но на обширных прогалинах они покрыты лишь редкой сухой травкой, местами с проплешинами. В то время я наивно полагал, что эти пески представляют собой реликт обнажённого морского дна. Бугристый же рельеф этой местности наводил меня на мысль, что после отступления моря здесь некоторое время была настоящая пустыня с барханами.

Однако поиски акульих зубов в этих песках успехом не увенчались. Не нашёл я там и каких-либо других морских окаменелостей. Годами позже мне стало известно, что прежде эта местность действительно напоминала пустыню: здесь громоздились песчаные холмы, и ветер по песчинке передувал их с места на место. Но это были не барханы, а дюны. Ещё лет сто назад песчаные дюны были широко распространены в долине Днепра. Здесь их называли кучугурами. Поскольку же движущиеся пески приносили немалый ущерб хозяйству, постепенно их закрепили сосновыми насаждениями.

Пески кучугуров не имели никакого отношения к древнему морю. Это был песок, навеянный ветрами с берегов Днепра. В толщах песка, вскрытых карьерами, я тоже не смог найти ни одного акульего зуба. Постепенно я осознал, что найденный мной зуб акулы попал в днепровский песок из размытых рекой гораздо более древних отложений – из мергелей и глауконитовых песчаников, и поиски нужно сосредоточить в них.

Мергели и глауконитовые песчаники – осадочные породы, образовавшиеся из бывших морских илов палеогенового моря. Они имеют зеленоватую окраску различной интенсивности благодаря тонкой примеси минерала глауконита, характерного только для морских отложений. Ныне эти породы нигде в окрестностях Кременчуга на дневную поверхность не выходят, залегая под современными речными и древними ледниковыми отложениями. Увидеть их можно только в стенках карьеров. Но в неогеновый период, вскоре после отступления моря, глауконитовые морские отложения размывались ручьями, реками, а в ледниковую эпоху - потоками талых вод днепровского ледника. Глинистые и песчаные частицы, слагавшие морские осадки, уносились водными потоками, а зубы акул перезахоранивались в наносах речных и талых вод.

Зубы – наиболее крепкие части скелета любого животного. Размыв вмещающих осадков, выветривание их на дневной поверхности и переотложение в других осадках они переносят гораздо лучше, чем кости. Поэтому в ископаемом состоянии зубы любого животного встречаются гораздо чаще костей. Кости же акул в ископаемом состоянии не встречаются вообще, поскольку их скелет состоит исключительно из хрящей.

Некоторое время поиски акульих зубов в мергелях и глауконитовых песчаниках тоже не приносили мне никакого результата. Лишь два года спустя удача улыбнулась мне. Случилось это при весьма необычных обстоятельствах. В декабре 1982 года я принёс домой из Мало-Кахновского карьера несколько увесистых кусков мергеля, содержавшего большое количество раковин морских моллюсков. Дождавшись полного оттаивания обломков, я с трепетом принялся за их разделку, намереваясь высвободить из плена сырой породы хотя бы часть древних морских раковин.

Сознание того, что в моих руках крошится окаменевший морской ил возрастом в десятки миллионов лет, будоражило моё воображение. В эти минуты я почувствовал себя настоящим подводным археологом! Но, к сожалению, раковины оказались менее крепкими, чем вмещающая их порода: при малейшем нажатии на них инструментом они легко расслаивались на тончайшие пластинчатые фрагменты – почти как слюда. Несмотря на долгий кропотливый труд, мне так и не удалось извлечь из относительно рыхлой породы ни одной целой раковины. Но по отдельным фрагментам всё-таки можно было составить представление об их формах. Там были раковины как с простыми выпукло-вогнутыми створками, так и экземпляры с весьма изящными формами, в том числе украшенные шипами. По этим наблюдениям уже можно было составить некоторое представление о подводном мире океана Тетис. Каково же было моё удивление, когда в очередном влажном изломе мергеля я увидел маленький, но изящный акулий зуб! Чёрный, с блестящей эмалью, он находился в породе именно в том положении, в каком упал на морское дно примерно 40 миллионов лет назад. Непередаваемое по глубине ощущение я испытал в этот момент – словно получил «посылку» из бездны минувшего времени, из бездны давно исчезнувшего моря.

В течение нескольких последующих минут, видимо, потеряв некоторое количество влаги, зуб несколько потускнел. Но это не умалило моего восторга. Я был счастлив, что моя догадка нашла убедительное подтверждение: акульи зубы нужно искать в зеленоватых мергелях и песчаниках.

Толща этих отложений формировалась на морском дне в течение палеогена: мергели - в эоценовую эпоху, а глауконитовые песчаники – в олигоценовую. Соответственно, мергели соотносят с киевской свитой, а глауконитовые песчаники – с харьковской. В следующую эпоху – миоценовую – море отступило, обнажив своё дно. С этого момента морские осадки начали размываться ручьями и реками, а также погребались под континентальными наносами.

Лазая по карьерным осыпям, я находил акульи зубы как в материнских (морских) отложениях, так и в ледниково-аллювиальных – песчано-галечных. Обычно это были единичные находки. Но однажды на выровненной бульдозером глинистой площадке я наткнулся на целую россыпь синевато-чёрных акульих зубов. Их вымыло летними дождями из раздавленного бульдозером мергеля. Мне тогда удалось собрать сразу несколько десятков зубов акул длиной от первых миллиметров до 4 сантиметров.

Со временем я стал обращать внимание на то, что зубы акул отличаются друг от друга не только размерами, но и формами. Преобладали «простые» кинжаловидные формы. Но встречались зубы широкие в основании, с пиловидными зубцами по краям, с отростками у корня виде маленьких зубчиков. Эти особенности однозначно свидетельствуют о принадлежности зубов разным видам акул.

Зуб акулы в мергеле киевской свиты (палеоген, 40-45 млн. лет). Фото автора (увеличено).

Несколько экземпляров из моей коллекции выделялись на общем фоне особенно крупными размерами. Высота их достигала 5-6 сантиметров (с корнями), а один из зубов, с обломанным концом, изначально, вероятно, имел высоту до 8 сантиметров. Эти зубы могли принадлежать одной из крупнейших в истории Земли рыбине – акуле отодусу, либо её ещё более крупному преемнику – отодусу мегалодону (хоть и не самым крупным экземплярам). Отложения, в которых были сделаны эти находки (средний и поздний палеоген) одинаково соответствуют закату эпохи отодусов и началу эпохи мегалодонов.

Длина мегалодона, по расчётам палеонтологов, могла достигать 20 метров, тогда как длина большой белой акулы – самой крупной рыбы в современных морях – составляет не более 10 метров. Зубы мегалодона, находимые палеонтологами в отложениях более поздней, миоценовой эпохи, достигают в длину 10, а иногда даже 17 сантиметров. Так что зубы акул из моей коллекции принадлежали далеко не самым крупным особям. Но в любом случае обладательницы этих зубов превосходили по размерам самую крупную из современных акул - белую акулу, поскольку длина зубов современных белых акул не превышает 5 сантиметров.

Самые крупные экземпляры из моих находок (длина по диагонали 5,5-6 см)

Самый первый зуб отодуса-мегалодона я нашёл летом 1983 года в Мало-Кахновском карьере, расположенном на юго-восточной окраине Кременчуга. В тот жаркий июльский день я спускался на нижние уступы карьера по глыбовому склону, где недавний массовый взрыв разворотил пласт зелёных глауконитовых песчаников - древних морских отложений олигоценовой эпохи. Летние ливни уже успели смыть пыль с поверхности обломков. Перескакивая с глыбы на глыбу, я вдруг с изумлением увидел на поверхности одной из них большой красивый акулий зуб. Он лежал так аккуратно, что невольно создавалось впечатление, что его кто-то специально сюда положил.

В то время я ещё даже не предполагал, что зубы акул могут быть столь большими, поскольку привык к одно-, двух- и трёхсантиметровым находкам. Этот же зуб был около семи сантиметров в длину, имел иссиня-чёрный цвет, целый корень, пиловидные края и блестящую, словно лакированную, эмаль. Когда я показал этот акулий зуб своей сестре, она, обычно равнодушная к находимым мною древностям, при виде его пришла в восторг и, выпросив у меня его, побежала хвастаться им своим подругам. Когда же я принёс свою находку в краеведческий музей, ахнули от удивления даже сотрудницы отдела природы. Они же тогда и определили её как «зуб гигантской акулы».

В последующие годы я ещё не раз находил зубы «гигантских акул», но не столь хорошо сохранившиеся…

Одиночный акулий зуб мне однажды посчастливилось найти в меловом обнажении у села Байрак Харьковской области. Это было в 1986 году. Мне тогда только что исполнилось 17 лет, и я, вырвавшись из под материнской опёки, с упоением скитался по «геологическим местам» Восточной Украины. Но особенно меня, конечно, интересовали обнажения осадочных пород, часто изобиловавшие окаменелостями, поэтому я старался не пропустить ни одного обрыва. Обнажение у села Байрак было даже не обрывом, а небольшой придорожной выемкой, в которой местные жители добывали мел для хозяйственных нужд. Зуб акулы был моей единственной ценной находкой здесь. Размерами он был неказист – около полутора сантиметров в длину. Цвет - светлый, бежевый. Но от прежних подобных находок его отличала необычайная острота краёв – почти как у лезвия ножа. Эта находка давала наглядное представление о том, насколько острыми были зубы у акул при их жизни. Казалось, этим зубом даже можно было порезать пальцы.

Зуб акулы в мергеле киевской свиты (палеоген, 40-45 млн. лет). Кременчуг, Крюковский карьер.

Фото автора (увеличено).

Почему же акульи зубы, находимые в кременчугских карьерах не столь остры? Дело тут, прежде всего, в условиях захоронения. Мел – очень тонкозернистая порода, идеальный консервант для нежнейших частей окаменелостей. Морские отложения Кременчуга состоят из более грубых частиц, отлагавшихся в более мелководных, чем мел, условиях. В тех условиях имели место подводные течения и колебания толщи воды от штормов на поверхности моря. Это обусловливало абразивное воздействие частиц осадков на захороненные в них зубы.

Кстати, зуб акулы, найденный у села Байрак, был примерно на 40 миллионов лет старше своих кременчугских «собратьев» и ещё «помнил» последних динозавров. Но самый древний в своей практике акулий зуб я встретил в известняках юрского возраста у села Протопоповки, что тоже в Харьковской области. Ему было порядка 150 миллионов лет. А вообще зубы акул рассеяны в морских осадочных породах возрастом до 350 миллионов лет.

Зуб акулы в глауконитовом песчанике харьковской свиты (палеоген, 25-35 млн. лет).

Песчанский карьер. Морские отложения палеогена, содержащие зубы акул –

тёмно-зелёный пласт, залегающий на гранитах, под желтовато-белыми аллювиальными песками

Зубы акул из разных сборов в кременчугских карьерах.

Зуб гребнезубой акулы Notidanodon (выделен слева). Фото автора (увеличено).

Самые массовые находки акульих зубов мне приходилось делать в отвалах уранового карьера близ города Учкудук в Узбекистане. Судьба забросила меня туда в 1989 году. В то время я проходил службу в армии, и наша часть стояла среди пустыни в трёх километрах от этого рудника. Во время редких увольнений я мчался туда. В сам карьер – гигантскую глиняную чашу – спускаться не рисковал, тем более что интересного было вдоволь и в отвалах. Состояли они в основном из песка и глины. В песке часто встречались прозрачные как стекло пластины гипса. А зелёная глина содержала порой многочисленные акульи зубы. В длину они не превышали 3 сантиметра и имели необычную жёлтую окраску.

Весть о моих находках быстро разлетелась едва ли не по всей части. Один из офицеров даже попросил меня выступить с небольшой лекцией перед солдатами его роты. А «дембеля», заказывая мне «сувениры», обеспечивали «прикрытие» моих самовольных отлучек из части. Конечно, не очень-то хотелось делиться акульими зубами с теми, кто ещё недавно норовил выбить мои собственные, зато во время выполнения этих заказов я мог попутно совершать другие открытия.

Отложения, из которых происходили эти зубы, имели неогеновый возраст и формировались на дне моря, некогда покрывавшего бескрайние просторы среднеазиатских пустынь. Аральское и Каспийское моря – остатки того обширного морского бассейна.

В годы учёбы в Киевском геологоразведочном техникуме я не раз выезжал «за камнями» в гранитные карьеры, расположенные у городка Малин Житомирской области. Морские отложения палеогена, залегающие там на коре выветривания пород Украинского щита, маломощные и неказистые, представлены зеленовато-серым мергелем и рыхлой глауконитовой супесью мощностью всего около метра. Не надеясь найти в них что-либо замечательное, я всегда проходил мимо, стремясь в глубинные части карьеров – к богатому петрографическому разнообразию местных кристаллических пород. Но однажды решил всё-таки порыться в этих отложениях, и неожиданно для себя сделал там массу интересных находок. В их числе были и зубы акул. Как и кременчугские, они имели серо-черную окраску. Размеры их были невелики и небольшие размеры – до трёх сантиметров в длину. Но самой интригующей находкой было нечто, отдалённо похожее на пуговицу полусферической, овальной формы. «Пуговица» имела размеры 11×7×5 мм, чёрный цвет и гладкую глянцевую поверхность. С нижней стороны у «пуговицы» была вогнутость с двумя круглыми впадинками диаметром 1,5 мм каждая.

Рисунки из моих студенческих записей…

Долгое время мне никак не удавалось диагностировать эту находку. Показал однажды её сотрудникам Музея естествознания при Харьковском госуниверситете. Они неуверенно диагностировали эту находку как «то ли зуб ската, то ли кита»…

Годы спустя в репринтном издании книги М. Неймайра «История Земли» я увидел рисунок, изображавший зачаточные зубы зародышей беззубого кита. Моя «пуговица» из окрестностей Малина походила на один из нарисованных зубов…

Как известно, китообразные делятся на хищных зубатых китов (дельфины, касатки, кашалоты) и беззубых, питающихся планктоном. У беззубых китов в ротовой полости развиты особые роговые пластины, именуемые китовым усом. Через них они процеживают морскую воду, отфильтровывая из неё планктон. Настоящих зубов у этих китов нет. Но в зародышевый период своей жизни они имеют маленькие рудиментарные зубы округлой формы.

Однако полной уверенности в правильности диагностики своей находки у меня так и не возникло, и прежде всего из-за ограниченной информативности рисунка в книге М. Неймара. Периодически я возвращался к попыткам подтвердить или опровергнуть это определение. И только в последние годы мне помогли кое-что прояснить по этой теме просторы интернета…

Моя «пуговица» из Малина (фото слева – вид сверху, в центре – вид снизу)

и зуб рыбы пикнодуса из меловых отложений Крыма (фото справа, с сайта ammonit.ru)

Оказалось, моя «пуговица» не является ни зубом кита, ни зубом ската. У скатов зубы в целом похожи по размеру и форме на мою находку, но их поверхность не гладкая, как у моей находки, а ребристая, как тёрка. Больше всего моя «пуговица» оказалась похожей на зубы лучепёрых рыб пикнодусов, вымерших в эоцене (средней эпохе палеогенового периода). Такие странные зубы нужны были этим рыбам для раздавливания раковин моллюсков. Более того, оказалось моя «пуговица» - не уникальная находка для тех мест, где я её сделал. На сайте ammonit.ru мне удалось найти фото похожих «пуговиц», сделанных в том самом малинском карьере, а также в соседних районах Украины. Оказалось, встречаются в том карьере и зубы настоящих скатов. Жаль, что я тогда пренебрежительно отнёсся к «неказистым» морским отложениям…

Зубы скатов из Малинского карьера. Фото с сайта ammonit.ru

В 1994 году в Мало-Кахновском карьере, на размытой дождями площадке, где обнажались мергеля киевской свиты (эоцен), я обнаружил два обломка зубов, принадлежавших явно не акулам. В то время я ещё не представлял себе, что в палеогеновых морских отложениях Кременчуга можно найти чьи-либо ещё зубы, кроме акульих. Так что эти находки меня озадачили. Несмотря на фрагментарность найденных зубов, в них без труда угадывалась прежняя коническая форма, а в продольном изломе одного из них прослеживался нервный канал. Поверхность одного из зубов была морщинистой, поверхность же другого была гладкой. Нетрудно было догадаться, что зубы такой формы могли принадлежать только хищному животному, причём довольно крупному, поскольку размер обломков составлял около трёх сантиметров в длину и до двух сантиметров в поперечнике. Первоначальная длина самого крупного из этих зубов могла составлять пять сантиметров.

Обломок зуба, принадлежавшего, по моим предположениям, ископаемому киту зеуглодону (базилозавру).

Кременчуг, Мало-Кахновский карьер. Фото автора. Увеличено.

Почти сразу я стал склоняться к мысли, что это зубы морских млекопитающих, то есть китов. Версию, что это зубы какого-нибудь морского ящера я даже не рассматривал, поскольку к тому времени, когда формировались морские илы эоценовой эпохи, прошло уже не менее 10 миллионов лет с момента массового вымирания динозавров. Из крупных животных в эоценовых морях обитали только зубатые киты.

Первые зубатые киты – зеуглодоны, они же базилозавры - появились в морях в эоценовую эпоху. Они достигали длины 20-25 метров, имели крупные конические зубы и питались рыбой. От них произошли все остальные виды китов. Так что, скорее всего, в моих руках были обломки зубов родоначальника китообразных!

Но чтобы быть уверенным в этом на все сто процентов, в 2002 году я привёз эти раритеты на показ в Харьков, в Музей естествознания. Старший научный сотрудник музея, Тамара Петровна Жёлудь, - моя старая добрая знакомая, заведовавшая минералогической частью музея, свела меня с палеонтологами. Осмотрев обломки зубов, те лишь развели руками – по этим фрагментам они не могли ничего утверждать. Но когда мы с Тамарой Петровной зашли в зал современной морской фауны и подошли к скелетам китов, в челюсти касатки я увидел очень похожие по форме конические зубы…

Никаких других гигантов, кроме акул и китов, в эоценовых морях жить не могло. Акулам эти зубы никак не могли принадлежать. Остаются только киты. Но Тамара Петровна предложила мне оставить у неё мои находки, чтобы она могла показать их ещё университетским палеонтологам. Я так и сделал.

В Харьков мне довелось приехать только через два года. Тамара Петровна в это время, уже давно не молодая женщина, тяжело заболела. В музее она уже не работала. И, потеряв память, уже не только не могла вспомнить об оставленных мною зубах, но не смогла припомнить даже меня. К сожалению, и такое случается в жизни. Ничего не удалось выяснить и в музее, у её преемницы. Следы моих находок безнадёжно затерялись.

Однажды, в конце 90-х годов, в Кременчугский краеведческий музей пришли рыбаки и рассказали сотрудникам музея о том, что где-то на берегу Кременчугского водохранилища они нашли большие позвонки, якобы принадлежавшие киту. Рыбаки обещали показать это место. Но оно оказалось весьма удалённым, а музейный автобус стоял, как обычно, на «приколе» - без бензина. Сразу договориться с рыбаками о совместной поездке не удалось. А позже они больше не выходили на связь. Так эта загадочная находка осталась неизученной. Хотя вероятность того, что это действительно были останки древнего кита, достаточно велика, поскольку эоценовые морские отложения – так называемые голубые глины – местами вскрыты естественными обнажениями (обрывами) по берегам Кременчугского водохранилища. Именно в таких отложениях были обнаружены останки первородного кита зеуглодона на территории Киева.

Череп древнего кита базилозавра (зеуглодона) и его реконструкция. Источник фото: https://www.fossilera.com.

А в 2012 году на сайте ammonit.ru была выложена фотография:

В комментарии к ней автор REdimER сообщал:

«Zeuglodon (Basilosaurus) sp., поздний эоцен, село Великая Андрусовка, Кременчугское водохранилище. Всего мне кроме зуба перепало порядка 25 позвонков и два ящика обломков костей общим весом до 2 центнер. Зуб попался впервые, его длина 101 мм… К сожалению, такие радости достаточно редко выпадают из местных глиняных круч…

Обошли более 10 км прибрежной зоны Великой Андрусовки и соседних сел. Большую часть берега занимают кручи высотой до 30 метров. Состоят преимущественно из батиальных глин. Собственно из-за этой глубоководности породы практически пустые…

Раз в несколько лет выпадают фрагменты базилозавров. Любознательные местные жители могут даже указать особо интересные места!»

Прочитав это, я сразу вспомнил о рыбаках, сообщавших музею в конце-90-х о позвонках китах на берегу Кременчугского водохранилища. Тем более, что Андрусовка находится всего в 40 километрах от Кременчуга по прямой. Но зуб на фотографии мало походил на мою находку. В первую очередь смущало отсутствие «морщинок». Это подтолкнуло меня возобновить своё палеонтологическое расследование. И вскоре на том же сайте я увидел зубы с очень похожими «морщинами»…

Оказалось, зубы подобного вида принадлежат ихтиозаврам, плезиозаврам и плиозаврам – в общем, морским ящерам. Находки были сделаны под Киевом, в Подмосковье, в Поволжье. Но как зубы морского ящера могли оказаться в кайнозойских эоценовых отложениях? Тут стоит вспомнить об их крайне плохой сохранности – они представляли собой обломки, причём слегка окатанные. Скорее всего, эти зубы «переместились во времени» на 10-30 миллионов лет вперёд благодаря размыву меловых отложений и переотложению их на дне эоценового моря.

В меловом периоде территория Украинского щита, простиравшаяся к западу от Кременчуга, в основном представляла собой сушу. Там росли леса и паслись стада динозавров. В районе Кременчуга, ориентировочно вдоль линии русла современного Днепра, простиралось прибрежное мелководье, шельф. Здесь плавали морские ящеры, оставляя на дне свои останки после гибели. Но береговая линия за десятки миллионов лет однозначно не была стабильной и перемещалась то на восток, то на запад. При отступлении-наступлении береговой полосы морские отложения размывались прибоем, лёгкие илистые частицы при этом уносились далеко в море, а более крупные и тяжёлые переоткладывались вблизи берега. Превратиться в обломки найденные мной зубы могли, скорее всего, как раз в полосе прибоя, тем более что берег здесь был каменистым, ввиду близповерхностного залегания кристаллических пород (гранитов, мигматитов). А с середины палеогена, в эоцене, территория Кременчуга окончательно и надолго покрывается морем, береговая линия отодвигается далеко на запад, обломки зубов меловых ящеров наконец находят окончательное упокоение в морских илах, куда сверху периодически «сыплются» останки акул и китов…

Глава 5 Янтарь

Однажды в детстве, роясь в маминой шкатулке, я нашёл запонки с вставками из медово-жёлтого камня. И тогда отец рассказал мне о загадочном «солнечном камне» – окаменелой древесной смоле, – внутри которой иногда находят доисторических насекомых.

Древесную смолу (камедь) я часто видел в детстве на вишнях, росших у нашего дома. В солнечные дни меня привлекали эти медово-красные или жёлтые полупрозрачные наплывы своим тёплым сиянием. Поверхность таких смоляных шишек была обычно твёрдой. Но при попытках сковырнуть их я обнаруживал внутри вязкую и липкую субстанцию, имеющую специфический аромат. Встречались смоляные наплывы с прилипшими к их поверхности листьями, а внутри них были видны разнообразные тёмные включения – различный мусор, чаще всего отслоившиеся кусочки коры. Иногда, в жаркие летние дни, мне доводилось наблюдать гибель насекомых, обычно муравьёв, увязших в свежих выделениях смолы. Так я наглядно познавал механизм образования янтаря с включениями насекомых.

Экспериментируя «добывание огня» с помощью большой линзы, я случайно изобрёл способ получения «янтарного» бисера. Для этого, прежде всего, был необходим летний солнечный полдень. Я брал крохотные порции свежей вишнёвой смолы и направлял на них сфокусированный линзой солнечный луч. Затем, затаив дыхание, ждал, когда смола нагреется. Достаточно нагревшись, она вскипала и через пару секунд застывала в виде твёрдого и прозрачного «янтарного» шарика диаметром около миллиметра. Эксперименты с более крупными порциями смолы такого результата не давали. Оказалось также, что я не единственный изобретатель «янтарного» бисера - однажды сестре кто-то из друзей подарил целую жестянку с точно такими же «янтарными» зёрнами.

Первые достоверные сведения о янтаре и его происхождении я почерпнул во втором классе из статьи «Под пологом янтарного леса», напечатанной в журнале «Юный натуралист». Вскоре после этого я любовался украшениями из янтаря в витрине недавно открытого в Кременчуге «немецкого» магазина. «Немецким» этот магазин, как и высотный дом, в котором он располагался, был назван горожанами потому, что его строили специалисты из Германии (из ГДР). Дом построили красивый и по-немецки качественно. А городские власти позаботились о придании магазину европейской респектабельности. Народ ломился туда как в столичный универмаг. Любила иногда захаживать туда после работы и мама. Пока она стояла в длинных очередях, у меня было достаточно времени для того, чтобы подробно рассмотреть диковинные сувениры в витринах, в том числе и янтарные украшения. Мне хотелось увидеть включения насекомых в янтарных брошках. И в некоторых из них они, действительно, были – какие-то чёрные пауки. Но, как теперь понимаю, те янтари с пауками были не настоящие, а представляли собой имитации из полимерного материала.

Следующим этапом в моём теоретическом изучении янтаря был «Определитель минералов, горных пород и окаменелостей» Музафарова, который мне подарила мама, когда я учился в четвёртом классе. Хотя информация о янтаре в этой книжке была изложена лаконично, я узнал много нового для себя. Например, то, что янтарь при нагревании плавится, и даже горит, выделяя чёрный дым и приятный «гвоздичный» запах.

В те детские годы я завидовал «белой» завистью жителям Балтийского побережья, имевшим возможность находить куски янтаря, выбрасываемые на берег морскими волнами. Искать янтарь в Кременчуге у меня не было даже в мыслях, поскольку доступная информация уже сформировала у меня стойкое представление о янтаре как об исключительно прибалтийской диковинке.

Однако в1982 году – последнем году моего детства – многие мои представления об окружающем мире начали ломаться. Я стал задумываться о том, что раз «янтарные» леса покрывали огромные площади на поверхности доисторической Земли, находки ископаемой смолы теоретически возможны и в других уголках нашей планеты. Годы спустя я узнал, что, действительно, ископаемые смолы, родственные янтарю, встречаются в древних отложениях некоторых районов Сибири, Дальнего Востока и других стран. Но они уступают в ювелирном качестве балтийскому собрату, и потому ценятся гораздо ниже.

Летом того же года мы приехали в Пермь, на свадьбу маминой сестры. Пока свадьба пела и плясала, я с огромным любопытством рылся в галечном отвале на берегу речки Мулянки, надеясь найти хоть что-нибудь из того, чем славятся недра Уральских гор. Хотя до самих гор от Перми было далековато, я понимал, что этот галечник был принесён речными потоками именно оттуда. Камешки были разноцветные и совсем не похожие на те, что встречались в Кременчуге. Знаменитых уральских самоцветов я среди них не нашёл. Зато разглядел в некоторых гальках структуру древних кораллов. В лёгких обломках с пенистой структурой я опознал вулканическую породу - пемзу. Принадлежность встречавшихся здесь же обломков костей я приписал доисторическим животным. А два «валуна» с загадочными «отпечатками» оказались зубами мамонта.

Сенсационные находки я продолжил делать и в Чёрмозе, куда мы приехали в гости к родственникам. Там, на берегу Камского водохранилища, я обнаружил россыпи «обсидиана» - вулканического стекла. Мне говорили, что это всего лишь металлургический шлак, оставшийся от старого металлургического завода, но я не верил и в ответ рисовал своим дальним родственникам картины доисторических вулканических извержений. Моя душа, преисполненная романтическими настроениями, жаждала соответствующих открытий, а потому желаемое часто воспринималось мною за действительное.

Потом, на другом берегу водохранилища, в деревне Нижний Лух, я нашёл плоский прозрачный камень медового цвета - вылитый янтарь! Янтарь это на самом деле или нет – в этом я ещё не успел разобраться. Но очень хотелось, чтобы это был именно он. Глядя на берега Камского «моря», покрытые дремучими хвойными лесами, я уносился в своих грёзах на миллионы лет назад, в доисторические «янтарные» дебри. Сердце радостно трепетало в моей груди при мысли, что я повезу домой «слезинку сосны» своей первой родины.

На следующий день дети родственников, узнав о моей сенсационной находке, активно подключились к поискам. Мне со всех сторон несли разные камни. И лишь один парень, мой тёзка, скептически отнёсся к возникшему ажиотажу. «Да это же стекло, только окатанное водой!» - прямолинейно заявил он, глядя на мой «янтарь». Но на мою защиту встала девушка по имени Таня, моя ровесница, умница и красавица. Она искренне поверила в мою легенду и приняла активное участие в обследовании галечного берега. Уже перед самым нашим отплытием, на пристани, она протянула мне розовую прозрачную галечку, спрашивая янтарь это или нет. «Определитель» Музафарова умалчивал о том, бывают ли янтари такого нежно-розового цвета, но всё-таки я обнадёжил Таню, сказав ей, что это, наверное, янтарь. А когда «метеор» отчалил от пристани, я почему-то думал уже не о янтарях, а о той девушке, которая осталась на «янтарном» берегу…

Определённое влияние на эти мои романтические настроения оказал прошедший накануне по ТВ латвийский сериал «Долгая дорога в дюнах». В перипетии любви двух главных героев – Артура и Марты – была вплетена и история одного янтаря…

«Янтарь – слёзы наших сосен» (кадр из фильма «Долгая дорога в дюнах»).

Вернувшись в Пермь, я первым делом принялся испытывать камские «янтари» на газовой плите в квартире своей тётушки, ведь настоящий янтарь должен гореть. Но, как я ни старался, ни гореть, ни плавиться они никак не хотели. Вместо этого они трещали и стреляли острыми осколками. Как ни грустно было расставаться с красивой легендой, но опыт показал, что это были обыкновенные стёкла.

Потом тема янтаря на пару лет выпала из моей жизни, пока я не наткнулся на книгу «украинского Ферсмана» В. А. Супрычева «Занимательная геммология. Очерки о поделочных самоцветах Украины». В этой книге автор приводит интереснейшие сведения о находках янтаря прибалтийского типа во многих районах Украины. Оказалось, что, как и в Прибалтике, украинский янтарь генетически связан с морскими отложениями палеогенового возраста, либо перезахоронен в четвертичных осадках ледниково-аллювиального происхождения. Янтарь добывали на территории современной Украины ещё в древние времена, хотя и не в столь больших количествах как в Прибалтике. Киевские князья вели добычу янтаря к северу от древнерусской столицы, в районе Вышгорода. В более поздние времена янтарь находили в разных местах на территории современной Львовской области, в Прикарпатье. А в ХIХ веке янтарь нашли в Екатеринославе (современный Днепропетровск) при строительстве моста через Днепр и собирали его мешками. Единичные находки «солнечного камня» делались в Харьковской, Полтавской губерниях и на Волыни. А близ села Клёсов нынешней Ровенской области крестьяне собирали янтарь мешками и… топили им свои печи. Просто они не знали истинной ценности находимых невзрачных с виду обломков, но заметили, что горят они отлично, выделяя большое количество тепла. Во второй половине ХХ века здесь было выявлено месторождение янтаря, пригодное для промышленной разработки.

Однако Львовщина, Ровенщина и Днепропетровск в то время оставались для меня далёкими и недоступными. Так что надежды пополнить свою коллекцию янтарём у меня по-прежнему не было. Пока я осмеливался осваивать лишь окрестности Кременчуга, робко удаляясь от города (от карьера к карьеру) на расстояние не более 20 километров. И хотя в процессе осмотра карьерных обнажений мне порой сказочно везло на уникальные находки, янтарь в их число не входил.

1986 год принёс волну радикальных перемен в моей геологической практике: маршруты моих походов впервые вышли далеко за пределы кременчугской «орбиты». Я увидел новые земли, новые ландшафты, новые карьеры и обнажения. Стремительно расширялся мой геологический кругозор…

31 мая я пришёл в Музей естествознания при Харьковском университете и случайно попал на минералогическую экскурсию, которую вела симпатичная пожилая женщина – Тамара Петровна Жёлудь, старший научный сотрудник этого музея. На той экскурсии из её уст прозвучало много интересной информации о разных минералах. Более подробно и с особой любовью она рассказывала о янтаре. В витрине, напротив которой она остановилась, экспонировались образцы прибалтийского янтаря, кусок коры ископаемого дерева и глыба «синей земли» - осадочной породы, в которой залегает янтарь, - с вкрапленными в неё мелкими жёлто-красными камешками. Всё это было очень интересно. Но особенно широко раскрылись мои глаза после слов экскурсовода о том, что янтарь находили и в Кременчуге. В подтверждение своих слов она царственно ткнула указкой в стекло витрины, под которым лежала невзрачная желтовато-коричневая галечка. Быть может, я не раз проходил мимо таких камешков в кременчугских карьерах, но не обращал на них внимания. Мой беглый взор мог принять их за обычную ледниковую гальку, покрытую жёлто-рыжим налётом гидроокислов железа.

Оставшись после окончания экскурсии в зале, я представился Тамаре Петровне как любитель камня из Кременчуга. Наверное, таких юных энтузиастов, каким в то время был я, она перевидала на своём веку сотни. Моё краткое резюме вряд ли могло её чем-либо удивить. Тем не менее, мой рассказ чем-то её всё-таки зацепил. Между нами завязалась оживлённая беседа…

Мелкие янтарики в «синей земле» Прибалтики. Фото с сайта http://ru.newshub.org

Видимо, Тамара Петровна не случайно во время экскурсии особо остановилась на янтаре из Кременчуга. Оказалось, с Кременчугом был связан один из периодов её жизни. И хотя за свою жизнь она немало поколесила по стране, долгое время работала в Забайкалье, а родным городом считала Ленинград, чувствовалось, что о Кременчуге она хранила какие-то особо тёплые воспоминания. Что же касается янтарной галечки из музейной витрины, то, по словам Тамары Петровны, она происходила из села Мануйловки, якобы расположенное в окрестностях Кременчуга, а принёс её в музей некий экскаваторщик, работавший в 60-х годах на строительстве Кременчугского водохранилища.

Ещё во время экскурсии, ошарашенный сенсационной новостью, я задержался у «янтарной» витрины, чтобы тщательнее рассмотреть загадочную «синюю землю». Это была глиноподобная масса тёмного синевато-серого цвета. Её цвет был обусловлен большим содержанием частиц минерала глауконита. И тогда же я вспомнил, что пласт очень похожей глины обнажается в Крюковском карьере. Догадка осенила меня: вот где надо искать янтарь! Ура! В тот момент мне показалось, что я стою на пороге величайшего открытия - быть может, целого янтарного месторождения!

Из Харькова я возвращался домой преисполненный самыми оптимистичными предвкушениями. Я был уверен в том, что сенсационное открытие уже почти лежит на моей ладони. То-то я удивлю местных краеведов!..

Первым, чем я удивил сотрудниц Кременчугского краеведческого музея, было моё сообщение о кременчугском янтаре в экспозиции Харьковского музея природы. Они не располагали никакими сведениями о случаях находки янтаря в окрестностях города. Впрочем, то, что уникальная находка янтаря в своё время миновала кременчугских краеведов, легко объяснимо. Дело в том, что в 60-х годах Кременчугского краеведческого музея ещё не существовало. Ближайший краеведческий музей находился в областном центре – в Полтаве. Возможно, судьба автора находки была каким-то образом связана с Харьковом, поэтому он и принёс её в тот музей, который был ему ближе.

А Станислав Иванович Шутов и Татьяна Владимировна Константинович, пожилые геологи, у которых я постоянно консультировался, скептически отнеслись к моим восторженным грёзам. Проработав долгое время на месторождениях Кременчугской магнитной аномалии, они хорошо знали местные осадочные отложения и были уверены, что янтареносных пластов, аналогичных прибалтийским, здесь нет и быть не может. Правда, вероятность того, что какой-нибудь янтарик, мог случайно заваляться в ледниково-аллювиальных отложениях, они не отрицали.

Через несколько дней после разговора с моими наставниками я отправился с лопатой в Крюковский карьер, всё-таки преисполненный уверенности в том, что мне удастся своими находками развеять их скепсис. Но, увы…

Осадочная толща, вскрытая Крюковским карьером, значительно мощнее и литологически богаче аналогичных разрезов в других кременчугских карьерах. Это обусловлено тем, что Крюковский карьер расположен в склоне Приднепровской возвышенности. Другие же карьеры располагаются в долине Днепра. В отличие от Приднепровской возвышенности, осадочные отложения в долине Днепра на протяжении многих тысяч лет размывались речными потоками и во многих местах оказались смыты до кристаллического фундамента.

Как и в Песчанском, и в Мало-Кахновском карьерах, в Крюковском карьере на породах фундамента и на коре выветривания этих самых пород залегают морские отложения палеогена - зеленовато-серые мергели и зелёные глауконитовые песчаники. А выше залегают пласты зелёной и синей глин, отсутствующие в разрезах осадочных отложений первых двух карьеров. Остальную толщу слагают ледниковые отложения и отложения приледниковых тундр.

В те годы на вскрышных работах в Крюковском карьере применялся гидромонитор. Мощную струю воды направляли в основание высокой карьерной стенки, сложенной рыхлыми отложениями. Взбитые потоком воды глины и пески, образовывали пульпу, которая откачивалась из карьера по трубам. Подмытые стенки обрушались, а струя гидромонитора взбивала в пульпу обрушившиеся массы. Таким образом, полезное ископаемое – граниты и гранодиориты – постепенно освобождалось от осадочных напластований. На месте же размыва оставалась россыпь из камней, прежде залегавших в толще рыхлых отложений. В основном это были ледниковые валуны и галька, а также известковые стяжения и стяжения песчаника. Но встречались здесь и куски окаменелого дерева, и кости доисторических животных, и зубы мамонтов. Поскольку в число размываемых гидромонитором пластов входил и пласт синей глины, я поначалу понадеялся найти в каменной россыпи и янтари, вымытые из этого пласта. Но тщётно…

Не видно было янтарей и на размытой поверхности пласта «синей земли». Размяв в руках кусок этой глины, и внимательно ещё раз всмотревшись в неё, я убедился в том, что она действительно очень похожа на прибалтийскую «синюю землю». Но где же её драгоценная начинка – янтарь? Ковыряя лопатой плотный и влажный пласт, я не нашёл в нём ни единой твёрдой частицы. Разочарованный и поникший, я оставил эти бесплодные поиски. Хотя, быть может, у меня в тот раз просто не хватило терпения. Я настроил себя на лёгкую победу. Однако это была иллюзия. Открытия янтарного месторождения не состоялось.

В 1987 году я поступил в Киевский геологоразведочный техникум. От студентов старших курсов мне не раз приходилось слышать о находках янтаря в обрывах Киевского водохранилища и у посёлка Клёсов в Ровенской области. Эти рассказы, конечно же, не могли оставить меня равнодушным. Но вырваться на Киевское водохранилище удалось только весной следующего года.

О янтарном проявлении к северу от Киева, между сёлами Старые и Новые Петровцы, я читал в литературе ещё задолго до поступления в техникум. Но тогда оно казалось мне далёким и недоступным. Теперь же до него было рукой подать. Найти компаньонов мне не удалось – все мои единомышленники усиленно готовились к весенней сессии. И хотя обстановка на моём участке учебного фронта тоже была напряжённой, поиски янтаря я посчитал для себя делом не менее важным. Душа, истерзанная сложными отношениями с преподавателями «второстепенных» предметов, а также безответной любовью к одногруппнице, просила хоть какой-нибудь жизнеутверждающей победы.

К счастью, у меня нашёлся, пусть не компаньон, но хотя бы проводник. Это была моя сокурсница Оксана Лапига. Она жила в соседнем с Петровцами селе – в Лютеже – и каждые выходные ездила домой. Без её помощи я бы долго искал путь из огромной и малознакомой столицы в маленькое село на берегу Киевского водохранилища.

Накануне поездки я ещё раз перелистал страницы справочника-путеводителя «Геологические памятники Украины» и освежил в памяти приведённые в нём сведения о проявлении янтаря в обрывах Киевского водохранилища. Книжный текст гласил, что кусочки янтаря, изредка до полукилограмма весом, содержатся в отложениях палеогена, а именно в серо-зелёных песках харьковской свиты. Казалось, можно считать, что янтарь уже у меня в руках, поскольку мне известен его точный «адрес». Но не тут-то было…

Обрывы Киевского водохранилища. Фото с сайта http://novi-petrivtsi.wikimapia.org

Прибыв на место, я увидел перед собой огромные обрывы высотой до 70 метров, протянувшиеся вдоль водохранилища на четыре километра. Во многих местах виднелись как свежие, так и уже поросшие травой обвалы и оползни. Языки многих оползней спускались до самой воды и даже выдавались мысами в «море». Приходилось перебираться через них, увязая то в раскисшей глине, то в сыром песке. А в некоторых местах узкая полоска берега под обрывами была завалена то глыбами песчаника, то нагромождениями древесных стволов и веток. Пробираясь через эти завалы и периодически задирая голову вверх, я пытался рассмотреть в нависавших надо мною обрывах заветный пласт харьковской свиты.

Отложения палеогена и, в частности, породы харьковской свиты были мне хорошо известны по обнажениям в кременчугских карьерах. Но палеогеновые отложения в обрывах Киевского водохранилища имели свои литологические особенности и несколько другой вид. Сходу распознать в них пласт харьковской свиты я не смог. К тому же эта задача сильно осложнялась осыпями и оползнями, искажавшими истинную картину обнажений. Положение могла бы спасти лопата. Но лопаты у меня не было. А искать янтарь в этом бескрайнем песчано-глиняном месиве голыми руками – всё равно, что искать иголку в стоге сена.

Оставалась последняя надежда – искать янтарь в полосе прибоя. Размывая сползающие в «море» массы рыхлых пород, волны должны были выбрасывать на берег лёгкие кусочки янтаря, как это происходит на балтийском побережье. С этой надеждой я стал пробираться по берегу в сторону Вышгорода. Тщательно всматриваясь в песок под ногами на протяжении нескольких километров, я нашёл гильзу от немецкого пулемёта, кусок человеческого черепа, но не нашёл ни одного янтаря.

Под конец дня вышел к устью большого оврага, на склонах которого полыхала сухая трава. Пламя уже подбиралось к зарослям молодых сосенок. Ещё немного и вспыхнули бы и они. Не раздумывая, я бросился тушить пожар…

Полностью погасить огонь удалось только к наступлению темноты. Сажа, перемешавшись с потом, спецназовским «камуфляжем» расплылась по моему лицу. Руки были все чёрные. От одежды исходил сильный запах гари. В запале сражения с огнём я не пожалел даже собственных джинсов – снял их и захлёстывал ими огонь. Возвращаться в таком виде в столицу Украины было страшновато. Да и поздно – пригородные автобусы уже наверняка не ходили. Мне ничего не оставалось, как искать ночлег поблизости. Но где? Под открытым небом не заночуешь, ведь ещё была середина весны с холодными ночами, а на мне была мокрая от пота одежда…

Выбравшись из балки, я пошёл на огни села расположенного в паре километров. Войдя в село, увидел двухэтажное многоквартирное каменное здание с чердаком под двускатной крышей. Осторожно пробрался на чердак. Там и заночевал, на худосочной подстилке из сена. Сон мой, правда, был прерывистый и тревожный: то внизу гремели дверями припозднившиеся жильцы, а с середины ночи зуб на зуб не попадал от холода. Едва забрезжил рассвет, я спустился вниз и снова направился к обрывам водохранилища, надеясь, что хоть на второй день мне повезёт.

Однако удача не смилостивилась надо мной. Погода испортилась: моросил мелкий дождь, а море штормило. Промокнув под дождём и перемазавшись в глине, я искал какой-нибудь заливчик со спокойной и чистой водой, чтобы привести себя в порядок, но серые волны с глиняной взвесью бурлили вдоль всего берега. В конце концов, путь мне преградил железный решётчатый забор, на котором висела табличка: «Стой! Запретная зона! Проход запрещён!». За этим-то забором я и разглядел заветную бухточку со спокойной и чистой водой. Оглядевшись по сторонам и не заметив ни одной живой души, я перемахнул через стальную преграду…

Привести себя в порядок мне удалось. Но вскоре меня задержал милиционер и доставил в сторожку военной охраны. Я представился студентом-геологом. Студенческое удостоверение было при мне. Но, досматривая мой рюкзак, взгляды военных задержались на тяжёлом пакете с чёрным песком, собранным мною на берегу водохранилища. Впоследствии, изучая этот песок под микроскопом, я установил, что он состоит в основном из зёрен рудных минералов – магнетита (магнитного железняка), ильменита (титанистого железняка) и красного граната. Пока же мою находку озадаченно разглядывали военные. Поверили они моим объяснениям или нет – не знаю, но песок вместе с рюкзаком они мне вернули, как вернули и меня самого в руки милиции.

Меня отвезли в Вышгородский отдел внутренних дел, где ещё раз допросили и после долгих переговоров с начальством отпустили. На том мой поход и закончился. Янтаря я так и не нашёл, но приключений собрал предостаточно - было что рассказать друзьям.

Летом 1990 года, отслужив в армии, я решил возобновить поиски янтаря в Крюковском карьере. Мне казалось, что в 1986 году я недостаточно основательно изучил пласт синей глины. Но, когда я с возрождённой надеждой в сердце и с лопатой в руках прибыл в Крюковский карьер, увидел что место, где обнажался пласт «синей земли», безнадёжно погребено под оползнем. С лопатой тут делать было нечего. Выручить из этой ситуации мог только экскаватор. А поскольку экскаватором я не располагал, надеяться оставалось только на планы карьерного начальства возобновить на этом месте вскрышные работы. Судя же по тому, что поверхность оползневой массы уже поросла густой травой, такой идеи у администрации карьера не возникало уже давно. Символическую точку в этой вылазке поставил крупный уж, внезапно возникший из травы прямо перед моими глазами. Приняв угрожающую стойку, он грозно зашипел на меня. Я хоть и понимал, что уж не представляет реальной опасности, но неожиданность встречи со змеевидным существом произвела эффект кратковременного психологического дискомфорта, и я отступил, остерегаясь встречи в этой траве с по-настоящему опасными змеями – с гадюками.

Этим эпизодом тема поисков кременчугского янтаря могла окончательно закрыться для меня, но вскоре она получила неожиданное продолжение благодаря сенсационной находке, сделанной неким экскаваторщиком, рабочим Рыжовского карьера. Он нашёл кусок янтаря в полкилограмма весом! Об этом мне поведали сотрудницы краеведческого музея. Но уникальная находка оставалась в руках её хозяина. Продемонстрировав найденный янтарь сотрудницам музея, экскаваторщик затребовал за него энную сумму в долларах, быстро набиравших в ту пору свою популярность. Музей не располагал такими средствами, тем более в иностранной валюте. Поэтому сделка не состоялась. Я испытывал определённую долю ревности, что уникальный янтарь был найден не мной – страстным и бескорыстным исследователем-поисковиком, а каким-то невежественным и меркантильным экскаваторщиком. За что судьба так благоволила ему? Ну, продаст он, в конце концов, этот янтарь каким-то дельцам, которые распилят его на низкопробные дешёвые поделки, а потом эти поделки растворятся в толпах столь же невежественных модниц - так и не останется от уникальной находки и следа!

Плохо было и то, что музеевцам не удалось узнать от хозяина янтаря каких-либо обстоятельств его находки. Было заявлено, что янтарь найден «на Псле». Но где именно? Река Псёл протекает в непосредственной близости от Рыжовского карьера, но береговых обнажений в том месте нет. И вряд ли камень лежал на песчаном берегу меж зарослей камыша. Скорее всего, янтарь был найден всё-таки в карьере.

К тому времени я уже дважды бывал в Рыжовском карьере и прекрасно знал, что разрез осадочных напластований там крайне прост и невелик по мощности: на породах кристаллического фундамента залегает маломощный слой белого кварцевого песка, содержащего в основании своём редкую, перемытую речными потоками ледниковую гальку. Отложений палеогена, тем более «синей земли», там и в помине нет. Янтарь мог находиться только в слое аллювиальных (речных) песков, и его могло притащить сюда древним ледником из самой Прибалтики.

Расползаясь по просторам Восточно-Европейской равнины, древний ледник действовал подобно бульдозеру, сгребая на своём пути камни, обдирая выступы кристаллических пород, сминая и перемещая порой целые пласты осадочных пород, которыми были сложены небольшие холмы и возвышенности. Захваченные ледником камни в его недрах перетирались между собой с такой силой, что оставляли друг на друге глубокие царапины. Гранитные и амфиболитовые валуны истирались в порошок. И кажется просто удивительным, что среди этих каменных жерновов мог сохраниться столь крупный кусок хрупкого янтаря. Но всё станет понятным, если представить, что наш герой был защищён многотонной мёрзлой массой «синей земли», вместе с которой он и был захвачен ледником. В этой же материнской глинистой массе наверняка содержалось множество других янтарей, больших и маленьких. При таянии ледника глина была размыта талыми водами, а куски янтаря оказались погребёнными во флювиогляциальных отложениях (отложениях талых вод). Потом эти отложения размывались речными потоками, а поскольку янтарь очень лёгок, эти потоки могли переносить его на большие расстояния. Таким образом, ареал рассеяния вытаявших из ледника янтарей мог оказаться весьма большим.

Тот самый янтарь из Рыжовского карьера, весом 525 грамм.

Фото с сайта 05366.com.ua (сайт города Кременчуга)

Несмотря на теоретическую ясность картины, любопытство всё-таки ещё раз привело меня в Рыжовский карьер осенью следующего 1991 года. Я внимательно осмотрел осыпи аллювиальных отложений и убедился в том, что залегать в них найденный янтарь мог только по воле случая. Целенаправленно искать здесь другие янтари – всё равно, что иголку в стоге сена, тем более что найденная накануне «игла» могла быть единственной. С равным успехом теперь можно было искать янтарь в любом другом месте Днепровской долины.

Случай находки янтаря в Рыжовском карьере заставил меня быть более внимательным к осыпям ледниково-аллювиальных отложений в кременчугских карьерах, хотя я и до этого всегда уделял им особое внимание ввиду постоянно преподносимых ими сюрпризов в виде зубов мамонтов, акул, кусков окаменелого дерева и прочей палеонтологической экзотики. Доступ к синей глине Крюковского карьера, прежде видевшейся мне материнской породой кременчугского янтаря, теперь был технически закрыт для меня на неопределённое время. Отныне я стал предполагать, что и «мануйловский» янтарь был найден в аллювиальных песках.

Кстати, о Мануйловке. История находки первого кременчугского янтаря весьма расплывчата и противоречива. По сообщению Тамары Петровны Жёлудь, янтарь был найден у села Мануйловки Кременчугского района экскаваторщиком, работавшим на строительстве Кременчугского водохранилища. Первой моей мыслью, родившейся по тексту этого сообщения, было то, что камень был найден экскаваторщиком при производстве земляных работ непосредственно на месте строительства. Ныне села Мануйловки в Кременчугском районе не существует. Поэтому я благополучно «утопил» его в чаше Кременчугского водохранилища. Но, оказалось, зря. Село Мануйловка не было затоплено. Просто в своё время оно перешло из Кременчугского района в административное подчинение соседнему Козельщанскому району. И расположено это село довольно далеко от водохранилища, на берегу всё той же реки Псёл. Довольно янтареносная получается эта речка! Но в таком случае возникает нестыковка: что делал строитель Кременчугского водохранилища в селе Мануйловка, отстоящем от места проведения работ на несколько десятков километров?

3 ноября 1991 года, я снова поехал искать янтарь в береговых обрывах Киевского водохранилища…

Через три часа, разочаровавшись найти янтарь в полосе прибоя, я приступил осматривать оползшие массы песка и глины непосредственно под обрывами. Особо обращал внимание на вытекавшие из-под обрывов ручейки. В них скапливались вымытые из грунта мелкие камешки. Среди этих камешков могли быть и янтари…

Время шло, а мне всё не везло. И вдруг слышу позади себя голос: «Ну, как успехи? Нашёл что-нибудь?». Я обернулся и увидел пожилого, но бодрого мужчину, похожего на рыбака, поскольку на ногах у него были болотные сапоги и рюкзак за плечами. Но лопата в руках, вместо удочки, выдавала его совсем иные намерения.

― Нет, ничего не нашёл, - отвечаю ему.

― А я нашёл! - с почти детской гордостью сказал незнакомец, продемонстрировав на своей ладони пять крохотных, запачканных зелёной глиной, жёлтых камешка.

Янтарь: свежие находки. Фото с сайта https://sud.ua

― Неужели янтарь?!

― Конечно! Хочешь, научу его копать?

― Да, хочу.

― Ну, тогда пошли со мной.

И мы побрели вдоль обрывов…

Мой неожиданный наставник, Юрий Романович Федин, оказался очень разговорчивым и весьма интересным рассказчиком. Коренной киевлянин, но геологом никогда не был. Всю жизнь проработал простым рабочим на каком-то заводе, но был страстно увлечён минералогией и «объездил вдоль и поперёк всю Украину», добывая образцы для своей коллекции. А коллекция, судя по его словам, была у него богатейшая, тем более что он постоянно обменивался образцами с такими же коллекционерами из самых разных уголков Союза, даже с Дальнего Востока и Камчатки. В его коллекции были топазы, бериллы, всевозможные разновидности кварца, агаты, опалы, редкие минералы – всего не перечесть. Одного только янтаря, выкопанного из местных обрывов, у него хранилось целых 16 килограммов!

Несмотря на то, что Юрий Романович не был профессиональным геологом, чувствовалось, что он обладает глубокими познаниями в геологии. Оказалось, что он прекрасно знает преподавателей нашего техникума, и даже читал когда-то лекции для студентов. Я тут же припомнил, что слышал от старшекурсников легенду о мужчине, приносившем на лекции по минералогии дипломат, набитый янтарными самородками.

Однако теперь этой выдающейся коллекции больше не было. Однажды в квартиру Федина явилось двое грабителей и, угрожая ему пистолетом, забрали всю его коллекцию. У меня самого сердце сжалось, когда я услышал от него такое. Хотя моя коллекция была в сотни раз скромнее, я бы очень тяжело переживал её утрату. Каково же было пережить это Юрию Романовичу, ведь своей коллекции он посвятил всю жизнь!? Но особенно обидно было то, что в руках невежественных уголовников его уникальное собрание потеряло истинную научную ценность и превратилось всего лишь в груду безродных самоцветов.

Тем не менее, Федин, будучи по жизни оптимистом, не унывал. Он старался рассказывать о своём горе как о забавном приключении. Но горечь утраты порой всё-таки чувствовалась в его голосе.

― И сегодня что-то не очень везёт, - сказал он. – Обычно, когда приезжаю сюда, - всегда с янтарём. А сегодня, сколько ни копал, нашёл только эти пять янтариков. Но всё равно не может такого быть, чтобы мы ничего не нашли!

Оптимизм моего учителя вселил радостную надежду и в моё сердце: сегодня моя коллекция наконец пополнится первыми янтарями! Но Федин предупредил, что работа предстоит тяжёлая и грязная: мол, порой приходится стоять по колени в жидкой глине.

― А обувь у тебя не подходящая, - заметил он, глядя на мои ботинки. – Нужны сапоги. Да и без лопаты ты. Запомни: без лопаты здесь делать нечего. Очень не люблю, когда ищут вслепую, без подготовки и без знания что, где и как искать. Ну, ничего, сейчас мы всё исправим…

Пройдя по берегу, наверное, с километр, мы, наконец, остановились, и Федин намётанным глазом определил будущее место раскопок.

― Вот здесь я сегодня нашёл первый янтарик. Сейчас будем копать. Видишь, слоёв здесь много, но нужно знать в каком именно слое залегает янтарь. А ну-ка, расскажи, что за слои и какого возраста ты здесь видишь. Даневич на «исторической геологии» должен был натаскать тебя этому.

Я замешкался. Даневич, действительно, на прошлой геологической практике пытался муштровать нас по стратиграфии киевских обнажений, но мне, мятежному студенту, тогда это показалось ненужной ерундой. Хотя на самом деле протест в моей душе тогда возник не против «лишних» знаний, а против никчемного преподавателя – уже дряхлого старика-склеротика, мямлящего заученные в течение всей своей жизни одни и те же фразы. Почему-то никто из его окружения не осмеливался сказать ему, что, мол, вам пора на пенсию. И это показное уважение коллег играло злую шутку с нами, студентами.

Я начал рассказывать Федину то, что знал итак, из собственной практики. Но знал я далеко не всё…

Юрий Романович прервал меня и сам блестяще описал каждый слой, даже те, о существовании которых я прежде не подозревал, ввиду их незначительности.

― Видишь эту голубую глину? Это мергель киевской свиты. Янтаря в нём нет! Янтарь приурочен к зеленоватым пескам харьковской свиты, а конкретно – к прослою зеленовато-серой глины, залегающему в них. В этом прослое янтарь находится в коренном залегании. Переотложенный янтарь встречается и выше по разрезу, но очень редко. Слой зеленовато-серой глины местами выклинивается, поэтому его нужно искать. В сторону Старых Петровцов он постепенно погружается под уровень воды. А здесь он доступен, и можно копать. Только нужно выбирать хорошие обнажения – где копать удобно и менее опасно. Ведь ты будешь подкапывать обрыв, и в любую минуту может случиться обвал - тебя засыплет так, что сам не откопаешься. Поэтому в одиночку лучше не работать. Нужно чтобы кто-то один стоял поодаль и наблюдал за обрывом. И не нужно жадничать! Далеко вкопаться в пласт тебе всё равно не удастся. Рисковать ради удачи жизнью не стоит. Своё ты всё равно найдёшь – было бы желание и терпение.

Вскарабкавшись по невысокой осыпи, мы оказались непосредственно под обрывом. Федин начал копать, показывая мне как именно это нужно делать:

― Вначале нужно зачистить стенку, чтобы тебе хорошо были видны слои. Вот янтареносный пласт. Видишь, он содержит мелкие линзочки и пропластки бурого угля – это его характерная особенность. В других слоях бурого угля нет. Чем больше линзочек бурого угля и чем они толще, тем больше вероятности найти здесь янтарь и тем крупнее он может оказаться. Я видел однажды, как здесь нашли янтарь величиной с голову. А куски величиной с кулак – обычное дело! Зачистил стенку – и затем тонкими слоями начинаешь срезать её. Следи при этом за пропластками бурого угля. Врезайся туда, куда они расширяются. Но пристально всматриваться в глину не нужно – ты услышишь скрежет лопаты. А если услышал скрежет, смотри – наверняка янтарь, хотя бывает и марказит…

Мы копали поочерёдно. Федин периодически поправлял меня и консультировал. В конце концов, я нашёл два крохотных янтарика, оба размером меньше горошины. Таким образом, я получил основы методов поиска янтаря.

В Киев мы возвращались вместе. По пути делились рассказами и впечатлениями о разных интересных находках, которые случались в жизни обоих много раз. Федин приглашал меня к дальнейшему сотрудничеству. Прощаясь, обменялись адресами. «Приятно было познакомиться с таким интересным молодым человеком», - произнёс он, крепко пожимая мне руку. Я поблагодарил его за науку, тоже пребывая в восторге от этого знакомства.

Но больше я ни разу с Фединым не встречался. Быть может зря. Меня смущал его возраст, не позволявший ему иметь такую же мобильность, какой обладал я. Моя студенческая жизнь в ту пору была насыщена интересными встречами и поездками. Я не ощущал недостатка в ярких впечатлениях и общении с интересными людьми. Через три дня после знакомства с Фединым я уже выколачивал глазки лабрадора в Житомирской области. А старик с лопатой и янтарями на ладони был незаслуженно мною подзабыт.

В марте следующего 1992 года ко мне подошли двое однокурсников, Андрей Грива и Юра Петренко, и начали меня спрашивать, мол, где и как надо искать янтарь. Я попытался им объяснить на словах, но по выражению их глаз понял, что они не имеют и малейшего представления о том, что я им говорю. Я предупредил их, что на берегу водохранилища ещё очень сыро, а может и грунт ещё мёрзлый, поэтому желательно с поездкой повременить. Но ребята загорелись желанием поскорее осуществить свою мечту, не представляя с какими сезонными трудностями может быть сопряжена их спешка. Немного поразмыслив, я решил поехать с ними, ведь в выходные дни всё равно заняться нечем, а со мной у них будет хоть какой-то шанс найти янтарь и не влипнуть при этом в зыбучий песок или в какую-нибудь другую неизвестную им опасность.

В ночь перед походом мне снился сон: в бесплодных поисках мы хлюпаем под дождём по грязи, по лужам, по не растаявшему льду, и, в конце концов, нас постигает разочарование…

С погодой нам, действительно, не повезло. Несмотря на хмурое небо, дождя в первой половине дня не было, но мы потеряли эти лучшие часы на то, чтобы добраться до водохранилища. Вначале из-за большого количества пассажиров мы не смогли сесть в нужный автобус. Доехали до Вышгорода, а оттуда до Новых Петровцов шли пешком. В Новых Петровцах у местных жителей одолжили лопаты. А когда подошли к краю обрыва, нашему взору предстала необычная картина: внизу весь берег был загромождён белыми холмами из обломков льда. Но больше всего меня поразила реакция на это зрелище моих спутников:

― Ух, ты! Сколько соли! - вырвалось у них.

― Да разве ж это соль!? – удивился я их невежеству. Более того, мне пришлось объяснять им, что Киевское «море» - вовсе не часть Мирового океана, а искусственный гигантский «пруд» в долине Днепра. Вот и отправляй таких геологов за янтарём!..

Когда мы спустились вниз, то первым делом с любопытством стали осматривать ледяные холмы. Мне показалось, что, только дотронувшись до кусков льда руками, Андрей и Юра окончательно поверили мне: да, это не соль, а лёд. «Море» было спокойным, но слабые волны иногда тяжело шевелили нагромождения прозрачных голубоватых льдин, и тогда из недр ледяных холмов разливался тихий и приятный хрустальный звон.

Направляясь вдоль берега, нам пришлось идти по скользким наледям, перелазить через нагромождения ледяного крошева, хлюпать по грязи, вязнуть в раскисшей глине, порой с трудом вытаскивая из неё сапоги. Попутно мы пробовали копать янтарь то тут, то там, но нам не везло.

Часа через два мы увидели парня и девушку, идущих по берегу нам навстречу. Когда они подошли ближе, я с удивлением и радостью узнал в них своих знакомых студентов из университета. Между нами завязался разговор. По их словам, им сегодня тоже не везёт: находят один «песок» - очень мелкие янтари. Зато осенью им посчастливилось найти в одном из ручейков крупный янтарь – величиной больше кулака.

У Андрея с Юрой от таких слов глаза снова загорелись. Попрощавшись с ребятами, мы с новым воодушевлением принялись искать янтарь. Вскоре начал накрапывать дождь. Мы уже были готовы повернуть обратно, но тут Юра случайно заметил на песке маленький янтарик величиной с горошину. Это была наша первая находка.

Пока Андрей и Юра азартно перелопачивали песок вокруг места первой находки, я, продолжая делать ставку на янтарь в коренном залегании, рыл очередную закопушу под обрывом. В конце концов, мне удалось найти перспективный участок с линзами бурого угля. Моих надежд он не обманул, и вскоре я выкопал два янтарика – один совсем крохотный («песок»), а другой размером с фасолину.

Привлечённые моим успехом, ребята присоединились ко мне. Но с этого момента, сколько бы мы ни копали «янтарный» слой, находки прекратились. Под усиливающимся дождём Андрей и Юра покинули раскоп и снова стали искать янтарь в песке у самой воды. Дело кончилось тем, что Юра нашёл ещё один маленький янтарик, а мне свалилась на голову увесистая глыба мокрого песка. Углубляться в обрыв дальше было опасно…

Уставшие и промокшие, перемазанные в глине, мы возвращались назад по раскисшему от дождя берегу. Нельзя сказать, что возвращались ни с чем, но то, что мы сложили в наши карманы, было весьма далёким от ожидаемых идеалов. Так что увиденный мною накануне сон можно было считать вещим.

Тем временем, в Кременчуге, в Мало-Кахновском карьере, широким фронтом развернулись вскрышные работы. Появилось много свежих обнажений. Привлечённый возможностью поживиться в них интересными находками, я стал прочёсывать их и заподозрил, что кровля отложений палеогена может быть янтареносной.

Осенью, явившись в Мало-Кахновский карьер с лопатой, я начал раскапывать слой, вызвавший у меня подозрения. В процессе раскопок я ещё больше утвердился в мысли, что этот слой очень похож на янтареносный слой обрывов Киевского водохранилища. Это была глина зеленовато-серого цвета с тонкими прерывистыми пропластками бурого угля. Правда, убедительно определить местоположение этого слоя в разрезе осадочных отложений мне не удалось, поскольку вокруг места его обнаружения всё было перерыто экскаваторами и бульдозером. Сам слой был раскопан мною в маленьком останце посреди этого месива.

В процессе раскопок штык моей лопаты неоднократно скрежетал по мелким камешкам, заключённым в углистых пропластках, но всякий раз эти камешки оказывались стяжениями марказита. И хотя, раскопав значительную часть останца, я так и не нашёл ни одного даже крохотного янтарика, надежда на успех меня не покинула, ведь Федин говорил о том, что марказит в отложениях харьковской свиты является спутником янтаря.

Через несколько дней, заглянув в краеведческий музей, чтобы сдать найденные в карьере кости, я радостно сообщил сотрудницам отдела природы о том, что есть предпосылки для находок янтаря в Мало-Кахновском карьере…

Как раз в это время в отделе природы гостили двое молодых энтузиастов из соседнего города Комсомольска. Сотрудницы музея познакомили меня с ними. Звали их Сергей Еремеев и Николай Стахов. Оказалось, эти ребята занимаются практически тем же, чем и я: каждые выходные дни они выезжают в карьеры и собирают археологический и палеонтологический материал, вывернутый ковшами экскаваторов на поверхность. С ними выезжают и школьники (Сергей Еремеев руководит кружком археологии и краеведения). Так что рабочих рук и пытливых глаз хватает. И поэтому, наверное, находок у них гораздо больше, чем у меня.

Сергей и Николай рассказали мне много интересного о своих находках. Но больше всего меня заинтересовало их сообщение о находках янтаря в карьере Полтавского ГОКа. По их словам, янтарь там находят в местах ведения вскрышных работ, в пласте серой глины, содержащей пропластки бурого угля. Тем самым мой вывод о янтареносности аналогичного пласта глины в Мало-Кахновском карьере получил косвенное подтверждение.

А вскоре в Мало-Кахновском карьере действительно были найдены янтари. Но опять, к сожалению, не мной. В мае 1993 года сотрудницы музея показали мне эти находки. Один янтарь был размером со спичечный коробок, другой – немного меньше первого. А принёс их энтузиаст-археолог, собиратель древностей Сергей Петренко. Поскольку геологического образования у него не было, я был уверен, что находки эти были сделаны им случайно, где-нибудь в осыпи.

Вскрышные работы в Мало-Кахновском карьере. Фото автора, 2009 г.

В советские времена масштаб горных работ был значительно больше.

Вдохновлённый находками Петренко, я вновь отправился в Мало-Кахновский карьер. Устроил там небольшие раскопки. Но и в этот раз поиски янтаря закончились для меня безрезультатно.

Не нашёл я янтаря и в карьере Полтавского ГОКа. Впрочем, то моё бессмысленное скитание по поросшим травой местам былого ведения вскрышных работ трудно было назвать поисками. Свежих обнажений осадочных напластований в то время там не наблюдалось. А проведение раскопок наобум обернулось бы крайне нерациональным расходом времени и сил. Я решил подождать «лучших времён», когда в карьере возобновятся вскрышные работы.

Но вскоре обстоятельства вынудили меня переехать на постоянное жительство на свою историческую родину - в Пермь. Ежегодно проводя отпуска в Кременчуге, я продолжал наведываться в кременчугские карьеры и поддерживал связь с сотрудниками краеведческого музея. Как и прежде, я находил в карьерных осыпях куски окаменелого дерева, зубы мамонтов, зубы акул, кремнёвые изделия первобытных охотников, но янтарь словно был исключён кем-то свыше из списка разрешённых для меня находок. А тем временем другие кременчужане продолжали находить янтари то тут, то там. Наиболее удачливым, после Сергея Петренко, оказался Михаил Горшунов, рабочий силикатного завода. В 1998 году мне удалось встретиться с ним и поговорить.

Оказалось, работая на силикатном заводе, он держал под присмотром небольшой отвал, куда отсеивались из добываемого со дна Днепра песка все инородные предметы: камни, обломки костей, техногенный мусор. В этом отвале Горшунов собрал неплохую археологическую коллекцию. Там же он нашёл и два янтаря – один розоватый, другой жёлтый. Их появление в отвале Михаил связывал с началом добычи песка с двух небольших островков…

Вероятно, янтарь был вымыт из более древних отложений речным потоком и, будучи весьма лёгким, транспортировался им вниз по течению, пока не застрял в водорослях или в ветках топляка, а затем был занесён песком.

Ситуация, когда кременчугские янтари были разбросаны по частным коллекциям, а в музейной коллекции не имелось ни одного янтаря, вызывала досаду у патриотично настроенных краеведов. Но в условиях крайне неблагополучной экономической обстановки в стране частные собиратели были согласны расстаться со своими находками только за деньги. Музей же не мог удовлетворить их запросов по той же причине – в условиях затяжного экономического кризиса денег не хватало не только на закупку экспонатов, пусть и уникальных, но и порой на мизерную зарплату сотрудникам.

И всё-таки в канун ХХI века ситуация начала меняться. В 2000 году Горшунов продал музею за сходную цену один из своих янтарей. Музеевцы тут же поместили его в витрину геологической экспозиции, и во время моего очередного визита в Кременчуг с гордостью продемонстрировали мне этот принципиально новый для музейной коллекции экспонат. А в 2002 году, тоже за умеренную плату, музей приобрёл тот самый полукилограммовый янтарь, найденный в 1990 году в Рыжовском карьере. До музеевцев дошла также информация, что кто-то нашёл в тех краях ещё один янтарь, но повёз продавать свою находку в Киев.

В последующие годы коллекция янтаря в музейной витрине продолжала увеличиваться, словно подтверждая давно подмеченную закономерность – подобное притягивается к подобному. Хотя истинные обстоятельства находок этих янтарей так и остались до конца невыясненными, я догадываюсь, что все они происходят из аллювиальных (речных) песков. Но вопрос о коренном залегании янтаря в синей глине Крюковского карьера остаётся открытым. В палеогене на территории современного Кременчуга плескалось море, а западнее воздымалась суша, на которой произрастали тропические леса. Эти леса оставили после себя пласты бурого угля в районе современной Александрии, что примерно в 50 километрах от Кременчуга. И вполне вероятно, что в этих лесах произрастали те же янтареносные хвойные деревья, которые росли в это же время и на территории современной Прибалтики. В общем, эти леса могли быть источником янтаря. Растительные остатки вместе с содержащейся в них хвойной смолой попадали в древние реки и выносились ими в море, после чего захоранивались на его дне, в илах. И словно в подтверждение этой версии, в 2006 году, в отвале Песчанского карьера, в глыбе мергеля киевской свиты я обнаружил крупный углефицированный фрагмент древесного ствола, сильно изъеденный червями (скорее всего морскими илоедами, а не лесными древоточцами).

Янтарь Клёсовского месторождения: естественная и обработанная поверхности одного и того же камня.

Фото автора.

Глава 6 "Голубое Пламя"

Однажды в детстве, на заре своего увлечения «полезными ископаемыми», я нашёл на одной из городских строек обломок каменной плиты. Плита была неполированной, с шершавой серой поверхностью, но в изломе камень имел необычный чёрный цвет, стеклянный блеск и едва заметный синий отлив. Последняя особенность особенно удивила меня: под определённым углом зрения из глубины камня исходило приятное синее свечение. Поначалу я даже думал, что это всего лишь отражение в блестящем сколе камня моей синей рубахи. Но вернувшись домой и сняв рубашку, я с удивлением обнаружил, что синее свечение никуда не исчезло – оно продолжало то угасать, то проявляться снова при поворачивании камня.

Вскоре, штудируя в очередной раз словарик терминов на последних страницах «Занимательной минералогии» А. Е. Ферсмана, я задержался на описании минерала под названием лабрадор: сине-чёрный цвет, яркие радужные переливы, напоминающие павлинье перо. Ярких радужных переливов у своей находки я не обнаружил, но словосочетание «сине-чёрный цвет» решительно склонило меня к мысли, что у меня в руках именно лабрадор, а не какой-нибудь другой камень. Забегая вперёд, скажу, что это был один из тех редких случаев, когда я, располагая ещё ничтожными познаниями в минералогии, чисто интуитивно попал в точку.

Лабрадорит с иризирующим глазком. Примерно так выглядела моя первая находка. Фото автора.

В последующие годы мои представления о лабрадоре, и о сложенной этим минералом породе – лабрадорите, постепенно расширялись исключительно благодаря сведениям, почёрпнутым в литературе. Так я узнал, что лабрадор относится к группе уже хорошо известных мне полевых шпатов. Правда, те полевые шпаты, которые часто встречались мне в кучах гранитного щебня на стройках, имели кирпично-красную или белую окраску, а этот был чёрным. Полевые шпаты я безошибочно отличал от других камней благодаря их характерной особенности: под ударами молотка они раскалываются чаще всего в строго определённых направлениях, давая при этом ровные и блестящие, словно полированные, сколы. Это явление, свойственное и многим другим минералам, называется спайностью, а обусловлено оно особенностями строения кристаллической решётки. Лабрадор в гранитах не встречается. Он является породообразующим минералом темноокрашенных глубинных пород – габбро и лабрадоритов. Правда, изготовители кладбищенских памятников в рекламных целях называют габбро и лабрадорит «чёрным гранитом». Но это в корне неверно. Чёрных гранитов не бывает.

Лабрадорит представляет собой крупнокристаллическую глубинную породу чёрного или тёмно-серого цвета, состоящую в основном из лабрадора. В меньших количествах в нём содержатся чёрный или коричневато-чёрный пироксен, стально-чёрный, с металлическим блеском, ильменит, полупрозрачный желтовато-зелёный оливин. Чёрный цвет преобладающих в составе лабрадорита минералов определяет его тёмную окраску, лишь изредка нарушаемую светлыми пятнами зон метасоматических изменений.

Сине-голубые сполохи на плоскостях спайности кристаллов лабрадора - так называемых глазков – главная изюминка лабрадорита. Явление это называется иризацией. Обусловлено оно преломлением лучей света в тончайших кристаллических пластинках, из которых состоят лабрадоровые глазки. Именно иризация помогла этому чёрному камню завоевать славу самоцвета.

Европейские камнерезы и ювелиры стали использовать лабрадорит только с XVIII века, когда его месторождение было найдено в Канаде, на полуострове Лабрадор. По этому полуострову камень и получил своё название. Но задолго до этого его знали в Древней Руси под названием «радужник». В частности, иризирующие кусочки лабрадорита использовались для украшения интерьера Десятинной церкви в древнем Киеве, а гробница одного из киевских князей была целиком вырезана из этого камня. Под именем «таусиного (т.е. павлиньего) камня» лабрадорит экспортировался на Восток.

Добыча его велась на Волыни, на речке Ирша. Но после монгольского нашествия об этом месторождении забыли, и вновь открыли его только в XIХ веке. В советское время геологами было открыто на Волыни несколько крупных месторождений этого камня, суммарные запасы которых были признаны самыми большими в мире. Кроме Украины и Канады, иризирующий лабрадорит добывается ещё в Финляндии, но украинский считается лучшим в мире и экспортируется во многие страны мира. В бывшем Советском Союзе украинский лабрадорит активно использовался в качестве облицовочного камня по всей стране. Его полированными плитами украшали интерьеры станций метрополитенов, облицовывали дворцы, правительственные здания, памятники в разных городах.

Что называется вживую, я впервые увидел лабрадорит летом 1982 года в облицовке залов Московского метрополитена: чёрные полированные плиты завораживающе перемигивались синими огоньками. При этом мне показалось, что сотни, тысячи проходивших мимо людей, абсолютно не замечали этого чуда. А в последующие годы мне посчастливилось любоваться лабрадоритовыми глазками в облицовке зданий и станций метро в Харькове и Киеве. И, конечно же, я мечтал иметь образцы лабрадорита в своей коллекции.

Возможность добыть образцы этого камня мне представилась лишь во время учёбы в Киевском геологоразведочном техникуме. 13 марта 1988 года вместе со своими друзьями я добрался до знаменитого Головинского месторождения, в котором добывается один из лучших лабрадоритов мира.

Нас было трое: Алексей Цвелодуб, Сергей Лагутин и я. Алексей был потомственным туристом, и благодаря ему мы были обеспечены палаткой и спальниками. Хотя на моём счету к этому времени уже было немало дерзких геологических марш-бросков по Восточной Украине, и много раз ночь настигала меня в пути, в палатке и в спальнике я ночевал впервые. Экзотику нашим впечатлениям добавил прошедший ночью обильный снегопад, и утром мы буквально откапывали палатку из снежного сугроба…

Мои личные впечатления от этих приключений были смазаны поднявшейся высокой температурой. Болезнь стала одолевать меня ещё накануне, но я так давно мечтал побывать на месторождении «синеглазого» камня, что никак не мог позволить себе отказаться от поездки туда из-за банального гриппа. А теперь отступать уже было некуда…

И вот мы в посёлке Головино, расположенном между Житомиром и Коростенем. Прежде моё воображение рисовало Головинский карьер в виде огромной каменной чаши. Да и как могло быть иначе, если блоки лабрадорита поставлялись отсюда на камнерезные фабрики не только всего Советского Союза, но и многих десятков стран мира. Помпезная стела у въезда в карьер как бы подтверждала своим видом респектабельность месторождения: рядом со стеной, сложенной из сцементированных глыб, была «развёрнута» огромная металлическая карта мира с обозначением стран, куда экспортировался лабрадорит, и рядом, на постаменте, лежала гигантская гранитная ладонь с вложенной в неё обточенной глыбой лабрадорита.

Но подойдя к краю карьера, мы, вопреки нашим ожиданиям, увидели не огромную каменную чашу, а заурядную каменоломню сельского пошиба. Даже не поверилось, что лабрадорита из этой «закопуши» хватило для облицовки зданий и дворцовых залов доброй половины мира. Такое впечатление у меня создалось, наверное, в сравнении с карьерами, где велась добыча камня на щебень и руду. В подобных горных выработках активно используются взрывные работы, а раздробленную горную породу вывозят самосвалами и железнодорожными составами. Здесь же было всё по-другому. Взрывчатку здесь если и применяли, то очень осторожно, поскольку во время взрыва окружающая порода пронизывается многочисленными трещинами, а облицовочные плиты из трещиноватой породы получить невозможно. Добычу лабрадорита здесь вели блоками. Для этого в массиве породы бурилась цепочка шпуров – отверстий, в которые загонялись клинья. Распиравшие массив клинья выкалывали крупный блок породы, который затем транспортировался на камнеобрабатывающую фабрику. Понятно, что темпы выемки породы таким способом гораздо ниже, чем на щебёночных карьерах, но ведь здесь важно не количество, а качество, тем более что облицовочных плит в строительстве требуется гораздо меньше, чем щебня и бута.

Поиски обломков с иризирующими глазками сильно осложнялись выпавшим ночью снегом. Дробя геологическими молотками выступавшие из-под снега глыбы, мы, по неопытности своей, испортили немало красивых глазков: камень зачастую ломался не так, как мы того ожидали. Благодаря своему усердию, нам всё-таки удалось выколотить десятка два камней с глазками среднего качества. Самые красивые и самые крупные глазки остались сиять синими огнями в недоступных для наших молотков блоках.

Между тем, болезнь моя прогрессировала, и на обратном пути, в автобусе, я едва не терял сознание от слабости и высокой температуры. Вернувшись в Киев, я слёг с температурой под сорок на несколько дней. И хотя добытые образцы не оправдали всех моих надежд, я всё-таки гордился тем, что побывал на знаменитом месторождении «павлиньего» камня.

Мадагаскарский лабрадор с зелёной иризацией. Фото автора

Справа - тот же экземпляр, снятый с помощью светофильтра (имитация красновато-оранжевой иризации).

Той же весной в карьерах у посёлка Малин, тоже Житомирской области, я нашёл глазок лабрадора с необычной зелёной иризацией. Так я впервые узнал, что лабрадоры сияют не только синими огнями. А вскоре мне пришлось удивиться ещё больше, когда на экскурсии в минералогическом музее Института геохимии и физики минералов АН УССР я увидел в витрине огромный штуф лабрадора с медно-рыжей иризацией. Экскурсовод, сотрудник института, с гордостью прокомментировал этот экспонат как уникальный и добавил, что этим камнем живо интересовались американские коллеги, намереваясь даже купить его. Но такие уникумы являются достоянием Украины, Советского Союза, и в частные руки, тем более за границу, не продаются.

Кроме лабрадоров с красноватой, зелёной и традиционной сине-голубой иризацией, в музее также имелись образцы лабрадоров, иризирующих в жёлтых тонах, а также с разноцветной иризацией – жёлто-зелёной, зелёно-голубой, жёлто-зелёно-сине-красной. Такие лабрадоры называются спектролитами.

Глаза мои разгорелись от вида шикарных экспонатов. Но впереди была служба в армии, и продолжить охоту за лабрадорами в карьерах Житомирщины я смог только в 1991 году.

Для следующей поездки в Головино единомышленников у меня не нашлось. Да и палаткой за прошедшие годы я так и не обзавёлся. Между тем, стояла поздняя осень – начало ноября. Под открытым небом в это время года уже не заночуешь. Поэтому я сделал ставку на гостиницу. И не прогадал: номер в гостинице посёлка Черняхов, что в 12 километрах от Головино, хотя и имел минимум сервиса, зато стоил довольно дёшево. А по сравнению с палаткой, снятый номер казался просто царской опочивальней: просторно, чисто, тепло, и постель мягкая, но главное – крыша над головой.

Оставив лишние вещи в гостинице, налегке, утром 8 ноября я приехал на автобусе в Головино. Вышел к карьеру. За три года здесь почти ничего не изменилось: та же стела с картой мира и глыба на каменной ладони, та же небольшая каменоломня. Разве что только снега ещё не было. Одиночество и безмолвие поздней осени невольно взывали из глубин памяти ностальгические воспоминания…

Самозабвенно я колотился в карьере весь день и не мог остановиться до самого наступления темноты. Чёрные камни словно гипнотизировали меня сине-голубыми мерцающими огоньками, то и дело вспыхивающими то тут, то там.

В этот раз я собрал богатый урожай «синеглазых» камешков. Уже сидя в автобусе, усталый, я задремал. И, едва сомкнулись мои веки, перед глазами начали вспыхивать и гаснуть, словно праздничные фейерверки, синие шестиугольники лабрадоровых глазков. Это видение было фантастически красивым и даже навязчивым: открою глаза – всё исчезает, закрою – снова синие сполохи плывут в темноте закрытых век. «Уж не сошёл ли я с ума?» - промелькнула у меня мысль. Быть может, золотоискатели в былые времена таким же образом теряли рассудок? Только вместо синих сполохов перед их глазами стояло металлическое сияние золотых самородков.

Вернувшись в гостиницу, я вымыл все добытые образчики и разложил их на полу своей комнаты. Какая прелесть! Разложенные на полу камни перемигивались синими шестиугольниками глазков. Я был счастлив, глядя на свои трофеи. Но вскоре восторг стало теснить чувство неудовлетворённости: мне показалось, что собранная коллекция отражает не всё то великолепие лабрадоровой иризации, которое можно было наблюдать в карьере. И чтобы довести своё собрание до совершенства, я решил следующим утром снова поехать в Головино.

Ночью у меня случился приступ бессонницы: я проснулся в два часа ночи и больше не мог уснуть. Моя голова была забита мыслями о своих трофеях. Я встал и начал сортировать образцы по степени красоты и целостности заключённых в них глазков. Через два часа кропотливой работы я разделил своё собрание на три сорта: «алмазный фонд», «рядовые» и «борт». Названия первых двух сортов говорят сами за себя, а к «борту» я отнёс камни с различными механическими и природными изъянами. Бортом, кстати, называют некондиционные алмазы, пригодные только для технического использования. Тем не менее, выбросить лабрадоровый «борт» было жаль, поэтому я намеревался в Киеве раздарить его сокурсникам.

Приполированные иризирующие глазки лабрадора. Головинское месторождение. Фото автора.

В «алмазном фонде» каждый из камней имел свою неповторимую «изюминку». Вот, например, два огромных глазка по 6-7 сантиметров в диаметре. Иризация, правда, в них слаба. А вот два «стандартных» глазка (3-4 сантиметра в диаметре) срослись краями, и при покачивании камня мигает то один, то другой – как семафор на железнодорожном переезде. Вот в одном глазке заключён другой, крошечный: при покачивании камня, когда тухнет большой глазок, загорается маленький, и наоборот. Из-за этого кажется, что камень «подмигивает». Но самым красивым и самым ярким бесспорно оказался спектролит, иризировавший в сине-жёлто-белых тонах. Это был глазок «стандартных» размеров – около 4 сантиметров в диаметре, но в камне вспыхивал правильный шестиугольник, состоящий из концентрически-зональных полос.

В добытых образцах удалось подробно рассмотреть минералогический состав лабрадорита: кроме лабрадора, в нём присутствовали пироксен, ильменит, мелкие включения пирита, тонкие зеленоватые иголочки апатита (до 1,5 сантиметра в длину). Но больше всего меня удивило присутствие в некоторых образцах довольно большого количества чёрного опала. Вначале этот факт меня смутил: опал, вообще-то, в магматических породах не должен встречаться. Но потом я догадался, что передо мной не собственно магматическая порода, а её обломки – тектоническая брекчия, сцементированная веществом, выпавшим из гидротермальных растворов, преимущественно опалом.

Удовлетворённый плодотворной работой, я лёг спать. А утром снова поехал в Головино…

Весь день я опять дробил своим геологическим молотком глыбы лабрадорита, извлекая из них красивые глазки. В результате очередной «улов» оказался заметно богаче прежнего. А в автобусе, на обратном пути, в темноте закрытых век, перед моими глазами снова и снова плыли яркие синие сполохи. И даже когда на следующее утро я уезжал дизель-поездом в Киев, эти фантастически красивые «миражи» продолжали одолевать меня. Невольно вспомнились слова А. Е. Ферсмана: «Камень владел мною, моими мыслями, желаниями и даже снами».

Весной 1993 года я окончил Киевский геологоразведочный техникум. Мне выдали «свободный» дипломом – развал экономики и Советского Союза не оставил места выпускникам в геологической отрасли. Я вернулся в родной Кременчуг, в родительский дом, и полгода перебивался случайными заработками, не оставляя надежды найти работу пусть не по специальности, так хотя бы по душе. На просторах бывшего СССР всё активнее развивалось частное предпринимательство. Многие в ту пору ударились в «челночный» бизнес, или просто покупали что-нибудь в одном месте, а в другом продавали с наценкой, чем и зарабатывали себе на жизнь. Меня такие спекулятивные заработки не прельщали. Гораздо приятнее было бы продавать то, что являлось результатом своего труда. Вот, например, фермер, у которого я подрабатывал, продавал мёд с собственной пасеки. Но, хотя крестьянский труд мне нравился, душа требовала самореализации в чём-то более важном, чем будничное ведение фермерского хозяйства. Я оставался верным геологии и не оставлял надежду найти применение своёму призванию.

Тем не менее, к осени найти достойную работу в Украине мне так и не удалось. Экономическая обстановка в стране стремительно ухудшалась. В обществе нарастали панические настроения. В прессе появились статьи с пугающими заголовками типа: «По прогнозам западных экспертов Украина перестанет существовать как государство!». В этой обстановке родители всерьёз задумались о возвращении на историческую родину. Но хотя у нас было много родственников в Перми, и экономическая ситуация в России была заметно лучше, с распростёртыми объятиями нас там никто не ждал. Наши пермские родственники никак не могли поверить в то, что жизнь на Украине стала хуже, чем в России. В представлении жителей Урала Украина оставалась «житницей и здравницей»...

И вот, на семейном совете родителями было принято решение отправить меня в Пермь - как бы в бессрочную командировку. Я не представлял свою будущую жизнь в Перми. Но накануне отъезда вспомнил о головинских лабрадорах, и меня осенила идея: эти камни помогут мне если не разбогатеть, то хотя бы выжить на первом этапе.

В литературе я нашёл расценки в долларах на ювелирные лабрадоры. Даже грубые расчёты показали, что при желании я мог бы заработать на продаже этого камня десятки, а может быть и сотни тысяч долларов. Авторы публикаций свидетельствовали, что на Западе этот камень очень популярен и ценится высоко. Из иризирующих глазков лабрадора там вырезали вставки в разнообразные ювелирные украшения. Поскольку же лучшее месторождение этого камня было мне хорошо известно и располагалось в пределах досягаемости, оставалось только добыть качественное сырьё и найти ему покупателя. Потенциальный покупатель, кстати, уже был на примете: двоюродная сестра в телефонном разговоре со мной обмолвилась, что у неё в Перми есть знакомый ювелир. Преисполненный самыми оптимистичными надеждами я засобирался в очередную, уже третью по счёту, поездку в Головино…

В уже известный читателю Черняхов прибыл в 8 часов вечера 24 сентября. Последний автобус в Головино к этому времени уже ушёл. Сгущались сумерки. Лишних денег на гостиницу в этот раз у меня не было. Зато я обзавёлся лёгким спальником и надувным матрацем, поэтому ночевать теперь мог под открытым небом - погода позволяла. А на случай дождя, вместо палатки, у меня был с собой большой полиэтиленовый мешок.

Выйдя за окраину посёлка, остановился на ночлег в придорожной лесополосе. На небе сияла полная луна, обливая тусклым серебристым светом окрестные сады и поля. Я надул матрац, расстелил спальник и с нетерпением нырнул в эту импровизированную постель. Хорошо! Мягко. Тепло. Тишину нарушал только шорох падающих листьев. Убаюканный этим шорохом я и уснул…

К девяти часам утра добрался до Головино. В карьере было тихо – выходной день. За два года, прошедшие с момента моего последнего визита сюда, здесь почти ничего не изменилось. Создавалось впечатление, что камень с тех пор здесь больше не добывали. Хотя, конечно же, добыча велась, но в каких-то незначительных количествах. Оставив вещи в центре карьера, у большой глыбы с плоским верхом, я принялся за работу…

Моей целью были крупные глазки лабрадора с интенсивной и красивой иризацией. Однако найти их оказалось не столь лёгким делом. Я бродил среди глыб лабрадорита, тщательно всматриваясь в каждый камень. Отдельные крупные куски разбивал молотком. Но слишком мало встречалось глазков, отвечавших заданным критериям…

Очередную ночь решил провести в карьере. Расположился на уже упомянутой выше глыбе с плоским верхом, похожей на огромный каменный стол. Надул матрац, расстелил на нём спальник. Вещи и рюкзак разложил по поверхности глыбы рядом. Улёгся. Вскоре невдалеке не спеша проскакал заяц, абсолютно не замечая меня. Наверное, пришёл попить воды из карьерных луж. Некоторое время я наблюдал за ним, а затем потерял его из виду среди глыбовых развалов.

Лёжа в своей уютной походной постели, я стал обдумывать план действий на завтра. Решил попытать счастья в карьерах, расположенных близ соседних сёл - Слободка, Каменный Брод, Торчин, Горбулёв. Их названия часто упоминались в геологической литературе в связи с добычей лабрадорита.

С наступлением темноты стал усиливаться ветер. Небо заволокло облаками. Возникшая опасность ночного дождя заставила меня вылезти из тёплого спальника в холодную темноту и втащить свою постель в полиэтиленовый мешок – импровизированную примитивную палатку. В этом мешке хватило места не только для моей постели, но и для рюкзака. Чтобы не задохнуться в своей «палатке» во время сна, я позаботился зафиксировать её вход в приоткрытом положении.

Долго не мог уснуть, внимая новым ощущениям. Это была моя первая ночёвка в карьере. Прежде мне уже доводилось ночевать на голой земле в поле, в стоге сена на окраине села, на остановочных лавочках, в заброшенных зданиях, и даже посреди настоящей пустыни. Провести ночь в карьере мечтал давно: ночь, наполненная приглушённым шумом карьерных водопадов, стуком и шелестом осыпающихся камней манила своей экстремальной экзотикой.

Ночь прошла относительно спокойно. Ветер, весь вечер шелестевший моим полиэтиленом, ночью стих. Дождя так и не случилось. А утром меня разбудило внезапное прикосновение к моему лицу чего-то мокрого и холодного. Открыв глаза, я упёрся взглядом в полиэтиленовый «потолок» своей «палатки», густо покрытый капельками росы – конденсата, образовавшегося ночью от моего дыхания. Под тяжестью капель полиэтиленовая плёнка прогнулась и упала мне на лицо. И, надо сказать, это подействовало на меня лучше любого будильника – сон как рукой сняло. Чертыхаясь и морщась от прилипающего к голому телу холодного и мокрого полиэтилена, я вылез наружу. Чтобы согреться, сделал энергичную зарядку. Потом скромно позавтракал и, спрятав лишние вещи в щели между глыбами, налегке направился в Каменный Брод.

В своих путешествиях я почти всегда испытывал острую нехватку времени. Вырвавшись на два-три дня к своим любимым камням и карьерам, хотел охватить поисками как можно больше обнажений, горных выработок и отвалов. Жажда впечатлений и интересных находок заставляла меня передвигаться быстрее, иногда в темпе марш-броска, экономить на привалах, сне, и вообще на походном комфорте. Вот и в этот раз пять километров между Головино и Каменным Бродом я преодолел марш-броском немногим более чем за полчаса.

Карьер нашёл почти сразу (за много лет у меня выработалось особое чутьё на них). Он оказался таким же небольшим, как и Головинский карьер. Но, по всей видимости, лабрадориты здесь добывали только на щебень, с активным применением взрывных работ. То ли по своей природе, то ли вследствие многочисленных взрывов, эти лабрадориты оказались трещиноватыми и ломкими. В петрографическом отношении они заметно отличались от головинских лабрадоритов - метасоматические изменения придали им более светлую окраску. Эти же процессы, вероятно, повлияли и на иризацию кристаллов лабрадора, которые сияли и переливались всеми цветами радуги. Лабрадоры с такой пестроцветной иризацией называют спектролитами. В местных спектролитах преобладали голубые, зелёные и жёлтые цвета иризации, но иногда в иризирующих глазках наблюдались оранжевые и красно-коричневые пятна. Но наиболее часто встречались глазки с только голубой или только зелёной иризацией.

В общем, красивых глазков в этом карьере встречалось много. И я так увлёкся процессом, что при выколачивании очередного иризирующего кристалла влупил острым бойком молотка себе по пальцу. Хорошо ещё, что удар оказался не очень сильным, а то так можно было и отрубить себе палец. На сей раз отделался гематомой.

Самой интересной находкой был крупный глазок лабрадора, размером примерно 10×15 сантиметров и толщиной около 4 сантиметров, иризировавший голубым цветом равномерно по всей поверхности кристалла. Находка уникальная и явно очень ценная в ювелирном отношении. Но глыба, в которой был заключён этот кристалл, весила, наверное, около 30 килограммов. Уникальный кристалл лабрадора занимал в ней далеко не весь объём. Увезти эту глыбу с собой целиком я бы, наверное, смог. Но для этого мне пришлось бы оставить здесь все остальные находки.

После долгих колебаний я принял решение обколоть глазок молотком, удалив как можно больше «пустой породы». Конечно, при этом был риск испортить уникальный кристалл. Но я понадеялся на удачу…

И просчитался! Когда половина дела была уже сделана, глазок внезапно раскололся на две части. Попытки высвободить их из вмещающей породы по отдельности кончились тем, что кристалл окончательно превратился в груду разновеликих обломков. Мой оптимизм часто выручал меня и в походах, и в жизненных испытаниях. Но в такие моменты начинаешь искренне сожалеть о своей принадлежности к племени оптимистов. Мне кажется, пессимист на моём месте не испортил бы эту уникальную находку, а всё-таки доставил бы её в ювелирную мастерскую целиком.

Правда, наиболее крупные из обломков, на мой взгляд, ещё представляли ювелирную ценность, поскольку каждый из них сохранял достоинства иризации изначального кристалла, а более мелкие осколки могли бы послужить коллекционными образчиками. Поэтому я собрал все более-менее значительные обломки, исключая только мелкую крошку. Но часть глазка так и осталась в неподатливой глыбе.

Часам к 10 утра в карьер пришли рабочие. Один из них подошёл ко мне и благодушно поинтересовался, чем я тут занимаюсь. Я ответил, что отбиваю образцы для коллекции, что сам геолог, а заодно спросил его о карьерах в Торчине и в Слободке. Рабочий рассказал, что в этих сёлах, действительно, тоже есть карьеры: «в Торчине камень серый, почти как здесь, а в Слободке – чёрный». Руководствуясь этой скудной и непрофессиональной информацией, я посчитал, что целесообразнее идти в Слободку, тем более что это село находилось гораздо ближе, чем Торчин.

Лабрадорит Слободкинского карьера, действительно, оказался аналогичным головинскому. Там мне удалось значительно обогатиться перспективными глазками. А вечером, вернувшись на свою «базу» в Головинском карьере, занялся отбраковкой добытого сырья. Казалось, для начала бизнеса его набралось достаточно - можно было возвращаться домой. К тому же закончился и без того скудный провиант, а погода портилась: небо заволакивали тяжёлые тучи, угрожая ночью пролиться дождём.

Приехав в Черняхов, я решил остановиться в уже знакомой мне гостинице. И не прогадал: ночью действительно разразился дождь. Под открытым небом, в полиэтиленовом мешке, мне пришлось бы туго. Гостиница за два прошедших года пришла в заметный упадок: серое постельное бельё, грязный ковёр на полу, вонючая вода из под крана, туалет не работал. Но я был рад уже тому, что меня не мочит дождь.

Занялся мытьём камней. Кое-что отбраковал. Некоторые камни, вначале подававшие определённые надежды, теперь, будучи отмытыми от грязи, выглядели неказисто. Обломки же глазка из Каменобродского карьера, смоченные водой, полыхали в моих руках голубым «пламенем». Таких красивых лабрадоров я ещё не находил. Словосочетание «голубое пламя» само собой закрепилось в моём мозгу. В конце концов, я так и решил окрестить этот феномен из мира минералов, ведь все выдающиеся самоцветы мира имеют свои собственные имена.

Прибыв на следующий день в Киев, заглянул в родной техникум и встретился там с Натальей Кузьминичной Пономаренко, заведующей геологическим музеем. Во время учёбы я сотрудничал с ней, подарив музею несколько десятков своих образцов. Выслушав рассказ о моих планах, она меня разочаровала, сообщив, что за рубежом полированные глазки лабрадора стоят в среднем всего 5 долларов, а необработанные камни у меня купят почти даром. Поскольку в последние годы Наталья Кузьминична часто ездила в Польшу и живо интересовалась коллекционным бизнесом, этой информации я не мог не доверять. Но так тяжело было расставаться со своими иллюзиями…

Спектролит Каменно-Бродского месторождения (вверху). Головинский лабрадор (внизу). Фото автора.

Через неделю, загрузив в чемодан около десяти килограммов лабрадора, я отправился из Кременчуга «покорять» Пермь…

Ставка на знакомого ювелира двоюродной сестры не оправдала себя. Знакомство с ним состоялось, но вместо представительного и интеллигентного человека средних лет, каким я себе его представлял, передо мной предстал вчерашний студент, несерьёзный и язвительный. Небрежно взглянув на мои лабрадоры, он скептически ухмыльнулся и презрительно обозвал их «могильным камнем», а потом оценил их всего в 10 тысяч рублей, на которые в то время можно было купить всего пару буханок хлеба. Естественно, я отказался от такой сделки.

Гораздо большее впечатление мои камни произвели на двоюродную сестру. Выбрав из них самый крупный обломок «Голубого Пламени», она стала уговаривать своего друга сделать из него что-нибудь для неё. Он долго не соглашался, ссылаясь вначале на то, что он якобы не любит работать с «траурными» камнями, потом на то, что камень слишком трещиноватый. Но, в конце концов, всё-таки согласился.

Через полгода сестра похвасталась мне творением рук своего друга. Это был гарнитур из кабошонов – выпуклых вставок овальной формы для кольца, серёжек и броши. Я обомлел, когда взял эти камни в руки. На моей ладони кабошоны «полыхали» голубым огнём сильнее прежнего. Даже не верилось, что эта красота была изготовлена из добытого мною сырья. И сестра была очень довольна. Вот только покрасоваться в этих лабрадорах ей так и не пришлось. Вскоре она отдала эти вставки другому знакомому ювелиру, который обещал оправить их в металл. Оправил он их или нет – история умалчивает. Но только с той поры моя двоюродная сестра больше не видела ни обещанного гарнитура, ни самого ювелира.

После неудавшейся сделки я пытался продать свои лабрадоры через один из художественных салонов. Хозяйка салона отнеслась к моим камням скептически, но всё-таки взяла на пробную реализацию небольшую партию по скромной цене. За три месяца было продано три или четыре камня. Деньги за них я получил маленькие, но всё-таки эта сумма была гораздо больше той, которую мне предлагал знакомый двоюродной сестры. А моё материальное положение в первые месяцы пребывания в Перми было таковым, что я был рад уже и этим деньгам.

Что же касается остальных обломков «Голубого Пламени», то два из них я приполировал самостоятельно, а впоследствии в разное время раздарил их дамам сердца. В моей же коллекции сохранился лишь один из самых маленьких обломков того уникального кристалла – тот самый, что изображён на фото ниже.

Глава 7 Гипс

Мои самые первые, ещё детские, представления о гипсе были связаны, наверное, с фильмом «Бриллиантовая рука». Впервые мы смотрели его всей семьёй, сидя у телевизора, когда мне было года четыре или пять. «Поскользнулся – упал, потерял сознание, очнулся – гипс». Эта фраза из фильма вскоре стала крылатой. Родители мне объяснили, что гипс – это такое «лекарство» от переломов. По кадрам фильма я представлял его как некую белую сметанообразную субстанцию, которая чудесным образом быстро твердеет и превращается в камень.

Позже гипс в моих представлениях стал ассоциироваться также с работой скульптора. По телевизору иногда показывали сюжеты, в которых какой-нибудь скульптор руками намазывал жидкую белую «глину» на своё будущее произведение, умелыми движениями выводя контуры лица, тела, конечностей. А из документального фильма о раскопках в Помпеях я узнал, что гипс порой оказывается рабочим материалом и в руках археолога. Раскапывая погребённый под вулканическим пеплом древний город, археологи заливали гипсовым раствором полости, оставшиеся от тел его погибших жителей, получая таким образом их точные слепки-скульптуры.

Чем я становился старше, тем больше узнавал нового о применении гипса в разных областях человеческой деятельности. Так оказалось, что металлурги используют гипс для изготовления литейных форм, стоматологи – для изготовления слепков зубов своих пациентов, а охотники за «снежным человеком» - для получения слепков следов этого неуловимого гоминоида. И даже при ремонте квартир едва ли не каждый взрослый, заделывая щели в стенах, хоть раз в жизни разводил водой белый порошок, называемый алебастром, а затем наблюдал, как в течение нескольких минут полученный раствор превращается в камень. Так вот, алебастр, как я узнал потом, - это тот же гипс.

Однако помню я и своё удивление в тот момент, когда впервые узнал, что гипс – это, прежде всего, минерал, причём очень распространённый в природе. В «Определителе минералов» Музафарова он был описан примерно так: мягкий - царапается ногтем; цвет преимущественно белый; блеск матовый, у волокнистых разностей – шелковистый, на поверхности кристаллов - стеклянный, перламутровый; строение плотное, зернистое, также бывает волокнистым, листоватым; в глинистых толщах порой образует сростки бесцветных прозрачных кристаллов. Образуется гипс как химический осадок на дне изолированных морских лагун, расположенных в засушливых областях, где происходит интенсивное испарение воды.

Но, несмотря на то, что гипс уже был для меня теоретически знакомым минералом, первая встреча с ним на практике оказалась неожиданной, и я, распознал его далеко не сразу. А дело было так. Летом 1980 года, во время очередной вылазки в Песчанский карьер, я нашёл маленький белый полупрозрачный камешек с необычной структурой – он состоял из параллельных плотно прилегающих друг к другу блестящих, похожих на стекло, тончайших волокон. В принципе, его структура напоминала параллельно-волокнистую структуру асбеста, уже знакомого мне по находкам в строительном щебне, но асбест легко делился на тончайшие гибкие волокна, а этот камень с трудом «отдавал» ломкие иголочки. И никаких догадок насчёт природы этой находки у меня не было.

Некоторое время белый камень неприкаянно болтался на моём письменном столе. Но поскольку моё любопытство постоянно подталкивало меня на разного рода эксперименты, однажды я спонтанно положил его на раскалённую колбу настольной лампы – в восходящем электрическом свете камень просвечивал, словно кусочек льда. Каково же было моё удивление, когда через пару минут, прямо на моих глазах, он радикально преобразился, перестав просвечивать, и став похожим на кусочек мела. Когда я взял его пальцами, он, словно мел, испачкал их. Я даже подумал, что теперь он может рассыпаться в моих руках, если я нажму на него сильнее. И, конечно же, я расстроился, что нечаянно испортил интересную находку. В то же время мною овладело недоумение: что же на самом деле произошло с камнем? Логично предположив, что камень «пересох» от воздействия высокой температуры, я сунул его под струю воды. И тут произошло ещё одно чудо: вода вернула камню былую прочность. Но блеск и полупрозрачность оказались утраченными навсегда. Тем не менее, это происшествие заставило меня вспомнить о свойствах гипса…

Да, это был гипс! При нагревании свыше 107 градусов по Цельсию гипс теряет воду, входящую в его кристаллическую решётку. На этом основан принцип обжига гипса. Именно обожженный и измельчённый в порошок гипс продают в мешках и пакетах, который потом используют строители, скульпторы и врачи-травматологи. Соединяясь с водой, порошок обожжённого гипса схватывается – каменеет. Это вода возвращается в его кристаллическую решётку. Но обжиг гипса влечёт за собой необратимое разрушение его кристаллической структуры, поэтому водная «реанимация» не может восстановить такие физические свойства природного гипса как блеск и прозрачность.

Асбест (слева) и гипс с волокнистой структурой (справа). Фото автора и «яндекс-картинки».

Следующая моя встреча с гипсом состоялась летом 1981 года. Будучи 12-летним мальчишкой, в один из выходных дней я пробрался на опустевшую территорию дробильной фабрики Песчанского карьера, чтобы спуститься в карьер не «партизанской» тропой, как обычно, а по главной дороге, по которой могучие самосвалы вывозили из карьера на фабрику гранитные глыбы. Шёл второй год моего знакомства с этой «горной страной» и, как настоящему путешественнику, мне страстно хотелось пройти по всем карьерным дорогам, по всем тропинкам, осмотреть каждую скалу, каждую глыбу, каждый ручей и водопад. И вот, на обочине дороги, у самого въезда в карьер, я увидел несколько глыб необычного вида. От глыб серого гранита, лежавших по-соседству, они разительно отличались своей схожестью со льдом, не успевшим растаять с весны. Когда я подошёл к этим камням ближе, то был удивлён тем, что их поверхность, действительно, напоминала поверхность тающих льдин. Но прикосновение рукой развеяло моё самое фантастическое предположение – это были именно камни, а не лёд. Тем не менее, удивление не покидало меня, ведь за время многочисленных самодеятельных экскурсий по карьеру я ни разу не встречал там ничего подобного. Откуда же взялись здесь эти камни?

Заинтригованный, я водил ладонями по гладкой, словно зализанной, поверхности самого большого валуна, и вдруг меня осенила догадка: «тающая» поверхность камня говорит о том, что его постепенно растворяют дожди! Лизнув его поверхность, я с изумлением убедился, что это действительно так – это была глыба каменной соли!

Настоящей, природной каменной соли в моей коллекции ещё не было, поэтому я стал искать на поверхности глыбы удобный выступ, от которого можно было бы отколоть молотком образчик, и заметил выступающие на поверхности камня белые прожилки с волокнисто-игольчатым строением. Это были прожилки гипса – точно такого же, как я недавно обжёг на настольной лампе…

Следующим летом мы – мама, сестра и я - поехали в Пермь, на свадьбу: наша тётя, мамина сестра, выходила замуж. Я ехал в Пермь с предвкушением солидного пополнения своей коллекции камнями Урала, и в вагоне поезда почти не выпускал из рук «Определитель» Музафарова, едва не заучивая наизусть описания минералов и горных пород.

Мои надежды оправдались – на берегу речки Мулянки возвышались огромные холмы из валунов и галечника. Своим разноцветьем эти камни разительно отличались от однообразно серых кременчугских гранитов. И пока поодаль гремела свадьба, на берегу Мулянки стремительно росла моя уральская коллекция. Только была одна неприятность: почти ничего из своих находок я не мог определить. Даже зачитанный едва не до дыр «Определитель» ничем не смог мне помочь. Но отчаяния не было. Я понимал, что в природе существуют тысячи минералов и горных пород, а моя настольная (теперь и походная) книга смогла вместить описания лишь нескольких десятков из них. Для прогресса в деле диагностики находок мне нужна была другая диагностическая литература, а лучше всего – живой консультант, знающий камни, геолог.

Удивительно, но вскоре нашёлся и геолог. Им оказался друг жениха моей тёти, дядя Валера. Он учился на геологическом факультете Пермского университета, много путешествовал и тоже собирал коллекцию минералов. Он сам нашёл меня. Ему рассказал о моём увлечении дядя Саша, жених моей тёти. К сожалению, о моих мулянских гальках он не сказал ничего определённого, зато однажды явился с богатым подарком - тремя камнями из своей коллекции. Это был серый полупрозрачный халцедон с острова Шикотан, кусок белого кварца с торчащими из щелей мелкими кристалликами горного хрусталя, и ослепительно блестящий на солнце оранжевый полупрозрачный СЕЛЕНИТ. Столь красивых камней я ещё не держал в своих руках. Даже не верилось, что теперь эти сокровища принадлежат мне.

Оранжево-жёлтый селенит и его «лунное» сияние. Фото автора.

Селенит впечатлил меня больше всего. В «Определителе» Музафарова о нём было сказано мало: разновидность гипса с параллельно-волокнистым строением и шелковистым блеском; добывается около Кунгура в Пермской области и используется как поделочный камень. В другой книжке прочитал, что название камня происходит от греческого названия Луны – Селена: якобы блеск этого камня напоминает блеск лунной дорожки на поверхности ночного моря. Меня также осенила догадка, что селенитом, только белым, являлся и гипс из Песчанского карьера, но из-за тонкости образованных им прожилков я не смог наблюдать на поверхности их изломов «пленительный лунный блеск».

Во время очередной вылазки в Песчанский карьер я с удивлением обнаружил, что соляные глыбы исчезли – то ли они полностью растворились под дождями, то ли рабочие карьера нашли им применение. На прежнем месте теперь лежала лишь пара белых валунов, образованных плотной мелкозернистой разновидностью гипса - алебастром. Он содержал обильные включения размером с фасоль полупрозрачного гипса - так называемые глазки «марьиного стекла», отчего его структура выглядела пятнистой.

Пятнистый (порфировидный) гипс. Фото автора.

Я решил отбить образец, но под ударами молотка гипс никак не хотел раскалываться. Вместо этого боёк молотка лишь размалывал его в порошок. Так я на собственном опыте познакомился с ещё одним свойством этого минерала – с вязкостью.

Вязкость – свойство, противоположное хрупкости. Хрупкие минералы, независимо от степени их твёрдости, легко рассыпаются на мелкие обломки под ударами молотка, в том числе такой эталон твёрдости как «неодолимый» алмаз. Вязкие же минералы, тоже независимо от степени их твёрдости, стойко сопротивляются ударам – их легче распилить, чем разбить. Пока я безуспешно колотил молотком гипсовый валун, на память пришёлся забавный случай, описанный у А. Е. Ферсмана в «Занимательной минералогии»: в XIX веке на одном из сибирских заводов попытались разбить глыбу нефрита механическим молотом, в результате чего наковальня, на которой лежал камень, разлетелась вдребезги, а от нефрита не откололось даже маленького кусочка. Минералоги знают, что нефрит - это идеал вязкости в мире минералов.

Гипс всё-таки оказался не столь крепким, но добытые мною образцы уродовали бросающиеся в глаза следы многочисленных ударов. А в коллекции хотелось иметь красивый, аккуратный камень. И тогда, вспомнив о чрезвычайной мягкости этого минерала (гипс царапается даже ногтем), я попытался пилить его ножовкой по металлу. Эксперимент удался. Обрезав один из образцов ножовкой со всех сторон, я придал ему форму бруска и зашлифовал спилы вначале наждаком, а затем мелкой абразивной шкуркой. Тонкая доводка позволила выявить пятнистый рисунок камня во всей красе.

В июне 1984 года в Кременчугском краеведческом музее полным ходом шла подготовка к выставке «В удивительном мире камня». Образцы для выставки предоставили около десятка любителей камня, в том числе и я. Для меня участие в этой выставке явилось значительным событием. К этому времени, из мальчика, собиравшего коллекцию «полезных ископаемых» в россыпях щебня и галечника, я превратился в юного геолога, твёрдо определившегося в выборе будущей профессии. Ареал моих самостоятельных исследований вышел далеко за пределы «родного» Песчанского карьера и постепенно включал в себя всё новые и новые горные выработки в окрестностях города. На выставку я принёс образцы из трёх карьеров – уже не маленькие камешки, способные разместиться в конфетной коробке, в ячейках из спичечных коробков, а солидные экземпляры, некоторые из которых были любезно облагорожены полированными срезами инженером В. М. Эктовым, организатором и идейным вдохновителем этой выставки.

Во время монтажа витрин мой взгляд случайно остановился на россыпи этикеток для экспонатов. Текст одной из них гласил: «Гипсовая роза. Градижск, гора Пивиха». Словосочетание «гипсовая роза» меня нисколько не удивило – из геологической литературы я уже знал, что так называется сросток пластинчатых кристаллов гипса, часто напоминающий своим видом каменный цветок, розу. В тех же книгах я не раз видел фотографии подобных кристаллических агрегатов. Обычно их встречают в большом количестве в жарких пустынях, именуя также «розами пустынь» или «песчаными розами», но я даже представить себе не мог, что такое каменное чудо «произрастает» не только за тридевять земель, но и совсем рядом от Кременчуга.

Гипсовые «розы». Яндекс-картинки.

Градижск – посёлок на берегу Кременчугского водохранилища, а гора Пивиха – большой холм, примыкающий к посёлку, подмываемый волнами рукотворного моря. Прежде я уже слышал о Пивихе от музеевцев как о месте чрезвычайно живописном, а мой одноклассник, каждое лето отдыхавший в Градижске у бабушки, рассказывал о загадочных красных камнях и старинных монетах, встречающихся на берегу, под величественными обрывами Пивихи.

Когда же открылась выставка, я с разочарованием обнаружил, что гипсовой розе в витринах места не нашлось. Но сведения о Пивихе, стекавшиеся ко мне с разных сторон, красноречиво указывали на необходимость посещения этого экзотического уголка. Даже моя сестра Оксана, обычно равнодушная к моим камням и путешествиям, в этот раз стала настоятельно торопить меня с поездкой в Градижск: ей не терпелось увидеть каменные «цветы».

Я приехал в Градижск рано утром. И первым, что нашёл на берегу Кременчугского водохранилища, были монеты, но не старинные, а вполне современные, выпавшие из чьего-то кармана при спуске по крутой глинистой тропинке. Эта находка с лихвой компенсировала мне расходы на автобусный билет. Но с погодой мне не повезло: небо было затянуто сплошной серой пеленой, а море штормило. Вскоре стал накрапывать дождь, постепенно набирая силу. И зарядил он, по всем признакам, надолго. Путешествовать под дождём без зонта и какой-либо накидки – занятие неприятное. Но ещё досаднее отступать, когда желанная цель так близка. После некоторых колебаний я принял решение продолжить путь. В конце концов, геолог я или не геолог!?

Несколько часов я шёл под проливным дождём по узкой полоске песчаного берега между глиняными обрывами и штормовым прибоем, карабкался по рыхлым осыпям, обходя участки берега, где вода вплотную подходила к обрывам. Иногда такие участки приходилось форсировать вброд под атаками штормовых волн. В пути мне встречались зыбучие пески, а раскисшая глина налипала на обувь целыми килограммами. Но даже в такую погоду Пивиха с её величественными обрывами производила сильное впечатление. Более того, было чертовски интересно, ведь впереди была неведомая земля, таившая в себе загадочные красные камни, древние монеты и гипсовые кристаллы.

Обрывы горы Пивихи. Кременчугское водохранилище. Фото автора. 1991 год.

За день я облазил почти все обрывы. Перемазался в глине с ног до головы, промок под дождём до нитки. И когда меня уже почти покинула надежда на успех, я наткнулся на берегу, у самой воды, на зеленоватые, словно обсосанные прибоем, «леденцы». При ближайшем рассмотрении они оказались теми самыми кристаллами гипса, ради которых я приехал сюда и вынес столько испытаний. Правда, формы облизанных прибоем кристаллических сростков были далеки от совершенства и никоим образом не напоминали своим видом форму цветков розы.

Осматривая глиняный обрыв над местом находки, я обнаружил сеть гипсовых прожилков, сложенных агрегатом из мелких зеленовато-серых полупрозрачных кристаллов. Сростков с более крупными кристаллами я не нашёл.

Однако, несмотря на то, что сделанные находки не оправдали моих надежд, я посчитал это путешествие довольно успешным. Главное было не в степени эстетичности найденных кристаллических сростков гипса, а в том, что я не отступил перед внезапно возникшими трудностями, стойко перенёс разгул стихии и успешно преодолел все препятствия, возникшие на пути к поставленной цели. Путешественник, формировавшийся во мне в одной связке с геологом, выдержал очередной экзамен на прочность. И словно в награду за успешно сданный экзамен, к концу моего путешествия дождь прекратился и выглянуло солнце. Покидая Пивиху, я оглянулся: в лёгкой дымке и в лучах вечернего солнца она напоминала своим видом огромного кита с разинутой пастью – такого, как рисуют в детских книжках.

Сестра с нетерпением ожидала моего возвращения с Пивихи. Но когда я приехал и показал ей свои ещё обмазанные глиной находки, из её уст вырвались слова глубокого разочарования.

После того, как удалось отмыть гипсовые «розы» от зеленовато-серой глины, забивавшей щели между кристаллами, я выбрал из них парочку экземпляров, которые, хоть и отдалённо, но напоминали собой какие-то цветы, и поместил их в «витрину» импровизированного домашнего музея – за стекло серванта, рядом со стеклянными фужерами и хрустальными стаканами.

Идею такого размещения мелких, но симпатичных экспонатов я подхватил у своих консультантов по камням, старых геологов Станислава Ивановича Шутова и Татьяны Владимировны Константинович. Кстати, именно в их коллекции я впервые увидел бесцветные прозрачные кристаллы гипса. Показывали мне они и гипсовые «розы» с Пивихи – крупнее, чем мои находки, но тоже не идеал…

В последующие годы мне не раз приходилось бывать на Пивихе. Целенаправленно кристаллы гипса я больше там не искал, хотя облизанные прибоем неказистые фрагменты кристаллических сростков мне периодически встречались. Самые представительные «розы» мне встретились в мергелях Пивихи осенью 2006 года. Мне тогда повезло, что обвал глиняного утёса, в котором залегали эти кристаллические сростки, случился накануне, и прибой не успел существенно «поработать» над ними. Мне удалось извлечь из глины около десятка эффектных кристаллических сростка. Они тоже мало напоминали собой цветы, но впечатлял размер пластинчатых кристаллов, достигавших размера детской ладони. Большую часть своих находок я передал Кременчугскому краеведческому музею.

Через месяц после моей первой поездки на Пивиху у меня появилась возможность продолжить знакомство с гипсом на Урале - под Кунгуром, на Ледяной горе. В июле 1984 года мы – мама, сестра и я - снова приехали в Пермь. Галечных холмов на Мулянке уже не было, и мне особо заняться было нечем. Поэтому когда тётя Вера, школьная подруга мамы, вызвалась свозить нас на экскурсию в Кунгурскую ледяную пещеру, я был на седьмом небе от счастья. Это была прекрасная возможность не только впервые побывать в настоящей пещере, но и добыть там образцы для своей коллекции. О Кунгурской ледяной пещере я уже был много наслышан. У нас дома даже был комплект открыток с видами пещерных гротов и их ледяного убранства. Но ещё не будучи знатоком Уральских гор, я наивно полагал, что Кунгур расположен у подножия скалистых хребтов, а в речке Сылве, протекающей через этот город, можно найти гальки настоящих уральских самоцветов – горного хрусталя, берилла, топаза, аметиста.

В Кунгур мы поехали на электричке. И на всём протяжении пути я жадно вглядывался в проплывающий за окном ландшафт, надеясь скоро увидеть Уральские горы. Электричка мчала нас два часа. Но только перед самым Кунгуром я увидел невысокие белые скалы, и промелькнуло название станции – «Гипсы». Скалистых хребтов в окрестностях Кунгура не оказалось.

Выйдя на берег Сылвы, мы увидели на противоположном берегу возвышенность с крутыми склонами и многочисленными белыми скальными обнажениями. Это и была та самая Ледяная гора, в чреве которой располагалась знаменитая Ледяная пещера. На берегу, где мы стояли, валялись обломки и глыбы белого камня. Но рассмотреть эти камни подробнее времени не нашлось, поскольку вскоре подплыла моторная лодка и мы в числе других туристов сели в неё, чтобы переправиться на другой берег.

Погода в этот день была ясная, и солнечный свет глубоко проникал в необычайно прозрачную воду реки. Почти на всём протяжении пути – от берега до берега - было прекрасно видно дно, на котором тоже лежали белые камни, а меж них течение развевало «космы» водорослей. От такой картины дух захватывало. Я удивился тому, что река здесь не очень глубока, и только на середине её дно на несколько мгновений исчезло из виду.

В пещере я и моя сестра были впервые. Общее представление о пещерах у нас кое-какое всё же уже было – по фильмам и картинкам. Но непосредственные впечатления всегда, конечно, сильнее и ярче. Трудно было представить, что этот колоссальный «погреб» был вымыт подземными водами в толще гипса, путём его медленного растворения. Экскурсовод вела нас через огромные, погруженные в полумрак, гроты, обращая наше внимание на гигантские каменные обвалы, куполовидные своды, «органные трубы», глыбы гипса, источенные падающими со сводов пещеры каплями воды. Мы увидели подземное озеро с изумительно прозрачной водой, узнали из рассказа экскурсовода об истории изучения пещеры, о составе окружающих нас пород, о ледяных кристаллах, сталактитах и сталагмитах. Правда, ни одно из ледяных образований, прославивших эту пещеру, мы так и не увидели, поскольку, как нам объяснила экскурсовод, они существуют только в зимне-весенний период, а летом тают. Единственное, что теперь оправдывало название пещеры, было её ледяное «дыхание»: температура воздуха в ней, по словам нашего гида, не превышала +5°С. На фоне июльской жары это было весьма ощутимо.

Проходя мимо каменных развалов и осыпей, я всё время порывался прихватить какой-нибудь камень, но мне неловко было это сделать, поскольку экскурсовод заранее предупредила всех, что брать и выносить камни из пещеры запрещено, а лишние свидетели были кругом. Пришлось просто поверить гиду, что все камни пещеры представлены только гипсом и ангидритом (в полумраке все они казались одинаково серыми).

После экскурсии мы подошли к киоску, в котором, кроме памятных значков и открыток, продавались сувениры, вырезанные местными умельцами из белого гипса-алебастра и медово-оранжевого селенита. В основном это были фигурки зверей. В лучах солнца они казались полупрозрачными и сияли, словно были сделаны из янтаря. Я и сестра не могли оторваться, любуясь этой прелестью, а тётя Вера, заметив наши восхищённые взоры, купила нам в подарок по одному сувениру.

Помня слова дяди Валеры, подарившего мне образец селенита в 1982 году, что этот камень добывают где-то под Кунгуром, я обратился к продавщице киоска с соответствующим вопросом. Если бы это было рядом, я был готов, отпросившись у тёти Веры, пойти туда прямо сейчас. Но полученный ответ сильно огорчил меня. Оказалось, селенит добывают достаточно далеко от Кунгура, в соседнем Ордынском районе. Оставалось ограничиться осмотром обнажений на Ледяной горе…

Облазив гору, я убедился, что кругом здесь был исключительно гипс – белый сахаровидный, фарфоровидный, либо пятнистый - с грязно-серыми прожилками. Так что правильнее было бы назвать и гору, и расположенную в ней пещеру, гипсовыми, а не ледяными.

Вернувшись в Пермь, я принялся распиливать добытые образцы гипса ножовкой по металлу, помня о его чрезвычайной мягкости, чтобы придать им более эстетичный вид и уменьшить их вес для перевозки домой. Опыт распиловки гипса у меня уже был. Менее чем за час я располовинил около десятка камней - все, кроме одного. Кусок гипса, состоявший из плотно прилегающих друг к другу шестоватых кристаллов, упорно сопротивлялся стальному ножовочному полотну. Через какое-то время оно затупилось. На следующий день я вставил в раму ножовки новое полотно, но и оно вскоре пришло в негодность, углубив распил всего лишь на пару миллиметров. Я не мог понять в чём дело, почему этот кусок гипса твёрже остальных. И только уже в Кременчуге Станислав Иванович и Татьяна Владимировна опознали в этом странном и неподатливом куске «гипса» арагонит – совершенно иной минерал, обладающий значительно большей твёрдостью.

Сувенир из селенита. Фото автора.

Привезённые из Кунгура селенитовые сувениры мы бережно хранили долгие годы. Для этого пригодилось и моё знание о чрезвычайной мягкости гипса. Всякий раз, когда мама или сестра обтирали во время уборки с них пыль, я напоминал им об этом, чтобы они нечаянно не поцарапали и не ударили их. Но, к сожалению, годы всё-таки берут своё: мягкий камень не смог избежать случайных ударов и мельчайших царапин…

Отец же, глядя на селенитовые фигурки, вспомнил, что когда наша семья ещё жила в Чёрмозе, в доме была пепельница, сделанная из такого же камня. А после пожара она таинственным образом исчезла, хотя дом горел в основном снаружи и внутренний интерьер пострадал мало. Нашли только загадочные белые обломки, похожие на куски мела. Отец подозревал, что на самом деле пепельница была сделана не из натурального камня. Но трансформация, показавшаяся моему отцу странной для натурального камня, на самом деле могла произойти только с гипсом. Из этого факта я сделал и другой интересный вывод: несмотря на то, что мебель и вещи, находившиеся в доме во время пожара мало пострадали, температура воздуха в нём явно превысила 107°С – точку обезвоживания гипса. Страшно представить, что могло бы случиться с нашей семьёй, если бы той ночью случайно не проснулась бабушка…

Летом 1987 года, путешествуя по Донбассу, я оказался в окрестностях города Артёмовска, на известном месторождении каменной соли. Поскольку соль там добывалась шахтным способом, мне лишь довелось наблюдать как полупрозрачные куски её падают с транспортировочной ленты в кузова вагонов. Но неподалёку мне удалось отыскать небольшой карьер, в котором добывали гипс.

Гипс как гипс – белый сахаровидный, местами с прозрачными глазками «марьиного стекла». Но добывали его здесь необычным способом – массив распиливали огромной дисковой пилой. И благодаря этому на ровных спилах карьерных стенок были хорошо видны наполовину заполненные красновато-коричневой глиной полости – миниатюрные пещеры. Они образовались точно так же, как и Кунгурская ледяная пещера: подземные воды, проникая по трещинам, медленно растворяли гипс, увеличивая тем самым зияние трещин. Те же подземные воды отложили в полостях красноватую глину, вынесенную из вышележащего глиняного пласта.

В перекрывавшем гипсовую толщу пласте красновато-коричневой глины я с удивлением обнаружил сеть тонких прожилков розовато-оранжевого селенита. В отличие от своего кунгурского собрата, этот селенит был сложен гораздо более тонкими, похожими на волоски, кристаллами и с лёгкостью крошился руками. Для изготовления сувениров он явно не годился. Осматривая селенитовые прожилки, я понял механизм их образования. Тонкие нитевидные кристаллы гипса дружно росли от стенок трещин навстречу друг другу, а в месте встречи образовали центральный «шов», внутри которого местами сохранились включения глины. Окислами железа, содержавшимися в глине, вероятно, была обусловлена и окраска селенита: растущие кристаллы впитали их вместе с влагой.

А вот в кременчугских карьерах гипс мне больше не встречался, если не считать тончайших игольчатых и пластинчатых кристаллов в мелких пустотах морских отложений. Вспоминая найденные в детстве соляно-гипсовые глыбы, я много размышлял о том, как они могли оказаться на краю гранитного карьера. Осадочные отложения, из которых они могли бы происходить, ни одним из кременчугских карьеров не вскрываются. Следовательно, вывод тут мог быть один: те глыбы были привезены издалека. Но зачем?

Однажды зимой на обочине карьерной дороги мне встретилась куча крупнозернистой соли. Оказалось, в морозы дороги в карьере посыпают солью, чтобы на них не намерзал лёд. Техническую соль для этого могли привезти по железной дороге с того самого Артёмовского месторождения, где соль и гипс залегают рядом, а может даже образуют взаимные переслаивания, поскольку генезис этих минералов часто одинаков – они осаждаются из пересыщенных солями морских вод в условиях засушливого климата. По халатности рабочих, занимавшихся отгрузкой технической соли, в одном из вагонов могли оказаться нераздробленные соляно-гипсовые глыбы. По прибытию в Кременчуг, на грузовой площадке Песчанского карьера возник вопрос: куда деть никчемный довесок? Решение долго не искали – тут же свезли глыбы на край карьера. Вот так, вероятней всего, развивались события. А самый первый кусочек гипса, найденный мной в глубине карьера, мог попасть туда вместе с технической солью, которой посыпали дорогу зимой для устранения гололёда.

Игольчатые кристаллы гипса в полости мергеля. Кременчуг. Мало-Кахновский карьер. Увеличено.

Летом 1988 года меня призвали в армию. Через полгода скитаний по различным частям Средней Азии я оказался в пустыне, в 12-ти километрах от воспетого «Яллой» Учкудука. Хотя наш батальон дислоцировался непосредственно среди песков, барханов, к своему сожалению, я здесь не увидел. Правда, сожаление моё было не столь великим, поскольку отсутствие барханов с лихвой компенсировалось наличием гранитного кряжа, расположенного неподалёку, в трёх километрах от части, и необъятными отвалами уранового рудника, протянувшимися примерно на таком же расстоянии в другой стороне.

Наша часть охраняла колонию заключённых, занятых на строительстве крупного золотоизвлекательного завода. Соседство двух крупных месторождений стратегического сырья – урана и золота – делало этот край, несмотря на пустынный ландшафт, весьма перспективным для экономического освоения.

По сравнению с большинством солдат нашего батальона я оказался в несколько привилегированном положении: будучи проводником служебной собаки, я имел возможность под предлогом дрессировки своего питомца покидать пределы части и удаляться в пустыню. Смекнув, что такую поблажку можно использовать для изучения окрестной пустыни, я сразу взялся за дело. Вначале я собирал отполированную ветрами цветную гальку неподалёку от забора части. А затем, осмелев, осуществил марш-бросок к гранитному кряжу. Взобравшись на ближайшую и самую высокую из скалистых гряд, я был поражён инопланетным видом раскинувшегося передо мной ландшафта: до самого горизонта беспорядочно громоздились голые, абсолютно безжизненные, изъеденные вековыми ветрами, гранитные горбы. По другую же сторону раскинулась бескрайняя жёлтая равнина, среди которой маленьким прямоугольником выделялась территория нашей части.

Однако моя смелая вылазка к гранитному кряжу не осталась не замеченной. За моими передвижениями следил старослужащий с наблюдательной вышки…

К счастью, дело ограничилось нравоучительной беседой. Но жить в такой роскошной пустыне и не пытаться исследовать её - было бы для меня крайне противоестественным. Вывод был сделан один: впредь мне следует соблюдать строгую конспирацию.

План следующей вылазки – к отвалам уранового рудника – я готовил долго и тщательно, как настоящий разведчик. Для этого пришлось изучить не только распорядок службы караула, но и даже возможные его изменения в случае непредвиденных ситуаций, а также привычки часовых, сержантов и начальника караула. Заступая в караул по охране жилой зоны, я, как проводник служебной собаки, каждые два часа должен был обходить со своей собакой периметр и осматривать контрольно-следовую полосу. Но большинство моих сослуживцев не придерживалось этого требования и выходили на осмотр КСП всего пару раз за сутки. Я же не только тщательно исполнял установленный регламент, но даже постарался «приучить» начальника караула к своим необычно долгим отсутствиям при очередных обходах периметра зоны, объясняя это попутными дрессировками собаки. И собаку, действительно, дрессировал на глазах у часовых, чтобы те могли подтвердить мои слова.

Наименее безопасно моя вылазка могла быть осуществлена только глубокой ночью, когда в кромешной тьме с постовых вышек не видно удаляющегося в пустыню человека, а сами часовые почти гарантировано спят. Но что увидишь ночью в отвале рудника? Ничего! Правда, если светит луна, то будут видны хотя бы россыпи камней. Прихватив с собой один из них, можно впоследствии составить хоть какое-то представление о природе уранового месторождения.

Дождавшись полнолуния и очередного заступления в караул, я решил действовать. В 3 часа ночи, когда почти весь караул вольно или невольно дремал, я взял своего Дика на поводок и вышел на периметр зоны, якобы в очередной обход. Обход периметра длился обычно 15-20 минут. Я же под видом дрессировки собаки растягивал порой этот процесс до часа. Значит, в течение часа о моём отсутствии могут не побеспокоиться. Начальник караула дремал за столом. Смена постов произошла час назад. Старая смена, угомонившись, уже похрапывала на койках в караулке, а новая, заступившая на посты, успела уснуть прямо на вышках, закутавшись в тулупы (дело было зимой). Конечно, риск всё-таки был, но кто не рискует – тот ничего не находит.

Когда я оказался на равном удалении от соседних вышек, то тихо свернул с периметра зоны в пустыню. Медленно удаляясь в ночной мрак, я остерегался любопытного окрика часового. Но за спиной было тихо – как я и предполагал, часовые на вышках крепко спали.

Выйдя из света прожекторов, я дал Дику команду «Вперёд!» и мы помчались по ночной пустыне. Полная луна, сиявшая с абсолютно чистого неба, мало-мальски позволяла разглядеть детали окружающего ландшафта. Моим ориентиром было зарево прожекторов, поднимавшееся из-за отвалов уранового рудника. Туда было километра три. Я бежал почти на пределе своих сил. Рядом надрывно дышал Дик…

Вдруг прямо перед нами разверзся большой и глубокий тёмный провал. Я даже слегка испугался – никак не ожидал, что среди плоской и голой равнины могут скрываться такие пропасти. Приглядевшись к ней, я предположил, что это сухое русло древней реки. Крутизной склонов и глубиной оно походило на каньон. К счастью, склоны этого каньона оказались песчаными, что облегчило их преодоление...

Форсировав преграду, мы снова бежали по плоской песчаной равнине, иногда спотыкаясь о кустики сухой травы…

И вот, наконец, подножие отвала. Нижняя часть склона завалена большими глыбами какой-то не очень твёрдой породы. Рассмотреть её при свете луны было, конечно, невозможно. Но моё внимание привлекли крохотные, мерцающие в лунном свете, искорки. Они вспыхивали на поверхности глыб целыми созвездиями то тут, то там. Заинтригованный, я снял автомат и прикладом отбил от ближайшей глыбы кусок породы вместе с этими загадочными огоньками. Положив отбитый камень в подсумок для магазинов, я помчался с Диком обратно…

Снова кочки сухой травы так и норовили сбить меня с ног. Споткнувшись, я полетел на мёрзлый песок… Слегка отряхнулся – и снова вперёд… Весь в поту. Рядом бежит, задыхаясь, Дик. Вот уже показалась «пропасть» сухого русла. Сбавив темп, перебрались через него, и снова побежали… Навстречу нам, из глубины пустыни медленно приближался светящийся периметр зоны. Огни были всё ближе и ближе. Но Дик, окончательно выдохшись, перешёл на шаг, а потом и вовсе, закашлявшись, остановился. Мне тоже надо было перед появлением в караулке отдышаться и подсушить пот. Однако моему псу эта остановка не помогла – время шло, а он так и не хотел больше двигаться с места. Остаток пути мне пришлось тащить его за поводок как упрямого осла.

Кажется, никто из часовых не заметил как мы вышли из мрака ночной пустыни под яркие фонари и прожектора зоновского периметра. Я боялся, что, приняв меня за чужака, кто-нибудь из вышкарей спросонья и с перепуга может поднять тревогу и даже открыть пальбу по мне. Но всё обошлось.

Никто не заметил моего долгого отсутствия и в караулке. «Операция прошла успешно», - облегчённо подумал я. Осторожно, чтобы никто не видел, я достал из подсумка отбитый образец. Камень оказался банальным песчаником. Но в нём находилась небольшая пустотка, стенки которой были усеяны крохотными бесцветными кристалликами гипса. Они-то и мерцали своими гранями в лунном свете.

Однажды по весне, в очередной раз обходя периметр зоны и осматривая свежевспаханную контрольно-следовую полосу, я заметил на ней кусок оконного стекла. Другой бы прошёл мимо - бытового мусора хватает даже в пустыне. Но мне этот стеклянный обломок показался подозрительным. Дотянувшись до него рукой через колючую проволоку, я вытащил его из рыхлого песка и сразу понял, что не ошибся в своих подозрениях: «стекло» оказалось не оконным, а гипсовым. Это была прозрачная и бесцветная пластина гипса, отщеп более крупного кристалла – так называемое марьино стекло. Но откуда оно здесь взялось?

Примерно через месяц, дождавшись официального увольнения, я снова выбрался к отвалам уранового карьера. На сей раз, разгуливая у их подножия без всякой опаски и при солнечном свете, я заметил на их песчано-глиняных склонах сотни сверкающих на солнце гипсовых «стекляшек».

Оказалось, прозрачные кристаллы гипса для пустыни – не редкость. Геолог и писатель Р. К. Баландин, рассказывая в книге «Неведомые земли» о своей работе в приаральской пустыне, пишет: «Дальний западный склон блестел ярко, будто выложенный зеркальцами. Мы шли прямо к этим бесчисленным маякам по ровному, чуть потрескавшемуся такыру. Любопытство наше усиливалось с каждым шагом. <…>.

Весь склон был усыпан большими и малыми кристаллами и пластинками гипса. Они валялись на земле, как рассыпанные в спешке драгоценности. <…>. Откуда взялись все эти пластинки и кристаллики? Мы долго ломали головы, но ничего путного придумать не могли.

С некоторыми кристаллами как будто кое-что прояснилось. Они встречались в лунках, образуя прекрасные каменные розы. Возможно, в лунках накапливается вода – дождевая или снеговая – и под солнцем на ветру быстро испаряется. Каждый раз из воды выпадают крохотные кристаллики гипса. Так может продолжаться сотни, тысячи лет. Природа не ведает времени, начала и конца. Она никуда не спешит. Постепенно вырастают гипсовые цветы. Порой они такие крупные, что не всякий поднимет такой цветочек с земли. <…>. Большинство кристаллов и пластинок лежит, как битое стекло, в беспорядке».

А вот как описывает образование кристаллов гипса в пустынях известный популяризатор минералогии Б. Кантор: «В полупустынях и пустынях, с их сухим воздухом, резкими суточными перепадами температуры, засолёнными и загипсованными почвами, утром, с повышением температуры гипс начинает растворяться и в растворе поднимается капиллярными силами на поверхность земли. Здесь из-за высокой температуры и испарения начинается кристаллизация. К вечеру, с понижением температуры, кристаллизация прекращается, но из-за недостатка влаги кристаллы не могут растворяться. Почва, таким образом, выполняет роль своего рода гипсового насоса. В местностях с такими условиями кристаллы гипса встречаются в большом количестве и отличаются значительными размерами».

И снова читаем у Р. К. Баландина: «…Последний привал <…>. На склоне там и сям валяются плитки гипса. Нередко огромные сростки кристаллов – килограммов под пятьдесят. Каждый из нас садится на гипсовую плиту, как на табуретку».

В отличие от автора этих строк, мне столь огромных кристаллов гипса находить не доводилось. Для геологических экскурсий по пустыне у меня было слишком мало времени - армейская служба…

Спустя 16 лет, в 2005 году, я снова на два дня приехал в Учкудук и нашёл в его окрестностях, в сухом русле временного потока россыпь прозрачных гипсовых плиток. Большинство из них содержали включения и примазки зеленовато-серой глины, но были и абсолютно чистые экземпляры. Поверхности некоторых из них были покрыты замысловатыми ступенчатыми следами растворения.

«марьино стекло» - прозрачный гипс из окрестностей Учкудука. Фото автора.

Самое крупное в Европе месторождение гипса находится на западном склоне Урала, под Кунгуром, у железнодорожной станции Ергач. Отвал гипсового карьера хорошо заметен из вагона пассажирского поезда или электрички. Вдали, за отвалом, можно разглядеть белеющие гипсовые обрывы, протянувшиеся вдоль речки Бабки. Гипсовые скалы и отдельно торчащие из склонов глыбы можно увидеть и по другую сторону от железной дороги - между станциями Ергач и Гипсы. А если присмотреться ко всем этим обнажениям внимательнее, станет ясно, что большинство из них являются стенками старых, отработанных каменоломен. Если же от станции Ергач пешком подняться по крутому склону до автотрассы Пермь – Екатеринбург и окинуть взглядом открывшуюся внизу панораму, станет ясно, что и Ергачинский карьер, и старые каменоломни, и отдельные скалы – всё это приурочено к одному и тому же мощному пласту гипса, прорезанному долиной реки Бабки.

У академика Д. В. Наливкина в «Геологической истории Урала» читаем: «Массивы гипса, образующие солидные возвышенности и холмы, непрерывной чередой идут друг за другом вдоль всего Приуралья по его западной окраине. Эксплуатирующиеся месторождения представляют только ничтожную часть общих запасов».

Белые скалы, сложенные гипсом, можно наблюдать на протяжении многих десятков километров вдоль рек Бабки и Сылвы. Это обнажения единой толщи, формировавшейся в кунгурском веке пермского периода. В то время, 250 миллионов лет назад, на территории современного Западного Урала мелело и высыхало под жаркими лучами солнца море, утратившее связь с Мировым океаном. Концентрация солей в воде этого изолированного морского бассейна постоянно увеличивалась и, в конце концов, достигла того уровня, когда началось их осаждение. С каждым сезонным понижением температуры на дне усыхающего моря отлагался слой сульфата кальция – будущего гипса. Потом наступили условия для осаждения других, более растворимых солей – хлоридов натрия, калия и магния. Они сформировали огромную залежь солей Верхнекамского месторождения.

Впервые я обратил внимание на карьерный отвал у станции Ергач в марте 1996 года, когда возвращался на электричке из Кунгура. Сам карьер со стороны железной дороги не просматривался, но характерная форма насыпи в виде широкого усечённого конуса подсказала мне о наличии у её подножия большой горной выработки. На тот момент я уже третий год жил в Перми, но насущные бытовые проблемы долгое время не позволяли мне думать о путешествиях. И вот, наконец, можно было позволить себе немного развеяться…

Время для похода в Ергачинский карьер я выбрал, правда, не самое лучшее – конец марта. На Украине зимы малоснежные и не столь холодные, поэтому дома я не прекращал обследовать карьеры круглый год. Но глубокий уральский снег сильно препятствует зимним геологическим экскурсиям. Лыж у меня тогда не было. Рассчитывать приходилось только на наст, который в эту пору за ночь иногда схватывается так, что способен выдержать вес человека. Вот по этому-то насту, ещё не зная прямой дороги к карьеру, я и вышел ранним мартовским утром на берег Бабки. Передо мной, на другом берегу, стояла высокая отвесная гипсовая стена, увенчанная заснеженными елями. Нижняя часть стены опускалась прямо под лёд реки. Справа от скалы располагалась большая полынья со стелющимся по воде паром, а над ней, в скале, над самой кромкой воды зияло небольшое тёмное отверстие - небольшая пещера, из которой в реку вливался подземный поток.

По реке я мог выйти прямо к карьеру, но мне была неведома крепость укрытого снегом льда. После некоторых колебаний я всё-таки рискнул продолжить путь по льду, поскольку наст не везде держал мой вес, и я часто проваливался в снег едва ли не по пояс, а на льду снег был неглубоким…

Лёд на реке оказался крепким, а полыньи мне больше не встречались. Когда же по курсу моего движения показались свежие следы человека - вероятно, какого-то рыбака или охотника - страх совсем покинул меня. Путешествовать по льду извивающейся под заснеженными скалами реки мне показалось сплошным удовольствием. И когда скала сменилась карьерной осыпью, я даже немного огорчился, что моё ледовое путешествие подошло к концу…

Единственной находкой в тот день, заслуживающей внимания, явилась жила белого селенита. Куски, извлечённые из неё, достигали толщины 5-6 сантиметров. Помню, у меня тогда даже скользнула мысль, что из них можно было бы вырезать сувениры. Но, любуясь селенитовыми фигурками в витринах пермских магазинов, я ни разу не видел ни одной фигурки, вырезанной из белого селенита.

Второй раз я приехал в Ергачинский карьер летом следующего года. Мне понадобился крупный кусок белого алебастра для изготовления подставок под кристаллы медного купороса, которые я выращивал в своей домашней «лаборатории». На снежно-белых подставках небесно-синие кристаллы смотрелись особенно эффектно. Работать с гипсом было легко: распиливаешь камень ножовкой по металлу под струёй воды на тонкие плитки, затем эти плитки – на квадратики, а квадратики затем шлифуешь наждачным бруском. Полировка при этом не требовалась – достаточно было убрать следы запилов и царапины. Потом я придавал своим изделиям слабый восковой блеск, ненадолго погружая их в горячую воду. Такой эффект достигался благодаря растворению в горячей воде мелких шероховатостей.

Обрабатывая срезы гипса, я замечал много неоднородностей в кажущихся монолитными кусках. Например, в сахаровидном алебастре встречались жилки, сложенные более крупными зёрнами, а плотный фарфоровидный алебастр оказался пронизанным большим количеством разветвлённых полупрозрачных прожилков.

Через три года я приехал в Ергач с женой Верой, собакой и палаткой. Но в этот раз меня манил не столько сам карьер, сколько «неведомые земли», расположенные за ним. По сравнению с долиной Бабки, где располагался карьер, посёлок, завод, проходила железная дорога с оживлённым движением поездов, мир, простиравшийся за гипсовыми обрывами, казался несколько затерянным, и потому особенно привлекательным.

Скальные обнажения вдоль реки Бабки в районе Ергачинского месторождения гипса. Фото автора

Мы обнаружили здесь грибные места. Особенно было много маслят в сосновом бору, покрывавшем склоны речной долины над живописными белыми обрывами, отвесно спускавшимися к воде. В этом же лесу нас поразили огромные карстовые провалы, существование которых однозначно свидетельствовало о процессах растворения гипса в глубине массива. А на полях, простиравшихся за лесом, мы обнаружили многочисленные карстовые воронки. Поскольку во время пахоты трактористы их старательно объезжали, на дне воронок выросли непролазные древесные заросли, и при взгляде сверху (для обозрения окрестностей мы залезли на геодезическую вышку) на жёлтом фоне свежескошенных хлебов они выделялись зелёными кустистыми пятнами. Такой ландшафт простирался на многие километры, далеко на восток, наверное, до самой Сылвы, голубой полоской протянувшейся вдоль горизонта. А там, на Сылве, тоже гипсы – скалы, пещеры и карстовые поля. Вот какой он, безбрежный гипсовый край!

Любуясь с высоты геодезической вышки окрестным пятнистым ландшафтом, мы вспомнили слова экскурсовода из Кунгурской пещеры: мол, под каждой карстовой воронкой располагается пещерный свод, и соединены они между собой так называемой органной трубой, по которой вода сочится из воронки в пещеру. Судя же по количеству карстовых воронок и по площади их распространения, вся простиравшаяся перед нами равнина была изъедена изнутри ходами пещер.

Впоследствии мы почти каждый год приезжали в Ергач в конце лета – собирать шиповник на склонах долины и причудливо обточенные водой куски гипса под обрывами. Гипс был разный: белый фарфоровидный; коричневато-серый полосчатый или пятнистый; белый волокнистый (селенит); белый, напичканный серыми полупрозрачными кристаллами - как булка изюмом.

Гипс Ергачинского месторождения: порфировидный, полосчатый; форма растворения. Фото автора.

Во время весенних половодий, когда поднимавшаяся вода подтапливала нижнюю часть обрыва, оказавшиеся в воде куски гипса медленно растворялись. Следы этого растворения были видны здесь повсюду: камни были словно зализаны, изъедены кавернами, пронизаны сквозными дырками и иссечены глубокими щелями. Наиболее красивые формы растворения получались из монолитного фарфоровидного гипса. Поработав воображением, некоторые из этих природных сувениров можно было улучшить, срезав или сточив неудачно выступающие детали.

В лучах солнца красиво блестел в осыпи белый селенит. Я вначале жадно собирал его, а потом, не придумав ему творческого применения, почти всё выбросил. Интересны были образцы полосчатого гипса. Они напоминали обломки плит утоптанного за зиму тротуарного снега, белые полоски которого образовались во время снегопада, а коричневые – в оттепели, когда ноги пешеходов перемешивали снег с грязью. Так, видимо, было и в гипсе: белая полоска соответствовала осаждению химически чистого гипса, без механических примесей, что могло происходить в спокойной чистой воде; серая или коричневая полоски соответствовали отложению совместно с гипсом илистых частиц, принесённых реками во время сезонных половодий.

А в сентябре 2010 года я впервые вышел на берег Камского водохранилища у Чумкасского гипсового карьера. На протяжении нескольких километров гористый берег, подмываемый волнами водохранилища, образует там многочисленные каменистые обрывы, в которых обнажается гипсово-известняковая толща. Как и на Бабке, бесчисленные куски гипса, и даже огромные глыбы, падают здесь вниз и при высоком уровне воды подвергаются растворению. В течение нескольких летних месяцев в полосе прибоя волны успевают «вылизать» из бесформенных обломков гипса многочисленные причудливые «статуэтки», порой ещё более изящные, чем мне приходилось находить на Бабке. Собирая эти камни и закрепляя их в определённом положении с помощью подставок, изготовленных из раствора строительного гипса, я получал оригинальные сувениры, способные украсить, в зависимости от своего размера, как книжную полку, так и интерьер большой комнаты.

На берегу Камского водохранилища между д. Залесная и Чумкасским карьером. Фото автора.

Быстро растущее собрание таких форм растворения гипса так и просилось на всеобщее обозрение. И вот, в феврале 2012 года совместно с Музеем пермских древностей мы организовали выставку «Лежал на берегу камень». В витринах были представлены как причудливые формы растворения гипса, собранные на берегу Камского водохранилища, так и разновидности этого минерала из других месторождений. Главной идеей выставки было познакомить её посетителей с природным гипсом, более известным каждому в качестве строительного материала, а также показать сколь необычные камни лежат на ближайших к Перми берегах, едва ли не у нас под ногами.

Формы растворения гипса на берегу Камского водохранилища. Фото автора.

Формы растворения гипса на берегу Камского водохранилища. Фото автора.

На многие годы «гипсовый берег» стал для меня центром притяжения. Кроме разнообразных причудливых форм растворения здешний гипс впечатлил меня разнообразием своих структур и текстур. Особенно меня впечатлил крупнозернистый гипс, напоминающий своим видом спёкшееся битое стекло.

Вверху – «облизанный» водой крупный экземпляр белого селенита.

Внизу – крупнокристаллический гипс «битое стекло». Фото автора.

Некоторое время все белые камни на берегу я автоматически считал гипсом. Только в изредка встречавшихся у Чумкасского карьера голубых мелкозернистых камнях признавал ангидрит.

Ангидрит - безводный химический аналог гипса. Образует совместные с гипсом залежи. Причём гипс слагает их верхние части, а ангидрит – нижние. Объясняется это тем, что ангидрит может существовать только в условиях повышенного давления – давления вышележащих пластов, и напротив, гипс не может существовать в условиях высокого давления, а оказавшись там, теряет кристаллизационную воду и уплотняет свою структуру, превращаясь в ангидрит. Когда залежь ангидрита в результате эрозионных процессов оказывается на поверхности или вблизи неё, кристаллическая решётка этого минерала вновь обогащается водой. Вместе с этим происходит некоторое увеличение объёма, что провоцирует проявления микротектоники.

Ангидрит на «гипсовом берегу» обращает на себя внимание нежно-голубым цветом

либо серыми полупрозрачными, похожими на парафин, желваками. Фото автора.

Активнее процесс гидратации происходит вокруг трещин, по которым в толщу ангидрита просачивается грунтовая влага. Увеличение объёма гидратируемого ангидрита провоцирует появление новых зон трещиноватости, которые расширяют фронт гидратации. В результате этих процессов чёткой границы между ангидритовым и гипсовым этажами не существует. Часто бывает трудно визуально различить где перед тобой гипс, а где ангидрит, пока не царапнешь камень ногтем: гипс легко царапается, а на ангидрите ноготь след не оставляет – у него выше твёрдость. Но и испытание ногтем порой не может дать чёткого ответа на вопрос: что у тебя в руках – гипс или ангидрит? Иногда это некое переходное образование, которое геологи называют гипсо-ангидритом.

Образцы гипса с берегов Камского водохранилища. Фото автора.

С 2014 года я стал понемногу открывать для себя и другие гипсовые уголки Камского водохранилища. Первым в этом ряду был мыс в месте былого слияния рек Чусовой и Сылвы. Обнажение там относительно небольшое, но примечательное жилами розовато-оранжевого селенита.

В обрывистом берегу у посёлка Талица встречается как белый, так и розовый селенит, но в виде тонких прожилков. А примечательны эти обнажения эффектным порфировидным гипсом, в котором на мелкозернистой белой матрице контрастно выделяются крупные серо-коричневые кристаллы «марьиного стекла».

У посёлка с говорящим названием Алебастрово отличительной чертой гипса из береговых скал является наличие включений в белой мелкозернистой матрице крупных жёлтых кристаллов гипса либо сети прожилков такого же цвета.

Гипс-селенит на скалистом мысу у места слияния Чусовой и Сылвы. Фото автора.

Гипс на берегах Чусовского залива Камского водохранилища (Талица, Алебастрово). Фото автора.

Не теряю надежды, что когда-нибудь удосужусь добраться до других более удалённых гипсовых обнажений, растянувшихся вдоль берегов Чусовой и Сылвы. Да и на Камском водохранилище есть ещё не обследованные мною Лунежские горы у Полазны и гипсовые скалы у Хохловки.

Глава 8 Космическое вещество

В далёком-далёком детстве, когда наша семья жила в глинобитном частном домике на окраине города, и каждый вечер, с наступлением темноты, над нашей необорудованной фонарями улицей загоралось звёздное небо, я иногда просил отца рассказать мне о космосе…

Уже в те детсадовские годы тема космоса меня волновала особо. В отличие от земного мира, где всё можно было ощупать своими руками, или даже попробовать на язык, звёзды, мерцая на ночном небосклоне, словно дразнили меня своей недоступностью. И уж совсем непостижимым казалось мне то обстоятельство, что эти крохотные огоньки являются светом иных миров, в которых, быть может, почти всё как у нас – такие же города, дома, деревья, улицы, машины, собаки за заборами и цветы на клумбах. И даже в какой-то инопланетной семье, у таких же родителей, как мои мама и папа, живёт такой же мальчик, как я, но даже не подозревает о моём существовании. Мне страшно хотелось заглянуть хоть одним глазком в этот инопланетный мир. Мой детский разум с трудом понимал, что эти звёздные миры настолько далеки от нас, что недостижимы не только для «Клуба путешественников» во главе с Юрием Сенкевичем, но даже и для наших всесильных советских космонавтов.

Несмотря на рассказы отца, который знал, казалось, обо всём на свете, космос продолжал оставаться для меня ВЕЛИКОЙ НЕПОСТИЖИМОЙ ТАЙНОЙ. А то, что непостижимо и недоступно, всегда манит к себе юный ум больше всего.

Таинственными посредниками между земным миром и недоступным космосом в моём представлении были метеориты. Когда отец рассказал мне о «падающих звёздах», я сразу загорелся идеей найти кусочек хотя бы одной из них. Коллекцию «полезных ископаемых» в то время я ещё не собирал, но мечта найти упавший с неба камень уже завладела моим сердцем и разумом. Отец говорил, что метеориты падают на землю довольно часто. Но как распознать их среди других земных камней? Как отыскать метеорит в густой траве, в зарослях помидоров или капусты на нашем огороде?

Выход из этого затруднения я нашёл достаточно быстро: на ночь я ставил возле дома своё маленькое детское ведёрко. По моему замыслу, рано или поздно в него должен был угодить хотя бы один метеорит. Я очень надеялся на это. Каждое утро, затаив дыхание, я проверял свою метеоритную ловушку. Но каждый раз она была пуста. И надо отдать должное моим родителям, деду и бабушке, что никто из них не додумался подшутить надо мной, тайно бросив в моё ведёрко кусок кирпича или щебёнки. Разочаровавшись в скором успехе, со временем я сам оставил эту затею.

Однако жгучий интерес к космосу вспыхивал во мне снова и снова после каждого просмотра какого-нибудь фантастического фильма или телепередачи «Очевидное – невероятное». Тайны Вселенной рано завладели моими мыслями. Уже в третьем классе я изучал учебник астрономии для 10-го класса и делал робкие попытки собрать самодельный телескоп. Однажды, я даже запрыгал от радости, когда во время испытания очередного телескопа собственной конструкции вдруг увидел окутанную облаками Венеру. Но радость моя была недолгой. Ошибка обнаружилась тут же, когда я стал наводить объектив своего телескопа на соседние звёзды. Оказалось, это было всего лишь размытое сияние звезды в плохо сфокусированных линзах.

Мои неудачи в построении телескопа были обусловлены, прежде всего, отсутствием должной технической базы. В моём распоряжении были только объективы старых фотоаппаратов и линзы из сломанных очков. И всё-таки через год мне удалось собрать слабенький телескоп примерно с 2-4-кратным увеличением. В январскую ночь 1981 года я наблюдал в него первое в своей жизни замечательное космическое событие – полное лунное затмение.

В ту сказочную ночь рядом со мной был мой дед. И он тоже смотрел в мой телескоп на Луну, удивлялся, но наступления полного затмения так и не дождался, ушёл спать. Зато перед тем он рассказал мне «космическую» историю из своего детства. Однажды, поздним летним вечером, он с отцом возвращался с сенокоса. Ехали на гружённой сеном телеге. Отец его, понукая лошадь, управлял вожжами, а сам он лежал на верхушке копны сена и любовался звёздным небом. И вдруг черноту неба озарила яркая вспышка. Пылающая звезда молнией разрезала небосвод и скрылась за горизонтом, оставив среди мерцающих светил дымный шлейф. Что это было ни он, ни его отец так тогда и не поняли. В традициях того времени - а это были двадцатые годы прошлого века - расценили увиденное как знамение…

В 1979 году я пошёл в 4-й класс и в другую школу, поскольку из частного домика на окраине города мы переехали в новую квартиру в престижном микрорайоне. Оказавшись среди незнакомых ребят – «городских» и продвинутых, – я повёл себя крайне застенчиво, и долгое время предпочитал оставаться в «тени». А однажды, на уроке русского языка, мы писали сочинение на вольную тему. Я написал о космосе. Начитавшись накануне фантастических произведений Александра Казанцева, я на тот момент просто «заболел» мечтой о космических путешествиях. Поскольку параллельно во мне прогрессировала другая «болезнь» - страсть к минералам, меня завлекала не только перспектива встретиться в космосе с «братьями по разуму», но и возможность увидеть камни и горы иных планет. Какие они? Наверное, совсем не похожие на земные.

Моё сочинение оказалось лучшим, и на следующий день учительница русского языка прочитала его перед всем классом. С этого момента на меня обрушилась слава «будущего космонавта». Я был немало смущён повышенным вниманием к своей персоне. А одноклассницы буквально не давали мне прохода, наперебой стремясь завести со мной дружбу. Я же, оставаясь тихим и неразговорчивым, весьма тяготился этой своей «звёздной» популярностью и абсолютно не понимал что этим девчонкам от меня нужно. Кончилось дело тем, что за меня ревностно «вступился» друг. Сделал он это грубо, даже жестоко. При этом пострадала Аня… Умница и красавица, она всегда была способна дать решительный отпор обидчику. Но в этот раз она, к моему величайшему удивлению, лишь тихо заплакала. Я растерялся. Мне хотелось её утешить, но в следующий миг мой друг решительно потащил меня прочь от назойливой «преследовательницы». Потом я очень жалел, что не остался с Аней…

Выходка моего друга, видимо, произвела эффект и на других моих поклонниц. По крайней мере, они перестали меня преследовать. А может это был знак женской солидарности: не встав на защиту Ани, в глазах одноклассниц я уронил свой «космический» авторитет.

В том же году, когда я собрал свой первый телескоп и успешно испытал его в наблюдении за лунным затмением, мама принесла мне книгу «Тропой Кулика». Автор рассказывал в ней об истории поисков Тунгусского метеорита, начиная с самых первых экспедиций, возглавлявшихся Л. А. Куликом. О загадочном происшествии летом 1908 года в Сибири, на Подкаменной Тунгуске, я уже был наслышан. Статьи в печати и сообщения в теленовостях периодически информировали массового обывателя об очередной экспедиции к предполагаемому месту падения то ли метеорита, то ли кометы, то ли чего-то ещё, что пока ещё не мог постичь ум наших академиков. Вслед за любимым и уважаемым писателем-фантастом Александром Казанцевым мне хотелось верить в крушение инопланетного космического корабля в сибирской тайге. Но «Тропой Кулика» я вновь вышел на поиски метеоритов…

Из этой книги, написанной непосредственным участником исследований Тунгусского феномена, я впервые узнал насколько трудно искать в земле упавшие космические камни, сколько для этого требуется упорства, наблюдательности и технического оснащения. Но благодаря этой же книге я понял и другое: космическое вещество в нашей земле встречается гораздо чаще, чем мы обычно предполагаем, и далеко не всегда это камни или куски железа. В почве на месте предполагаемого падения Тунгусского метеорита исследователи обнаружили микроскопические магнитные шарики. Были ли они застывшими «брызгами» взорвавшегося метеорита исследователям установить не удалось, но их космическое происхождение не вызывало у них сомнений.

Магнитные шарики, как остатки взорвавшегося метеорита, очень заинтересовали меня. Я даже задумался о том, что возможно когда-либо метеориты падали и в окрестностях Кременчуга, просто свидетельства предков не дошли до наших дней. В общем, у меня родилась идея: нужно искать металлические шарики в кременчугских грунтах, и тогда, быть может, я найду по ним место падения какого-нибудь метеорита.

Книга, познакомившая меня с Тунгусским метеоритом и его первым исследователем Л. А. Куликом.

В один из декабрьских воскресных дней, вдохновлённый этой надеждой, я отправился пешком за черту города на поиски древних метеоритных кратеров. Техническое оснащение у меня было, конечно, не ахти какое, но зато упорства и наблюдательности мне было не занимать.

Моё внимание привлекло болото, бесформенным пятном протянувшееся между железной дорогой и сосновым лесом. Вдруг это древний метеоритный кратер? Ведь Тунгусский метеорит вначале тоже искали в болоте. Продвигаясь вдоль зарослей камыша, я разгребал неглубокий снег и вырубал топориком из мёрзлого грунта пробы для «анализа». Таким способом я апробировал почти всю периферию болота. Но каково было моё изумление, когда дома я извлёк из кусков оттаявшего торфа с помощью магнита множество мелких металлических частиц. Неужели это частицы взорвавшегося железного метеорита?

Размерами эти ржавые частицы не превышали одного миллиметра. Некоторые из них были угловатые, другие напоминали шарики от электросварки - застывшие капли металлического расплава. Трудно было представить, что кто-то когда-то занимался сварочными работами на том болоте. Но я всё-таки засомневался в космическом происхождении найденных частиц. Честный исследователь взял во мне верх над мечтателем и фантазёром. Я вспомнил, что рядом с болотом местами был разбросан старый строительный мусор. Быть может, частицы железа попали в торф вместе с ним. А может даже это следы минувшей войны, ведь осенью 1943 года, во время освобождения Кременчуга от фашистов, здесь шли жестокие бои. Настолько жестокие, что город, подобно Сталинграду, остался лежать в сплошных руинах. Трудно представить, сколько металла было выброшено тогда бесчисленными взрывами в атмосферу…

Впервые настоящий железный метеорит я увидел в витрине Волгоградского планетария летом 1985 года. Мне тогда было уже 16 лет. Не помню его названия и места находки, но этот метеорит был уже известен мне по иллюстрациям в книгах. Даже не ожидал, что книжная картинка когда-нибудь «оживёт» перед моими глазами. С трепетом всматривался я в бурую оплавленную массу камня. Трудно было поверить в то, что эта глыба когда-то бороздила просторы Вселенной и, быть может, является осколком погибшей планеты Фаэтон, якобы существовавшей когда-то в Солнечной системе между орбитами Марса и Юпитера.

Космонавтом в то время я уже стать не мечтал. Вопреки моим ожиданиям, наши космонавты наматывали круги по орбите вокруг Земли, а лететь к Марсу и Венере, как «обещали» фантасты, как будто бы даже и не собирались, не говоря уже о дальнем космосе. Перспектива стать обитателем околоземной космической станции меня не прельщала. Поэтому мечта о космических путешествиях постепенно уступила место увлечению минералами. Поскольку же планета Земля является таким же космическим телом, как и любая другая планета, её скалистые горы и заключённые в них минералы – как однажды я понял - заслуживают внимания не в меньшей степени, чем горы и камни иных планет. В 13 лет я твёрдо решил для себя, что буду геологом. Я жаждал путешествий, но уже не космических, а вполне земных.

Однако мечту подержать в своих руках метеорит я не оставил. К 16 годам через мои руки прошли уже тысячи земных камней, но ни разу и нигде я не находил булыжников, явно прилетевших из космоса. Говорят, каменный метеорит, пролежавший в земле тысячи лет, не сразу сможет отличить от земных пород даже опытный геолог. Горная порода – она и в космосе горная порода: то же зернистое строение, блестящие вкрапленники отдельных минералов, внешне часто трудно отличимых от земных. Да и процессы выветривания действуют на земные и космические камни одинаково, стирая итак едва заметные различия между ними. Другое дело - оплавленный кусок космического железа…

Следующая моя встреча с музейными метеоритами произошла летом 1986 года. Тогда, волею судьбы оказавшись в стенах Музея естествознания Харьковского университета, я познакомился со старшей научной сотрудницей этого заведения, Тамарой Петровной Жёлудь, замечательным человеком и настоящей геологиней. Наше знакомство состоялось в зале метеоритов. Там же происходило и наше общение во время следующих встреч. Почему-то именно в этом зале она соорудила у окна свой рабочий уголок, словно её «космическая» душа чувствовала себя комфортно только здесь – в месте, где витал дух Вселенной. Дружба и общение с этой замечательной женщиной вдохновили меня на многие геологические «подвиги». И, пожалуй, именно здесь, в зале метеоритов, под огромным тёмно-синим панно, изображающим нашу Солнечную систему, я впервые осознал космические масштабы своего призвания. Пусть космонавтом я не стал, но мечта детства вернулась ко мне в другом проявлении, ведь быть геологом – значит одновременно быть и исследователем космоса, поскольку Земля – часть Вселенной, и присутствие метеоритов на земных полях – лишнее тому доказательство.

Музей природы Харьковского университета. Тамара Петровна Жёлудь. Фото 1996 года.

Впоследствии, всякий раз, когда я вспоминал Тамару Петровну, её образ невольно прорисовывался в моём мозгу на фоне того тёмно-синего панно с изображением планет Солнечной системы. Вот и сейчас эта картина словно перед моими глазами: стройная седовласая женщина стоит перед витринами с космическими камнями и грациозно тычет указкой куда-то в «космос», туда, где между орбитами Марса и Юпитера роятся тысячи каменных глыб - астероидов.

Путешествуя по степям Украины, часто ночуя под открытым небом, я порой наблюдал среди звёзд короткие вспышки сгорающих в атмосфере метеоров и мечтал, чтобы хоть один из них долетел до земли и упал бы где-то рядом! Но, увы…

Обычно до земной поверхности долетают лишь куски очень крупных камней, пылающих в атмосфере яркими болидами, подобных тому, что видел в детстве мой дед. Один из таких болидов взорвался в 1947 году в Приморье, над хребтом Сихотэ-Алинь, осыпав таёжные дебри тысячами разновеликих обломков космического металла. Тамара Петровна в свои студенческие годы участвовала в поисках и сборе обломков этого метеорита. И в этом я даже немного завидовал ей.

А в 1988 году пришла моя пора служить в армии. Я не представлял себе как смогу выдержать два года «заключения» в казарме, лишённым возможности путешествовать, исследовать, искать. Но мне крупно повезло – моя служба проходила в Средней Азии, в глубине настоящей пустыни. В казарме мне приходилось проводить не столь уж много времени. И достаточно было просто выйти за забор части, чтобы ощутить себя былинкой в безбрежном море песков.

Ничто так не напоминает ландшафты других планет как пейзажи земных пустынь. Я убедился в этом, когда впервые прошёлся по безжизненному, голому ущелью, разрезающему такой же голый и безжизненный гранитный кряж в центре узбекской пустыни. Единственное, что роднило этот пейзаж с моей планетой – палящее солнце и голубое небо. Но когда наступала ночь, и над каменными сопками поднимался мертвенно-бледный диск луны, а окружающие скалы начинали излучать тусклое пепельно-серое сияние, родную планету под своими ногами я ощущать переставал…

Нависавший над безжизненными просторами пустыни безбрежный космос в эти ночные часы словно нисходил на землю и заключал её в свои объятия. Когда я оказывался в пустыне ночью, мне порой казалось, что в эти минуты исполняется моя заветная детская мечта: я словно бродил по другой планете, неведомой и таинственной. Наверное, именно поэтому мне полюбились предрассветные пробежки по дорогам пустыни. Эти пробежки были моей личной инициативой. Пока все в казарме ещё спали, я тихо пробирался мимо дремлющего дневального, выходил через пролом в бетонном заборе за территорию части и… «растворялся» в темноте кызылкумской ночи.

В безлунную ночь звёзд на небе было столько, что, задрав вверх голову, могло показаться, что ты уже не на Земле, а летишь где-то в глубинах Вселенной. Звёзды были всюду, насколько хватало поля зрения – впереди, сверху, справа, слева. Казалось, сейчас опустишь голову – и увидишь под ногами такую же звёздную бездну. Неожиданно, привыкшие к космической черни глаза ослепляла яркая вспышка – по звёздному небу со скоростью молнии проносился и гас метеор. В такие мгновения я даже невольно вздрагивал – настолько близкой и яркой казалась вспышка метеора в прозрачной атмосфере пустыни. Иногда «падение звезды» растягивалось на несколько мгновений, и тогда как будто бы даже было слышно тихое жужжание сгорающего в атмосфере камня. А потом ещё некоторое время на фоне звёзд можно было различить оставленный им дымный след.

Ну а когда в небе была полная луна, вся пустыня принимала инопланетный вид. Поверхность пустынного ландшафта прекрасно отражала лунный свет, и из-за этого всё вокруг было залито манящим серебристым сиянием. По грунтовым дорогам я убегал на многие километры вглубь пустыни, карабкался по каменным сопкам, бродил по ущельям. И только опасность не успеть вернуться в казарму до утреннего построения держала меня на «короткой привязи».

Спустя пару лет, ностальгируя по этим фантастическим ночным пейзажам, я записал в своём дневнике такие строки:

Лечу навстречу звёздному дождю,

Забыв о тяжести земных оков.

Я устремлён в Мечту свою,

Я помню свет её из детских снов.

Навстречу льётся музыка Вселенной

И обнимает всё, и поднимает в небеса.

Забыв о всём, что в этом мире тленно,

Лечу в безмолвии на божьи голоса.

С первых дней армейской службы я не упускал ни малейшей возможности пополнить свою геологическую коллекцию каким-нибудь местным булыжником. Вот и ночные пробежки по пустыне решил попутно использовать для своих геологических исследований. Прежде всего, меня заинтересовал вопрос о различии состава песка из разных уголков пустыни. Поскольку рядом находилось крупнейшее месторождение рудного золота, я надеялся разглядеть среди песчинок золотые пылинки.

Выделить золотую пыль из добытых проб мне не удалось, зато с помощью магнита я извлёк из них многочисленные чёрные железистые пылинки. Тогда я не сомневался в том, что это частицы минерала магнетита, попавшие в песок из выветриваемых метаморфических пород. В доказательство этой версии мне удалось извлечь подобную магнитную пыль из серо-чёрных мраморизованных известняков, которыми были сложены окрестные сопки. Но в последующие годы я узнал, что в результате специальных исследований во многих районах Земли из осадочных пород были выделены пылевидные магнитные частицы космического происхождения – попросту, космическая пыль. Являлась ли магнитная пыль, выделенная мной из песка пустыни, космической, или нет, - судить теперь уже невозможно. Но следующая находка не оставила у меня сомнений в её космическом происхождении.

А дело было так. Чтобы очистить песок от мелкой пыли и изучить его минералогический состав, я промыл очередную пробу в казарменном умывальнике под струёй воды из крана. Когда выдалась свободная минута, я, уединившись, с помощью самодельной лупы стал рассматривать полученный шлих. Преобладающие в шлихе кварцевые песчинки были угловатые, с матовой поверхностью. Но вдруг мой взор зафиксировал на фоне кварцевых зёрен весьма необычную песчинку – тёмную, с блестящей глянцевой поверхностью. Удивляла и её абсолютно круглая форма. Диаметр этого шарика составлял менее миллиметра. Там же нашлась и другая подобная песчинка, но с ещё более необычной формой – она была похожа на слегка изогнутую гантельку. Я осторожно извлёк эти зёрна из мокрого песка и хотел было продолжить его исследование, но тут внезапно объявили построение. Поставив мыльницу с мокрым песком на залитый солнцем подоконник, я встал в строй. А когда вернулся, мыльницы на подоконнике уже не было – кто-то столкнул её вниз. Проба погибла вместе с другими глянцевыми песчинками, которыми она, наверняка, изобиловала.

Для оставшихся у меня двух песчинок я сделал специальный пакетик из бумаги и хранил их как зеницу ока, периодически изучая их с помощью всё той же самодельной лупы, на досуге выточенной из куска оргстекла. Тёмными эти песчинки только казались. В проходящем свете они выглядели прозрачными и имели оливково-зелёный цвет. Поначалу я даже предположил, что это зёрна минерала оливина. Оливин был хорошо знаком мне по габброидным породам Житомирщины. Но здесь, в скалистых кряжах узбекской пустыни, пород, в состав которых мог бы входить оливин, не было. К тому же смущала глянцевая, словно отполированная, поверхность песчинок. Известно, что, увлекаемые ветрами, песчинки, соударяясь, шлифуют и полируют друг друга. Но при этом на их поверхности остаются многочисленные микроцарапины и глянцевой полировки не получается. Даже хорошо окатанные песчинки имеют матовую или тускло блестящую поверхность. Я ломал голову как объяснить столь необычную степень полировки «оливиновых» песчинок. Да и их форма вызывала у меня недоумение: одна песчинка идеально круглая – катается по столу как шарик, лишь слегка спотыкаясь о крохотный, едва заметный «шип», а другая похожа на согнутую гантель. Интуиция подсказывала мне, что это застывшие в невесомости капли стеклянного расплава. Но в то же время мысль о связи космической невесомости с моей находкой показалась мне невероятной. Правда, состояние невесомости может быть достигнуто и в земных условиях, например, в свободном падении. Мне невольно представлялся кипящий, разбрызгивающий капли, расплав…

Зарафшанский геолог Берсенёв отнёсся к моему сообщению о загадочной находке с лёгкой иронией и скепсисом: мол, ничего удивительного – бросил какой-нибудь турист бутылку в костёр… Но я, будучи на тот момент уже опытным пироманом, знал, что в костре стекло обычно растрескивается и лишь иногда, когда жар особенно велик, оплавляется. Именно оплавляется, а не расплавляется! А довести стекло в костре до кипения просто невозможно. И уж совсем невозможно представить себе костёр, из которого вылетали бы, застывая на лету, капли стеклянного расплава.

Подсказка относительно природы этих стеклянных частиц пришла неожиданно и вовремя, словно кто-то свыше пристально следил за ходом моих мыслей. Под руку подвернулась книжка Л. П. Хряниной «Метеоритные кратеры на Земле». Читая её на досуге, я наткнулся в ней на такие слова: «В ряде районов Земли в почвах или рыхлых отложениях находят многочисленные округлые стекляшки размером 2-5 сантиметров – тектиты. По составу это силикатное стекло, но соотношения элементов в нём отличаются от их соотношений в земных породах…». По словам автора, большинство учёных считает, что тектиты попали на Землю из космоса, но откуда именно – пока остаётся загадкой.

Прочитанное привело меня в восторг. Я сразу заподозрил, что, скорее всего, мои глянцевые песчинки являются крохотными тектитами! Далее Л. П. Хрянина писала о стеклянных и магнитных шариках, образующихся при взрыве метеоритов, падении астероидов, и просто тихо оседающих на Землю в качестве космической пыли. Но я уже «не слышал» её, искренне уверовав в то, что найденные мной стеклянные частицы являются именно тектитами.

В письме, адресованном Т. П. Жёлудь, я излил всю свою радость по этому поводу. И вот что она ответила мне:

«А что касается найденных тобою зёрнышек, которые ты отнёс к тектитам, то это очень интересно. Постарайся их сохранить и при случае мне показать. Дело в том, что, как известно, тектиты находят на Земле лишь в нескольких районах. Самые известные происходят из Чехословакии (у нас в музее есть один оттуда). А самый обширный район нахождения тектитов – Австрало-Азиатский. Его северный хвост достигает и нашей территории. К нынешнему времени известны тектиты (их называют у нас «иргизиты») из урочища Жаманшин. Это в Прибалхашье. У меня в музее и эти есть. А один даже огромный с килограмм весом. Его недавно один геолог привёз. Есть у нас ещё и тектиты из Вьетнама.

Происхождение тектитов ещё окончательно не выяснено. Предполагают, что они являются то ли «подарками» комет, то ли продуктами очень активного вулканизма на неведомой ещё малой планете, вроде Луны. Но в лунном грунте такие штуковины ещё не встречались. Так что лунная гипотеза всеми учёными отвергается.

Химические анализы тектитов показали, что по химическому составу они сходны с гранитами. Представляешь?! А внешне-то, кажется, более похожи на обсидиан.

«Так или иначе, они без сомнения несут в себе информацию о веществе, условиях и процессах в ближайшей к нам Вселенной, которые одновременно и сходны, и во многом отличны от земных». Это я процитировала заключение из одной научной статьи двух авторов (нашего и вьетнамца), посвящённой исследованию тектитов Вьетнама в 1983 году. Интересно было бы хотя бы внешне сравнить твои, Дима, находки с нашими экспонатами».

Письмо Тамары Петровны ещё больше подогрело мой интерес к загадочным стеклянным частицам. Я взял в руки карту и нашёл на ней озеро Балхаш. Оно располагалось на востоке Казахстана, примерно в тысяче километров от Зарафшана, где я служил. Далековато. Но если учесть масштабы ареала рассеяния тектитов, протянувшегося от далёкой Австралии и Вьетнама до казахских степей, то лишняя тысяча километров на этом фоне не играет особой роли. Я даже подумал, что, быть может, стою на пороге открытия северо-западной оконечности этого тектитного шлейфа. Но двух частиц для открытия было явно маловато…

Во время каждой своей ночной пробежки я старался прихватить горсть песка из разных мест пустыни. Каждый раз промывал пробу. Но всякий раз результат был отрицательным: стеклянные шарики в пробах отсутствовали. Не принесло результата даже опробование места прошлой находки. Я был в недоумении. Космическая тайна повела себя со мной как роковая красавица: поманила, соблазнила, а затем захлопнула перед самым носом дверь. Хотя, быть может, мне просто не хватило упорства. Ведь первая находка была сделана легко и абсолютно случайно, поэтому и впредь я рассчитывал на минимум физических затрат, беря пробы прямо под ногами. А требовалось, наверное, и покопать. Ведь песок в пустыне не лежит на месте. Ветры перемещают по поверхности пустыни огромные массы песка, и стеклянные частицы делят в этом процессе участь с другими песчинками. Россыпь стеклянных зёрен, на которую я наткнулся, могло раздуть ветром или, наоборот, засыпать песком.

В мае 1990 года я уволился в запас. Привезти домой целым и невредимым мне удалось только одно стеклянное зерно. «Гантелька» не выдержала долгих мытарств в бумажном пакетике, проткнула его и переломилась надвое. Внутри пакетика осталась только половина «гантельки» и «шарик». Остаток «гантельки» я выбросил, посчитав, что этот образец испорчен и хранить его осколок незачем, а «шарик» аккуратно запаял в полиэтиленовый пакетик. В те молодые годы казалось, что ещё вся жизнь впереди, и что подобных находок и открытий будет ещё на моём веку немало. Я был уверен, что в ближайшие годы снова побываю в пустыне, и, с новыми силами занявшись там поисками тектитов, насобираю ещё сотни таких стеклянных зёрен.

Однако и в Кременчуге я не стал терять время – решил опробовать на присутствие аналогичных стеклянных частиц местные пески. Когда же стеклянных зёрен в нескольких пробах не обнаружил, усердствовать в дальнейших поисках не стал, переключившись на другие, не менее интересные темы своих исследований. В то время меня живо интересовали мигматиты. Кроме того, проблема кременчугского янтаря не давала мне покоя. А дома, на моём письменном столе лежала большая стопка газет со статьями о полтергейсте, экстрасенсах, НЛО, снежном человеке, которые мама два года откладывала специально для меня. Надо было разобраться и с этим. Музеевцы зазывали меня участвовать в раскопках неолитического поселения. А тут ещё пришла очередная нечаянная любовь…

Беда многих моих исследований состояла в том, что я не доводил их до ума, бросаясь от одного к другому. Мне всегда везло на интересные находки. Это замечали даже другие люди, в том числе геологи, мои учителя. Наверное, я был избалован этими относительно лёгкими полевыми достижениями, потому и не смог сосредоточиться на чём-то одном, что могло бы послужить стартовой площадкой для моей теоретически возможной научной карьеры. Отсутствие усидчивости и пунктуальности не позволили мне стать профессиональным учёным.

Перечитывая на досуге любимую книгу детства – научно-фантастический роман Александра Казанцева «Фаэты» - я встретил в примечаниях автора упоминание о тектитах:

«Метеориты и поныне выпадают на Землю, но есть в их числе так называемые тектиты, которые, быть может, только раз выпадали на Землю вследствие происшедшего в космосе грандиозного ядерного взрыва. Тем боле что форма, состав и обезвоженность тектитов совершенно идентичны ядерным шлакам.»

Сюжетом своего романа Александр Петрович связывал происхождение тектитов с ядерной катастрофой, происшедшей на якобы некогда существовавшей между Марсом и Юпитером планете Фаэтон. Эта катастрофа, а именно ядерная война между противоборствующими кланами разумных обитателей планеты, стала причиной её гибели. В четвёртом классе этот фантастический роман произвёл на меня такое сильное впечатление, что я поверил в версию автора как в истину в последней инстанции, а герои романа были в моём представлении едва ли не реальными историческими личностями. С тех пор прошло больше десяти лет. Я сильно повзрослел и давно понял наивность тех своих детских верований в вымышленных Александром Петровичем фаэтов. Но теперь Казанцев меня заинтриговал снова. Если он был прав, то я держал в руке частичку ядерного шлака – всё, что осталось от древней инопланетной цивилизации. Космические сказки детства снова на короткое время завладели моим воображением…

Александр Петрович Казанцев и его роман «Фаэты» с иллюстрациями художника Юрия Макарова

Примерно в то же время я совершил маленькое, но сенсационное открытие в подвале библиотеки медицинского училища. Перебирая старые журналы «Наука и жизнь», в номере за 1971 год я нашёл статью, посвящённую исследованию лунного грунта, доставленного в земные лаборатории автоматическими межпланетными станциями. О лунном грунте – реголите – я уже читал достаточно. Поэтому эта статья особо не привлекла бы моего внимания, если бы на цветной иллюстрации, прилагаемой к ней, не фигурировали извлечённые из реголита стеклянные частицы - точно такие же, как и найденные мной в окрестностях Зарафшана. В основном это были разноцветные шарики с глянцевой поверхностью, но одна из частиц имела форму гантельки.

Стеклянные микрочастицы из лунного грунта. Фото из журнала «Наука и жизнь» начала 1970-х годов.

Я был потрясён: получается, что точно такой же стеклянный «бисер», какой я обнаружил в песке Кызылкумов, изобилует в лунном грунте! После такого открытия я искренне пожалел, что не проявил достаточного терпения при продолжении поисков стеклянных частиц в песках пустыни. Если и в земном, и в лунном грунте присутствуют одинаковые частицы, то логично предположить их наличие и в грунтах других планет Солнечной системы – Марса, Венеры, Меркурия, Юпитера. Также этот факт наводит на мысль о едином космическом источнике стеклянного «бисера».

Вскоре я выехал в Киев, чтобы продолжить учёбу в Киевском геологоразведочном техникуме. В качестве «бесценного груза» я взял с собой и пакетик с тектитом, намереваясь продемонстрировать его друзьям и преподавателям. Мне было интересно, что скажут об этой стеклянной песчинке бывалые геологи.

Вопреки моим ожиданиям, никто из бывалых геологов нашего техникума даже не слыхал о тектитах. А «мэтр» минералогии Николай Иванович Бублий не удосужившись внимательнее рассмотреть мою находку, бросив на неё лишь беглый взгляд, отмахнулся: «Ну, чем ты опять меня хочешь удивить!? Я и так вижу, что это какой-то рудный минерал!».

Гораздо больший интерес к моей находке проявляли друзья. Я же в своём тектите буквально души не чаял. И однажды даже записал в своём дневнике примерно следующее: «Такое крохотное, еле различимое глазом зёрнышко, а какая великая тайна сокрыта в нём! Какая магнетическая сила у этой тайны! Сколько внимания оно притягивает к себе! Сколько мыслей концентрируется вокруг этой маленькой песчинки!».

Посвятил я в тайны стеклянной песчинки и Наталью Кузьминичну Пономаренко, заведующую геологическим музеем техникума. Пока я тянул лямку армейской службы, она умудрилась познакомиться на совещании музейных работников, проходившем в городе Апатиты, с Тамарой Петровной Жёлудь. Сама Тамара Петровна говорила, что якобы это я «познакомил» их. А дело, с их слов, происходило так. Совершенно случайно они сели в зале рядом, разговорились о своих музеях, о коллекциях, об энтузиастах, и в какой-то момент заподозрили, что стали рассказывать об одном и том же молодом человеке. Сомнения рассеялись, когда обе произнесли одно и то же имя, одну и ту же фамилию – Дмитрий Коваль. Вот такие порой бывают неожиданные знакомства!

Хотя Наталья Кузьминична тоже ничего не знала о тектитах, она не оставила мой рассказ без внимания, и вскоре организовала мне визит в лабораторию космохимии, находившуюся при Институте геохимии и физики минералов АН УССР. Молодые лаборантки с интересом выслушали мой рассказ об истории находки тектита, а затем с величайшей осторожностью извлекли его из запаянного пакета и аккуратно выложили на предметный столик бинокулярного микроскопа. Вначале они удивлялись, как я вообще смог отыскать в песке такое крохотное зёрнышко, а потом ещё и сохранить его. Затем наступила их очередь удивляться абсолютно круглой форме зерна: оно упорно не желало лежать на месте и с лёгкостью перекатывалось по предметному столику под действием малейшего уклона и даже от слабых прикосновений и толчков. Чтобы зафиксировать его девушкам пришлось проявить немало терпения и осторожности. Когда же, наконец, шарик успокоился в нужном положении, одна из лаборанток прильнула к окулярам прибора. В следующий момент из её груди вдруг вырвался восхищённый возглас: «Ой, девочки! Какая красота! Впервые такое вижу!». Заинтригованные сотрудницы по очереди припадали к бинокуляру и вслух выражали свои восторги.

Наконец подошла моя очередь взглянуть на свою находку под микроскопом. И то, что я увидел, меня потрясло. Я увидел огромный золотисто-жёлтый стеклянный шар, прозрачный, сияющий, искрящийся, словно дорогое ювелирное украшение. В лучах мощной подсветки в глубине шара были видны многочисленные газовые пузырьки. Преломляясь в них, лучи света рассыпались множеством бликов. Именно поэтому шар завораживающе искрился и сиял. Газовые пузырьки были равномерно рассеяны по всему объёму стеклянной сферы, создавая впечатление того, что за мгновение до застывания стекло бурно кипело, как налитое в бокал шампанское. По всей видимости, процесс остывания кипящего расплава был мгновенным.

Но особо меня поразила глянцевая поверхность шара, выглядевшая безупречно даже при таком сильном увеличении: на ней не было видно ни одной маломальской царапины! Шар блестел как огромная водяная капля. Единственными дефектами на его глянцевой поверхности были газовые «волдыри». Это были пузырьки газов, которым не хватило всего лишь доли мгновения, чтобы прорваться сквозь плёнку поверхностного натяжения стремительно остывающего расплава. Тонкая стеклянная оболочка самого крупного газового «волдыря», который невооружённым глазом был заметен как крохотный шип, была смята как лист бумаги, - будто в тот миг, когда остывающий стеклянный расплав ещё сохранял свою пластичность, произошло столкновение этой капли с неким твёрдым телом, и удар пришёлся как раз по «волдырю».

Однако, несмотря на столь яркие и богатые впечатления, диагностировать мою находку сотрудницы лаборатории не смогли. И вообще не сказали мне ничего конкретного насчёт её природы. Тем не менее, они были едины во мнении, что это НЕ ТЕКТИТ. Тектиты, с которыми им приходилось работать, выглядели, по их утверждению, совершенно иначе. И, прежде всего, их смущал чрезвычайно маленький размер моего зерна.

Когда я заикнулся об определении его химического состава, девушки ответили, что это в принципе возможно, но для этого придётся сжечь его в электрической дуге. Однако массы зерна может не хватить для этой цели, а если даже и хватит, то процентные соотношения химических элементов, из которых состоит зерно, вряд ли помогут сказать что-либо определённое. По их словам, итак ясно, что преобладающими элементами в этом зерне будут кремний, кислород, алюминий и железо. Сообразив, что сухой перечень химических элементов, действительно, не поможет прояснить природу моей находки, я решил сохранить её в целости, как бесценное сокровище, и подождать лучших времён, когда у меня появится возможность прийти в эту лабораторию с горстью подобных частиц.

Заметив моё разочарование, девушки предложили мне обратиться к некоему Соботовичу, светилу метеоритной науки. Якобы он, наверное, мог бы дать мне более подробные комментарии. Но в данный момент Соботовича в институте не было. Следовало созвониться с ним по телефону и договориться о встрече. Я же просто постеснялся беспокоить доктора наук своей дилетантской проблемой. К тому же, в душе у меня уже поселился червячок сомнения о том, что даже Соботович может сказать что-либо определённое относительно моей находки.

Время показало, что я был неправ. Фамилия Соботович врезалась мне в память, и впоследствии я часто встречал её в научных и научно-популярных изданиях, посвящённых метеоритам и космическому веществу в целом. Э. В. Соботович оказался ведущим специалистом в области изучения космического вещества, членом-корреспондентом Академии Наук УССР. В брошюрке, посвящённой метеоритам, вышедшей под редакцией Соботовича, я встретил упоминание о самых маленьких тектитах, масса которых составляла доли грамма, - как раз под стать моей находке. А в «Геологическом словаре», в статье, посвящённой тектитам, прочитал, что у берегов Австралии, в морских осадках были обнаружены стеклянные шарики диаметром менее одного миллиметра, которые назвали МИКРОТЕКТИТАМИ. Я торжествовал: значит, всё-таки столь крохотные тектиты существуют! Зря я постеснялся потревожить тогда Соботовича своей маленькой таинственной находкой.

Найдя косвенные доказательства своей правоты, я на том и успокоился. Всё равно возможности поехать в Кызылкумы у меня в то время не было. Письмо, которое я отправил в Зарафшан, в геологическую партию, с просьбой взять меня для прохождения геологической практики, осталось без ответа. Я увлёкся мигматитами и гранитами, а тема космического вещества на время потеряла для меня свою актуальность.

В январе 1993 года, впервые после возвращения из армии, я, наконец, добрался до Харькова и встретился с Тамарой Петровной. Наше общение, как и прежде, проходило в зале метеоритов. Мы давно не виделись, поэтому спешили обсудить много разных тем. И никто из нас даже не вспомнил о коллекции тектитов. А я не захватил с собой свою кызылкумскую находку.

Но через полгода тема микротектитов снова привлекла к себе моё внимание. Это произошло совершенно неожиданно. Однажды я случайно задержался у телевизора, увидев на экране знакомый пустынный ландшафт. Он был очень похож на ландшафт Центральных Кызылкумов, где я служил! И через несколько секунд, после того, как у меня в голове промелькнула эта мысль, голос за кадром сообщил, что съёмка велась в пустыне, у города Зарафшан, в местах… посадки НЛО. Потом (как положено) в кадрах промелькнули уфологи с рамками и какими-то приборами в руках, суетящиеся среди таинственных кругов и не менее таинственных дырок в песке, якобы оставленных «летающими тарелками». Традиционно сообщили о повышенном радиоактивном фоне в местах посадки НЛО, о раскачивающихся маятниках и бешено вращающихся рамках. Затем показали крупным планом стеклянные шарики, визуально идентичные моим находкам, и сообщили, что они были найдены в грунте на местах посадок НЛО, что состоят они из… серы, а при попадании в воду «быстро разлагаются».

Моё первоначальное удивление быстро сменилось негодованием от такого вранья. Я промывал пробу с такими же частицами водой – и ничего с ними не случилось. И сера тут абсолютно ни при чём! Впрочем, как и НЛО! Вот и верь этим уфологам! Разве это исследователи!? Тщеславные фальсификаторы! Высосали сенсацию из пальца и пудрят ею мозги миллионам телезрителей!

Однако факт, что стеклянные шарики продолжают находить в зарафшанской пустыне, причём в большом количестве, меня ободрил. Мечта снова побывать в тех краях и заняться поисками микротектитов продолжала теплиться в моей душе. С тех пор, как я вернулся из пустыни, она мне снилась с завидным постоянством, словно я оставил в ней что-то очень важное для себя…

Весной 1994 года, уже в Перми, я познакомился с пожилым геологом Александром Алексеевичем Болотовым. Он стал моим первым консультантом по геологии Урала. Однажды, когда я оказался в его рабочем кабинете, мой взгляд, пробежав по книжному стеллажу, случайно остановился на книге в красном переплёте. Книга называлась «ТЕКТИТЫ»…

Оказалось, тема тектитов когда-то живо интересовала и Александра Алексеевича. Стеклянные (силикатные) и непрозрачные магнитные шарики он и его коллеги довольно часто находили в шлихах по всей Пермской области. По их догадкам, эти шарики могли быть продуктами абляции метеоров и метеоритов – сдувания расплавленного вещества с их поверхности при прохождении земной атмосферы. Микроскопические капли расплава при этом образуют «дымный» след за падающим космическим телом. Остывают они мгновенно, а затем медленно оседают на поверхность земли, рассеиваясь на огромных площадях.

Позже я нашёл подтверждение этой точке зрения в литературе. Например, Э. В. Соботович в работе «Космическое вещество в земной коре» указывает, что специальными исследованиями сферические частицы космического происхождения обнаруживались в самых различных отложениях и в самых разных уголках планеты: в районе падения Сихотэ-Алиньского метеорита; в слое торфа на месте Тунгусской катастрофы; в пермских соляных отложениях в районе озера Баскунчак; в современных глубоководных морских отложениях. Однако, по его мнению, далеко не все эти частицы представляют собой продукты абляции метеоритов. Значительная часть их является космической пылью, выпавшей на земную поверхность в мало изменённом виде. Мелкие частицы, обладая высокой парусностью, быстро теряют скорость в верхних слоях атмосферы и оседают на поверхность Земли медленно, не «сгорая».

По подсчётам Э. В. Соботовича, в земной атмосфере в виде пыли постоянно находится 1-2 миллиона тонн космического вещества. Несколько тысяч тонн космической пыли ежедневно оседает на поверхность Земли. «Даже если интенсивность выпадения космического вещества на Землю была постоянной на протяжении геологической истории Земли (4 миллиарда лет), то это даст толщу осадков, сравнимую по мощности с осадочным чехлом земной коры».

Перечитывая книгу Б. Вронского «Тропой Кулика», я встретил там строки, в которых автор говорил о шариках космического вещества. Оказывается, первым, кто доказал факт происхождения этих частиц в результате абляции метеоров и метеоритов в земной атмосфере, был Е. Л. Кринов – соратник Л. А. Кулика, руководитель исследований Сихотэ-Алиньского метеоритного дождя, а впоследствии руководитель КМЕТа (Комитета по метеоритам при Академии Наук СССР). Кстати, Тамара Петровна, наверное, лично знала его по работе на Сихотэ-Алине.

Е. Л. Кринов, картина художника П. Медведева «Падение Сихотэ-Алинского метеорита»

и фото фрагментов этого метеорита с сайта «Русские минералы»

Образуются шарики-пылинки также в результате падений и взрывов крупных метеоритов. Большое количество их было найдено вокруг Аризонского метеоритного кратера в США. Американские исследователи даже провели экспериментальные сборы космической пыли в удалённых от промышленных центров районах (чтобы исключить загрязнения индустриальной пылью, внешне похожей на космическую). Оказалось, что в сутки на каждый квадратный сантиметр в среднем выпадает 1,1 шарика космической пыли. Если же поблизости в небе «сгорает» метеор или падает метеорит, то количество выпадающих частиц резко возрастает. Так что космические пылинки достаточно часто оседают на наши головы, причём абсолютно незаметно для нас.

Метеоритная пыль, собранная в месте падения Сихотэ-Алинского метеорита. Фото с сайта visualrian.ru

Космическая пыль играет не последнюю роль в атмосферных процессах. Выполняя роль центров конденсации или кристаллизации атмосферной влаги, пылинки космического вещества способствуют выпадению осадков в виде дождей и снега. Так Э. В. Соботович сообщает о наблюдениях австралийских метеорологов: «некоторые дожди ливневого характера повторяются с поразительной регулярностью, начинаясь всегда через 4 недели после того, как какой-либо метеорный поток ворвётся в атмосферу нашей планеты».

Мой рассказ о кызылкумской находке живо заинтересовал Болотова. Ему было интересно сравнить её с аналогичными частицами из местных шлихов. Правда, в отличие от меня, Александр Алексеевич их не коллекционировал, и «сравнительный анализ» мог провести только по памяти.

Мы договорились с ним о встрече в «Геокарте». Знакомая организация! Я дважды пытался устроиться туда на работу в 1993-1994 годах, но вначале меня не взяли из-за тотального сокращения штатов, а потом меня отпугнула слишком маленькая зарплата, выдаваемая с задержкой в полгода. Геология в 90-е годы переживала тяжёлые времена…

Мы прошли в небольшой кабинет, где стоял бинокулярный микроскоп. Теперь у меня появилась возможность освежить в памяти впечатления почти четырёхлетней давности. Правда, заботливых лаборанток здесь не было, и некому было качественно настроить подсветку. Из-за этого новые впечатления оказались не столь яркими. Хотя удалось рассмотреть детали, упущенные в прошлый раз.

Свои впечатления от очередного обследования «тектита» под микроскопом я изложил в дневнике:

«Прозрачное зерно жёлто-зелёного цвета, идеально круглой формы. Поверхность блестящая, глянцевая. Всё тело шарика насыщено разновеликими пузырьками газа. Газовые пузырьки также имеют идеально круглую форму. Такое впечатление, будто перед самым моментом застывания расплав стекла кипел. Многие пузырьки газа достигли поверхности шарика и в разной степени выгибают её изнутри, образуя небольшие полусферические вздутия, отчего поверхность шарика местами выглядит «волдыристой». Некоторые из газовых пузырьков всё-таки успели вырваться наружу за мгновение до момента застывания расплава, оставив на поверхности шарика «кратеры» - лунки с полусферическим дном. Острые кромки некоторых «кратеров» свидетельствуют о том, что они образовались путём механического разрушения стеклянной оболочки некоторых «волдырей». В прошлый раз на поверхности шарика был хорошо заметен особо крупный «волдырь» со смятой оболочкой, свидетельствовавшей о столкновении шарика в момент, когда оболочка ещё была мягкой, с другим, твёрдым объектом. Теперь на месте этого «волдыря» располагался «кратер» с острыми зубчатыми краями, увенчанными застрявшими на «зубьях» пылинками. Очевидно, тончайшая хрупкая оболочка «волдыря» сломалась при моём не очень осторожном обращении с «тектитом». В свою очередь, этот факт свидетельствует о том, что с момента образования шарика до момента его находки в песке пустыни прошло слишком мало времени, по крайней мере, по геологическим меркам. В долгих скитаниях по земной поверхности, неизменно сопровождавшихся многочисленными столкновениями с другими песчинками и мелкими камешками, хрупкая оболочка смятого «волдыря» не смогла бы сохраниться.

Но самой замечательной деталью поверхностной скульптуры шарика является относительно крупный выступ стекла (едва различимый и невооружённым глазом), имеющий форму короткого стержня (вроде как хвостик у яблока), впаянного в шар под большим углом. Конец стержня обломлен, о чём свидетельствует раковистая поверхность, которой он ограничен».

По словам Болотова, мой «тектит» оказался очень похожим на те сферические частицы, которые встречались ему в шлихах по всей области, и в особенно большом количестве в районе Соликамска. Причём многие из них имели такие же «хвостики». Но в районе Соликамска кроме магнитных и силикатных шариков достаточно много стекловатых частиц остроугольной формы, многие из которых содержат металлические включения.

По мнению Болотова, особая концентрация этих частиц в том районе связана с таинственным событием конца ХVII века, которую зафиксировала летопись. Тогда на город с неба снизошла огромная чёрная туча, осыпавшая дома и улицы большим количеством «пепла». Подобные события повторялись в 1705 и 1737 годах. Причём нисхождение с неба «пепловой» тучи сопровождалось громом, молниями, а местами и опаляющим жаром, в котором горели деревья, гибли люди и звери.

Заинтересовавшись этими, а также подобными летописными сообщениями из других регионов России, Болотов попытался объединить их собственной рабочей гипотезой, объясняющей причину описанных в летописях явлений вторжениями в земную атмосферу компактных облаков космической пыли или так называемых карликовых комет. Эти кометы, якобы, настолько малы, что астрономическими методами невозможно зафиксировать их появление даже в самой непосредственной близости от Земли. Поскольку плотность ядра карликовых комет, состоящего из замёрзших в виде снега газов, очень низка, они быстро разрушаются, входя в плотные слои земной атмосферы. Значительно потеряв скорость, остатки этих комет долетают до поверхности земли в виде чёрных палящих туч, состоящих в основном из твёрдого пылевидного вещества.

Первым идею «карликовой кометы» выдвинул в 1930 году английский учёный Ф. Уиппль, пытаясь с её помощью объяснить природу Тунгусского феномена. Впоследствии эта идея была развита советским астрономом В. Г. Фесенковым, а затем дополнена академиком Г. И. Петровым. На основании точных математических расчётов академик Петров установил, что ядро Тунгусской кометы, состоявшее из замёрзших газов в смеси с пылевидными частицами, было рыхлым и снегообразным. Плотность этого космического «снега» составляла всего одну сотую грамма на кубический сантиметр. Войдя в верхние разрежённые слои атмосферы, ядро кометы стало переходить в газообразное состояние, постепенно деформируясь и затормаживаясь. По мере снижения торможение быстро возрастало, поскольку увеличивалась плотность окружающего воздуха. Ударная волна, опередив тело, достигла поверхности Земли и произвела известные разрушения в сибирской тайге. В отличие от Петрова Фесенков считал, что при вхождении в атмосферу Земли ядро карликовой кометы взорвалось. В любом случае, после катастрофы замёрзшие газы кометы не оставили после себя никаких материальных следов, а твёрдые остатки кометного ядра были отнесены ветром и выпали на земную поверхность в виде шлейфа силикатных и магнитных шариков. Напомню, что такие шарики были найдены на месте Тунгусской катастрофы в большом количестве.

А вот советские учёные Н. В. Васильев и Г. Ф. Плеханов для объяснения природы Тунгусского феномена выдвинули гипотезу о столкновении Земли с облаком космической пыли, имевшим уплотнённую центральную часть. Вхождение Земли в периферийную часть облака обусловило, по мысли авторов гипотезы, белые ночи, необычные свечения неба и массовое развитие серебристых облаков, наблюдавшиеся по всей планете в течение нескольких суток накануне катастрофы. А космическая пыль, попавшая в атмосферу Земли уже после катастрофы, обеспечила аналогичные атмосферные явления в последующие дни.

Правда, эта мысль была уже не нова. Первым её высказал В. И. Вернадский ещё в 1932 году. В статье «Об изучении космической пыли» он предположил, что «метеорит Вановары», то есть Тунгусский метеорит, мог быть на самом деле облаком внеземной пыли, шедшим с космической скоростью.

История моей возни с «тектитом» закончилась в 1997 году. В этом году я потерял заветный пакетик с запаянным в него стеклянным шариком. Шарик был маленький, а пакетик прозрачный, вот я, видимо, и сгрёб его со своего стола вместе с канцелярским мусором. Конечно, было очень жаль. Моя коллекция лишилась единственного образца космического вещества. Правда, к этому времени я изучил его достаточно досконально, ещё многократно рассматривая его в любительский микроскоп. Что же касалось его происхождения, то версию о микротектите я, в конце концов, отставил. О тектитах к тому времени я уже прочитал довольно много, и убедился, что мой шарик не дотягивает до этой категории объектов космического происхождения. Вероятнее всего, он образовался в результате абляции в земной атмосфере каменного метеора. Быть может, даже одного из тех, вспышки которых заставляли меня невольно вздрагивать во время моих «звёздных» пробежек по пустыне.

Первый настоящий тектит появился в моей коллекции в 2003 году. Я приобрёл его в Перми, на выставке-ярмарке «Магия камня». Это был крохотный экземпляр размером около 5 миллиметров в поперечнике, прозрачный, оливково-зелёного цвета. Имея уплощённую форму, острые края и ячеистый рельеф поверхности, он совершенно не был похож на мою кызылкумскую находку. Этот тектит происходил из Чехии.

Молдавиты. Фото с сайта crystal-information.com

Чешские тектиты более известны как молдавиты, или «чешское стекло». История торговли «чешским стеклом» насчитывает уже несколько тысяч лет, поскольку украшения из него археологи находят на стоянках людей каменного века. На вид это ноздреватые стекляшки округлой формы и бутылочно-зелёного цвета. В ХVIII веке «чешское стекло» имело необычайную популярность среди модниц. Тогдашние торговцы и ювелиры порой называли его даже «богемским хризолитом», чтобы подчеркнуть благородную природу этого камня с крестьянских полей. Чаще всего куски «чешского стекла», действительно, находили на крестьянских полях или в речных наносах протекающей неподалёку реки Молдавы, или Влтавы. По названию этой реки стёкла и получили своё минералогическое название – молдавиты.

Больше 100 лет учёные спорили насчёт природы молдавитов, считая их продуктами то извержения вулканов, то древнего стекольного производства, то подземных пожаров угольных пластов пока, наконец, не пришли к общему заключению об их космической природе. Правда, поначалу их считали обломками крупного метеорита, рассыпавшегося на части. Но в 1900 году австрийский натуралист Ф. Зюсс, обратив внимание на сходство молдавитов с загадочными стёклами из Австралии, Индонезии, Филиппин и Индокитая, объединил все эти стекляшки общим названием – тектиты. «Тектос» - по-гречески значит «оплавленный». Такое название Зюсс дал этим стёклам в связи с явными признаками плавления, которые несла их своеобразная поверхностная скульптура.

В последующие годы география распространения тектитов значительно расширилась. Кроме перечисленных выше районов, их нашли в Западной Африке, в Ливии, в нескольких штатах США и в Казахстане. По месту находки их стали называть австралитами, индошинитами, яванитами, филиппинитами, бедиазитами, иргизитами.

Несколько десятилетий разностороннего изучения тектитов понадобилось учёным всего мира для того, чтобы сделать несколько важных выводов об их природе. Во-первых, тектиты не являются ни чисто земными образованиями, ни продуктами взрывов от падения метеоритов. Во-вторых, тектиты не являются ни осколками метеоритов, ни продуктами их плавления в земной атмосфере. В-третьих, они не являются продуктами инопланетного, в том числе лунного, вулканизма. В то же время, не вызывает сомнений именно космическое происхождение этих стёкол, а выпадение тектитов на земную поверхность происходило неоднократно, но в строго ограниченных временных рамках и, соответственно, в достаточно ограниченных по площади районах. По мнению большинства современных учёных, наиболее вероятными источниками тектитов могут быть кометы. Но споры и исследования продолжаются.

Индошиниты (из коллекции автора).

Однажды, кажется в 2001 году, просматривая на досуге газетные объявления, я был немало удивлён частным объявлением о продаже метеорита. Позвонив по указанному телефону, убедился, что это не розыгрыш. Некий пожилой мужчина, действительно, продавал метеорит, который якобы свалился рядом с ним, когда он копал картошку на своём дачном участке. Камешек, по его словам, был небольшим – с грецкий орех – и горячим в момент падения. Упоминание о покрывавшей камень бурой корке, которая впоследствии растрескалась и частично осыпалась, давало основание верить этому дачнику. Но цена, которую он назначил за космический камешек, была кусачей для моего кармана – 6 тысяч рублей. В то время я получал примерно такую же месячную зарплату. Я пытался торговаться, но у меня ничего не получилось. Хозяин камня твёрдо стоял на своём, ссылаясь на уникальность находки и на строгий наказ жены купить новый телевизор.

Впрочем, в глубине души я был согласен с позицией владельца метеорита – далеко не каждому, да и не каждый день, падают под ноги камни из космоса.

Выкроить из бюджета нашей семьи 6 тысяч рублей было, в принципе, возможно. И моя жена, тоже неравнодушная ко всему космическому, уже было согласилась с этой жертвой. Но тут я засомневался… и решил сэкономить. О дальнейшей судьбе того метеорита мне ничего не известно.

Отказавшись от покупки метеорита, я вполне обоснованно рассчитывал сделать подобную находку своими силами. Накануне меня вдохновил на это американский документальный фильм об охотниках за метеоритами. Некоторые продвинутые в этом отношении американцы даже делают бизнес на поисках и продаже метеоритов. Понятное дело, что без металлоискателя такой успех невозможен. В свою очередь, металлоискатель способен среагировать только на железный метеорит. Но и железных метеоритов, как показывает опыт американских поисковиков, у нас под ногами вполне хватает. А если ещё научиться отличать метеоритные породы от земных…

Однажды, в конце 90-х, во время моего очередного визита в Кременчуг, сотрудницы краеведческого музея обратились ко мне за маленькой консультацией: по их словам, во дворе музея лежал… метеорит. Они привезли его с дачного участка, расположенного на окраине города, неподалёку от Мало-Кахновского гранитного карьера. Сообщила музеевцам об этом метеорите хозяйка дачного участка: мол, прихожу – а посреди огорода, в воронке, лежит этот камень. Откуда же он мог взяться, если не с неба!?

Самостоятельно доставить метеорит в музей дачница не смогла - камень оказался большим и неподъёмным. Пришлось музеевцам ради такого дела заправлять свой старенький автобус и ехать за метеоритом самим. Совместными усилиями там его погрузили, привезли и выложили на асфальт во внутреннем дворике музея.

Слушая этот рассказ, я был немало заинтригован, и даже успел порадоваться, что, наконец, и мой родной город теперь обзавёлся собственным метеоритом. И, конечно же, очень хотелось скорее увидеть его. Мы вышли во двор и подошли к «метеориту»…

Передо мной лежал обыкновенный гранитный валун весом килограммов двести, вытянутой и слегка уплощённой формы, с ровной шершавой поверхностью. Регмаглиптов – характерных каверн на поверхности метеорита, образующихся в процессе его абляции – не было и в помине. Это был обыкновенный гранитный валун! И то, что он был именно гранитным, у меня не было никакого сомнения. Точно такие же валуны в изобилии встречаются в близлежащем Мало-Кахновском карьере. Но как он оказался в воронке посреди дачного участка?

В прежние советские времена, когда взрывчатку в карьерах не жалели, оттуда довольно часто летели камни. А может лежал этот камень на дачном участке с незапамятных времён, а в один прекрасный день вдруг стал мешаться хозяйке. Тут находчивая дачница, знавшая цену метеоритам, и сообразила как бесплатно избавиться от валуна, а попутно ещё и прославиться…

Музеевцы не сразу поверили мне. Они-то уже собирались везти этот «метеорит» для определения в Киев. Впрочем, их можно было понять: тяжело расставаться с красивой легендой, да и трудов своих жалко (трудно представить, как они грузили этот валун в автобус!). Но я им хоть бензин до Киева и обратно сэкономил.

Типичные кременчугские «метеориты» Мало-Кахновский карьер, 1996 г.

В 2004-м году зал метеоритов в Музее природы Харьковского университета осиротел: состояние здоровья Тамары Петровны резко ухудшилось, и начальство поспешило отправить её на пенсию. Она тяжело переживала свой вынужденный уход из музея. Ещё за два года до этого я думал, что она проработает здесь ещё лет десять, а может, даже, и уйдёт в мир иной здесь же, в зале метеоритов, где всегда стоял её рабочий стол, заваленный стопками книг, какими-то бумагами, фотографиями и камнями. К сожалению, всё оказалось не так…

Во время очередного визита на «Магию камня» я увидел на одном из столиков коробочку с маленькими ржавыми камешками. Рядом, на бумажке, от руки было выведено: «Метеориты. Сихотэ-Алинь». Моё сердце дрогнуло. Это, действительно, были оплавленные осколки того самого метеорита, в исследовании которого когда-то принимала участие Тамара Петровна. Я купил один из них, размером с фасолину, всего за сто рублей, - не только из коллекционного интереса, но и в память о своей былой вдохновительнице.

Маленький фрагмент Сихотэ-Алинского метеорита (около 1 см в длину) из моей коллекции

По подсчётам учёных, ежедневно на Землю поступает от 100 до 1000 тонн космического вещества. Примерно 1% от этого количества приходится на метеориты, остальное – космическая пыль. От 1 до 10 тонн метеоритов в день – на первый взгляд, кажется много, особенно если умножить эти цифры на количество дней в году. Но следует учесть, что подавляющее большинство метеоритов падает в океаны, моря, озёра, болота. Падения остальных метеоритов приходятся преимущественно на безлюдные и труднодоступные районы – тропические и таёжные леса, горы, пустыни, тундру, полярные льды. Но даже если камешек размером с грецкий орех или горошину упадёт в населённом пункте, его падение вряд ли кто-либо заметит, если, конечно, он не пробьёт крышу дома, автомобиля (такие случаи были) или чью-то голову (к счастью, такие случаи мне не известны). Лучше всего людское внимание привлекают падения, сопровождающиеся «спецэффектами» - огненными вспышками, дымным шлейфом, грохотом и взрывом на месте падения. Но такие случаи редки.

Чаще всего находятся уже давно упавшие метеориты. Кого-то они заставляют обратить на себя внимание своей необычной оплавленной формой, кого-то – большими размерами, кого-то – тяжёлым весом (если метеорит железный). Были случаи, когда на глазах у многих людей с неба падали не камни, и не куски железа, а глыбы льда, причём отвратительно пахнущего. Но, к сожалению, пока до места происшествия добирались специалисты, космический лёд успевал растаять.

Значительный вклад в науку вносят охотники за метеоритами. Понимающие в них толк, знающие, где целесообразно проводить поиск, вооружённые металлодетекторами и лопатами, они добиваются успеха.

В 70-е годы ХХ века россыпи метеоритов были обнаружены в Антарктиде. Вытаявшие изо льда и снега, они хорошо были заметны на белом фоне. Для учёных эти россыпи были сродни Клондайку. За первые два десятка лет во льдах Антарктиды были собраны тысячи метеоритов – больше, чем за всю предыдущую историю их изучения. Среди этих метеоритов удалось выявить несколько новых типов, в том числе камни, прилетевшие к нам с Луны и Марса. Конечно, сами по себе они не могли стартовать с поверхностей этих планет, а были выбиты, например, в результате падения на них очень крупных метеоритов или даже астероидов.

Пример антарктических метеоритных россыпей наглядно демонстрирует сколько космических каменьев, о существовании которых мы и не догадываемся, валяется у нас под ногами. Кого как, а меня этот факт обнадёживает и взывает к продолжению поисков.

Сбор метеоритов в Антарктиде.

Глава 9 Наскальные рисунки

1879 год. Испания. Землевладелец дон Саутуола обследует пещеру в холме Альтамира, случайно обнаруженную несколько лет назад одним охотником. Вначале его привлекло в пещеру простое любопытство, но вскоре он обнаружил в ней расщеплённые кости, оббитые куски кремня и многочисленные следы от костров. За год до этого дон Саутуола побывал на Всемирной выставке в Париже и среди экспонатов видел там очень похожие камни – кремнёвые орудия, искусно обработанные руками первобытных людей. Собственная находка разожгла его любопытство, и, уже вооружённый лопатой, он спускается в пещеру снова и снова. Работа идёт плодотворно: каждый день ему удаётся извлечь из плотной глины, покрывающей пол пещеры, всё новые и новые каменные орудия – наконечники стрел, скребки, резцы, рубила.

Однажды, двенадцатилетняя дочь дона Саутуолы Мария уговорила отца взять её с собой. Пока отец привычно ковырял лопатой глину, Мария разглядывала стены пещеры. И вдруг она изумлённо промолвила: «Папа, смотри – быки!» Саутуола не сразу понял, о чём говорит дочь, но когда направил свой взгляд на потолок пещеры, куда она указывала рукой, увидел там нарисованное красной краской стадо бизонов.

Продолжая осматривать стены и потолки гротов, Саутуола нашёл ещё много других рисунков, искусно изображавших доисторических животных. За комментариями он обратился к своему старому знакомому – профессору геологии Вилланова. Но его друг ни о чём подобном прежде не слышал. Вместе с Саутуолой он спустился в пещеру и увидел настенные росписи собственными глазами...

По совету своего друга Саутуола написал книгу о своём открытии. Книга вышла в свет с иллюстрациями, сделанными неким французским художником. А профессор Вилланова выступил с докладом о пещерной росписи в Альтамире на международном конгрессе антропологов и археологов. Казалось, на автора находки вот-вот обрушится всемирная известность и слава. Но научный мир принял известие о пещерных рисунках в штыки: маститые учёные были твёрдо убеждены в том, что наши «дикие» предки ни в коем случае не были способны ни на что подобное, а рисунки в пещере тайно нарисовал тот самый художник, который иллюстрировал книгу Саутуолы. Искусство, по общему признанию научного мира второй половины ХIХ века, берёт своё начало в Древнем Египте, но никак не в пещерах троглодитов.

Саутуола и Вилланова были осмеяны научным сообществом, а вслед за этим карикатуры на них стали публиковаться в бульварных газетёнках. Саутуола тяжело переживал развёрнутую против него травлю. В 1888 году он умер, а через пять лет после его кончины не стало Виллановы. На некоторое время выдающееся открытие было погребено под насмешками невежд…

Эту драматическую историю мне впервые поведала книга Анатолия Варшавского «Человек ищет своих предков». И хотя она не была рассчитана на младший школьный возраст, я прочитал ее, когда учился во втором классе. В школе мы были обязаны вести читательские дневники. Мои одноклассники соревновались: кто больше запишет в дневник названий прочитанных книг. Едва ли не каждый день их проверяла наша учительница, отмечая при этом самых прилежных читателей. Но в моём дневнике список прочитанных книг надолго застыл в своём развитии. Неделя шла за неделей, и, каждый раз открывая мой читательский дневник, Тамила Фёдоровна видела одну и ту же запись. Конечно же, она пришла к выводу, что я ничего не читаю, и каждый раз делала мне нелицеприятные замечания. В ответ я пытался объяснить ей, что книга, которую я читаю, очень толстая. Но учительница мне не поверила. Оскорбленный недоверием своей любимой учительницы, я невольно вспомнил бедного Саутуолу: в последние годы жизни он, наверное, переживал такие же чувства. Но ему было ещё хуже, поскольку ему не верило гораздо большее количество людей. Ещё совсем недавно я по-детски негодовал из-за несправедливости, постигшей первооткрывателя пещерных рисунков, а теперь сам оказался жертвой непонимания.

Но правда всё-таки восторжествовала. Вызванная в школу мама смогла меня оправдать, а Тамила Фёдоровна даже была приятно удивлена, что в столь раннем возрасте меня уже интересуют столь серьёзные книги.

Оправданы были и Саутуола с Виллановой. Но, им повезло меньше, чем мне: признание пришло к ним уже после их смерти. А в 1895 году настенные изображения доисторических животных были обнаружены во Франции, в пещере Ла Мут. Научный мир отозвался на эту находку уже не столь категорично. В 1901 году в пещере Ле-Камбатель учёные Брейль и Пейрони детально исследовали богатую настенную роспись и окончательно доказали научному сообществу, что пещерная живопись имеет очень древний возраст. Вслед за этим, один из главных критиков Саутуолы, Картальяк, публично попросил прощения у дочери первооткрывателя, Марии.

В последующие годы пещерные рисунки стали открывать по всей Европе, а затем и за её пределами. В нашей стране пещерной живописью прославилась Капова пещера, расположенная в Башкирии. Но помимо пещер древние рисунки были обнаружены на скалах в горах Кавказа, Урала, Тянь-Шаня, Памира, Сибири, Забайкалья, Чукотки. В общем, практически всюду, где древние люди находили подходящие для росписи гладкие скальные поверхности, они рисовали или высекали на них изображения животных, сцен охоты и своих жилищ – всего того, что играло в их жизни первостепенное значение. Наскальные рисунки даже получили свой специальный термин – петроглифы.

Примечательно, что наскальная роспись до сих пор не потеряла своего значения в жизни австралийских аборигенов и европейской молодёжи…

Книга «Человек ищет своих предков», да и другая популярная археологическая литература, побывавшая в моих руках, надолго заразила меня мечтами о раскопках, древних городах, пещерах, костях и черепах первобытных людей. Я мечтал стать то антропологом, то археологом, и одновременно страдал от безысходности: прежде, чем осуществятся мои мечты, мне ещё так долго предстояло взрослеть!.. Но если страсть к раскопкам я мог ещё как-то удовлетворить уже сейчас, копая глубокие ямы в огороде, то об открытии пещерных рисунков думать пока не приходилось: в окрестностях родного Кременчуга пещер не было.

Позже, когда я начал осваивать гранитные карьеры, мой взгляд часто останавливался на ровных, слегка шероховатых скалах: для первобытных художников они, наверное, подошли бы идеально. Но в то же время я знал, что карьерные скалы – отнюдь не древние образования, а продукт человеческой деятельности последних десятилетий. Правда, были ещё древние гранитные скалы по берегам Днепра. Но они были столь приземисты и трещиноваты, что вряд ли могли служить первобытным художникам каменными «холстами». Даже если когда-то рисунки и были на них, процессы выветривания за тысячи лет расправились с ними без следа. В общем, надежд найти петроглифы в окрестностях Кременчуга не было никаких.

И уж тем более я не думал о наскальных рисунках, когда пошёл служить в армию. Призвали меня в Средне-Азиатский военный округ. Через полгода скитаний по воинским частям Средней Азии я оказался в пустыне, у знаменитого города Учкудук. Вопреки моим представлениям, барханов здесь не оказалось, хотя песок был повсюду. Кругом простиралась песчаная равнина, ограниченная с севера гранитным кряжем, а с запада – отвалами уранового рудника. Узрев перед собой широкое и интереснейшее поле для исследований, я стал украдкой покидать территорию части и удаляться в пустыню - то к отвалам уранового карьера, то в гранитные сопки.

Но через два месяца нашу часть внезапно расформировали. Мои исследования были прерваны как первая серия приключенческого сериала - на самом интересном месте. С огромной грустью я покидал окрестности Учкудука, даже не предполагая о том, что в Зарафшане, куда меня направили для продолжения службы, будет не менее интересно. Зарафшан располагался всего в ста километрах от Учкудука. Этот город возник в пустыне в 70-х годах в связи с разработкой крупнейшего месторождения золота. От нашей части до золоторудного карьера было далеко. Зато в относительной близости находился кряж Тамдытау…

О прежних вольностях на новом месте пришлось позабыть. Лишь однажды во время увольнения удалось обследовать местный мраморный карьер и из крупной жилы белого кальцита выколотить несколько симпатичных полупрозрачных образчиков. Потом, во время марш-броска на стрельбище подобрал в каменистой россыпи обломок чёрного известняка с включениями древних кораллов. Но самое неожиданное открытие удалось сделать лишь спустя год после перевода из Учкудука, 15 февраля 1990 года.

В этот день, взяв очередное увольнение, я отправился в «горы». Эти безжизненные скалистые холмы своими инопланетными видами привлекали меня давно. Кроме того, интересовал меня и петрографический состав местных пород, и возможность нахождения в них коллекционных минералов. Но главной задачей, которую я поставил перед собой, было пройти по лабиринтам ущелий в центральную область скалистого кряжа. Мне было очень любопытно узнать, что там.

Зимой в пустыне снега мало, и лежит он не долго. Но накануне, как назло, прошёл обильный снегопад. Слой снега был не столь глубок, но идти по нему было всё-таки не очень удобно. Да ещё и сильный встречный ветер затруднял моё передвижение.

На покатых поверхностях скалистых выступов из-за сильного ветра снег не задержался, поэтому большинство каменных гряд были открыты для моих исследований. Тщательно осматривая гладкие поверхности мраморных скал, отполированные вековыми ветрами, я останавливал свой взор на проступавших местами деталях их внутреннего строения. Серый мрамор во многих местах был рассечён жилами белого кальцита. Жилы кальцита были то геометрически прямолинейны, то обильно ветвились и переплетались в причудливую сеть, то раздувались большими белыми пятнами. Поэтому, когда я увидел вдалеке, на сером фоне покатой скалы, очередные тускло белеющие пятна, первой мыслью, которая скользнула у меня в голове, было то, что это ещё одни раздувы кальцитовых жил. Но что-то заставило меня усомниться в своём мимолётном заключении. И когда я подошёл ближе, моему изумлению не было предела: гладкая скала, полого уходившая под уровень снежного покрова, была сплошь покрыта петроглифами.

Первые обнаруженные мной наскальные рисунки. Фото автора.

Передо мной были изображения верблюдов, лошадей, собак, людей, сценки из жизни скотоводов. Единичные рисунки изображали юрту, ящерицу, а некоторые я не смог отождествить ни с чем мне знакомым. Петроглифы были высечены на отполированной ветрами скале каким-то твёрдым инструментом.

Догадываясь, что поблизости могут быть другие группы петроглифов, я принялся тщательно осматривать все близлежащие скалы, и прошёл вглубь ущелья пару километров. Мои предположения оправдали себя: поодаль я нашёл ещё две группы петроглифов. Наиболее интересной оказалась самая дальняя из них. По стилю и содержанию она резко отличалась от первых двух групп. Если в тех группах преобладали изображения верблюдов, то в этой такого доминирования не было. Рисунки в этой группе были выполнены тем же методом, но более тщательно и несколько изящнее. Более чёткие контуры изображений свидетельствовали о том, что они меньше подверглись выветриванию и, следовательно, более молодые. Тут были изображения человека в чалме на верблюде, «солдата» с лошадью, что-то похожее на изображения сабли, ружья, старинного пистолета, а один из рисунков очень напоминал собою контур… бронтозавра. Впрочем, может, это было неудачное или неоконченное изображение чего-то другого. Как добросовестный исследователь, придерживавшийся общепризнанных взглядов в палеонтологии, я не мог предположить, что древний художник изобразил здесь динозавра, поскольку весь динозавровый род вымер за 70 миллионов лет до появления на нашей планете рода человеческого. На мой взгляд, самой любопытной здесь была другая деталь: чуть повыше рисунков располагались две чёткие арабские надписи (тоже высеченные в скале). Я был заинтригован: о чём в них шла речь?

Рядом с петроглифами располагался щебёночный карьер, а в другой стороне, чуть подальше – городская свалка. По той группе петроглифов, которую я обнаружил первой, когда-то прополз бульдозер: следы его гусениц впечатались в скалу поверх рисунков, повредив некоторые из них. Может быть, я не был первым, кто заметил эти наскальные рисунки, но, наверное, я был первым, кто понимал их научную ценность. Если бы об этих рисунках знали учёные и власти города, то не допустили бы организации рядом с ними свалки и карьера, а по скале не скоблили бы своими гусеницами бульдозеры.

Правда, археологическая наука изобилует примерами, когда бесценные древние реликвии приходилось вытаскивать буквально из под ног невежд. Запомнился эпизод из какого-то советского художественного фильма о строителях БАМа. Там бригада взрывников, не колеблясь, обратила в груду обломков скалу с древними петроглифами. Просто им не хотелось останавливать работы в ожидании учёных, тем более что «горел план», а учёные заставили бы проектировщиков изменить направление трассы на данном участке. И у этого примера в реальной жизни достаточно много прототипов.

К счастью, в моём блокноте оказался адрес Бухарского краеведческого музея. И я написал туда письмо, в котором сообщил о своей находке.

Ответа не было долго. Я даже успел подзабыть о своём письме в круговерти казарменных будней. Впрочем, я сразу не стал тешить себя надеждой на то, что мне ответят: вдруг, посчитают письмо солдата наивной выдумкой? Но однажды, начальник штаба батальона огорошил меня:

― А к тебе тут приехали…

― Кто? – изумился я, помня, что никто из родных за 5 тысяч километров ко мне не поедет.

― Ты писал в Бухару? – невозмутимо спросил он.

― Пи-са-ал, - растянул я от неожиданности.

― Ну, тогда беги на КПП – там тебя ждут!

За воротами, рядом с КПП, меня поджидал мужчина лет 35. Он представился мне Бахтияром, сотрудником Бухарского краеведческого музея. Первым делом он достал из своей сумки книгу с многочисленными иллюстрациями петроглифов из разных районов Узбекистана. Демонстрируя поочерёдно эти иллюстрации, он спрашивал меня: мол, не походят ли эти рисунки на те, что обнаружил я. Но стиль «моих» рисунков заметно отличался от предъявленных мне образцов. Это заинтриговало Бахтияра, и тогда он попросил меня показать ему место находки. Я с радостью согласился…

По дороге Бахтияр рассказал мне, что сотрудники Бухарского музея были очень удивлены моим сообщением о том, что в окрестностях Зарафшана имеются наскальные рисунки. Петроглифы были им известны во многих других уголках Узбекистана, но в Тамдытау их никто прежде не находил. Поэтому, не веря до конца в правдивость моего сообщения, отправили сюда не специалиста по петроглифам, а рядового сотрудника, – чтобы проверить сам факт находки.

И вот, стоя перед тщательно зашлифованной ветрами пустыни серой мраморной скалой, на которой сгрудились изображения верблюдов, лошадей, собак, людей, юрты, ящерицы, Бахтияр убедился в том, что я не соврал, и что это не следы баловства современных шутников, а действительно древние изображения. Каким-то образом он определил, что они были высечены примерно в V веке до новой эры, чем несколько разочаровал меня, поскольку я наивно полагал, что это произведения искусства каменного века. С другой стороны, я мысленно ликовал, потому что фактически стал первооткрывателем этой древней «картинной галереи», чем принёс ощутимую пользу науке.

Достав из своей сумки лист кальки, Бахтияр разложил его на скале и, придавив края камнями (чтобы не унесло ветром), авторучкой стал обводить контуры рисунков. Идеального сходства при этом не получалось, поскольку, будучи высечеными грубым инструментом, края изображений не были идеально чёткими.

Петроглифы Тамдытау: вверху - копии, снятые с помощью кальки; внизу – коллаж, прорисовка мелом.

Любопытная деталь: высеченные в скале рисунки погружались вместе с ней под уровень песчаных наносов. Так что, на мой взгляд, был смысл очистить нижнюю часть скалы от песка и, вообще, произвести здесь раскопки, ведь где-нибудь поблизости могла быть стоянка древних скотоводов. Бахтияр согласился с моими предположениями. Закончив работу по копированию петроглифов, он достал фотоаппарат и сделал ещё несколько снимков. Таким образом, он мог теперь показать коллегам в Бухаре фотографии петроглифов и их рисованные копии в натуральную величину. После этого мы направились к другим группам рисунков…

Арабские надписи (прорисовка мелом). Фото автора.

Больше всего Бахтияра заинтересовала самая дальняя группа петроглифов, содержавшая две арабские надписи.

― Да, эти рисунки были сделаны относительно недавно, - сказал Бахтияр. – Примерно это середина или конец XIX века.

― А как вы это определили? – спросил я.

― А тут высечена дата по лунному календарю…

― И что говорится в этих надписях?

― Трудно сказать - я плохо знаю арабский язык. Вот, например, буква «А»... По всей видимости, здесь идёт речь о каком-то Алибеке…

― А может быть, что Алибек и Алихан – это один и тот же человек?

― Всё может быть…

― Но ведь Алиханом звали последнего бухарского эмира… Может здесь речь идёт о его «золотых» караванах? – спросил я, вспомнив легенды.

Впервые я услышал легенды о золоте бухарского эмира от одного прапорщика, узбека по национальности: якобы до революции в глубине пустыни находились секретные золотые рудники, в которых добывались золотые самородки для бухарской казны, но тайну этих рудников унёс с собой последний бухарский эмир Алихан, бежавший от советской власти в Афганистан.

Мой последний вопрос Бахтияр оставил без ответа: либо он показался ему нелепым, поскольку я очень плохо знал историю Узбекистана и ссылался на обывательские байки, либо, наоборот, мои догадки зашли слишком далеко. Эти всадники на верблюдах и лошадях, человек, похожий по одежде на русского солдата образца середины XIX века, пистолеты, ружья, сабли…

Прощаясь со мной, Бахтияр обмолвился, что сообщит о моей находке местным краеведам, и, возможно, эта наша встреча не будет последней…

Бахтияр приезжал где-то в конце марта – начале апреля. Это я запомнил по тому, что снега уже давным-давно не было, но погода стояла ещё достаточно прохладной и весенняя растительность не успела проклюнуться сквозь песок. А 15 апреля, когда установилась тёплая, солнечная погода, и в пустыне зацвели тюльпаны, я снова отправился в сопки. Раздобыв кальку, я собирался повторить процедуру, которой научился у Бахтияра, - обвести контуры петроглифов. Кроме того, я хотел прочесать соседние ущелья в поисках других наскальных рисунков.

Кроме кальки и авторучки, в этот раз я был вооружён биноклем и настоящим геологическим молотком. Эту амуницию мне прислали по моей просьбе родители. Дело в том, что после увольнения в запас я намеревался остаться в этих краях ещё на некоторое время, чтобы удовлетворить своё любопытство и довести начатые исследования до конца. Но у меня была ещё и другая, гораздо более грандиозная затея: вернуться домой на велосипеде...

Конечно, меня несколько пугали пять тысяч километров, большую часть из которых я должен был проехать по пустыням и степям Средней Азии. Но в то же время меня вдохновляли примеры других современных путешественников: одни пересекали Советский Союз на велосипедах от Владивостока до Калининграда, другие шли пешком ещё дальше – вокруг света, третьи на яхтах, и даже на плотах, бороздили просторы Мирового океана. Я считал, что моё место – в когорте именно таких людей.

Правда, родители были категорически против моих планов. И чтобы сберечь нервы своей матери, я был вынужден обмануть её, написав, что отказываюсь от своих грандиозных идей, ограничившись исследованиями обнаруженных мною петроглифов, да осмотром местных рудников. Только благодаря этому я и получил из дома посылку с молотком, биноклем и фотоаппаратом. Но из-за дефицита плёнки фотоаппарат пришлось пока приберечь…

Тамдытау. Фото автора.

Петроглифы Тамдытау в естественном виде (без прорисовки). Фото автора.

Из письма домой:

«В эту субботу опять ходил в сопки, уже с молотком и биноклем. С вершин кряжа открывается живописнейший вид на пустыню: сквозь дымку призрачно просвечивает гигантская жёлтая равнина, простирающаяся до самого неба. Прочесал несколько ущелий в поисках петроглифов. Нашёл их ещё в двух местах. С погодой, правда, не повезло: сильный ветер сопровождался кратковременными ливнями и грозой. Пришлось прятаться от дождя то в трещине в скале, то в шакальих гротах, но, в конце концов, всё-таки вымок до нитки. А вскоре выглянуло солнце, и я быстро высох.

Оказывается, в сопках совсем нет тюльпанов, зато растут маки. Видел живого шакала. Он похож на лисицу, но крупнее и серого цвета. Впервые в жизни слышал натуральное эхо…».

В конце апреля – начале мая начальник штаба батальона снова меня заинтриговал:

― Ну, что, Коваль, велосипед тебе больше не понадобится: готовься домой на машине ехать!

― На какой машине? – удивился я.

― А ты разве ещё ничего не знаешь?

― Нет.

― Ну, так знай: премия тебе причитается…

― Какая премия? За что?

― Да за рисунки, которые ты в горах нашёл. Девять тысяч рублей. Так что купишь себе машину – и не надо педалями крутить.

― А где?.. Когда?..

Но командир батальона ничего больше мне не сказал, и ушёл прочь с видом, будто и так заговорился со мной по пустякам. Я обратился за разъяснениями к штабному писарю:

― Слушай, а это правда, что мне собираются премию дать?

― Да, что-то начштаба говорил такое…

― А он с чего это взял?

― Не знаю. Кажется, что ему в музее сказали.

― А он какое отношение к музею имеет?

― Директор музея то ли его соседка, то ли родственница…

Известие о нежданной и негаданной премии меня воодушевила. Целый год я собирал копейку к копеечке, чтобы накопить хотя бы минимальную сумму на осуществление своего путешествия, и тут вдруг такая сумма мне валится с неба! Этих денег мне хватило бы с лихвой. Покупать машину я не собирался, поскольку всё равно не умел её водить. Но даже если бы и умел, то всё равно не стал бы её покупать, поскольку езду на машине, как путешествие, я никогда не воспринимал.

Но в то же время червячок сомнения грыз меня изнутри: что я такого особенного совершил, чтобы награждать меня такой огромной суммой денег? Не клад же я нашёл! Археологи каждый год совершают подобные открытия, но в роскоши почему-то не купаются.

Сомнения меня не обманули: прошёл месяц, а известий о причитающейся мне премии больше не было. Но однажды меня пригласили в городской музей. Официально он назывался Музеем истории освоения пустыни. Он был организован недавно и для посетителей ещё не был открыт, поскольку его экспозиция была на стадии формирования. Директор музея, Шалунова Галина Захаровна, оказалась женщиной приятной и обходительной. Угостив меня чаем и конфетами, она стала расспрашивать меня об обстоятельствах моей находки. Между нами завязался задушевный разговор…

Оказалось, что до моей находки ближайшие петроглифы были известны на скалах хребта Нуратау, что почти в трёхстах километрах отсюда. Помощница Шалуновой, молодая сотрудница с казахскими чертами лица, принесла фотографии тех рисунков. Глянув на них, я сразу заметил, что стиль этих рисунков заметно отличается от того стиля, в каком выполнены «мои» петроглифы. Хотя изображены на них тоже в основном верблюды. Галина Захаровна сообщила мне, что летом, возможно, они будут производить раскопки на месте обнаружения петроглифов, и пригласила меня принять в этом участие. Но я ответил, что моя служба подходит к концу и, как говорят, скоро домой…

― Так оставайтесь у нас! Неужели вам не будет интересно!? – почти воскликнула она.

― Спасибо! Я бы с радостью остался, но у меня более грандиозные планы…

А вот о премии я ничего так и не спросил. Постеснялся. Вначале, правда, думал, что меня для того и пригласили, чтобы вручить её. А потом не хотел выглядеть в глазах интеллигентных дам корыстолюбцем, ведь не ради награды, в конце концов, я сообщил в Бухару о петроглифах. Так для меня и осталось загадкой откуда пошёл слух о причитавшейся мне премии. Может, это всё-таки была чья-то шутка?

Много лет спустя, вернувшись к анализу тех событий, я допустил возможность такого варианта. Город Зарафшан, возникший благодаря разработке крупнейшего в СССР золоторудного месторождения Мурунтау, был городом достаточно богатым. Городская администрация, узнав о том, что какой-то солдат обогатил Зарафшан ещё и уникальной археологической достопримечательностью, решила его поощрить и, действительно, выписала премию для этой цели. Но это был 1990 год. В стране стремительно росла политическая и экономическая неразбериха, коррупция и бандитизм. Почувствовав свободу, ушлые люди бросились хапать где попало «лёгкие» и «быстрые» деньги. Может, и в этом случае кто-то отчитался за якобы вручённую мне премию, а деньги положил себе в карман?

Весной же 1990 года меня больше всего мучил другой вопрос: когда же, наконец, «дембель»? Я очень рассчитывал на увольнение в запас в конце апреля, чтобы до наступления майской жары успеть пересечь самый трудный участок пути – пустыню. Велосипед уже был, а имевшиеся у меня 150 рублей должны были удовлетворить мои скромные запросы в пути. Но когда в конце апреля уволили в запас первую партию «дембелей», я в их число не попал. В начале мая ушла вторая партия, потом – третья… Я был даже несколько обижен на командира роты, поскольку он был в курсе моих намерений и обещал отправить меня с первой же партией. Но обещания он не сдержал. Наконец, он объявил мне, чтобы я готовился на 17 мая…

Между тем, пустыня раскалялась с каждым днём всё больше и больше. Но от своих планов я не отказался, решив передвигаться по ночам. Ночи были ещё достаточно прохладны.

А за день до моей демобилизации, 16 мая, ко мне снова приехали гости…

Из штаба позвонили:

― Собирайся быстрее! На КПП тебя ждут! Телевидение приехало – снимать тебя будут!

Полный растерянности, я выбежал за ворота части и увидел небольшой автобус. В нём сидело человек 10-12. Среди них была и директор музея Шалунова вместе со своими коллегами. Она познакомила меня с сотрудниками Ташкентского музея природы, которые приехали снимать фильм о пустыне. Решили включить в этот фильм и эпизод с «моими» петроглифами. Тут же сидел оператор с камерой и представители местной прессы. Всё это собрание, как оказалось, называется экспедицией…

Погода в этот день стояла великолепная: солнечная, но не жаркая, с приятным ветерком. Путешествовать в такую погоду – одна прелесть. Хотя ещё несколько дней назад полуденная жара достигала даже в тени +38°С. Но потом налетел ураганный ветер, всё кругом заволокло пеленой пыли, а ночью прошёл дождь. В результате резко похолодало до +15°С.

Мы подъехали к первой, самой многочисленной, группе рисунков. Выйдя из автобуса, все сразу устремились к ним. Последовали слова изумления и восторженные возгласы. Правда, ни археологов, ни историков в нашей «экспедиции» не оказалось, и поэтому услышать профессиональные комментарии было не от кого. Наоборот, задавали вопросы мне…

Снимать на камеру меня начали почти внезапно. Я должен был дать интервью на фоне петроглифов. Но мне не дали времени подготовиться, я разволновался, и начал плести на камеру что-то не очень связное. Мне потом продемонстрировали отснятый материал. Смотрелся я ужасно нелепо: застенчиво мялся, панаму надвинул на глаза так, что она закрыла половину лица. Было ужасно неловко смотреть на себя! А когда мне сказали, что на днях покажут это интервью по местному телевидению, я вообще пришёл в тихий ужас…

После осмотра петроглифов «экспедиция» продолжила свой путь в сторону Учкудука. Звали и меня с собой, но я отказался. На следующий день у меня должна была начаться своя «экспедиция»…

Однако не всё оказалось так просто. Прежде, чем сказать армии долгожданное «Прощай!», мне пришлось ехать за документами в Навои, в штаб бригады. Эта поездка отняла у меня ещё сутки драгоценного времени. И только 18 мая, во второй половине дня, когда стала спадать полуденная жара, я вывел свой «Турист», нагруженный двумя рюкзаками, за ворота части. Провожать меня вышла едва ли не половина роты во главе с командиром, капитаном Верёвкой. Воодушевлённый, словно вылетающая из клетки птица, я попрощался со своими товарищами, с командиром, и, оседлав своего «коня», надавил на педали…

Но прежде, чем раствориться в безбрежном песчаном океане, я решил «попрощаться» с петроглифами. Хотя у меня остались кальки с их копиями, всё-таки решил ещё и сфотографировать их.

Последний визит к петроглифам оказался плодотворным: неподалёку я обнаружил ещё две группы рисунков. Как и в предыдущих группах, в них 90% изображений было посвящено верблюдам. Создавалось впечатление, что древний «гравёр» пытался запечатлеть в камне групповой «портрет» всего своего верблюжьего стада. Я очень сожалел, что рабочий день уже закончился, и я не мог сообщить о своей новой находке в музей. Оставаться же здесь до завтрашнего утра – значит терять ещё сутки. На фоне же всё усиливающейся жары каждый день теперь был для меня на вес золота. Правда, оставалась надежда встретиться с Шалуновой на обратном пути из Учкудука.

Учкудук лежал в противоположной стороне от главного курса моего движения. Но мне было очень нужно ещё раз посетить его окрестности, чтобы постараться расставить все точки над «i» в моих прерванных год назад исследованиях. Без этого я бы не чувствовал душевного покоя, ведь кто знает, когда мне вновь доведётся побывать в этих краях, и доведётся ли вообще.

Пополнив запас продуктов и воды в магазинах Зарафшана, я взял курс на Учкудук. До него мне предстояло проехать по асфальтированной дороге около ста километров. Потом – сто километров обратно, и ещё пять тысяч километров - до Кременчуга.

Опыта столь долгих и экстремальных путешествий у меня не было. В прежних путешествиях по Украине я экипировался по-спартански: ни палатки, ни спальника, ни котелка у меня не было; карта, газеты, молоток, тонкое покрывало и кусок чёрного хлеба – вот и всё с чем я тогда скитался. В этот раз моя экипировка была богаче: «палатка» из большого полиэтиленового рукава, «спальник» из списанного армейского одеяла, термос, фляжка с водой, бинокль, фотоаппарат и, конечно же, геологический молоток. Вся моя поклажа, включая продукты, была сложена в рюкзак и солдатский вещмешок. Рюкзак был закреплён на заднем багажнике, а вещмешок – на переднем. Одет я был тоже своеобразно: чёрные зековские штаны, армейская рубашка защитного цвета, на голове - выгоревшая на солнце солдатская панама, на ногах - кеды. Сбоку на солдатском ремне болтался геологический молоток с длинной ручкой. С шеи на ремешке свисал бинокль и был закреплён на животе всё тем же солдатским ремнём. Вот так выглядела моя «экспедиция» в составе одного человека.

За черту города я выехал уже тогда, когда солнце клонилось к закату. Скоро должно было стемнеть. Но я и рассчитывал, что передвигаться по пустыне буду только ночью, поскольку днём столбик термометра на солнце уже зашкаливало, а тени в голой пустыне просто нет. Для езды по ночным дорогам на моём велосипеде имелась фара, работающая от динамо, закреплённого на переднем колесе. И мне даже не терпелось поскорее испытать её в деле.

Хотя дневная жара стала спадать, на асфальте в бинокль ещё были видны своеобразные миражи в виде «луж». В воздухе стояло оглушительное безмолвие, нарушаемое только гудением велосипедных шин. На память стали приходить строки о пустыне, вычитанные в газетах и в книгах. Я переписывал их в свой армейский блокнот, а блокнот был всегда со мной:

«Недаром когда-то мудрецы уединялись в пустыне. Здесь так просторно, светло и чисто, что в голову начинают приходить простые и светлые мысли…».

Р. К. Баландин, геолог, писатель.

«…для геолога пустыня – край чудес, ибо земля предстаёт там во всём великолепии своей наготы».

Гарун Тазиев, бельгийский вулканолог.

«У пустыни поистине трагическая красота. Она беспощадна к неумелым, слабым и неразумным. Но сильный обретает здесь мудрость и спокойствие. Видимо, от этого притягательность пустыни просто необычайная. Измерив её шагами, человек познаёт себя, мир, время».

Из газеты «Правда», 1990 год.

Дорога была абсолютно пустынной, поэтому я мог позволить себе ехать по ней, не прижимаясь к обочине. Иногда останавливался, чтобы осмотреть в бинокль окрестности. Вокруг – на десятки километров – ничего живого, только бескрайняя песчаная равнина, покрытая редкими травянистыми кочками. И я один среди этой пустыни! Непередаваемое ощущение!..

Но абсолютно ровной пустыня только казалась. По изгибам тёмно-синей асфальтовой ленты можно было судить о чередовании пологих впадин и возвышенностей в рельефе этой равнины. Далеко позади, у самого горизонта, темнел силуэт кряжа Тамдытау с резко выделяющейся вершиной – горой Актау. А многоэтажные коробки Зарафшана, приютившегося у подножия этого кряжа, уже перестали быть различимы. Только теперь, издали оценив истинные масштабы зарафшанского кряжа, я понял сколько неведомого оставил позади. Я исследовал только незначительную часть того каменного «острова», окружённого океаном песков. Одна гора Актау чего стоит!

Наступила ночь. На небе зажглись звёзды. Далеко, на горизонте, тоже зажглись огни – огни Учкудука. Я ободрился: вот она, цель! Но, похоже, что я был только на полпути к ней, поскольку позади, примерно на таком же удалении мерцали огни Зарафшана. Я подключил динамо, и темноту ночи прорезал яркий луч велосипедной фары. Но в то же время крутить педали стало тяжелее. Через некоторое время, решив экономить силы, я отключил динамо. Фонарь погас…

Монотонность движений, однообразие погруженного в темноту ландшафта и, конечно же, усталость делали своё дело: час от часа всё сильнее хотелось спать. Потом ещё и дорога испортилась: хорошее асфальтовое покрытие сменилось едва ли не грунтовкой с многочисленными ухабами. Порой выбоин на дороге становилось столь много, что мне приходилось слезать с велосипеда и идти пешком.

Примерно в три часа ночи я уже не мог удерживать свои веки, налившиеся свинцовой тяжестью, и решил остановиться для ночёвки. До Учкудука оставалось примерно 20 километров.

Отойдя от дороги на два десятка метров, я достал из рюкзака свою импровизированную полиэтиленовую палатку, залез внутрь и, укрывшись одеялом, стал прислушиваться к гробовой тишине, царившей вокруг. Ещё в части некоторые насмешники пугали меня скорпионами и змеями, поэтому я постарался герметично закрыть обе «двери» моей палатки, чтобы не проснуться утром в обществе этих тварей. Но, быстро уснув, я вскоре проснулся от удушья, и, чтобы не задохнуться совсем, открыл палатку настежь.

Проснулся я, когда уже было совсем светло, но солнце ещё не вышло из-за горизонта. Часы показывали 6 часов утра. Я осторожно и внимательно осмотрелся: ни змей, ни скорпионов, и вообще ничего живого вокруг меня так и не появилось. Легко позавтракав, я собрал свою палатку и отправился дальше…

Впереди по курсу распростёрся величественный кряж Букантау. Он казался более высоким на фоне обширной пологой впадины – своеобразного предгорного прогиба. В эту впадину я теперь и скатывался…

Проехав несколько километров, я увидел на обочине жёлтую бочку на колёсах, в каких обычно продают квас. Напротив неё, по другую сторону от дороги, стоял вагончик, а рядом с ним – каток для укладки асфальта. Рядом с вагончиком расхаживал толстый пожилой казах. Увидев меня, он выскочил на дорогу и широко раскинул руки, словно хотел остановить меня. Его лицо выражало огромное изумление. То ли от растерянности, то ли от неумения говорить по-русски, он замахал руками, показывая на бочку. Подъехав ближе, я прочёл надпись на ней: «ПИТЬЕВАЯ ВОДА». Но воды у меня ещё было в достатке, и я в ответ казаху отрицательно замотал головой, а когда проезжал мимо него, сказал: «Спасибо! У меня вода есть!».

Капитальный привал устроил в одном из ущелий Букантау, оканчивавшимся узким и коротким каньоном. Рядом, на склоне горы, в прошлом году я нашёл кристаллики горного хрусталя. Теперь я намеревался детально обследовать эту россыпь и собрать хотя бы пригоршню кызылкумских «диамантов». Но пока не наступила жара, надо было позавтракать…

Пока я уминал чай с печеньем, мой взгляд невольно скользил по противоположной скале. На буром фоне пустынного загара виднелись какие-то размытые светлые пятна: возможно, корочка пустынного загара местами отслоилась в процессе выветривания. Пустынный загар – это налёт на поверхности камней и скал в пустыне, состоящий из гидроокислов железа и марганца. Взяв в руки бинокль, я поднёс его к глазам…

Предчувствие меня не обмануло: бинокль и косые солнечные лучи помогли мне увидеть в «бесформенных» пятнах силуэты верблюдов и всадников на лошадях. Когда же я подошёл к скале вплотную, рисунки снова превратились в размытые бесформенные пятна. Понять, что это именно петроглифы, можно было только на некотором удалении и, наверное, под определённым углом падения солнечных лучей. Стиль этих наскальных изображений был абсолютно идентичен стилю зарафшанских петроглифов. А сохранились они хуже потому, что были выбиты на грубозернистом граните, подвергшемся выветриванию в большей степени, чем тонкозернистый мраморизованный известняк.

Пейзажи Букантау. Фото автора.

Это открытие ещё больше убедило меня в необходимости встречи с Шалуновой. Я должен был проинформировать её и об этих рисунках. А пока, спрятав в каньоне велосипед и походное снаряжение, я отправился в разведку вглубь гранитного кряжа.

Первое, что встретилось мне на пути, было небольшое «стадо» черепах. Обрадовавшись встрече с этой живностью, я бросился к ним, чтобы разглядеть их поближе. Но при моём приближении черепахи спрятали головы в свои панцири и грозно зашипели, словно проколотые резиновые камеры.

Чем выше поднималось солнце, тем быстрее раскалялась пустыня. Надо было спешить…

В осыпи кварцевой жилы собрал богатый урожай кристалликов горного хрусталя, а также отбил пару образцов молочно-белого кварца. На контакте гранитов с чёрными кремнистыми сланцами пытался искать бирюзу. Бирюзу в этих краях добывали с древнейших времён. Но мне не повезло…

Быстро опустошая фляжку, я двигался вглубь ущелья. В одном из его распадков встретил вагончик на колёсах. Дверь вагончика была открыта, а вокруг – ни души, и абсолютная тишь, нарушаемая лишь шуршанием ветра по скалам. Среди безжизненных голых скал этот вагончик чем-то напоминал звездолёт из фантастических фильмов, потерпевший аварию на чужой, необитаемой планете.

Зашёл внутрь… Трупов «астронавтов» здесь, к счастью, не было. По всей видимости, это было брошенное пристанище геологов-буровиков. Быт неказистый, но всё равно осматривать интересно. На полках с примитивной кухонной утварью разжился кое-какими съестными припасами: полкило риса, карамель, несколько сырных шариков.

К полудню вода в моей фляжке кончилась, а солнце так раскалило скалы, что они обжигали руки при прикосновении к ним. Двигаться по лабиринтам ущелий вглубь кряжа в этих условиях было подобно самоубийству. Надо было срочно искать воду. Я повернул в обратную сторону, и, перевалив через несколько каменных гряд и ущелий, вышел к бывшему стрельбищу. За два месяца службы здесь я так и не успел побывать на нём, но почему-то предположил, что там должен быть колодец. Наивный…

Пейзаж с саксаулом. Фото автора..

Брошенное здание командного пункта выглядело словно «летучий голландец» в океане пустыни. Разбитые окна, скрипящая при порывах ветра дверь, небогатая утварь и остатки интерьера покрыты плотным слоем жёлтой пыли. Прошёлся по территории. Когда-то здесь суетились солдаты, звучали команды офицеров, гремели автоматные очереди и взрывы гранат. А теперь – тишина… Только шорох ветра в сухих кустах да скрип двери нарушали «сон» этого брошенного полигона.

Воды здесь я не нашёл. Похоже, её здесь никогда и не было. Между тем, жажда усиливалась едва ли не поминутно. Я вспомнил, что примерно в двух километрах отсюда видел что-то похожее на дачные участки…

Я не ошибся – это действительно были дачные участки. Странно было видеть среди пустыни аккуратные грядки с редиской, огурцами, клубникой. Русский человек и в пустыне остаётся русским. Но водопровода здесь не было. Видимо, воду, как и землю для грядок, сюда привозили. И, как назло, в разгар дня здесь не было ни одной живой души, шариться же по хибаркам не позволяло воспитание. К счастью, я всё-таки нашёл здесь одного-единственного дачника…

Пара кружек холодного крепкого чая спасли меня от жажды, а возможно и от гибели…

Следующим пунктом моей «экскурсионной» программы было посещение уранового рудника, или хотя бы его отвалов. Но прежде, чем идти туда, необходимо было всё-таки запастись питьевой водой. Для этого я направился к казармам своей бывшей части. Что там теперь я не знал. Но когда утром проезжал на велосипеде мимо КПП, видел охранников. Люди есть - значит и вода должна быть.

С замиранием сердца я подошёл к бетонному забору и через известный мне пролом проник на территорию части. Внешне всё здесь было по-прежнему, только тишина казалась непривычной.

Зашёл в казарму. Здесь царил полный разгром: выломаны окна и двери, всюду по полу разбросана солдатская утварь, бумаги, обрывки стенгазет. И всё это было покрыто пыльным налётом забвения. Подобрал на полу солдатский котелок - пригодится. Теперь можно было варить в нём еду на костре. На зелёном боку котелка прочитал выцарапанную гвоздём надпись: «АНДИЖОН». Андижанские узбеки слыли в нашей части самыми свирепыми…

Под вывороченной дверцей встроенного в стену сейфа лежала большая груда бумаг, покрытая толстым слоем пустынной пыли. Кто-то взломал сейф, надеясь найти в нём что-либо ценное. Но, вероятнее всего, эта груда политических брошюр и солдатских конспектов была единственным содержимым потайного ящичка. Моё внимание привлекли исписанные от руки зелёные листы. Подняв их и отряхнув от пыли, начал читать…

Это оказалось письмо салаги Клюева. Как оно оказалось в сейфе прапорщика Лебедя? Он писал домой о своём житье-бытье, подробно описывая при этом портреты своих сослуживцев. Нашёл я и пару строк о себе: «А Коваль – гиолог, в тихнаре учился. Как только есть свободное время, он идёт в горы разные камни собирать…». Чудно было отыскать среди пустыни письменное упоминание о себе.

Добравшись до казарменного умывальника, я стал поочерёдно откручивать заветные вентили, но ни из одного крана не выпало ни капли воды.

Не оказалось воды и у охранников на КПП. Зато они подсказали мне, где вода есть точно – в колонке у проходной птицефабрики. К счастью, птицефабрика располагалась по-соседству, за забором бывшей колонии общего режима. Оригинально придумано: раньше там «мотали срок» уголовники, а теперь отбывают «пожизненное заключение» куры. Как ни крути, а как была «зона» - так и осталась.

Наполнив водой фляжку и найденный в казарме котелок, я направился к отвалам уранового рудника…

Гонимый любопытством на дно карьера, я едва не был задержан во время спуска, хотя перед тем пришёл к выводу, что карьер не охраняется. Удирая от преследователей, я заблудился в лабиринте отвалов и не успел до наступления темноты вернуться к велосипеду и рюкзакам. Ночевать пришлось в заброшенной казарме, на досках, где я так умудрился отлежать руку, что частичное онемение её растянулось на несколько недель.

На следующий день я добрался до велосипеда и, оседлав его, примчался в Учкудук. Город произвёл на меня приятное впечатление: чистый, тихий, аккуратный; архитектура и планировка улиц - в стиле 50-х и 60-х годов. С первой попавшейся почты отправил домой посылку с геологическими «трофеями». Пополнил в магазинах запас продуктов и вернулся на территорию бывшей части.

В разгромленной казарме нашёл защиту от беспощадного солнца. Остаток дня отъедался и отпивался, поскольку полуденный зной и сильный встречный ветер выжали из меня по пути из Учкудука почти все силы.

Вечером выехал в Зарафшан. Первые несколько километров пришлось преодолевать плавный подъём, периодически то давя на педали, то ведя велосипед «под уздцы». Потом крутил педалями до середины ночи. Когда огни Зарафшана, как мне показалось, были уже почти рядом, позволил себе расслабиться и расположился на ночлег прямо на обочине дороги, под придорожным указателем.

Разбудил меня промчавшийся мимо грузовик. Было уже совсем светло. Быстро собравшись, я продолжил путь. Но лучшее утреннее время было упущено. Взошедшее солнце быстро накаляло землю и воздух, а поднявшийся встречный ветер затруднял моё движение. Между тем, последние капли воды из фляжки и термоса я высосал ещё ночью. Стремительно росла жажда. А до города оказалось не столь уж и близко. Въехал в него уже почти в полуобморочном состоянии…

Весь день пил воду и соки, отлёживаясь прямо под фонтанчиками на газонах зарафшанского парка. С Шалуновой встретиться мне не удалось, поскольку в музее был выходной день. Вечером под вспышками молний и канонаду грозовых раскатов выехал из города. Но ливня так и не случилось - прошёл лишь слабенький дождик. Теперь мой путь лежал в Навои – ещё 200 километров по пустыне. За одну ночь такое расстояние преодолеть было невозможно…

Мне повезло, что погода следующего дня была достаточно комфортной: утро было прохладным, а затем до полудня небо было затянуто белёсой дымкой, что значительно снизило величину солнечной радиации. Но мой велосипед стал стремительно разваливаться: не выдерживая веса моих рюкзаков, поочерёдно стали лопаться спицы в обоих колёсах. Когда большая часть пути до Навои была позади, мой велосипед окончательно вышел из строя: потеряв половину спиц, ободья колёс изогнулись и стали тереться о раму столь сильно, что дальнейшая езда на велосипеде стала невозможной. Подтягивая спицы ключом, такие «восьмёрки» на колёсах исправить уже было невозможно.

Забросив велосипед и рюкзаки в кузов проезжавшего мимо грузовика, я добрался до Навои. Купить запчасти к велосипеду мне не удалось: полки магазинов города были пусты – начинался кризис 90-х. В этой обстановке продолжение моей «экспедиции» было невозможным. Добравшись до железнодорожной станции, я сдал велосипед в багаж, а сам сел на поезд…

Так неожиданно закончилось моё путешествие, но история с петроглифами ещё была далека от завершения…

Когда радость от возвращения домой постепенно притупилась, я всё чаще стал вспоминать пустыню. Тешил себя надеждой, что рано или поздно ещё вернусь туда. Мне было интересно, проводились ли раскопки, о которых говорила Шалунова, и какие результаты они дали; расшифровали или нет арабские надписи, и о чём в них говорится. Эти вопросы не давали мне покоя, и тогда я написал письма: одно - в Бухарский краеведческий музей, Бахтияру, а другое – в Зарафшан, Шалуновой.

Вернувшись в стены родного техникума, я, конечно же, рассказывал друзьям и преподавателям о своих кызылкумских приключениях, в том числе и о петроглифах. Демонстрировал кальки с их копиями. Глеб Иванов, служивший в Афганистане и немного разбиравшийся в арабской вязи, пытался прочесть надписи, но не смог. При этом он сделал твёрдый вывод, что надписи сделаны не на фарси. Это же подтвердил и студент-афганец, которого специально пригласил Глеб: язык, на котором были сделаны надписи, оказался для афганца незнакомым. Другой студент-афганец, знавший арабский язык, уверенно стал называть отдельные буквы, но прочесть надписи целиком не смог. Я же сделал из всего этого далеко идущий вывод: это тайнопись! Кто-то специально закодировал арабскими буквами некое секретное послание, которые могут прочитать только избранные. А что за Великая Тайна Востока зашифрована в этом послании – остаётся только догадываться. Первое, что пришло в голову, - в надписях говорится о золоте бухарского эмира.

Наконец, пришло письмо из Бухары, по лаконичности больше похожее на телеграмму:

«Наскальные рисунки, о которых Вы нам сообщили, были уже известны институту археологии УзССР. Надпись написано на узбекском языке арабской графикой. Археологические раскопки там не проводятся. Результати работи были опубликовани в местной газете, где упоминуется ваша фамилия».

Ответом Бахтияра я был крайне неудовлетворён. Я спрашивал его о содержании надписей, а он уклонился от ответа. Когда же чего-то недоговаривают, появляются версии о том, что именно недоговаривают. Раз надписи сделаны «на узбекском языке арабской графикой», значит это всё-таки тайнопись. Может, действительно, в надписях содержится какая-то очень важная информация о «золотых» караванах бухарского эмира?

От Шалуновой же вообще не было, как говорится, ни ответа, ни привета. И это тоже настораживало: может, кто-то запретил ей отвечать мне?

В общем, в моих глазах вокруг наскальных рисунков Зарафшана возник некий ореол таинственности. А тайна всегда притягательна…

Однажды мне пришла в голову идея перенести изображения с калек на листы ватмана, чтобы сделать мои петроглифы более представительными для демонстрации. Оставаясь после занятий в аудиториях техникума, я самозабвенно корпел над ватманами, словно готовил дипломный проект. Мне никто не мешал – я был абсолютно один. Выводя чёрной тушью на белых листах контуры уже до боли знакомых мне рисунков, я невольно погружался в воспоминания. Я вспоминал огромную, светлую и чистую пустыню, дикие ущелья, фантастически красивые лунные ночи, бездну звёздного неба и ослепительные вспышки метеоров. Через эти рисунки я словно вновь припадал к древним скалам Тамдытау. При этом на меня нисходило такое вдохновение, будто я рисовал не верблюдов и лошадей, а настоящие иконы.

В законченном виде моя работа стала выглядеть впечатляюще, чем на кальках. Однажды, рассматривая мои ватманы с рисунками, Екатерина Георгиевна, преподаватель исторической геологии, изумлённо воскликнула, показывая на одно из изображений: «Да это же динозавр!». Прежде мне уже приходилось слышать подобные реплики от студентов, но Екатерина Георгиевна была умудрённой жизнью геологиней, и не могла не знать, что гибель последнего динозавра и появление первого человека разделены во времени семидесятью миллионами лет. Честно говоря, я сам ловил себя на мысли, что данный рисунок очень похож на силуэт бронтозавра или плезиозавра, но гнал от себя эту мысль как детскую фантазию, найдя более правдоподобное объяснение странному сходству: что-то не вышло у древнего гравёра…

Кстати, в данном рисунке можно было увидеть ещё и скорпиона, если перевернуть изображение «с ног на голову»…

Восклицание Екатерины Георгиевны заставило меня поверить в невозможное. Чего только в мире не бывает! А вскоре в книге А. Горбовского «Факты. Догадки. Гипотезы» прочитал, что наскальные изображения динозавров-драконов встречаются во многих уголках мира, вводя в недоумение специалистов. Древность этих рисунков не вызывает сомнений. Но как первобытные люди могли познакомиться с динозаврами?

Мои петроглифы обрастали новыми загадками...

Осенью 1991 года меня познакомили с петрографом из Киевского университета Галиной Геннадьевной Павловой. В то время я заинтересовался энергетикой минералов, а Павлова уже давно и серьёзно занималась изучением этой темы, и даже практиковала лечение минералами. Она оказалась весьма незаурядным человеком. Часа два она посвящала меня в тайны энергетики минералов, высказывая порой столь невероятные вещи, противоречащие общепринятым истинам, что мой рассудок отказывался ей верить. И если бы моё знакомство с Павловой произошло случайно, где-нибудь на улице, а не в стенах Киевского университета, я бы, наверное, счёл её за сумасшедшую. Но передо мной был петрограф, изучивший под микроскопом тысячи шлифов минералов и горных пород, то есть она должна была прекрасно знать то, о чём говорила. И, видимо, почувствовав недоверие в моём взгляде, она решила кое-что продемонстрировать. Взяв в руку небольшой кристалл горного хрусталя, она провела им над кистью моей руки. В то же мгновение я ясно почувствовал волну холода, прокатившуюся вслед за кристаллом, но только с противоположной стороны кисти. Это произвело на меня весьма сильное впечатление.

Впоследствии мои встречи с Галиной Геннадьевной стали носить регулярный характер. И почти каждый раз она чем-нибудь меня удивляла. Главное, что я вынес из общения с ней – это вывод о том, что нельзя абсолютно доверять общепризнанным научным взглядам как истинам в последней инстанции. Мир вокруг нас может быть устроен несколько иначе, чем так, как рассказывают нам учебники. А однажды я почувствовал необходимость рассказать Павловой о петроглифах Тамдытау…

Мой рассказ и продемонстрированные ватманы с копиями петроглифов её впечатлили. Более того, она «прочитала» их своими ладонями и констатировала «мощный энергетический поток», излучаемый ими. Причём излучение более древних рисунков, по словам Павловой, отличалось от излучения рисунков XIX века, а самый сильный энергетический поток излучали арабские надписи.

― Да ими можно людей лечить! – воскликнула Галина Геннадьевна.

― А как вы думаете, в чём причина столь сильной энергетики этих петроглифов? – спросил я.

― Ну, причины могут быть разные. Во-первых, большую роль здесь играет возраст рисунков: чем они древнее, тем больше информации они несут. Во-вторых, немаловажное значение имеет личность автора: через рисунки передаётся его энергетика. А в-третьих, мы не знаем смысла зашифрованного в них послания…

― Но это же не сами петроглифы, а их копии на бумаге! – попытался возразить я.

― А это никакого значения не имеет. Фотография человека – тоже всего лишь его изображение на бумаге, а несёт всю информацию о нём.

Этот разговор с Галиной Геннадьевной заставил меня взглянуть на петроглифы с иной стороны. Никогда прежде я не задумывался о том, что древние наскальные изображения свидетельствуют не только о художественных способностях наших предков, но и несут в себе энергетический отпечаток их духовного мира. Причём это не мёртвый отпечаток наподобие следа ноги или отпечатка пальцев, а живая энергия, струящаяся из камня сквозь века. Образное выражение «он вложил в свои картины душу» теперь обрело для меня едва ли не материальный смысл.

Арабские же надписи с их особо сильной энергетикой в моих глазах теперь стали едва ли не предметами мистики. Что в них было зашифровано? Какая такая великая тайна? Но ещё больше я был ошеломлён, когда при следующей встрече Галина Геннадьевна призналась, что стала писать арабской вязью какие-то тексты.

― То есть… - вначале не понял я.

― Раньше я писала вот так, - она достала из сумочки блокнот и, открыв его, продемонстрировала мне страницы, густо исписанные какими-то «египетскими» иероглифами. – А теперь пишу такими же закорючками, как в твоих петроглифах.

Перевернув несколько страниц, она показала мне свои последние «письма», состоящие из знаков, очень похожих на арабскую вязь.

― И что здесь написано? – спросил я.

― В том-то и дело, что я не знаю.

Я недоумённо посмотрел на Павлову…

― Это криптограммы, - начала пояснять она. – Я пишу их почти каждый вечер, абсолютно спонтанно, будто кто-то мне их диктует. Возможно, это информация из Космоса…

― Но какой смысл диктовать вам эти «письма», если вы всё равно не понимаете их содержания?

― Пока не понимаю. Значит, мне ещё рано знать то, что зашифровано в них. Придёт время, и мне дадут ключ…

― А вы показывали это студентам-арабам?

― Показывала.

― И что, они смогли это прочитать?

― Нет. Они прочитали только отдельные буквы. Это же тайнопись…

Тема моих петроглифов в связи с эзотерикой ещё неоднократно обсуждалась нами во время следующих встреч. Павлова периодически рассказывала мне свои сны, сюжеты которых, по её мнению, были как-то связаны и с петроглифами, и с её «письмами». Как она считала, всё это были «знаки». И наше знакомство, и то, что я показал ей петроглифы, и эти сны – всё это не случайно. Теперь она изо всех сил пыталась понять значение этих «знаков». Чем раньше наступит понимание, тем проще будет выполнить то, чего от тебя хотят. А кто те, кто посылает эти знаки? Бог? Ангелы? Махатмы Шамбалы? Инопланетяне, наблюдающие за нами?

Необычные, мистические сны порой видел и я. Но чаще всего я видел во сне пустыню. Ландшафты мне чаще всего были незнакомы, но я их почему-то «узнавал». Часто «бывал» в Учкудуке, искал в его окрестностях древние черепки. Но это был совсем не тот Учкудук, в котором я был на самом деле. Быть может, «Учкудук» моих снов я потому и узнавал, что «путешествовал» по нему довольно часто, но далеко не всегда помнил об этом после пробуждения.

Первые сны, в которых я путешествовал по пустыне, я видел ещё задолго до знакомства с Павловой. Но со временем их череда превратилась в некий сериал, продолжавшийся на протяжении многих лет. Наверное, я действительно что-то недоделал там такое, без чего не могла успокоиться моя душа. Или кто-то действительно посылал мне, как Павловой, знаки из Космоса?

Робкая вера в то, что кто-то незримый частенько выручает меня из затруднительных ситуаций и невидимой рукой направляет меня по какому-то определённому пути, существовала у меня ещё в детстве. Но в более зрелом возрасте я отверг её как детскую фантазию. Однако случай, происшедший со мной в армии, решительным образом вернул меня к ней.

Это случилось в тот период, когда «дембель» был уже близок. Я готовился к своему путешествию и уже присматривал, где можно купить велосипед. Собранных денег хватало с лихвой, но хранить их в казарме, где процветало воровство, было опасно. Лишившись этих денег, я бы лишился надежды на осуществление своей мечты. И тогда мне пришла в голову идея закопать их в пустыне. Но чтобы без труда найти потом свой «клад», необходимо было место приметное. Я выбрал для этой цели сухое русло временного потока. Снег уже давно стаял, и опасаться бурных потоков, несущихся с сопок Тамдытау, было нечего. Завернул деньги в розовый полиэтиленовый пакет, прикопал песком и сложил над этим местом не особо приметную горку из камней.

Прошёл месяц, и обычную для пустыни сушь нарушил весенний сильный ливень с грозой. Спохватившись на следующее утро, я помчался в пустыню, к месту захоронения своего «клада». А когда прибежал, то с ужасом увидел на этом месте глубокую промоину. Бурный поток, пронёсшийся по руслу после ливня, унёс мои деньги вместе с камнями, под которыми они лежали. Надежды найти их не было почти никакой: пакет наверняка был где-нибудь погребён под песком и камнями. С робкой надеждой всё-таки отыскать заветный пакетик я побрёл по сухому руслу, тщательно осматривая скопления мусора и сухой травы. На сером фоне камней, которыми было покрыто дно русла, розовый пакет был бы хорошо заметен. Ширина русла составляла всего три-четыре метра, поэтому тщательно прочесать его не составляло особого труда. Прошёл я так километра три, а дальше каньон заканчивался, и было видно, что водный поток широким веером вылился на плоскость пустыни и впитался в песок. Надежды найти деньги не осталось никакой.

В глубоком отчаянии я побрёл по руслу обратно, проклиная себя за свою непредусмотрительность. Мечта о большом путешествии на велосипеде рухнула в одночасье. И тогда ко мне в голову пришла мысль вновь обратиться к забытым небесным покровителям…

И когда половина пути уже была позади, я вдруг с изумлением увидел впереди, примерно в 20 метрах, розовое пятнышко средь серых камней. Подбежав к нему, я увидел, что это тот самый розовый пакетик. Он лежал на камнях так, будто кто-то его положил сюда специально. Абсолютно целый! А когда я развернул его, то оказалось что и деньги почти не вымокли. Это было невероятно! Я не мог не заметить этот пакетик, когда шёл вперёд – это однозначно. Ведь на обратном пути я увидел его издалека. И казалось просто чудом, что бурный поток не занёс этот пакетик песком, мусором и камнями.

Тогда я и поклялся, что осуществлю задуманное путешествие во что бы то ни стало. Вот только велосипед меня подвёл…

Друзья, слушая мои рассказы, порой сравнивали меня с Индианой Джонсом. Мне было лестно это слышать. Но на самом деле до киношного героя мне было явно далеко. Учёба, недостаток денег и порой излишнее беспокойство родителей связывали меня куда крепче, чем верёвки врагов голливудского археолога.

Весной 1992 года, накануне преддипломной практики, я послал письмо в Кызылкумскую экспедицию с просьбой прислать мне вызов на практику. Ответ не пришёл, и я уехал на Алтай…

Я тешил себя надеждой съездить в Кызылкумы вскоре после окончания техникума. Но, к сожалению, экономическая обстановка в стране стремительно ухудшалась. Денег на поездку не было. К тому же, в Средней Азии было весьма неспокойно. Русскоязычное население в большом количестве покидало этот регион не только из-за экономической обстановки, но и из-за угроз со стороны местных националистов. Я понял, что перспектива снова побывать в пустыне отодвинулась для меня далеко за горизонт.

В последние месяцы моего пребывания в Киеве Павлова куда-то исчезла. Но накануне успела заинтриговать меня предложением принять участие в экспедиции в Гималаи. Найти её до своего отъезда я так и не смог, лишь оставил в её кабинете свёрток с теми самыми ватманами – на память (себе я мог нарисовать ещё).

Между тем, я нашёл косвенное подтверждение словам Бахтияра о том, что найденные мной петроглифы уже были известны ташкентским археологам. Ещё в Киеве уже известный читателю Глеб Иванов шутя «подарил» мне завалявшуюся в общежитии книжку «Забытые острова». Автором её был учёный-энтомолог Павел Мариковский. Книжка рассказывала о путешествиях автора по пустыням Казахстана. Но главное внимание в ней уделялось, конечно же, насекомым. Поэтому сразу она меня не заинтересовала. Однако воспитанный матерью-библиотекарем в уважительном отношении к книгам, я всё-таки взял её с собой – не валяться же ей по углам студенческой общаги.

Пролистывая книгу дома, я наткнулся в ней на зарисовки наскальных рисунков из казахских пустынь. Стилистика этих рисунков показалась мне очень похожей на стилистику рисунков из Тамдытау, только вместо верблюдов там преобладали козлы. По словам автора книги, такие петроглифы распространены в пустынях Казахстана, и он встречал их едва ли в каждом ущелье.

Географически пустыни Казахстана и Узбекистана представляют собой единое целое ландшафтно-климатическое пространство. Это уже в ХХ веке их разделили на карте границами с помощью линейки и карандаша. В древности же здесь кочевали если не одни и те же, то родственные племена. Поэтому, наверное, и стилистика рисунков отличается не сильно.

Геолог Т. Менчинская, автор книги «Бирюза», «попала» ещё ближе:

«Кроме многочисленных археологических находок, указывающих на места обитания древних племён <…>, нами были встречены наскальные рисунки <…> в горах северного Тамдытау (на выположенной чашеобразной местности, закрытой со всех сторон горными грядами). По отходящему к юго-западу ущелью, встречались отдельные зарисовки верблюдов, видимо, указывающие направление пути».

Вряд ли Менчинская имела ввиду те самые петроглифы, которые обнаружил я (описание местности не сходится). Но её упоминание об этих рисунках говорит о том, что петроглифы, обнаруженные мной, не единственные в пределах кряжа Тамдытау. После этого уже не приходится удивляться тому, что пресыщенные находками наскальных рисунков ташкентские археологи, хотя и знали, но молчали о петроглифах Тамдытау. Могли бы и известить о них власти Зарафшана хотя бы для того, чтобы те обеспечили охрану этого археологического памятника. Например, от тех же бульдозеров, представитель «племени» которых оставил следы своих гусениц на первой из обнаруженных мной группе рисунков.

Это в Европе наскальные рисунки являются редкостью. А кочевники Центральной Азии, видимо, весьма любили разрисовывать отполированные вековыми ветрами скалы пустынь. И, наверное, действительно такие разрисованные скалы являлись важными ориентирами среди голых и очень похожих друг на друга ущелий.

В Узбекистан я собрался только весной 2005 года. Со мной вызвался поехать мой друг Алексей. Но если я ехал в пустыню, преследуя конкретные цели, то мотивы, которыми руководствовался мой друг, так и остались для меня загадкой.

Накануне поездки я был преисполнен самыми смелыми ожиданиями. Но, к сожалению, удача почему-то покинула нас с самого начала, значительно омрачая впечатления от путешествия. Вначале по разным причинам несколько раз приходилось откладывать наш отъезд. А когда мы, наконец, прибыли на вокзал, кассир почему-то продала нам билеты на уже отправившийся поезд. Затем, уже сидя в вагоне поезда, мы обижались друг на друга из-за всяких пустяков. Когда же, помирившись, я стал с усмешкой рассказывать Алексею о своих походных приключениях, он, округлив от ужаса глаза, строго меня спросил: «Ты почему не рассказывал мне это раньше? Если бы я всё это знал, то ни за что бы с тобой не поехал!»

Неприятные воспоминания оставило у нас общение с казахскими и узбекскими таможенниками. А в первый же час пребывания в Ташкенте нас лихо «развёл на деньги» местный таксист. После этого мы стали беспрерывно пребывать в тревожном ожидании какой-нибудь очередной неприятности со стороны окружавших нас повсюду узбеков. И особенно, по совету местных русских, сторонились милиции…

По приезду в Зарафшан нам прибавилась ещё одна головная боль: в трёхдневный срок после пересечения границы мы были обязаны зарегистрироваться по конкретному адресу. Без этой регистрации у нас возникли бы большие проблемы если не во время пребывания в Узбекистане, то при выезде из него – точно. Но по какому адресу регистрироваться, если ни у меня, ни тем более у Алексея, во всём Узбекистане не было ни родственников, ни друзей. Робкую надежду я возлагал на Шалунову…

В Зарафшан мы приехали глубокой ночью, успев опять основательно рассориться в пути. К тому же у Алексея сильно разболелся желудок, вероятно, из-за приступа гастрита. Поставили палатку в километре от города, прямо посреди пустыни. Утром, пока Алексей ещё спал, я ушёл в город искать Музей истории освоения пустыни.

Нашёл. Но оказалось, что Галина Захаровна Шалунова уже давно в музее не работает. Директором музея теперь была Зоя Михайловна Кустова, приятная и приветливая женщина лет пятидесяти. Зайдя к ней в кабинет, я представился. Но моё имя оказалось здесь забытым - Зое Михайловне оно ни о чём не говорило. Пришлось рассказать ей о себе и о своей находке пятнадцатилетней давности…

О петроглифах сотрудникам музея было известно, но только об одной-единственной группе. Известие же ещё о четырёх группах рисунков явилось для Зои Михайловны интригующей новостью.

Когда я почувствовал доверие к себе с её стороны, пришло время обратиться к ней со своей проблемой…

Подключив своих коллег, и в первую очередь Александра Григорьевича Лузановского, заведующего геологическим музеем, Зоя Михайловна организовала начало процесса…

К палатке я возвращался с хорошими новостями. Алексей же тем временем благополучно отошёл от ночного приступа и встречал меня с уже весёлым настроением. В немалой степени его развеселили две старушки, собиравшие грибы невдалеке от нашей палатки (да, как ни странно, но в пустыне тоже есть какие-то съедобные грибы). Любопытный мальчик, бывший с ними, подбежал к нашей палатке. Но старушки строго прикрикнули на него: «Уйди оттуда! Там лоботрясы живут!».

В этот же день мы перенесли нашу палатку дальше в пустыню - подальше от людских глаз и случайных грибников. Место же было выбрано нами довольно экзотичное: старая заброшенная свалка, пересечённая какими-то канавами и насыпями. Меж обломков бетонных плит, ржавого железа и старых развалов бытового мусора мы выглядели уже, наверное, не просто «лоботрясами», а настоящими бомжами, тем более что в наших паспортах ещё не появились отметки о регистрации.

Два дня, в течение которых стояла замечательная (солнечная, но не жаркая) погода, ушло у нас на оформление регистрации. Зоя Михайловна и Александр Григорьевич очень здорово нас выручили. На третий день, утром, мы получили паспорта с заветными отметками. Путь нашим скитаниям по Узбекистану был открыт. Но погода в этот день стала стремительно портиться, и, едва мы вышли за город и направились в сопки, налетел шквальный ветер, а из свинцовых туч густо повалила снежная крупа.

Поставили палатку в одном из ущелий, и пока Алексей занимался хозяйством, я помчался к петроглифам…

Пришлось напрячь свою память, чтобы вновь отыскать разрисованные скалы. И вот я снова вживую увидел «свои» петроглифы. Фантастическая встреча! Особенно если учесть, что неоднократно я видел их во сне. За прошедшие годы они ничуть не изменились. Вот только изображения «динозавра» я не нашёл среди рисунков. Опять мистика?

В этот раз я заметил, что петроглифы даже в пределах одной и той же скалы имеют разную степень сохранности. Это говорило об одном: рисунки имеют разный возраст. Прежде я не обращал внимания на полустёртые выветриванием изображения, контуры которых уже плохо различимы. Поздние, более чёткие рисунки порой нанесены поверх старых, почти стёртых ветрами. Возможно, наскальные изображения периодически обновляли потому, что они, действительно, служили какими-то указателями.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, я отправился в разведку вглубь Тамдытау. Намеревался вернуться к 10 часам утра. Но моя «разведка» затянулась почти до вечера. Переживал, что Алексей меня потеряет, и что будет на меня обижен за то, что я оставил его одного – не взял с собой. Свою вину собирался искупить на следующий день, проведя для него обширную экскурсию по сопкам.

Днём выглянуло солнце и снова стало тепло. Алексея я застал принимающим солнечные ванны на ближайшем от палатки бугре. Настроение у него было приподнятым, и на меня он нисколько не сердился. В моё отсутствие он тоже не терял зря времени и нашёл на дне ущелья, в скальной ложбине достаточно большую лужу талой воды. Для питья и приготовления пищи мы прихватили достаточно воды из города, а вода из лужи очень явилась кстати для поддержания личной гигиены. Для Алексея эта находка была равноценна личному спасению, поскольку ещё в первый день пребывания в пустыне он запаниковал: «А где мы будем мыться!?».

От моих услуг в качестве экскурсовода Алексей решительно отказался. И не то что бы у него был свой собственный план, просто он, похоже, вообще никуда не собирался отходить от палатки. Он даже не захотел посмотреть на петроглифы! Я был в полном недоумении…

Когда наступила ночь, над сопками взошла полная луна. Я вскарабкался на скалу, под которой мы поставили палатку, и был ошеломлён открывшимся передо мной фантастически красивым пейзажем: гористый ландшафт сиял в лунном свете, словно покрытый тонким налётом инея. При этом вокруг было так светло, что можно было смело отправляться в очередную экскурсию по кряжу. Сдержало меня от этого порыва только сознание того, что ночью нужно хорошо отдохнуть для завтрашних дел. Да и Алексей не понял моего спонтанно вспыхнувшего энтузиазма. А когда на вершине скалы я начал орать от переполнявших меня эмоций он, как мне показалось, даже испугался, тем более что моему крику вторило звонкое эхо…

Вероятно, повышенный уровень адреналина не дал мне долго валяться в спальном мешке… Ещё не растаяли предрассветные сумерки, когда я уже преодолел первый хребет на своём пути и начал штурмовать второй… Преодолевая ущелье за ущельем, хребет за хребтом, я уходил на восток, в ещё неизведанную часть кряжа…

В этот день мне удалось обнаружить ещё две небольшие группы рисунков. А на следующий день я занялся составлением схемы расположения петроглифов в обследованном районе. В тот же день мы вернулись в Зарафшан и я передал эту схему Зое Михайловне и Александру Григорьевичу. После этого мы посидели за чаем и душевно побеседовали. Это была наша прощальная встреча. Дальше путь нашей «экспедиции» лежал в Учкудук…

К сожалению, мы были очень ограничены во времени и, заботясь о пополнении своей геологической коллекции, я не смог уделить время петроглифам Букантау. Я вообще очень многое не успел в ходе той «экспедиции»…

После возвращения из Узбекистана я некоторое время переписывался с Зоей Михайловной и Александром Григорьевичем. Выслал для музея фотографии наскальных рисунков. Они, в свою очередь, писали, что по оставленной мною схеме нашли все группы петроглифов.

Несмотря на то, что путешествие в Кызылкумы получилось куцым, самое главное дело было сделано: наскальные рисунки и моё имя в связи с ними были возвращены из забвения. С этой поры пустыня стала сниться мне очень редко…

Глава 10 Агаты

24 августа 2002 года я медленно брёл вдоль красноватых глинистых обрывов Камского водохранилища, тщательно осматривая песчаный берег, усеянный редкой невзрачной галькой, местами заваленный брёвнами топляка и стволами упавших с обрыва деревьев. Надежда отыскать здесь кости мамонтов, ну или хоть какие-нибудь древние кости, таяла с каждым километром. Моё внимание привлекали лишь редкие ржавые железки, среди которых встречались старинные кованые гвозди да остатки нехитрой бытовой утвари середины прошлого века.

Идея искать здесь, в окрестностях Чёрмоза, кости мамонтов пришла мне в голову ещё в детстве. Услышав рассказ бабушки о том, как мой дед выкопал из обрыва местной речки Головнихи огромный бивень, я логично предположил, что в глубине обрыва мог остаться и череп. А где череп, там могут быть и другие кости. Быть может, там вообще залегает целый скелет! Когда же отец признался в том, что находил под обрывами Головнихи странные булыжники, очень похожие на зубы мамонта из моей коллекции, одинокий скелет древнего слона превратился в моём воображении в целое мамонтячье «кладбище».

Много лет я мечтал приехать в Чёрмоз с лопатой и заняться там палеонтологическими раскопками. И вот я здесь. Правда, без лопаты. Вначале надо было произвести разведку. И, конечно же, я надеялся на лёгкую добычу в виде вымытых из обрыва костей или зубов. Однако мне не повезло: обрывы Головнихи уже давно оплыли и поросли густой травой. Оставалась надежда на обрывы водохранилища, ведь там обнажались те же осадочные отложения…

Однако удачи не было. Впечатляющей находкой был только остов небольшого деревянного судна, едва выступающий над поверхностью сырого песка у самой кромки воды. И всё…

Но когда я уже почти смирился с мыслью, что в Пермь придётся возвращаться ни с чем, унылое однообразие сырого песка под моими ногами вдруг нарушила медово-жёлтая галечка…

Нагнувшись и подняв камень, я был ещё больше изумлён, обнаружив по бокам его густые белые полоски. «Да это же агат! Медово-жёлтый сердоликовый агат!» - пронеслось в моих мыслях. Но откуда он здесь взялся!? Бывают же чудеса!..

Агаты из камского галечника. Чёрмозский агат – справа (вид с двух сторон). Фото автора.

Спустя год ещё один камский агат случайно обнаружился в моём домашнем аквариуме. Да, и в таких местах порой совершаются чудные находки! Произошло же это при следующих обстоятельствах. Гальку для аквариума я собирал на берегу Камы, выбирая наиболее цветастые экземпляры. Там же однажды нашёл и желвачок тёмно-медового сердолика. Вместе с другой галькой бросил его в аквариум. Но вся галька на его дне, в том числе и этот камень, со временем стали обрастать зелёной слизью. И при очередной чистке аквариума у меня возникла мысль найти сердолику более достойное применение. Я решил отнести его своему знакомому, который руководил детским камнерезным кружком: быть может, этот камень пригодится для юных ювелиров.

― А ты не хочешь его разрезать? – спросил меня Андрей, измерив камень опытным взглядом.

― Зачем? – удивился я.

― Так, на всякий случай. Вдруг там что-нибудь есть?

― Ну, ладно, давай попробуем, - согласился я.

Мы подошли к «отрезному» станку. Андрей нажал на кнопку, поднёс камень к бешено вращающейся фрезе, и металлический диск с алмазным напылением с оглушительным скрежетом стал врезаться в камень. Ещё несколько секунд – и камень был располовинен. Андрей взглянул на мокрый срез, и, приподняв брови, протянул половинки камня мне. Теперь была моя очередь удивляться: на полупрозрачном желтовато-коричневом спиле виднелось несколько беловато-серых концентрических колец, своими изгибами повторявших конфигурацию камня. Это был агат!

«Картина» из камского галечника. Преобладает яшма. Работа и фото автора.

Камский галечник, как и галька её притоков – продукт ледникового периода. Ледниками и талыми водами её сносило с Уральских гор, вымывало из прежних осадочных отложений, но в любом случае это твёрдый остаток разрушения древних гор, ныне уже не существующих, достигавших в пермском периоде высоты, быть может, современных Гималаев. Камский галечник практически на 100 процентов образован кремнистыми породами – наиболее твердыми и прочными. Обусловлено это тем, что галечник этот в течение геологической истории Урала многократно перемывался, переносился с места на место. Все менее твёрдые и трещиноватые экземпляры, не устойчивые к химическому выветриванию и механическому истиранию, за миллионы лет разрушились. В числе кремнистой камской гальки довольно много кварцита, яшмы, белого кварца. Реже встречается халцедон. Изредка – горный хрусталь, окремнелые окаменелости из осадочных пород, прочие диковинки. Камские агаты – это наследие древних уральских вулканов, вулканов каменноугольного и пермского периодов.

Как и со многими другими драгоценными и полудрагоценными камнями, с агатами я был заочно знаком ещё с детства. Но если в моей детской коллекции периодически появлялись ложные «аметисты», «изумруды», «рубины», характерный для агатов полосчатый рисунок не давал повода спутать его с каким-либо другим камнем. Первые агаты появились в моей коллекции, когда мне было 16-17 лет. Это были подарки от моих первых учителей геологии: два голубоватых камешка родом с Тиманского кряжа. Конечно же, очень хотелось найти агаты и самому, но мечтать о таких находках в кременчугских гранитных карьерах не приходилось по той простой причине, что в гранитах агаты не встречаются.

Агаты и халцедон Тиманского кряжа. Фото автора.

Агаты «любят» районы современного и древнего вулканизма, где горячие гидротермальные растворы, циркулируя в толщах застывшей лавы, сбрасывали на стенках трещин и газовых пустот свой минеральный «груз», состоящий в основном из двуокиси кремния (кремнезёма). Кремнезём, осаждаясь из раствора, кристаллизовался в виде сильно вытянутых, тончайших кристалликов кварца, образующих волокнистую структуру, различимую только под микроскопом. Такие минеральные образования называются халцедоном. Внешне халцедоны похожи на окаменевший воск, парафин или желе. Они полупрозрачны и бывают окрашены в самые разные цвета и оттенки. Заполняя трещины, поры и газовые пустоты в вулканических породах, халцедоны образуют жилы и линзовидные включения. Поскольку же отложение кремнезёма чаще всего носит ритмический характер, каждый ритм этого процесса оставляет в память о себе след в виде слоя определённого цвета. Толщина каждого такого слоя колеблется от первых микронов до первых миллиметров, а количество их может достигать от нескольких единиц до нескольких тысяч. В изломе или срезе камня эти слои выглядят как ритмично окрашенные полоски, например, как чередование молочно-белых и голубовато-серых полос, белых и оранжево-жёлтых, чёрных и почти бесцветных или белых. Такие полосатые халцедоны и называются агатами.

Многие годы для меня, жителя среднего Приднепровья, самым ближним местом «обитания» агатов виделся Крым. Другие же агатоносные провинции Советского Союза располагались ещё дальше – на Урале, Кавказе, в Сибири, в Средней Азии, на Камчатке и Курильских островах. Но об этих дальних уголках своей Родины оставалось только мечтать.

Впрочем, особой досады по этому поводу не было, поскольку я знал, что всё у меня ещё впереди. А пока меня вполне удовлетворяли фотографии агатов в книгах, ведь их естественную красоту не могла испортить даже отвратительная советская полиграфия. Самоцветные топазы, бериллы, гранаты часто смотрелись на подобных иллюстрациях невзрачно, но агаты всегда весело рябили своими полосками, и даже на картинках их невозможно было спутать ни с какими другими минералами.

Индивидуальная привлекательность агата сделала его популярным камнем ещё в древности. Ювелиры стали использовать его уже 5-6 тысяч лет назад. Именно такой возраст имеют вырезанные из агата печати, найденные при раскопках на территории Египта, Ближнего Востока и Закавказья. Халцедоны с прямыми полосками – ониксы – приобрели особую популярность в античные времена. В Древней Греции и Риме из них вырезали, ловко используя разноокрашенные слои, рельефные миниатюры – так называемые камеи. В наши дни агаты – сравнительно недорогие ювелирные и поделочные камни – пользуются особой популярностью не только у ювелиров и модниц, но и у собирателей камня.

Полированные агатовые галечки из коллекции автора.

Впервые добраться до мест «обитания» агатов судьба позволила мне только летом 1991 года. Тогда, в составе группы студентов Киевского геологоразведочного техникума, меня отправили на Чукотку - на практику. Девять часов мы летели на самолёте до заполярного города Певека, расположенного на берегу Северного Ледовитого океана. А через три дня, после прохождения некоторых формальностей, нас перебросили вертолётом вглубь Чукотки, на Анадырское плато.

В мезозойскую эру – эру расцвета динозавров – Анадырское плато представляло собой зону активного вулканизма. Излияния лавовых потоков сопровождались мощными взрывами и выбросами раскалённых газово-пепловых туч. Расползаясь по склонам вулканов и заволакивая речные долины, эти тучи сжигали всё живое на своём пути. Поскольку в те далёкие времена климат здесь был куда комфортнее, чем ныне, под жарким натиском лавовых потоков и раскалённых пепловых туч гибли и доисторические леса, и тогдашние хозяева планеты – динозавры.

Ещё перед отправкой из Певека начальник нашего геолого-съёмочного отряда, носивший неблагозвучную фамилию Пукало, с комсомольской улыбкой живописал нам о минералогических сокровищах, которые ожидают нас в районе проведения работ. Аметисты, горные хрустали, агаты, ониксы, касситерит - всё это, по его словам, валяется там под ногами на каждом шагу. Слова нашего начальника безмолвно подтверждал небольшой желвак медово-жёлтого халцедона, лежавший на столе в его рабочем кабинете, о который его подчинённые во время совещаний равнодушно тушили сигареты. Посчитав, что этот камень не заслуживает такого отношения к себе, однажды я незаметно умыкнул его.

В первый же день пребывания на Анадырском плато мы бросились искать агаты вдоль речушки Кыплатап, на берегу которой расположилась база нашего геолого-поискового отряда. Речушку эту в любом месте можно было перейти вброд, а прозрачнейшая вода позволяла рассмотреть все камни на её дне. Камни были очень красивы, с разнообразной расцветкой: красные, розовые, жёлтые, зелёные, фиолетовые, серые, белые, чёрные. Всё это были древние вулканические породы – липариты, фельзиты, витрофиры, а также спёкшиеся от вулканического жара туфы - игнимбриты. Но ни одного, даже самого захудалого, агата среди этих камней мы не нашли. Не нашли мы их и в курумах - россыпях остроугольных обломков, покрывавших склоны и вершины местных гор, как не нашли и обещанных Пукало кристаллов горного хрусталя, аметиста, касситерита. Поверив словам вчерашнего комсомольского агитатора, мы просто пали жертвами его номенклатурного красноречия, в котором он достаточно поупражнялся на комсомольских собраниях. По свидетельству старых полевиков, этот Пукало геологом был никудышным, а начальником отряда его назначили только потому, что больше было некого - большинство опытных геологов, почувствовав ухудшение экономической обстановки на Севере, уехало на «материк».

Но практика есть практика: в конце концов, не за минералами нас сюда привезли – надо было работать. Каждый день мы отправлялись в маршруты, пролегавшие по склонам абсолютно голых каменистых сопок, по долинам быстрых рек, через многочисленные ущелья и распадки. Из маршрутов мы выносили в рюкзаках десятки килограммов глиняных проб, которые потом, после просушки, должны были отправить в Певек, в лабораторию спектрального анализа. Перед нашим отрядом стояла задача оконтурить уже известное месторождение золота, связанное с жилами так называемых вторичных кварцитов. Обломки этих пород довольно часто валялись у нас под ногами. Но золото в них было тонкодисперсным (пылевидным), и увидеть его, разглядывая свежие сколы мы не надеялись.

Лично я был рад уже тем разноцветным галькам, которые устилали берега и дно холодного и быстрого Кыплатапа, а также многочисленных ручьёв, впадающих в него. Но робкая вера в случайные находки обещанных Пукало самоцветов ещё продолжала теплиться в душах некоторых из нас. И такие находки порой, действительно, случались…

Полярный день позволял гулять по тундре практически круглосуточно, чем я и пользовался: днём ходил в рабочий маршрут, а солнечной ночью – в самодеятельный. Меня завораживали местные ландшафты, напоминавшие известную по фотографиям поверхность Луны. Я готов был бродить по этим «лунным» горам и ущельям, не зная усталости, до бесконечности. А журчащие прозрачными ручьями долины заманивали меня россыпями разноцветной гальки всё дальше и дальше. Только под утро я возвращался на базу и ложился спать на три-четыре часа. Конечно, не высыпался. Но спокойно спать среди окружавших меня «инопланетных» ландшафтов я не мог…

В этих ночных вылазках мне порой встречались камни с пустотами, в которых торчали мелкие кристаллики кварца – не больше пяти миллиметров. А студент Мишка Новиков однажды принёс из маршрута настоящую друзу горного хрусталя. Кристаллы в ней были крупные, но сильно побитые и частью покрытые лишайниками. Неизвестно сколько лет эта друза пролежала под солнцем, на ветру, сколько раз скатывалась вниз по осыпи, поэтому её эстетический вид сильно пострадал. Но в то же время Мишкина находка укрепила нашу веру в удачу…

После того, как прилегающие к месту базирования отряда площади были опробированы, нас перебросили на вездеходах в удалённый район – на берег реки Элькаквун.

Элькаквун оказался в несколько раз шире и заметно глубже Кыплатапа. Соответственно, шире была и его долина. Первый вечер, проведённый на берегу этой реки, я посвятил знакомству с местной галькой и осмотру окрестностей в бинокль. Погода стояла такая тихая и безоблачная, что я, присев на камень, невольно погрузился в раздумья. Мои товарищи, угомонившись после утомительного переезда, крепко спали. В двух шагах от меня мерно журчала по цветным камешкам речка. Над поймой, по другую сторону от реки, зависло маленькое белое облачко блинообразной формы. Пока я рассматривал в бинокль дальние сопки, это облачко медленно увеличивалось в размерах и столь же медленно поднималось вверх. Затем воздушным течением его стало тихо сносить вправо, и я не заметил, как на его месте стало расти как бы из ничего другое облачко точно такой же блинообразной формы. Его тоже стало сносить вправо, вслед за первым. Я вначале не придал этому природному процессу значения. Но когда на том же самом месте постепенно «материализовалось» третье, точно такое же облачко, и тоже поплыло вслед за первыми двумя, мне стало интересно. Потом «материализовалось» четвёртое облачко, пятое… В конце концов, целая цепочка из белых «блинов» выстроилась над тундрой вдоль реки. Всё это выглядело так, словно незримый иллюзионист демонстрировал мне свои фокусы…

Руководил нашей студенческой бригадой бывалый геолог Боря. На следующий день он поставил перед нами задачу пройти намеченные профили на другом берегу Элькаквуна. Нам повезло, что в этот раз вездеходчик Белецкий, доставивший нас сюда, не успел укатить на базу. А то накануне двое наших ребят уже пытались самостоятельно форсировать Элькаквун, и одного из них сбило с ног быстрым течением. Хорошо, что напарник успел ухватить его за курточку, а то пришлось бы потом ловить его по течению.

Мне и моему напарнику Сергею достался профиль, проходивший через резко выделяющийся на фоне покатых сопок скалистый гребень. Причём он выделялся не только резкими очертаниями, но и чёрным цветом. Я сразу предположил, что сложен он базальтами - довольно редкими в этих местах породами. А где базальты - там могут быть и агаты. Агаты любят «гнездиться» в пустотах базальтов, некогда заполненных магматическими газами.

Восседая на вездеходе, мы стремительно форсировали Элькаквун и помчались по пойменной тундре в сторону чёрного гребня. Белецкий «десантировал» нас прямо у его подножия, заваленного большими глыбами, и помчал свой вездеход дальше – развозить по профилям других студентов.

Чёрная скала и глыбы у её подножия действительно оказались сложены базальтом. Это была базальтовая дайка – крупное жилообразное тело застывшей магмы. Когда-то эта магма заполнила собой тектоническую трещину в толще остывших вулканических лав. Миллионы лет спустя процессы эрозии и выветривания постепенно высвободили крепкую базальтовую дайку от окружающих её менее крепких пород. Поэтому-то она и стала возвышаться над окружающей местностью.

― Здесь должны быть агаты, - со знанием дела сообщил я Сергею.

Хотя, конечно же, я понимал, что агаты – отнюдь не породообразующие минералы базальтов, а вторичные образования. Они могут быть в базальтах, а могут и не быть. Но на всякий случай я застолбил за собой «пророчество»…

Сергей не был геологом, и в камнях он мало что понимал, хотя и не был к ним равнодушным. Он учился на геофизика в Пермском политехническом институте, а в нашу киевскую команду попал совершенно случайно, и только потому, что ему не досталось места для прохождения практики по его специальности.

Беглый осмотр глыбового развала дал отрицательный результат. Но я не сдавался…

― Давай вначале пройдём профиль, а потом будем искать агаты, - предложил Сергей.

Я согласился. А когда дело было сделано, неподалёку от базальтового гребня мы стали находить мелкие осколки агатов. Я мысленно торжествовал: моё предсказание сбывалось! Это были первые агаты, обнаруженные нами за целый месяц прохождения практики. Причём никто из нашей команды ещё не мог похвастаться подобным успехом.

Прочёсывая прилегающую территорию, мы стали находить обломки агатов ещё и ещё. Но лишь редкие экземпляры могли бы стать украшением минералогической коллекции. Подавляющее большинство обломков были слишком мелки и трещиноваты. Агаты были преимущественно голубоватые с белыми полосками, но самый крупный из них имел коричневатую окраску и голубые полоски. Увлёкшись поисками, мы перестали замечать летевшие друг за другом часы. Между тем, полярное солнце уже коснулось вершин гор, тем самым обозначив полночь…

К Элькаквуну мы вышли около трёх часов ночи. Так поздно ещё никто из нас не возвращался в лагерь. Но нам ещё предстояло форсировать вброд стремительный поток. Было немного страшновато. Но выбора не было, поскольку все в лагере уже давно спали, а Белецкий угнал вездеход на базу. Подняв борта болотных сапогов, мы осторожно вошли в реку. Какая здесь глубина? Дно видно отлично, но в идеально прозрачной воде глубину на глаз не определишь: то ли выше колен будет, то ли по пояс. В любом случае главным теперь было не потерять равновесие на скользкой гальке, устилавшей дно реки. Поскользнуться же было очень легко. Наверное, если бы не наши рюкзаки, набитые десятками проб, которые делали нашу поступь более тяжёлой, мы бы не смогли устоять в потоке Элькаквуна.

Форсирование прошло благополучно - нас пошатывало, но с ног не сбило. На середине реки вода едва не заливалась в наши сапоги – не хватило буквально двух сантиметров. Услышав плеск воды, из палатки вышел Боря – в одних трусах и с биноклем в руках. Встретив нас, он предложил нам поесть, но мы отказались. Было видно, что он очень недоволен нашей задержкой…

На следующее утро, давая разнарядку по маршрутам, он скупо обратился к нам:

― Сегодня агатов вам не дам. Пойдёте по тундрятине…

В маршруте мы действительно шли в основном по травянистой долине Элькаквуна, то и дело спотыкаясь о кочки. Зато наелись голубики и вернулись в лагерь раньше всех. Сварили суп из запасённой ранее оленины и занялись своими делами: Серёга пошёл ловить рыбу, а я - в разведку по ручью Бурому, впадавшему в Элькаквун рядом с нашим лагерем. Меня манили видневшиеся вдалеке скальные обнажения…

Поднимаясь по ручью, я, как всегда, осматривал валуны и гальку. В основном это были разноцветные липариты и вулканические туфы. Но в отличие от кыплатапских «собратьев» они часто содержали обнадёживающие тонкие прожилки халцедона, иногда с полосчатым рисунком.

До манивших меня скал я так и не дошёл, повернул обратно. Время уже подходило к полуночи и очень хотелось спать. А на следующий день Боря отправил нас в маршрут в этом же направлении, и я увидел, что прошлой ночью не дошёл лишь несколько сот метров до уникального объекта – многометровой колонны, сложенной окварцованным андезитом.

Колонна протыкала травянистую лужайку в верховьях долины, словно указательный палец подземного гиганта. Высотой она была, наверное, с пятиэтажный дом. На фоне сглаженного контура окружающего ландшафта она смотрелась столь необычно, что поначалу, увидев её, мы даже не поверили своим глазам. Я очень жалел, что не прихватил с собой фотоаппарат. Всё тело этой колонны было пронизано мелкими щелевидными пустотами, стенки которых покрывали бархатистые щётки кварца на подложках из голубоватого халцедона, местами с агатовым рисунком. Коллекционный интерес столь мелкие образования, на мой взгляд, не представляли. Зато сама колонна произвела на нас неизгладимое впечатление…

Следующая встреча с агатами состоялась у нас спустя неделю. В тот день Белецкий высадил нас неподалёку от речушки Пыкарваам. Едва мы соскочили с вездехода на каменную россыпь, как тут же увидели обломки халцедона и агатов. Отложив работу, мы принялись собирать их и вскоре установили источник, откуда выкрашивались эти халцедоновые полосатики. Источниками агатов являлись странные округлые булыжники, хорошо выделявшиеся на фоне угловатых обломков курумника. Халцедон и агаты заполняли собой сердцевинную часть этих валунов. Но разбивая загадочные булыжники молотками, мы получали лишь худосочные и трещиноватые обломки агатов.

Тем временем, закончив развозить студентов по профилям, вернулся Белецкий. Проезжая на вездеходе мимо, он был заинтригован тем, как мы старательно что-то ищем среди камней. Узнав, что дело в агатах, он вылез из кабины вездехода, вооружился геологическим молотком и присоединился к нам. Он же объяснил нам, что булыжники с агатами – это древние вулканические бомбы. Разбив несколько бомб и убедившись в наличии в них агатовой сердцевины, Белецкий открыл дверцы пассажирского отсека и стал забрасывать в него эти камни целиком - словно это была свекла или картошка. Мы поинтересовались у него, что он собирается делать с ними дальше. И получили ответ, что, мол, бомбы с агатами лучше распиливать, а не разбивать...

«Хорошо Белецкому – у него есть вездеход!» - подумал я. А мы, бедные студенты, можем унести отсюда только то, что выдержат наши плечи.

Закидав в вездеход несколько десятков бомб, Белецкий уехал, а мы продолжали колотить их молотками, медленно продвигаясь вверх по склону сопки. Плоды наших трудов были скромны. Белецкий был прав: молотком хороший агат не выколотишь. И мы уже готовились бросить это дело, когда, расколов очередную бомбу, я обнаружил в ней полость с матовыми многогранниками. Это были кристаллы кварца, покрытые каким-то сажистым налётом. Налёт легко смылся водой, когда я окунул камень в ручей, и кристаллы засверкали на солнце своими зеркально-гладкими гранями. Кварц оказался дымчатым, по густоте окраски приближаясь к чёрному мориону. Взявшись за работу с новым вдохновением, мы расколотили ещё несколько бомб с кристаллами внутри…

Перевалив через гору, мы вновь наткнулись на вулканические бомбы. Правда, в этот раз они были маленькие, размером с грецкий орех, а их сердцевина тоже была выполнена агатом, либо была полой, с кристаллами горного хрусталя, дымчатого кварца или мориона. На прочёсывание склона у нас ушло ещё два часа. Наибольшее число симпатичных образчиков собрал Сергей - как всегда он был проворнее меня.

В лагерь вернулись в час ночи. А на следующее утро немногословный Боря устроил нам «разбор полётов»:

― Поисками агатов нужно заниматься в конце маршрута, а не вначале!..

В принципе, Боря был прав. Но ведь агаты не являются под ногами по заказу. Тут уж как повезёт…

Несмотря на недовольство Бори, в глазах ребят мы были везунчиками. Никто кроме нас агаты не находил. У нас словно было чутьё на них. Нам завидовали. А Сергей, перед выходом в очередной маршрут, загадал желание: чтобы сегодня нам агаты не встретились. Но в этот раз дело было даже не в том, что нам обоим было неудобно перед Борей, ведь он сильно переживал за нас, когда мы возвращались на пять-шесть часов позже всех, а в том, что сегодня было очень холодно, и в любую минуту мог начаться дождь. Такую погоду лучше пережидать в палатке, не высовывая нос из ватного спальника, чем бродить по сопкам до полуночи, собирая агаты.

Но нам не повезло: почти в самом конце маршрута я подобрал обломок бомбы с превосходным тонкослоистым агатом цвета варёной сгущёнки. «А я уже надеялся, что проскочили», - задумчиво и с досадой промолвил Сергей. Дальше всё пошло в «автоматическом режиме»…

Среди наших трофеев опять были мелкие агаты, а также щётки дымчатого кварца. Но в этот раз мы управились быстро: уже в 9 часов вечера вернулись в лагерь. Возможно, нас просто подгонял холод.

Но нам не повезло: почти в самом конце маршрута я подобрал обломок бомбы с превосходным тонкослоистым агатом цвета варёной сгущёнки. «А я уже надеялся, что проскочили», - задумчиво и с досадой промолвил Сергей. Дальше всё пошло в «автоматическом режиме»…

Среди наших трофеев опять были мелкие агаты, а также щётки дымчатого кварца. Но в этот раз мы управились быстро: уже в 9 часов вечера вернулись в лагерь. Возможно, нас просто подгонял холод.

А через несколько дней, в самом последнем маршруте, поднимаясь по крутому каменистому склону, я почти уткнулся носом в «ёжик» из кристаллов горного хрусталя, который лежал на плоской поверхности одной из глыб так, словно его кто-то туда аккуратно положил. Особенно удивительным было то, что столь изящная штучка практически не пострадала в хаосе каменной осыпи.

Ещё через несколько дней за нами прилетел вертолёт из Певека… Было очень жаль покидать эти красивейшие места с «лунным» ландшафтом, с чистейшими реками и воздухом, с солнечными ночами и бомбами с начинкой из агатов. Улетая с Чукотки, я тешил себя надеждой, что когда-нибудь снова вернусь туда.

Уже в Киеве мне представилась счастливая возможность облагородить внешний вид найденных на Чукотке агатов. Под руководством опытного мастера, я впервые осваивал ремесло шлифовщика и полировщика камня. Дело это оказалось не лёгким и даже немного нудным, но результат стоил затраченных усилий и проявленного терпения. В полированных срезах рисунок моих агатов приобрёл чистоту и глубину. Но больше всего меня поразил желвак жёлто-коричневого халцедона, спасённый от певекских курильщиков. Внешне почти однородный, в срезе он оказался пейзажным ониксом: среди бежево-серых и белых полос можно было разглядеть лесистую, покрытую снегом сопку, берег заледеневшей реки, и весь этот пейзаж был подёрнут лёгкой «зимней» дымкой.

Пейзажный оникс. Чукотка. Фото автора.

Внизу – так он выглядел тогда, когда об него тушили сигареты.

Сердоликовый (вверху) и чёрные агаты в проходящем свете. Фото автора.

Голубой агат в отражённом и проходящем свете. Фото автора.

Давно я мечтал побывать в Крыму на Карадаге, славящемся своими сердоликами, агатами, зелёным трассом и скалами причудливых очертаний. Чего стоят только Золотые Ворота – огромная каменная арка, торчащая из моря у скалистых берегов Карадага. Мои учителя и старые книги рассказывали мне о знаменитой Сердоликовой бухте, где можно было собрать целую коллекцию из самоцветных галек. Более того, я знал, что большой интерес представляют для геолога и породы, которыми сложен Карадаг – древний вулканический массив. Вулканы Карадага извергались в юрском периоде и являлись, наверное, ровесниками вулканов Чукотки.

Горный Крым я начал осваивать в мае 1992 года, во время прохождения геологической практики. Тогда мне удалось покорить горы Чатырдаг и Демерджи. В 2001-м и 2004-м годах с женой Верой мы покорили едва ли не половину Горного Крыма. Входил в наш «проект» и Карадаг, но достичь его нам помешало неблагоприятное стечение обстоятельств. Добраться до Карадага мне удалось только в 2007 году, уже с другой женой и спутницей, Наташей.

В приморский посёлок Курортное, расположенный у западного подножия Карадага, мы прибыли ночью. Палатку поставили на высоком одиноком холме, доминировавшем над окружающей долиной и посёлком. Полюбовались огнями ночного курорта и легли спать. А рано утром, пока Наташа ещё досматривала сны, я с нетерпением отправился на расположенный внизу пляж собирать карадагскую гальку. Моё воображение, впитавшее геолого-романтические очерки о Карадаге, рисовало этот галечный пляж как россыпь разноцветных камешков, из которых можно было собрать замечательную коллекцию пород и минералов близлежащего вулканического массива. Но внизу меня ждало некоторое разочарование…

Пляжный галечник оказался на 90 процентов состоящим из окатанного гранитного щебня. А поскольку в Крыму гранитов нет, было понятно, что щебень был привозным – с месторождений Украинского щита. Наверное, берег засыпали гранитным щебнем с целью его укрепления. Ещё в середине 80-х годов я слышал от знакомых, будто знаменитый карадагский пляж засыпали щебнем и даже забетонировали. Но слух о бетонировании пляжа, к счастью, оказался преувеличением.

Впрочем, гранитный щебень не испортил пляж. За два десятилетия щебёнку так окатало прибоем, что взгляд обывателя уже не мог отличить её от природной морской гальки. Да и сам щебень был выбран весьма удачно: в получившейся из него гальке теперь можно было собрать превосходную коллекцию разноцветного гранита, кварца и сияющего «перламутром» полевого шпата.

Гальки вулканических пород Карадага. Зелёные – трасс, тёмные – миндалекаменный базальт.

Миндалины заполнены халцедоном (агатом), кахолонгом, цеолитами. Фото автора.

И всё-таки природу до конца не победишь: примерно 10 процентов пляжного галечника составляли «выжившие» после гранитной экспансии «аборигены». В составе «аборигенов» преобладали чёрные и тёмно-серые гальки андезита и вулканических туфов. Изредка попадались зелёные гальки трасса. Причём трасс был разный – от серо-зелёного до голубовато-зелёного. Сердоликовых и агатовых галек не нашёл, но чёрные и серые гальки вулканических пород часто содержали в себе мелкие вкрапления голубоватого и коричневатого халцедона. Большинство из них имели ясно различимую агатовую структуру и достигали полтора сантиметра в поперечнике. В некоторых андезитовых гальках включения халцедона и агатов содержались в большом количестве и в окружении включений других гидротермальных минералов - в основном зелёного селадонита и белого кахолонга. В самом халцедоне иногда наблюдались белые пушистые «бубенчики» минерала морденита.

В тот же день мы совершили морскую прогулку на теплоходе вдоль скалистого карадагского берега. А во второй половине дня присоединились к экскурсии, отправлявшейся на Карадаг по горным тропам. Длилась она более трёх часов. Впечатлений было много. Но требования к экскурсантам были очень строгие: нельзя было не только сходить с туристической тропы и рвать растения, но и подбирать какие-либо камни (что меня огорчило особенно). За всем этим строго следили работники заповедника и, в первую очередь, наш экскурсовод – приятная девушка спортивного телосложения, научный сотрудник. Самое интересное, что мне удалось заметить в скалах вдоль тропы, были жилы зелёного трасса и мелкие белые прожилки кальцита и кахолонга. О других минералах заповедника мы узнали только со слов нашего гида. В частности, она рассказала, что где-то далеко внизу, под скалами, на берегу бухты встречаются гальки сердоликов и агатов. Ту бухту в честь одного из самоцветов так и назвали - Сердоликовой.

Горный массив Карадаг (вверху). Источник фото: соцсеть «Одноклассники», группа «Любимый Крым».

У берегов Карадага. Арка Золотые Ворота. Источник фото: https://img-fotki.yandex.ru

О знаменитой карадагской Сердоликовой бухте я читал и слышал ещё в детстве и, конечно же, мечтал когда-нибудь побывать на её берегу и собрать там коллекцию крымских самоцветов. Но времена, когда каждый желающий мог осуществить подобный план, давно канули в Лету. В наши дни доступ в бухту оберегают не только морские волны и неприступные скалы, но и работники заповедника. Так что моей детской мечте не суждено было сбыться. Однако счастливый случай неожиданно принёс мне некоторое утешение…

Осматривая лоточные развалы стихийного сувенирного рынка в Бахчисарае, мы заметили на одном из столиков четыре полированных среза сердоликовых галек с весьма тонкослоистым рисунком.

― А откуда эти камни? – спросил я у хозяйки товара.

― С Карадага, - невозмутимо ответила она.

― С Карадага? – изумился я.

― Да, с Карадага. Те парни, которые мне их привезли, так и сказали что с Карадага. А правда это или нет – разве ж я проверю…

― А в какую цену продаёте?

― Если все заберёте, то по 15 гривен отдам.

Я задумался: по 15 гривен – это очень дёшево. Это около 90 российских рублей за камень. В Перми аналогичные срезы агатов стоят в несколько раз дороже. Правда, присмотревшись к полированным пластинам, я обнаружил на каждой из них грубейшие дефекты обработки – следы запилов, а на одной – даже обломленный край. По всей видимости, человек, обрабатывавший эти агаты, не был профессиональным камнерезом и ставил перед собой цель лишь придать им маломальский товарный вид, явно ориентируясь на неискушённого в камнях туриста. То, что это были именно карадагские агаты, вероятнее всего, было правдой. Сердоликами и агатами в Крыму славится только Карадаг, а заграничные камни сюда бы вряд ли повезли.

Наташе камни тоже понравились, но на моём месте эти деньги она потратила бы лучше на крымский мёд или ароматические масла. После недолгих колебаний мы купили и то, и другое, и третье. Пусть у камней была дефектная полировка, истинную красоту агатов этим трудно испортить - так же, как невозможно испортить красоту человеческой души шрамами на теле.

Оставался интересный вопрос: а как заповедные камни оказались на бахчисарайском рынке?..

Срезы карадагских (?) сердоликовых агатов. Фото автора.

Несколько дней спустя мы обнаружили мелкие галечки голубовато-серых агатов на западном берегу Крыма, у села Песчаное. Древних вулканов там поблизости нет - одни осадочные породы: пески, песчаники, гравелиты, известняки. Только небольшие выходы древних шаровых лав к югу от Бахчисарая свидетельствуют о былых подводных извержениях. Происходили они, вероятнее всего, из гравелитов, обнажавшихся в обрывах расположенного рядом мыса Керменчик. Гравелиты – это осадочные породы, состоящие из гравия, скреплённого песчано-глинистым цементом. Материал, из которого формировались эти гравелиты, поступал с уже существовавших в древности крымских гор - его выносили реки. Сейчас там впадает в море речка Альма. И в литературе мне удалось найти упоминание о том, что агаты много раз находили в её верховьях, там, где сейчас расположено Альминское водохранилище. Видимо, найденные нами обломки агатов были вынесены древней рекой именно из тех мест.

В последние годы я пристрастился покупать полированные срезы и галечки агатов на выставке-ярмарке «Магия камня». Там можно приобрести экземпляры с самыми разными расцветками, родом из разных стран и континентов. Правда, далеко не все эти камни приходятся мне по карману…

Некоторые коллекционеры специализируются исключительно на агатах. Такой подход оправдан, поскольку, наверное, в мире нет и двух агатов с абсолютно одинаковым рисунком. Даже разные срезы одного и того же камня могут выглядеть одинаковыми лишь при первом приближении, а на самом деле они разнятся как отпечатки пальцев.

Коллажи из фото со страницы группы ВКонтакте «Минералы и всё о них»

Глава 11 Кремень

В солнечный полдень 8 июня 1986 года я спускался по грунтовой дороге в широкую долину, в которой располагалось село Бабенково. Дело происходило в окрестностях города Изюма Харьковской области. Местные жители мне рассказали, что здесь находятся меловые разработки. Увидев ещё издали, что противоположный склон долины ярко белеет многочисленными оврагами и рытвинами, я понял, что меня не обманули - это обнажалась толща писчего мела.

Ещё в младших классах школы на уроках природоведения учительница рассказывала, что мелом, которым мы каждый день писали на доске, иногда сложены целые горы. Мне тогда это показалось невероятным, ведь мел я видел только в виде маленьких брусочков у школьной доски, и он почему-то всегда был в дефиците. И вот теперь, спустя столько лет, я смог воочию убедиться, что такое всё-таки возможно. Правда, по меркам альпинистов, передо мной была не гора, а лишь заурядный холм, возвышенность. Но в масштабах школьных мелков это была всё-таки «гора» - просто неисчерпаемая гора мела.

Увидев впереди главную цель своего путешествия, я радостно прибавил шаг. Моя душа трепетала в предвкушении интереснейших находок – окаменелостей древней морской фауны, о которых прежде мне лишь доводилось читать в книгах.

В утро того дня мне исполнилось 17 лет. И, несмотря на отсутствие праздничного стола, желанных гостей, поздравлений и подарков, настроение у меня было весьма приподнятым. В этот день я сам себе сделал самый лучший подарок, о котором только мог мечтать, – настоящее путешествие!

Всю ночь накануне я провёл в пути. Три часа электропоезд «Харьков – Изюм» мчал меня без остановок сквозь степи и соловьиные перелески, мимо проносились огни дремлющих станций. Под стук колёс в голове крутилась любимая песня детства – «Мой адрес – Советский Союз», а сердце было наполнено ожиданием чего-то очень значительного в моей жизни, ведь это было моё первое абсолютно самостоятельное путешествие, о котором родители пока ничего не знали (если бы знали, то не отпустили).

Изюм встретил меня прохладными предрассветными сумерками. По пустынным улицам я вышел на окраину города. Моей целью были меловые карьеры, а в них – окаменелые остатки древних морских животных. Но уточнить их местонахождение у местных жителей пока не представлялось возможным, поскольку в столь ранний воскресный час бодрствовали только разве что птицы, наполнявшие своими трелями туманный воздух воскресного дня. Правда, это обстоятельство меня не очень расстраивало, поскольку вокруг было так красиво, что, мои неугомонные ноги сами несли меня туда, куда летел мой восхищённый взор. Там, за пеленой тумана, лежала в утренней дремоте НЕВЕДОМАЯ ЗЕМЛЯ…

Позади остался холм с росистыми травами и с пятном восходящего в тумане солнца, сосновый бор, глубокие овраги с выступами каменных пластов. На дне одного из оврагов я с изумлением обнаружил россыпь крупных кремнёвых желваков. В родном Кременчуге я не встречал такого изобилия кремня, хотя легенды приписывали происхождение имени города от названия этого камня. На обратном пути намеревался прихватить с собой несколько стяжений с наиболее причудливыми формами - с рожками и дырками.

И вот, потеряв в бессмысленных, на первый взгляд, скитаниях по изюмским лесам и оврагам полдня, я, наконец, вышел к меловому карьеру. Он располагался в склоне долины небольшой речушки. И, как я уже сказал, весь этот склон был глубоко «распахан» ослепительно белыми оврагами, в которых, как и в стенках карьера, обнажался писчий мел.

Ещё на улицах села, в высохшей грязи, мои усталые от бессонной ночи глаза стали фиксировать многочисленные кремнёвые обломки, и даже обломки окаменелостей. В предвкушении замечательных находок я воспрянул духом…

Прочёсывая осыпи на склонах оврагов, я находил многочисленные красноватые ростры белемнитов и стяжения бурого железняка, ощетинившиеся короткими шипами с пирамидальными головками. В карьере эти находки почему-то прекратились. Однако там меня поджидало другое впечатляющее открытие: почти через всю ослепительно-белую стенку карьера тянулась горизонтальная цепочка смоляно-чёрных пятен. Это были кремнёвые желваки. Они так контрастно выделялись на белоснежном фоне меловой стенки, что невольно возникало сомнение в реальности созерцаемой картины.

Вверху – меловой карьер в Бабенково. Фото 2001 года (уже заброшенный).

Внизу – цепочка кремнёвых стяжений в меловой стенке карьера; один из небольших кремнёвых желваков.

Желваки кремня оказались очень большими – некоторые весом в десятки килограммов. В изломе все они были смоляно-чёрными, но один из желваков был густо пронизан белыми продолговатыми включениями…

Кремнёвые желвачки с ходами илоедов. Фото автора.

День рождения удался: в Харьков я возвращался с богатыми «подарками». Явившись через пару дней в Музей природы, я показал Тамаре Петровне свои находки, в том числе и заинтриговавший меня кремнёвый желвак с белыми ветвящимися включениями…

Оказалось, это были ходы червей илоедов. Конечно, наивно было бы думать, что древние морские черви были способны буравить такой твёрдый камень как кремень. Свои ходы они прокладывали в ту пору, когда кремень, как и окружающий его мел, были мягким морским осадком, илом. Около ста миллионов лет назад этот ил покрывал дно давно исчезнувшего океана, наречённого геологами именем древнегреческой морской богини – Тетис. Состоял он в основном из микроскопических известковых и кремнистых раковин планктонных организмов. Ползая в толще морского ила и усваивая содержащиеся в нём органические остатки, илоеды нарушали его первоначальную структуру. На белом фоне мела ходы илоедов незаметны. Но если пропитать любую меловую глыбу трансформаторным маслом, они обнаружатся в большом количестве. Подобные эксперименты с образцами, взятыми из разных частей меловой толщи, покажут, что вся она пронизана следами ползания морских червей, подобно тому, как пронизана норами дождевых червей богатая перегноем почва.

Ходы червей-илоедов в палеогеновых мергелях Пивихи, Кременчугское водохранилище. Фото автора.

Через миллионы лет, когда море отступило и его дно превратилось в сушу, теряющие воду морские илы стали превращаться в толщу осадочных пород. Известковые осадки превращались в мел, а процессы диагенетического перераспределения вещества способствовали консолидации кремнистых гелей в обособленные массы, которые затем превратились в кремнёвые желваки. Насыщая собой отдельные участки бывшего морского ила, массы кремнистых гелей действовали на него подобно трансформаторному маслу…

Окаменелые морские черви в глауконитовом песчанике (35 млн. лет). Кременчуг, Мало-Кахновский карьер.

Кремень я знал давно…

Само это слово было у меня на слуху, наверное, ещё с детского сада. Воспитатели, а позже школьные учителя, рассказывали, что в древние времена люди добывали огонь, высекая из кремня искры. А среди кременчужан жила стойкая легенда о том, что якобы в старину на месте нашего города добывали кремень, поэтому город, мол, так и назвали. На волне популярности этой легенды главная гостиница Кременчуга тоже была названа именем этого камня – «Кремiнь».

Однако, несмотря на это моё личное знакомство с легендарным камнем состоялось не так скоро…

Дед иногда признавал в моих находках «кремни». Но его слова вызывали у меня сомнения, поскольку при ударах эти камни давали слабые искры. Мне представлялось, что настоящий кремень при скользящем ударе им по другому камню должен давать яркий сноп искр. Иначе как первобытные люди добыли бы с его помощью огонь? Видимо, дед и сам не знал как выглядит настоящий кремень, просто так он пытался избавиться от назойливых вопросов неугомонного внука. Его познания в области «полезных ископаемых» были весьма невелики, и слово «кремень» было первым, что приходило ему на ум, когда я подходил к нему с очередным камнем в руках. В школьной же коллекции полезных ископаемых, которую нам демонстрировала учительница, образца кремня не было. Так что сравнивать свои «кремни» было не с чем. Оставалось устанавливать «личность» своих находок дедуктивным методом – методом Шерлока Холмса…

Первые кремни попали в мою детскую коллекцию, когда я учился в 4-5 классах. Во время первых вылазок в Песчанский карьер я находил среди галечника необычные камни, и цветом, и блеском похожие на куски чёрной смолы - гудрона. Они словно сами просились в мои карманы. Эти камни привлекли моё внимание также тем, что при соударении издавали характерный звон. Но в то время я ещё не догадывался, что это и есть кремни.

Устанавливать «личность» чёрных камней пришлось долго, мучительно и тщательно сравнивая их наблюдаемые свойства с описаниями различных минералов в «Определителе», производя с ними различные манипуляции и опыты. В числе таких опытов было и «испытание огнём» на конфорке газовой плиты. При этом испытуемые образцы «смоляного камня» сильно трещали, и даже стреляли острыми осколками, которые со свистом разлетались по всей кухне, заставляя меня прятаться за тумбой. Под ударами молотка «смоляные камни» давали тонкие пластинчатые осколки с очень острыми, режущими краями. Поверхность сколов почти всегда получалась раковистой и гладкой. Так, анализируя свои наблюдения, я постепенно пришёл к выводу, что в моих руках находятся давно искомые кремни.

Необычный смоляной блеск кремней из Песчанского карьера оказался результатом их природной полировки. В свежем изломе кремни имели гораздо более слабый (восковой) блеск. А чёрный цвет оказался не обязательным: со временем я стал находить серые, жёлтые, коричневатые кремни. Иногда мне попадались кремни с включениями мелких окаменелостей, например, с члениками морской лилии или отпечатками раковин. Встречались в кремнях также мелкие полости, выстланные бархатистыми, искрящимися на солнце мелкими кристаллическими щётками кварца.

В последующие годы кремни были найдены мной почти во всех кременчугских карьерах. Самый крупный и самый необычный кремнёвый желвак был найден мной летом 1983 года в Крюковском карьере. Весил он около трёх килограммов. Его поверхность была покрыта многочисленными кавернами, и весь камень был пронизан сквозными «тоннелями», похожими на норы медведок. Судя по сколам, обрамлявшим желвак, это был обломок более крупной плиты. С одобрения мамы этот камень полгода украшал интерьер нашей квартиры, будучи размещённым на шкафу. Им восхищались заходившие в гости соседи. А затем он поучаствовал в выставке «В удивительном мире камня», состоявшейся в краеведческом музее в 1984 году, после чего был передан музею в числе других моих экспонатов навсегда.

«Смоляной камень» - излом кремня, заполированный в речном потоке. Кременчуг. Фото автора.

Кременчугские кремни редко имеют вид желваков. Как правило, это окатанные обломки, залегающие в ледниково-аллювиальных отложениях – моренном галечнике, перемытом древней рекой. Во время ледникового периода кремнёвые желваки, вмерзшие в тело ледника, вместе с обломками других пород перемещались на сотни километров. Вероятно, захват древним ледником кремненосных пород происходил на территориях нынешней Белоруссии и Северной Украины. В послеледниковую эпоху вытаявшие из ледника камни, оказавшись в водных потоках, долгое время шлифовались перемещающимися в них песчинками. Обломки кремней при этом, благодаря высокой твёрдости и однородному составу, принимали полировку, в результате чего стали выделяться на фоне других камней своеобразным смоляным блеском.

Личный опыт убедил меня в несостоятельности популярной в народе легенды о происхождении названия города. Исследуя метр за метром обнажения осадочных пород в кременчугских карьерах, я находил кремни часто, но в весьма небольших количествах. В кременчугских недрах кремень оказался сравнительно редким камнем, можно даже сказать экзотическим. Вряд ли здесь когда-либо целенаправленно добывали его. Речь могла идти лишь о незначительных случайных находках. Перелопачивать тонны грунта ради редких кремнёвых обломков было бы нецелесообразно, тогда как в других местностях кремни образуют едва ли не пластовые залежи, при эрозии которых кремнёвые желваки скапливаются в оврагах в большом количестве.

Гораздо более убедительной выглядит версия о татарском происхождении названия города, согласно которой кочевавшие здесь в средневековье крымские татары называли эту местность «керменчик» - по-татарски, «небольшое возвышение». Со временем татарское «керменчик» трансформировалось в украинское «кременчук», соответственно с уже другой смысловой нагрузкой. Так назвали крепость, которая «кремнем» должна была стоять на южных рубежах Речи Посполитой, защищая её от набегов крымских татар.

Гора Кременец. Вид с юга, с автотрассы Донецк – Харьков. Фото автора. 2009 г.

А вот гора Кременец у города Изюма, похоже, была действительно названа в честь незаменимого в древности камня. Россыпи мелких кремнёвых обломков встречаются на её склонах во многих местах. Как и в Бабенково, кремни Кременца приурочены к толще писчего мела, но в результате эрозионных процессов их обломки попали и в четвертичные отложения. Определённую роль в этом сыграли, видимо, и наши предки, активно добывавшие и использовавшие кремень в своём хозяйстве.

Впервые о Кременце я услышал от Тамары Петровны Жёлудь. Она охарактеризовала окрестности Изюма, и Кременец в частности, как «самое геологическое место Харьковщины». Изюмские обнажения содержат наиболее полный для Восточной Украины разрез отложений мезозоя, причём с фауной – аммонитами, белемнитами, пелециподами, морскими червями, морскими ежами, мшанками и кораллами. А в ХIХ веке на Кременце из меловой толщи выкопали даже полный скелет ихтиозавра. Поэтому для студентов геологического факультета Харьковского университета окрестности Изюма стали прекрасным полигоном, а сам Кременец объявлен геологическим памятником природы.

Живой интерес вызывает Кременец и у археологов. Изобилие стратегического сырья каменного века, близость реки Северский Донец, огибающей гору с трёх сторон, а также резкое преобладание Кременца над окружающим ландшафтом, сделало эту местность в древности весьма удобной для обитания первобытных племён. И стоянок древнего человека здесь действительно было обнаружено много. По словам Тамары Петровны, найти на Кременце орудие каменного века – дело обычное. И большинство таких находок приурочено к окрестностям села Каменка…

Кремнёвые орудия первобытных людей были известны мне по книжным иллюстрациям с детства. Они имели точно такие же раковистые формы сколов, какие получались у меня в процессе обкалывания «смоляных камней». В значительной степени именно благодаря этому сходству мне и удалось идентифицировать кремень среди моих находок. Но вот искрили мои кремни плохо – ничуть не лучше, чем куски гранита или кварца. Это меня сильно смущало. Только спустя несколько лет я нашёл объяснение этой нестыковке в научно-популярной литературе. Оказалось, что для высекания искр, способных поджечь трут, одного кремня не достаточно. На самом деле ключевым минералом в этом процессе был не кремень, а пирит, называвшийся также огнивом. Именно пирит давал при ударе зажигающий сноп искр. Кремень же играл при этом всего лишь роль ударного инструмента - кресала.

Справа - кремневое ружейное кресало (XVII-XVIII вв.); слева - пирит (огниво). Фото автора.

Размеры кресала: 25х25 мм.

Самое замечательное свойство кремня, которое очень ценилось древними людьми, - способность давать осколки с очень острыми краями. Такими осколками можно резать, скоблить, строгать, сверлить, прокалывать, а если прикрепить «заточенный» массивный кремень к палке, то и рубить. В общем, первобытный мастер мог изготовить из обломков кремня весьма богатый набор каменных орудий – каменные ножи, скребки, наконечники стрел и копий, каменные топоры, рубила и т.д.

Много раз, рассматривая рисунки каменных орудий в книгах по археологии, я страстно мечтал о подобных находках. Меня интриговала потенциальная возможность осязать в своих руках то, что тысячи лет назад держала рука моего далёкого предка. Мне казалось, что через это осязание можно прикоснуться к тому загадочному первобытному миру, «заглянуть» в него, как говорится, хотя бы одним глазком.

Крёмнёвые орудия неолита. Источник фото: http://neolitica.ru

В каждом кусочке кремня, находимом мною в том или ином карьере, я пытался узреть следы обработки человеческой рукой. И однажды мой взор остановился на блестящем чёрном трёхгранном обломке: вылитый наконечник копья! Хоть сейчас прикрепляй его к древку! Но сотрудницы краеведческого музея, которым я показал свою находку, убедительно развеяли мои иллюзии: по их мнению, все сколы камня носили чисто случайный характер, а форма его была слишком примитивной для настоящего наконечника копья.

В дальнейшем раскалывание кремнёвых желваков наглядно убедило меня в том, что кремень часто, действительно, даёт случайные осколки, весьма напоминающие своим видом кремнёвые орудия первобытного человека. Но древний человек, изготовляя каменные орудия, не довольствовался примитивными формами, получавшимися при случайных ударах. Каждый кусок кремня в древнем мире имел определённую цену и высоко ценился на тех территориях, недра которых не имели столь ценного полезного ископаемого. Поэтому каждый экземпляр каменного сырья должен был быть использованным с максимально полезной отдачей. Существовали определённые технологии обработки кремня, и древний мастер бил по кремнёвому желваку не как попало, а сообразно этим технологиям, и перед каждым ударом ясно представлял, какой результат должен принести очередной удар. Когда орудие было почти готово, следовало произвести серию ретуширующих сколов, призванных придать изделию удобную в обращении форму и остроту режущих краёв.

Первое кремнёвое орудие я нашёл в июле 1983 года, в Мало-Кахновском карьере. По иллюстрациям в книгах я представлял орудия первобытных людей как достаточно крупные, отёсанные со всех сторон камни, которые было удобно держать в зажатой ладони. Но это был совсем маленький кремнёвый обломок длиной около 5-6 сантиметров. Тем не менее, его края были искусно «заточены» миниатюрными и одинаковыми по форме сколами. Даже не будучи специалистом по каменным орудиям, я был на все 100 процентов уверен в том, что так обработать кремнёвый отщеп могла только умелая человеческая рука.

Ирина Владимировна, музейный специалист по древнейшей истории и археологии, на этот раз уверенно подтвердила моё предположение: находка оказалась так называемой ножевидной пластиной времён неолита.

Эта находка меня ободрила. Я стал ещё пристальнее всматриваться в обломки кремней, встречавшиеся мне как в кременчугских карьерах, так и в моих путешествиях по Украине. Но удачи не было долгие годы…

Ножевидная пластина (в падающем и проходящем свете). Находка 2007 года. Кременчуг.

Первая находка (1983) выглядела несколько изящней.

В Каменку я мечтал попасть ещё в 1986-1987 годах. Но тогда верх в моих планах одержали другие приоритеты – с не меньшей силой меня прельщали не менее геологические места соседнего Донбасса, Приазовья и Курской магнитной аномалии. Только в мае 2001 года я, наконец, добрался до этого села, в окрестностях которого, по словам Тамары Петровны, очень часто находят кремнёвые орудия.

На южной окраине села я обнаружил сеть оврагов, склоны которых были буквально усеяны разновеликими кремнёвыми обломками. По внешнему виду обломков было видно, что они «жарились» на солнце уже не одну сотню, а может и тысячи, лет. Серо-коричневые внутри, с поверхности эти кремни приобрели красноватый или желтоватый «загар», а некоторые из них даже покрылись голубовато-белым налётом патины. Я тщательно всматривался в обломки кремней, но не видел ни в одном из них даже малейших намёков на приложение к ним человеческой руки.

Обломки кремня в естественном обнажении. Каменка, Изюмский район. Фото автора.

К сожалению, у меня было слишком мало времени, чтобы тщательно осмотреть все осыпи: до захода солнца я должен был вернуться к палатке, разбитой на окраине Изюма, на берегу Северского Донца. В этот раз я путешествовал не один - в палатке меня ждала верная спутница. Выйдя на северную окраину села, я свернул на грунтовую дорогу, вьющуюся вдоль реки, и порой останавливался, чтобы выковырять палкой из укатанной автомобильными колёсами земли редкие кремнёвые обломки: вдруг среди них встретится кремнёвое орудие? И удача всё-таки улыбнулась мне: очередной выковырянный из дороги кремень был обрамлён явно не случайными сколами…

Дорога в пойме Северского Донца, из которой я выковырял ретушёр. Фото автора. 2001 г.

Кремнёвые орудия первобытного человека (слева направо):

ретушёр (неолит) из Каменки; скребок (палеолит) из Кременчуга. Фото и находки автора.

Этот обломок бежево-серого цвета и размером с детский кулачок режущих кромок не имел, но одинаковая форма опоясывающих его сколов красноречиво свидетельствовала о том, что камень был осознанно обработан человеческой рукой.

Через две недели мы прибыли в Кременчуг и показали находку Ирине Владимировне. Она подтвердила мою догадку и определила это орудие как ретушёр – маленький каменный молоточек, использовавшийся, скорее всего, для окончательной доводки других кремнёвых изделий, например, для «заточки» кремнёвых лезвий. Об этом назначении камня свидетельствовал его сбитый тупой конец. Так я нашёл своё второе кремнёвое орудие. Его возраст Ирина Владимировна датировала поздним неолитом (3-4 тысячи лет до новой эры).

В 2009 году я снова побывал в Каменке. Но опять мой визит туда был, к сожалению, ограничен всего несколькими часами. Возвращаясь вечером к палатке, разбитой на берегу Северского Донца, я шёл вдоль реки по той самой грунтовой дороге, что и восемь лет назад, и пристально высматривал под ногами куски кремня. И удача снова улыбнулась мне, причём почти на том же самом месте! Очередной, выковырянный палкой из грунтовой дороги кремень, представлял собой тонкий, просвечивающий по краям отщеп. Явных следов обработки на нём как будто бы не было, но чутьё подсказывало мне, что этот отщеп был сделан человеческой рукой.

Чутьё меня не подвело. Когда мы с женой вернулись в Кременчуг, я по обыкновению показал свои находки музеевцам, и Ирина Владимировна опознала в кремнёвом отщепе так называемую заготовку. Следов целенаправленной обработки этот кремень не нёс, но отколот от материнского куска он был явно не случайным ударом, а по определенной технологии. Из этого отщепа можно было бы изготовить скребок, наконечник стрелы или резец, но каменных дел мастер времён позднего неолита почему-то забраковал его, а может просто нечаянно выронил.

Кремнёвый отщеп-заготовка (в падающем и проходящем свете). Каменка, 2009 год.

В экспозиции Кременчугского краеведческого музея демонстрируется довольно богатая коллекция кремнёвых орудий, найденных в окрестностях города в ходе ведения археологических раскопок. Большей частью эти кремнёвые орудия были сделаны в эпоху неолита, когда технологии обработки кремня достигли наибольшего совершенства, поэтому многие из экспонатов впечатляют своим изяществом. Среди многочисленных ножевидных пластин, закреплённых на стенде, есть, наверное, и та, которую я нашёл еще, будучи подростком, в 1983 году в Мало-Кахновском карьере. Осознавая большое значение своей находки для науки, я передал её в музей тем же летом, даже не успев как следует налюбоваться ею. Поэтому в памяти не осталось её точного «отпечатка», а в музейной витрине все кремнёвые пластины кажутся очень похожими друг на друга.

С некоторых пор, перестав верить в непогрешимость своей интуиции, я стал показывать Ирине Владимировне все обломки кремня, вызывавшие у меня хоть малейшее подозрение в их искусственной обработке - всё-таки опытный глаз специалиста может увидеть гораздо больше. И в 2004 году она опознала в одном из принесённых мною кремнёвых обломков палеолитическое орудие, скребок. Он имел буро-коричневый цвет, умещался на ладони, а сработан был столь грубо, что дилетант не сразу бы смог понять, что этим камнем можно было что-либо резать или скрести. Жители палеолита - неандертальцы – ещё были не столь требовательны к удобству каменных орудий как их преемники – кроманьонцы, жившие в неолите.

Однако история использования человеком кремня не ограничилась рамками каменного века. Кремнёвые кресала широко использовались в огнестрельном оружии вплоть до середины ХIХ века. Одно из таких кресал, датированное Ириной Владимировной ХVII-XVIII веками, мне посчастливилось найти на берегу Кременчугского водохранилища под обрывами горы Пивихи. Это кресало представляло собой квадратную пластинку из серого кремня, все четыре края которой были мелко и аккуратно заретушированы. С двух сторон торцы пластины имели слабо различимую забитость и въевшееся в камень рыжеватое загрязнение, что, вероятно, свидетельствует о применении её по назначению…

Уже в наши дни кремень вновь стал приобретать популярность в совершенно новом для него качестве – как одно из средств литотерапии. Литотерапия, или лечение минералами, зародилась в древнейшие времена, наверное, ещё в каменном веке, в эпоху шаманизма. Но расцвет её пришёлся на античные времена и средневековье, и обусловлен был, вероятно, возрастающими потребностями человечества в минеральном сырье. Добыча полезных ископаемых способствовала накоплению знаний о минералах, и, в свою очередь, требовала определённой квалификации от рудознатцев и рудокопов. Так зарождалась минералогия, вбиравшая в себя не только объективные знания, но и массу субъективных заблуждений, а также фактов, сильно искажённых слухами и домыслами. В средневековых минералогических трактатах содержится множество наивных рекомендаций к употреблению разных минералов, причём преимущественно драгоценных, в качестве лекарств от тех или иных болезней. Чаще всего минералы истирали в порошок и употребляли внутрь, а также втирали в тело в виде мазей или, просверлив в камне дырку, вешали на шею в качестве амулетов. Амулеты были призваны оберегать человека от болезней, колдовства, дурных привычек. Отголоски тех наивных представлений прослеживаются до сих пор в рекомендациях современных астрологов. Я могу заблуждаться, но всё-таки глубоко убеждён в том, что и в античные времена, и в средние века, и ныне эти заблуждения культивировались и продолжают культивироваться, прежде всего, в интересах коммерсантов, заботящихся о поддержке спроса на драгоценные и полудрагоценные камни. Вера в целебные свойства драгоценных минералов заставляет приобретать их не только обеспеченных людей как средство роскоши, не только модных дам в качестве украшений, но и людей с достаточно скромными запросами и небольшим достатком как порой последнюю надежду на излечение от разных недугов.

В ХIХ веке минералогия постепенно освободилась от средневековых предрассудков. Но уже с середины ХХ века лечение минералами постепенно стало возрождаться уже на вполне научной основе. Были подтверждены лечебные свойства янтаря, сердолика, гематита. Медицина взяла на вооружение грязи, глины, различные соли, минеральные воды, озокерит, мумиё, шунгит. Драгоценные камни остались, в основном, не востребованы медициной. Лишь некоторые из них используются разве что в качестве линз в сложной медицинской технике.

Современная литотерапия основывается на изучении тонкого взаимодействия человеческого организма с химическими элементами минералов. Известно, что наряду с основными элементами органических молекул – углеродом, кислородом, водородом, серой, азотом – наш организм содержит в той или иной степени ещё добрую часть таблицы Менделеева. Доля многих химических элементов в организме человека измеряется ничтожными величинами, но они играют весьма важную роль в его жизнедеятельности. Недостаток или избыток того или иного химического элемента часто является причиной болезней или недостаточно хорошего самочувствия. Обычно все эти элементы мы получаем вместе с пищей. Их недостаток пытаемся скомпенсировать употреблением так называемых поливитаминов. Но порой к нам на помощь приходят и природные минералы…

В начале 90-х годов в газетах стали появляться заметки о лечебных свойствах кремня, якобы открытые белорусским учёным Малярчиковым. Авторы этих заметок призывали настаивать на кусочках кремня воду, а затем пить её или готовить на ней пищу. Такая вода, названная в одной из статей «кремнёвкой», якобы обладает бактерицидными свойствами и действенно помогает при многих болезнях, начиная от гриппа и кончая сахарным диабетом. Вначале я весьма скептически отнёсся к рекомендациям пропагандистов «кремнёвки», поскольку невооружённым глазом был виден уровень их невежества: кремень они путали с кремнием – химическим элементом из таблицы Менделеева, а искать его они рекомендовали, в числе прочего, в угольных отвалах, что выглядит просто нелепо, поскольку кремень совместно с углём обычно не встречается. Не менее забавно выглядела рекомендация по диагностике «кремния». Для того чтобы отличить его от других камней, рекомендовалось постучать по нему молотком или напильником: есть искры – значит «кремний»! Я представил как вслед за этими рекомендациями население, уверовавшее в целебную силу «кремния», стало помещать в банки с водой не только настоящие кремни, но и куски гранита, кварцита, габбро, анортозита, амфиболита, кварца, полевого шпата, ведь при ударе по ним молотком тоже можно высечь искры. И как бы предвидя всеобщий ажиотаж и возникающие при поисках кремня сомнения, авторы заметок предлагали простой выход: недорого купить уже проверенный «кремний», выслав заказ по такому-то адресу.

Но я никак не ожидал, что вскоре «заказы» начнут поступать и мне. В те, ещё можно сказать советские, времена соседи знали друг о друге гораздо больше, чем сейчас. В нашем подъезде многие соседи тесно общались друг с другом и даже дружили, ходили друг к другу в гости, угощали друг друга дарами со своих загородных грядок. Знали, конечно, и обо мне как о геологе. Вначале к нам пришёл за кремнем один сосед, потом – другой. А потом я задумался: времена настали тяжёлые, стабильного заработка нет, так не заняться ли мне бизнесом на добыче и продаже кремня? Может, действительно, кремень обладает лечебными свойствами?

Кременчугские карьеры не могли обеспечить меня достаточным количеством «сырья». К тому же местные кремни далеко не всегда обладали рекомендованной в газетных заметках чёрной окраской. И тогда я вспомнил о кремнёвых желваках из мелового карьера в Бабенково, что под Изюмом. Тамошние кремни черные как битум – как раз то, что надо. Правда, далековато ехать за ними. Окупит ли затраты на дорогу привезённое в рюкзаке «сырьё»?

Поездка оказалась очень удачной. Оказавшись проездом в Харькове, я зашёл в Музей природы и содержательно пообщался с Тамарой Петровной. А два дня, проведённые в Бабенково, позволили мне развеяться и прогнать на какое-то время кризисную хандру. В Бабенково я не был семь лет – с того самого дня, когда открыл для себя этот меловой уголок Изюмщины. Интересно было вновь взглянуть на места, с которыми были связаны лучшие дни моей юности.

С тех пор там мало что изменилось, разве что карьер стал больше. Наколотил я килограммов двадцать мелких кремнёвых осколков, собрал в оврагах очередной «урожай» белемнитов и стяжений бурого железняка, а затем двинул в обратный путь…

Дома отец предложил мне сдать небольшую часть «товара» в киоск своему знакомому предпринимателю. Так и поступили. Но прошёл месяц, другой, а продажа не шла, несмотря на прилепленный к стеклу киоска информационный листок. Видимо, на тот момент ещё слишком мало людей успело услышать о целебных свойствах кремня. Ажиотаж пока не наблюдался. Часть добытого мною кремня бесплатно разошлась по друзьям и знакомым родителей. На том всё и заглохло.

Оставшуюся часть кремнёвых осколков я потом увёз в Пермь. Но пермяки оказались ещё менее сведущи относительно «кремнёвки». Тем не менее, некоторые из моих пермских родственников пристрастились к её приготовлению, а некоторые сохраняли эту традицию на протяжении двадцати лет. Когда я поинтересовался у них, чувствуют ли они какую-то пользу для своего здоровья от употребления настоянной на кремне воды, ничего определённого сказать они не смогли. Впрочем, это и понятно, ведь «кремнёвка» - не таблетка, и не мазь. Ясно выраженного эффекта она не даст в любом случае. Сравнить её действие можно разве что с гомеопатическим средством. Сам я «кремнёвку» не пил. Но не потому, что никогда не верил в её лечебный эффект, просто забота о собственном здоровье никогда не входила в число моих приоритетов.

Но однажды кремень реально очень помог моим родителям. Это было в кризисном 1994 году, когда большинству работающего населения по нескольку месяцев не платили зарплату. Часто без денег приходилось сидеть и моим родителям. В такие периоды они спасались продажей лишнего домашнего скарба. Но выручить за старые вещи удавалось копейки. В доме оставалось всё меньше того, что ещё можно было продать, а деньги, несмотря на скромные потребности моих родителей, в условиях постоянного роста цен таяли очень быстро. Несколько дней до Нового года они вообще просидели без денег, тратя последние копейки только на хлеб. Но в последний день уходящего года в дверь их квартиры неожиданно позвонили…

На пороге стоял незнакомый мужчина. Оказалось, что в эту квартиру ему порекомендовал обратиться кто-то из соседей. Незнакомцу нужен был кремень. Осколки, привезённые из Бабенково, уже закончились. И тогда родители решились аккуратно «отщипнуть» кусочек кремня от желвака, украшавшего шкаф…

Так за несколько часов до наступления Нового года у моих родителей появились деньги, чтобы по самому скромному разряду накрыть праздничный стол. История умалчивает, помог ли кремень поправить здоровье незнакомцу или его близким. Но, во всяком случае, этот человек получил в этот день надежду.

Природу чудодейственных свойств кремня авторы газетных публикаций о нём не раскрыли. Но в моей библиотечке нашлась книжка, рассказывающая о роли кремния (не кремня!) и его химических соединений в живой природе и современной технике. Из окиси кремния – кремнезёма – состоят скелеты как одноклеточных морских организмов – радиолярий, так и многоклеточных – губок. Из кремнезёма состоят скорлупки одноклеточных водорослей - диатомей. Для человеческой цивилизации химически чистый кремний оказался незаменим в электронике, солнечных батареях, инфракрасной оптике, металлургии. А в составе так называемых кремнийорганических соединений он весьма необходим и человеческому организму. Кремний концентрируется в основном в волосах, ногтевых пластинах, хрящевой ткани. Поступает же в наш организм он с пищей - в основном с различными злаками. Недостаток кремния в организме человека приводит к различным болезням. Народная медицина с древности хранит рецепты их лечения полевым хвощом, содержащим особенно большое количество «растворённого» в своей клетчатке кремния.

Вероятно, лечебные свойства кремня обусловлены его химическим составом: кремнезём, из которого он в основном состоит, в мельчайших дозах растворяется в воде и с ней поступает в организм человека. Ещё в 30-х годах ХХ века врач Е. И. Бадигина основала метод сердоликотерапии, основанный на лечебных свойствах другого кремнезёмного минерала - сердолика. В годы Великой Отечественной войны сердоликотерапия эффективно помогала заживлять раны нашим солдатам. Секрет этого метода лечения объяснялся присутствием в составе сердолика кремния.

Но из кремнезёма состоят и другие разновидности халцедона и кварца, а также опал. Многие горные породы полностью или в значительной мере состоят из кремнезёма - кварцит, песчаник, гранит. Но почему настаивать воду рекомендовано именно на кремне? Может быть, всё дело в примесях, содержащихся в нём?

Современные геологи относят кремень не к минералам, а к горным породам. Главная причина этого заключается в том, что основной минеральный компонент кремня – кремнезём – представлен в нём сразу несколькими модификациями: халцедоном, кварцем, кварцином, лютицином, опалом и кристобалитом. Визуально их различить в составе кремня невозможно - они образуют микроскопические зёрна. Также кремень содержит высокое содержание минеральных и механических примесей, в числе которых преобладают глинистые частицы, соединения железа (пирит, марказит, глауконит), углеродистая органика, включения окаменелых организмов. Пластовой характер некоторых залежей кремня также даёт повод относить этот камень к горным породам.

На Житомирщине, в гранитных карьерах у города Коростеня мне довелось наблюдать кремнёвые «панцири», почти сплошь накрывающие собой кору выветривания гранитов. В каждом случае такой кремнёвый «панцирь» представлял собой как бы единый гигантский желвак. Толщина этих «панцирей» достигала полуметра. Но кремень, которым они были сложены, не был монолитным, а представлял собой насыщенную кавернами, пустотами и ощетинившуюся «рогульками» плиту. Смущало полное отсутствие среди пород вскрыши известняков и мела – отложений, которые во всех учебниках и научно-популярной литературе позиционируются как материнские породы для кремней…

Со студенческих лет я держал на заметке мнение одного из уважаемых мною преподавателей: кремни над корой выветривания гранитов образовались из гелей кремнезёма, вынесенных из коры выветривания грунтовыми водами. Но перерыв впоследствии всю имевшуюся у меня геологическую литературу, я нигде не встретил и намёка на происхождение кремней в результате химического выветривания гранитов. Все источники говорили о кремнях только как об осадочно-диагенетических образованиях. Так что кремнёвые «панцири» из коростенских карьеров тоже, скорее всего, имеют осадочное происхождение, но вмещавшие их материнские осадочные породы были размыты эрозионными процессами ещё в былые геологические эпохи.

Богаты кремнями осадочные породы некоторых областей Западной Украины - Волыни и Подолии. Но самым известным кремненосным районом Украины являются окрестности города Кременец – тёзки изюмской горы. Там любители камня собирают так называемые рисунчатые кремни. В разрезах желваки таких кремней обнаруживают причудливый концентрический рисунок, напоминающий рисунок агата. Рисунчатыми кремнями славятся и подмосковные известняковые карьеры. Но, к сожалению, ни в городе Кременце, ни в подмосковных известняковых карьерах я не был, и рисунчатых кремней не находил. Правда, в разных местах мне встречались кремни с пятнистым рисунком, порой очень оригинальным. Но речь о них я поведу ниже, в главе о «нерукотворных ликах».

Наиболее значительные залежи кремней сосредоточены в осадочных карбонатных породах мелового возраста. Этот факт геологи связывают с тем, что именно в меловом периоде получили расцвет диатомовые водоросли, способные аккумулировать растворённый в морской воде кремнезём. Организмы, строящие свои скелеты из кремнезёма, существовали и до мелового периода – губки, радиолярии. Но их продуктивность была значительно ниже. И только с появлением диатомей морские илы стали насыщаться кремнезёмом в количестве, достаточном для формирования в них кремнёвых желваков.

Изучение кремней под микроскопом позволило выделить в них целый набор остатков морской микрофауны: скорлупки фораминифер и диатомей, ажурные скелеты радиолярий, раковинки остракод, спикулы губок, и даже эмбрионы брахиопод. Часто центром, вокруг которого формировались кремнёвые стяжения, выступали скелеты губок, захороненные в морских илах. Состоящие из кремнезёма, пористые скелеты губок впитывали в себя из окружающего ила кремнезёмистые гели – примерно так, как, например, впитывает в себя влагу бумажная салфетка, приложенная к сырому предмету. Но в ряде случаев центрами аккумуляции отрицательно заряженных гелей кремнезёма являлись другие органогенные остатки, заряженные, как правило, положительно - раковины моллюсков, веточки кораллов, нити водорослей.

Оригинальный кремнёвый желвак из Бабенково. Фото автора.

Кремнёвая палочка из Бабенково. Есть мнение, что это замещённая кремнем древесная веточка.

Длина «палочки» - 12 сантиметров. Фото автора.

В меловой толще у села Бабенково изредка встречаются тонкие и длинные кремнёвые палочки. Кремень в данном случае явно замещает собой какие-то растительные остатки. В Житомирской области, в карьерах у городка Малин, в морских отложениях палеогена мне неоднократно встречались похожие друг на друга трёх- и четырёхконечные рогульки чёрного кремня – тоже, вероятно, псевдоморфозы по органическим остаткам. В 1983 году, в Кременчуге, в Мало-Кахновском карьере я нашёл кремнёвое стяжение сосулькообразной формы. Спустя много лет, в 2007 году, под обрывами горы Пивихи, что на Кременчугском водохранилище, я нашёл ещё одну «сосульку» из чёрного кремня почти такой же формы, но меньшего размера. Вот такие бывают «прикольные» кремни!

Но самый знаменитый курьёз из числа кремнёвых желваков был найден в 1925 году в Подмосковье, в карьере у городка Одинцово. Размером, формой и расположением извилистых борозд он почти точно копировал человеческий мозг! Первые учёные, исследовавшие его, даже заявили всерьёз, что это окаменевший мозг одного из наших далёких предков. Смущала только невероятная для этого древность отложений, в которых он был найден. Тем не менее, «окаменевший мозг» изрядно покатался по миру, экспонируясь на различных выставках, а его гипсовые слепки изучались во многих научных лабораториях. И только дальнейшие, более глубокие исследования этого феноменального камня привели учёных к обескураживающему выводу: это всего лишь игра природы!

Покидая Украину, я забирал с собой несколько килограммов изюмского кремня, надеясь выгодно продать его в Перми. Но в 1993 году информация о лечебных свойствах кремня ещё не докатилась до пермяков. Мои кремни остались не востребованы и разошлись по банкам родственников и коробкам детских коллекций. Лишь в 2001 году на выставке-ярмарке «Магия камня» я заметил появление «кремней» с рекламой их лечебных свойств. Не могу ничего сказать о наличии или отсутствии у них этих свойств, но внешне уральские «кремни» выглядели лишь жалкими подобиями своих украинских собратьев. Я бы дал им другое определение – кремнистые породы.

Долгое время я считал, что на Урале, где нет осадочных карбонатных пород мелового возраста, настоящих кремней тоже нет, хотя в ходе путешествий по геологическим местам Пермского края мне неоднократно встречались окремнелые участки в известняках. Первое образование, похожее на кремень, встретилось мне в известняках пермского возраста, вскрытых в ходе строительства автодороги Пермь – Соликамск у д. Пальники в 2010 году. А двумя-тремя годами позже мелкие кремнёвые желвачки я стал встречать на берегу Камского водохранилища у Чумкасского карьера. Они имеют чёрную окраску и рельефно проступают на поверхности известняковых валунов.

Включение кремня в известняке. Фото автора.

Выемка автодороги Пермь – Соликамск у д. Пальники.

Кремень в известняке пермского возраста из береговых обрывов Камского водохранилища.

Кремнёвые желвачки в известняке. Берег Камского водохранилища у Чумкасского карьера. Фото автора.

Путешествуя в 2009 году по Изюмщине, мы с женой были свидетелями как на рынках, и даже вдоль дорог, местные жители торгуют кремнёвыми желваками. Узнать цены мы не удосужились. Даже не пришло это в голову, ведь мы не собирались их покупать. Обломки кремня итак в изобилии встречались нам в исследуемых обнажениях. Интересно было другое: популярность кремня в качестве средства народной медицины постепенно набирает силу.

Столкнулись мы с этим и во время путешествия по Крыму. Направляясь из Бахчисарая в сторону Качи-Кальона, мы сбились с пути и встретили на лесной дороге интеллигентного пожилого мужчину. Он подсказал нам верную дорогу и подарил «на счастье» кусочек кремня, найденный им неподалёку. Кремни в окрестностях Бахчисарая встречаются в гораздо меньших количествах, чем в окрестностях Изюма, и для этого пенсионера, явно верившего в целебную силу кремней, находка кремнёвого обломка стала эквивалентом удачи…

Однако мне нравится этот камень вне зависимости от наличия у него лечебных свойств или отсутствия оных. Часто «путаясь» под ногами, кремни никогда не бывают скучны - всегда готовы чем-нибудь удивить: то необычной формой, то причудливым сочетанием пятен, то включениями окаменелостей, то бархатистыми щётками кварца в пустотах. Порой, во время своих путешествий, я, сам не зная зачем, набирал по нескольку килограммов кремней, а затем выбрасывал их за ненадобностью и из-за перегруженности другими, более ценными находками. А может эта неосознанная тяга к кремню – древний инстинкт, результат жизненного опыта миллионов предшествующих поколений? Ведь по меркам истории человечества, мы ещё лишь «вчера» вышли из каменного века, в котором кремень был одним из основных материальных ценностей.

Кремнёвый нуклеус (ядрище) – отход обработки кремня (неолит).

Глава 12 Минералы - поджигатели

Январь 1985 года выдался на Украине на редкость морозным и снежным. Снега в Кременчуге выпало столь много, что даже можно было кататься на лыжах. И лежал этот снег на удивление долго, не тая, поскольку столбик термометра колебался между отметками от –15°С до –25°С. Но лыж по причине обычно сырых и малоснежных зим мы не держали. А к поддержанию своей спортивной формы я относился по-спартански жёстко, пробегая каждое утро от 5 до 12 километров. При этом я злился на себя за «лень», поскольку ещё недавно пытался ввести для себя норму в 20 километров. А ещё забросил ежедневные приседания по тысяче раз. Юношеский максимализм неумолимо требовал жить на пределе собственных возможностей. Но мороз есть мороз…

«Малодушничая» перед капризами погоды, я позволял себе в особо морозные дни сокращать маршруты пробежек до 3-5 километров. Один из таких дней пришёлся на воскресенье. И у меня спонтанно родилась идея проложить маршрут очередной своей пробежки через Песчанский карьер…

Пробежки по карьерным дорогам привносили в мою спортивную жизнь элемент экзотики. Городские улицы надоедали потоками пешеходов и машин, перекрёстками и однообразием железобетонных зданий. Воскресные же пробежки по карьеру давали новые ощущения: кругом гранитные скалы, глыбовые развалы, безлюдье, тишина, приглушённый шум далёких водопадов. На спуске я обычно наслаждался «горными» видами, а потом переходил к тренировкам по скалолазанию и преодолению глыбовых развалов. Но самое главное испытание начиналось тогда, когда я преодолевал серпантин карьерной дороги в обратном направлении. Меня удручало, что я пока не мог преодолеть затяжной подъём без передышек. Я готовил себя к профессии геолога так, словно мне предстояло покорить все горы мира. Даже армейскую службу я готовился проходить только в горнострелковых подразделениях. Юношеский максимализм…

25-градусный мороз «одел» карьерные водопады в роскошные ожерелья из ледяных сосулек. Сосульки гирляндами свисали с каменных выступов всюду, где хоть немного сочилась вода, а внизу, где водяные струи разбивались бесчисленными брызгами, наросли красивые гроздья ледяного «винограда». Местами в ледяных наплывах можно было заметить слоистую структуру, возникшую в результате перепадов температуры, а также под влиянием снегопадов, случавшихся в процессе их формирования. Некоторые гирлянды были подкрашены гидроокислами железа в оранжево-жёлтые оттенки. Но красивее всех смотрелись гирлянды зелёных сосулек, подкрашенных частицами минерала глауконита.

Залюбовавшись этими ледяными «сталактитами», я сам не заметил как прервал свою пробежку. Спартанца из меня не получалось: тренировка тренировкой, а такую красоту видишь не каждую зиму. На дне же карьера меня ждало ещё более удивительное открытие: один из каменных завалов обильно курился белым паром. Казалось, будто где-то там, под камнями, прорвало магистральную трубу отопления или трубу с горячей водой.

О подобных явлениях я много читал в популярной геологической литературе. Долина Гейзеров на Камчатке, Долина Десяти Тысяч Дымов на Аляске, Исландия – всё это самые известные географические точки, изобилующие бьющими из-под земли паровыми струями. Геологи называют их фумаролами. Фумаролы распространены в вулканически активных районах нашей планеты, где остывающая на глубине магма выделяет водяные пары и различные газы, либо превращает в пар воду, просачивающуюся по трещинам с поверхности. Но Кременчуг расположен не в вулканическом районе, а в центре древней платформы, сложенной 150-километровой толщей твёрдых кристаллических пород. Газы и пар не могут прорваться на земную поверхность сквозь столь мощный каменный «панцирь» даже в зонах тектонических разломов. Но как тогда объяснить происхождение наблюдающихся клубов пара?

Заинтригованный, я приблизился к месту загадочного явления. Это был заснеженный каменистый холм с тёмной «залысиной» на макушке - клубы тёплого пара растопили на ней снег. По всей видимости, на этом месте не столь давно произвели массовый взрыв – подрывом большого количества взрывчатки взломали гранитный уступ. Я погрузил окоченевшие на морозе руки в клубы выделяющегося из-под камней пара, и вскоре они ясно ощутили тепло. Пар был лишь слегка тёплым, но на фоне 25-градусного мороза это явление вызывало недоумение. Быть может, всему виной геотермический градиент?

Любому школьнику известно, что недра нашей планеты горячие. Именно поэтому в тектонически активных районах Земли извергаются вулканы. Там магма по трещинам поднимается с больших глубин к земной поверхности и растекается по ней лавовыми потоками, поступательно формируя вулканические горы. Под тектонически спокойными платформами расплавленные породы находятся на очень большой глубине – в среднем 150 километров. Но тепло земных недр пронизывает толщу земной коры повсеместно, хоть и с различной интенсивностью. Горняками давно замечено: чем глубже шахта, тем в ней теплее. А в самых глубоких современных шахтах, опускающихся в земные недра до километра и ниже, приходится бороться с жарой. Количество градусов, на которое повышается температура пород земной коры с углублением в неё на каждые 100 метров, называется геотермическим градиентом. Показатель этот колеблется в разных участках земной коры в зависимости от интенсивности теплового потока и от свойств слагающих эти участки пород. В среднем же геотермический градиент равен 3 градусам.

Действительно, в иные зимы в кременчугских карьерах порой цветёт мать-и-мачеха. И всё-таки глубина Песчанского карьера не столь велика, чтобы на дне его появились фумаролы. Даже если она составляет порядка 100 метров, повышение температуры пород на три градуса – слишком мало для образования тёплого пара в 25-градусный мороз. Что же касается мать-и-мачехи, то она обычно цветёт у мест выхода никогда не замерзающих грунтовых вод, на солнечных склонах, прогревающихся в безоблачные дни зимних оттепелей гораздо лучше, чем другие участки карьерного рельефа.

Так откуда же тогда берётся пар? Недоумевая, я строил на сей счёт самые фантастические предположения. Например: 1) тепло поступает из земных недр по глубоким трещинам, образовавшимся от мощного взрыва; 2) камни нагрелись в момент взрыва и до сих пор не успели остыть; 3) взрывом вскрыта трещина в гранитах, по которой циркулирует горячий подземный источник. Но: 1) вряд ли даже самый мощный взрыв мог расколоть гранитный массив на глубину в многие сотни метров с образованием при этом зияющих трещин, по которым тепло глубоких недр могло бы свободно подниматься к поверхности; 2) собственно взрыв длится не дольше секунды, и всё выделяющееся в этот момент тепло в течение нескольких последующих секунд рассеивается вместе с продуктами горения взрывчатки в атмосфере, не успевая нагреть камни; 3) версия о горячем (тёплом) источнике более правдоподобна, хотя таких источников в кременчугских карьерах я ни разу не встречал.

Была ещё, правда, версия о медленном окислении с выделением тепла несгоревших остатков взрывчатки. Однажды среди каменных обломков мне встретились её желтоватые куски, состоявшие из мелких спёкшихся гранул. Эта взрывчатка отлично горела даже в сыром состоянии. Но всё-таки вряд ли она могла окисляться на открытом воздухе сама по себе, ведь тогда хранить её можно было бы только в герметичной упаковке, о чём я ни разу не слышал.

Лишь через несколько лет я смог разгадать причину выделений пара в Песчанском карьере. Но прежде, чем я пришёл к успеху в этом расследовании, мне предстояло разгадать тайны двух других не менее загадочных явлений, на первый взгляд никак не связанных друг с другом.

Одно из них мне довелось наблюдать летом того же года на окраине Днепродзержинска. Возвращаясь с богатыми геологическими «трофеями» из местного гранитного карьера, я проходил мимо огромного пустыря, на котором громоздились чёрные отвалы коксового завода. Как геолога они меня ничем прельстить не могли. Но любопытство всё-таки взыграло во мне в тот момент, когда я заметил поднимающиеся из отвала клубы голубоватого дыма.

Необычность происходящего заключалась в том, что дым исходил не от костра или тлеющего мусора, а фильтровался сквозь чёрный рыхлый грунт из недр отвала. Дым оказался очень едким, с сильным запахом серы. От него начинали слезиться глаза и пощипывало в носу. Устья дырочек, из которых выделялся голубоватый дым, были инкрустированы изящными ярко-жёлтыми иголочками кристаллов серы. Рядом с ними располагались какие-то белые выцветы. И пока я всё это рассматривал, мои ступни стало припекать сквозь подошвы кед – оказалось, грунт подо мной был горячим…

Я даже не знал что и подумать относительно природы наблюдаемого явления. Клубы голубоватого дыма поднимались ещё в нескольких местах отвала. Если бы дело происходило на склоне вулкана, то можно было бы сразу классифицировать эти дымящиеся точки как сольфатары. Сольфатарами называют места выхода струй сернистого и других газов на склонах действующих или спящих вулканов. Но в данном случае подо мной был не вулкан, а заводской отвал, наличие магматического очага в котором было исключено. Впрочем, по наблюдаемому составу грунта нетрудно было догадаться, что в недрах отвала горят углистые остатки, и огонь иногда достигает поверхности - об этом красноречиво свидетельствовали большие красноватые пятна шлака на склонах. Страшно было представить какой жар находился подо мной в этот момент. Я даже забеспокоился, что могу провалиться в какую-нибудь выгоревшую, раскалённую докрасна полость и сгореть в ней заживо. Но любопытство оказалось сильнее чувства опасности…

Тем не менее, продолжая обследовать отвал, я стал осторожно обходить дымящиеся участки. Ландшафт вокруг был абсолютно безжизненный: ни деревца, ни кустика, ни даже травинки – прекрасная декорация для съёмок фантастических фильмов. Я даже попытался представить себя космонавтом, бредущим по другой, необитаемой планете…

Необычные ощущения… Необычные впечатления… Единственная досада - у меня не было с собой маленькой коробочки и клочка ваты, чтобы уложить в них хотя бы один образчик с жёлтыми кристалликами серы. Сростки этих изящных кристаллических иголочек стали бы украшением моей коллекции. Но без коробочки и ваты довезти до дома в целости столь хрупкие образования не было никакой надежды: едва я касался пальцами нежных кристаллов, они с хрустальным шелестом осыпались, словно иней.

Но каким образом в недрах отвала загорелся уголь? Этот вопрос не давал мне покоя весь оставшийся вечер. Сама мысль о том, что внутри огромной насыпи может полыхать огонь, казалась мне невероятной. А может там и нет никакого огня? Просто из очень сильно нагретого угля выделяются летучие вещества. Но тогда от чего нагрелся уголь? От жарких лучей июльского солнца? Чёрная поверхность отвала является прекрасным поглотителем энергии солнечных лучей. Благодаря этому в недрах отвала день ото дня могло накапливаться остаточное тепло, не успевавшее рассеяться в атмосфере за ночь. В конце концов, уголь мог разогреться настолько, что стал выделять летучие компоненты, а может даже и гореть. Приняв такую версию как рабочую, я на время успокоился…

Возгоны серы (сольфатары) на склонах вулкана Мутновский (Камчатка). Фото Boris Ivanov.

Источник: https://tvplaneta.ru/forum/gallery/image/63367-34jpg-мутновский-вулкан-камчатка

Игольчатые кристаллы серы. Вулкан Пусубукит, Суматра, Индонезия. Фото travelancer .

Источник: https://imgp.golos.io/0x0/http://travelancer.com/photos/steemit/colorchallenge/wednesday-yellow-sulfur1.jpg

Другое загадочное происшествие случилось год спустя в… большом фанерном ящике, где хранилась моя коллекция. Ящик стоял в дедовом сарае. Это, конечно же, было не лучшее место для хранения геологической коллекции (сырость и сезонный перепад температур), но более подходящим помещением я пока не располагал. И вот, во время очередной «ревизии», разворачивая поочерёдно газетные свёртки с образцами, я наткнулся в одном из них на покрытые белым пухом стяжения марказита…

Марказит – это минерал, сульфид железа, часто встречающийся в осадочных породах в виде разнообразных желваков и конкреций. Цвет его латунно-жёлтый с зеленоватым оттенком, а блеск металлический. Россыпь марказитовых стяжений, имевших вид небольших «палочек», встретилась мне прошедшей зимой в одном из ручьёв в Песчанском карьере. Но установить из каких именно осадочных горизонтов были вымыты эти стяжения я тогда не смог.

Марказит. Коллаж автора.

Марказит – это минерал, сульфид железа, часто встречающийся в осадочных породах в виде разнообразных желваков и конкреций. Цвет его латунно-жёлтый с зеленоватым оттенком, а блеск металлический. Россыпь марказитовых стяжений, имевших вид небольших «палочек», встретилась мне прошедшей зимой в одном из ручьёв в Песчанском карьере. Но установить из каких именно осадочных горизонтов были вымыты эти стяжения я тогда не смог.

Поначалу я даже не поверил своим глазам, когда увидел марказитовые «палочки» в «шубках» из белого пуха. Откуда взялся этот пух!? Загадочным было и то обстоятельство, что и газетная бумага, в которую был завёрнут камень, и этикетка стали бурыми и трухлявыми, словно на них пролили кислоту. Надпись на этикетке, сделанная ручкой с синей пастой, поменяла цвет на ярко-зелёный.

Белый «пух» оказался ломким. Я догадался, что образован он переплетением тончайших нитевидных кристаллов. Они выросли на марказите всего за несколько месяцев. Помня слова А. Е. Ферсмана о том, что минералы - словно организмы – рождаются, живут и умирают, я и представить себе не мог, что порой их «жизнедеятельность» протекает столь активно. И где!? Прямо в коллекции! До этого я ни разу нигде не читал и не слышал, чтобы коллекционные образцы – камни, вырванные из природной среды и помещённые в тишину музейных витрин или фондовых подвалов – обрастали кристаллами. Я был уверен, что вне вмещающих пород итак неторопливо «живущие» минералы погружаются в вечный «анабиоз». Ведь для того и были созданы геологические музеи, чтобы сохранить уникальные минеральные выделения неизменными для будущих поколений. А этот марказит проявил просто неслыханную «жизненную» энергию! Мало того, что каждое из стяжений «соткало» вокруг себя белую «шубку» из белых кристаллических «волосков», так ещё и окружающую бумагу они превратили едва ли не в пепел!

Дома, изучая за своим письменным столом этот феномен чрезвычайно активной минеральной «жизни», я почувствовал, что мои пальцы от соприкосновений с марказитом стали издавать какой-то специфический неприятный запах. Догадавшись прикоснуться языком к кристаллическому «пуху», я почувствовал очень кислый вкус, а во рту после этого ещё долго ощущался странный «металлический» привкус…

Раз этот «пух» имеет вкус, то он и в воде должен растворяться – догадался я. Эксперимент подтвердил мою догадку: в воде белые кристаллы растворились без следа. А когда в полученный раствор я бросил щепотку зубного порошка, произошла бурная реакция с выделением пузырьков газа и белого осадка. Напрашивался вывод, что зубной порошок, состоящий из карбоната кальция, прореагировал с какой-то кислотой. Но с какой?

Имевшаяся у меня в то время геологическая литература скупо гласила, что сульфиды железа - марказит и пирит (химическая формула у них одна и та же – Fe2S) - в коре выветривания, окисляясь, переходят в лимонит (бурый железняк), состоящий из гидроокислов железа. Результаты этого процесса мне приходилось наблюдать в карьерах многократно: там, где обнажались осадочные породы, содержащие включения марказита, часто встречались ржавые пятна. Особенно много «ржавчины» было в местах выхода грунтовых вод.

Никакой другой информации о поведении сульфидов железа в процессе их химического выветривания в то время я не имел. И только уже во время учёбы в геологоразведочном техникуме, на лекциях по минералогии, я узнал, что лимонит является уже конечным продуктом окисления сульфидов железа, а между ними лежит целая цепочка химических реакций. Вначале сульфиды железа (пирит или марказит), взаимодействуя с водой и атмосферным кислородом, превращаются в сульфат железа. Сульфат железа, в минералогии называемый мелантеритом, прекрасно растворим в воде, но на земной поверхности он ещё менее устойчив, чем сульфиды железа. Его скорое окисление ведёт к образованию гидроокиси железа (лимонита), сернистой и серной кислот. «Пух» на моих марказитовых стяжениях, видимо, представлял собой переплетение волосистых кристаллов мелантерита, а газетную бумагу и этикетку разъели вышеупомянутые кислоты.

Мелантерит. Ширина поля зрения 3,2 мм. Источник фото: https://www.mineralienatlas.de

Но почему эти марказитовые стяжения вдруг стали окисляться? Ведь образцы метаморфических пород с другим сульфидом железа – пиритом – хранились в тех же условиях годы, и ничего с ними не происходило. Оказалось, с этой проблемой сталкиваются многие коллекционеры. Из всех сульфидов железа марказит окисляется наиболее легко. Для этого его образцам достаточен совсем непродолжительный контакт с грунтовой водой, содержащей растворённый атмосферный кислород. Когда я извлекал из карьерного ручья марказитовые «палочки», процесс окисления в них уже, наверное, шёл. Но поскольку начальные продукты разложения марказита легко растворимы в воде, они тут же вымывались проточной водой, и поэтому внешне стяжения выглядели свежо. Однако даже после просушки камней дома в их микроскопических порах сохранялась влага и некоторое количество продуктов разложения сульфида, действовавших подобно вирусной инфекции…

Начавшийся однажды процесс окисления сульфидов железа далее протекает лавинообразно. И остановить его очень сложно, но всё-таки можно путём специальной обработки и консервации образцов. Иначе образцы сульфидов могут погибнуть. Сходство с вирусной инфекцией в данном случае поразительное: без надлежащего «лечения» окисляющиеся образцы не только погибают сами, но и могут «заразить» своими «вирусами» (продуктами разложения) соседние образцы сульфидов.

Впоследствии я имел возможность оценить масштабность процесса разложения марказита в естественных условиях. В отвале Песчанского карьера, практически всюду, где лежали кучи мергелей киевской свиты, виднелись белые и желтоватые выцветы продуктов его окисления. Раньше я просто не обращал на них внимания. Эти выцветы можно было наблюдать только в сухую погоду, поскольку под дождями они растворяются без остатка. Состоят же они не только из мелантерита, но и из гипса, образовавшегося в результате реакции обмена между сульфатом железа (или серной кислотой) и карбонатом кальция, входящим в состав мергеля.

Окисляющееся стяжение марказита в мергеле. Гора Пивиха. Фото автора.

Итак, с одной загадкой было покончено. Но читателю может показаться, что изложенная выше история не имеет никакого отношения ни к зимним «фумаролам» в Песчанском карьере, ни к «сольфатарам» в отвалах коксового завода. Не подозревал о связях между этими явлениями и я…

Летом 1987 года я путешествовал по Донбассу. И однажды моё внимание привлёк конусовидный шахтный отвал – террикон – на окраине города Горловки. В глыбовых развалах у подножия этого отвала я обнаружил многочисленные красивые отпечатки древних папоротников. На плоскостях сланцеватости глыб серого аргиллита местами красовались целые папоротниковые «заросли», которые могли бы стать украшением любого музея. А они лежали там никому не нужные, никем не замеченные. Был бы у меня грузовик!.. Но в своём рюкзаке я мог унести только небольшие камни с фрагментами отпечатков. Ещё прихватил плоский кусок песчаника с приросшими к его поверхности кубическими кристаллами пирита. Пиритом в то время меня уже нельзя было удивить. Но эта мелкокристаллическая россыпь сияла на солнце как самородное золото…

И, конечно же, я не мог покинуть пределы Донбасса, не совершив восхождение на террикон, возвышавшийся над просторами украинских степей, наверное, более чем на сто метров. Разве мог я устоять перед соблазном окинуть их взором с высоты птичьего полёта!? И я полез по склону вверх, на головокружительную высоту…

Вначале карабкаться вверх было нетрудно, поскольку нижняя часть склона была сложена крупными обломками и глыбами углистого песчаника. Но чем выше я поднимался, тем обломки становились всё мельче и мельче. Сцепление между ними уменьшалось, и всё чаще склон осыпался под моими ногами. Уже на середине склона мне пришлось тщательно выбирать траекторию восхождения и вцепляться в осыпающийся рыхлый грунт всеми четырьмя конечностями. Ближе к вершине осыпающаяся масса порой увлекала за собой и меня. Мне приходилось судорожно цепляться за выступающие камни и глубже втыкать рукоять молотка в рыхлый склон. Но вот, наконец, я преодолел последние метры и выкарабкался на бугристую вершину террикона.

Красота открывшейся мне панорамы стоила затраченных усилий. Я, действительно, словно птица «воспарил» над степями. Дали просматривались вокруг на десятки километров! Вдалеке были видны разбросанные по степи конические отвалы других шахт. Ближе простирались улицы и жилые кварталы Горловки. Под самым отвалом ютились производственные корпуса. А между мной и ними порой проплывал синеватый дымок, поднимавшийся с противоположного, более пологого склона террикона. Любопытство заставило меня пойти туда…

Конечно, если бы я знал, то взошёл бы на террикон по этому склону. Здесь даже имелись остатки узкоколейной железной дороги, по которой когда-то на вершину отвала вывозили вагонетками пустую породу. Из-под этой узкоколейки и поднимался уже знакомый мне по Днепродзержинску синеватый дымок, очень едкий и невыносимо пахнущий серой. Как и в Депродзержинске, в местах выхода сернистого газа камни были покрыты белыми выцветами и ярко-жёлтым игольчатым серным «инеем». По красноватым горелым пятнам на поверхности отвала и по жгущим сквозь тонкую подошву кед камням было понятно, что недра отвала представляют собой настоящую топку. Страшно было провалиться туда: за минуты сгоришь дотла – никто и никогда тебя не найдёт. Но, скорее всего, мои опасения были напрасны: поскольку отвал был сложен в основном негорючим песчаником, выгорали только содержавшиеся в нём остатки угля, и существенных пустот в нём, вероятно, не возникало.

Спустившись с отвала, я решил перекусить перед дальней дорогой домой. Раскрыл рюкзак, достал полиэтиленовые пакеты с бутербродами…

Но обедать пришлось без особого аппетита, поскольку все бутерброды сильно пропахли серой, несмотря на то, что полиэтиленовые пакеты были туго завязаны. Запах серы обильно пропитал и мою одежду, и, казалось, даже кожу. Зато теперь я точно знал, чем пахнет профессия вулканолога, о которой я мечтал в детстве. Известный бельгийский вулканолог Гарун Тазиев одну из своих книг, посвящённых вулканам и вулканологии, так и назвал – «Запах серы».

На первый взгляд терриконы в степях Донбасса не имеют никакого отношения к вулканам. Но в XVII-XVIII веках учёные искренне считали, что жар внутри вулканов происходит от горения угольных пластов. И в некоторых уголках нашей планеты под землёй, действительно, полыхали угольные пласты. Такие подземные пожары известны и в наши дни. Аналогия же между «горящими» вулканами и подземными пожарами у исследователей прошлого напрашивалась сама собой: в обоих случаях из недр земли выходили сернистые газы…

Подземный пожар угольных пластов и отвалов в деревне Бокахапари, Индия.

Источник: https://www.bygeo.ru/novosti/mir/444-bokaxapari-derevnya-na-goryashhej-zemle.html

В один из декабрьских дней 1991 года я спускался на дно Большого Каньона…

Нет, дело происходило не в Соединённых Штатах Америки и не в Крыму. Большой Каньон реки Колорадо и Большой Каньон Крыма, известные в туристическом мире своими красотами, здесь ни при чём. Речь веду о совсем ином геологическом объекте – о карьере Полтавского горно-обогатительного комбината. Впрочем, и Полтава здесь тоже ни при чём - по крайней мере, в географическом отношении. Карьер расположен в 20 километрах от Кременчуга и добываются в нём железные руды Кременчугской магнитной аномалии. Рядом с карьером и горно-обогатительным комбинатом, на берегу великой реки, ударной комсомольской стройкой в 70-х годах прошлого века вырос молодой город Комсомольск-на-Днепре. Карьером вскрыты два железорудных месторождения - Горишне-Плавнинское и Лавриковское. А Большим Каньоном я стал называть его за то, что он действительно напоминает собой узкое и глубокое ущелье, вытянутое в длину на несколько километров. Глубина его достигала в те времена уже более двухсот метров, а ныне, судя по информации из интернет-источников, приближается к отметке 400 метров. Гранитные карьеры Кременчуга, эксплуатирующиеся уже сто лет, даже вместе взятые могли бы уместиться в этой гигантской траншее. Столь быстрый рост Большого Каньона Кременчугской магнитной аномалии (КрМА) легко объяснить, если вспомнить, что железо для экономики страны всегда нужней гранита.

«Большой Каньон» Кременчугской магнитной аномалии.

Источник: https://cfts.org.ua/imglib/5aa4a8cd16c1ccc6c66f583407be9063.jpg

Лазить по Большому Каньону мне было всегда интересно. Во-первых, впечатляли его масштабы. Во-вторых, здесь были совершенно иные породы, нежели в гранитных карьерах Кременчуга, и, соответственно, совершенно иные минералы. Да и ландшафт здесь был несколько иной: в первую очередь, бросалось в глаза полное отсутствие какой бы то ни было растительности на старых уступах. Огромные же размеры карьера не позволяли мне за один раз обследовать его полностью. Для этого потребовалось бы не менее недели. Такими разовыми ресурсами времени я не располагал. Зато в каждый свой очередной однодневный визит в карьер я спускался будто в первый раз - по новому маршруту, в ожидании новых открытий. Так было и в декабре 1991 года…

В этот день стоял мороз около 12 градусов. Лежал небольшой снежный покров. Но в карьере снега было ещё меньше, а на некоторых каменистых осыпях он вообще растаял и из-под сырых камней валил пар. Знакомая картина…

Но экзотичнее всего смотрелось озеро, занимавшее самую глубокую и самую узкую часть дна Большого Каньона. Зажатое с двух сторон чёрными отвесными уступами, оно создавало иллюзию высокогорного водоёма, а по его тёмно-серой глади тоже стелился пар. С двух других сторон это «горное» озеро было ограничено пологими каменистыми берегами, заваленными огромными глыбами, скатившимися сверху. Пройдя между глыб, я вышел к самой кромке воды и с любопытством опустил в воду руку. Вода была прохладной, но не ледяной. Вообще-то пар всегда стелется по поверхности водоёма, если температура воды в нём выше температуры воздуха.

Относительную теплоту озера ещё можно было объяснить тем, что накануне была продолжительная оттепель и вода в нём просто не успела остыть. Но как объяснить причину выделения пара из каменных завалов? Опять геотермическим градиентом? А может быть в этом виновато солнце?..

Сланцеватые породы Кременчугской магнитной аномалии имеют преимущественно тёмную, иногда чёрную окраску. Скалы, сложенные ими, в летний солнечный полдень так нагреваются, что к ним невозможно прикоснуться рукой. Может быть, они прогрелись за лето на такую глубину, что до сих пор отдают аккумулированное солнечное тепло? Невольно напрашивалась аналогия с угольными отвалами…

Разгадать тайну карьерных «дымов» удалось через полтора года. Мне в руки тогда случайно попала брошюрка «Тайны сезонных минералов». Автор этой книжки, Б. И. Сребродольский, рассказывал о незримой геохимической жизни рудничных отвалов, в которых постоянно образуются новые минералы, чаще всего неустойчивые и легко растворимые атмосферными осадками. И в ней же я впервые встретил упоминание о том, что разложение сульфидов железа – пирита и марказита – сопровождается выделением большого количества тепла. Причём этого тепла часто оказывается достаточно для того, чтобы начал гореть некондиционный уголь в шахтных отвалах.

«Так вот в чём дело!» - едва не запрыгал я от радости. Теперь всё вставало на свои места! Угольные отвалы «поджигает» пирит! Он содержится в углях в той или иной степени практически всегда. А когда разгорается уголь, в образовавшейся «топке» начинает гореть и сам пирит. Несмотря на отсутствие в составе пирита органических компонентов, горит он при достаточно высокой температуре превосходно.

Точно таким же образом ведёт себя и «брат-двойняшка» пирита – марказит. Я сразу вспомнил свои эксперименты с обжигом марказитовых стяжений. Раскаляясь в пламени газовой горелки, они начинали гореть слабым голубым пламенем. Это выгорала сера. Горящий марказит издавал сильный удушливый запах сернистого газа. Когда сера полностью выгорала, оставался красный тяжёлый шлак, очень магнитный, состоящий в основном из оксида железа.

Такие же процессы шли и в недрах шахтных терриконов. Поднимавшиеся из них голубоватые пары сернистого газа, выделялись из горящего пирита. Да и в самом угле всегда есть примесь серы.

Горящий террикон угольной шахты в Донбассе.

Источник: https://image.zn.ua/media/images/original/Oct2017/188467.jpg

Самовозгорания терриконов и даже угольных складов – явления распространённые и доставляющие производственникам много хлопот. Работая в 90-х годах на железной дороге, я много раз наблюдал как в сырую погоду «дымятся» вагоны с углём. К счастью, до настоящего возгорания угля в них дело не доходило – это был только пар, выделяемый нагревшимся под дождём пиритом, включениями и прожилками которого данный уголь изобиловал. А однажды я стал свидетелем горения угольной кучи на складе котельной. Днём бы я не заметил огня, но мне посчастливилось оказаться в том месте ночью - уголь горел практически без дыма и без языков пламени, лишь в темноте можно было заметить карминово-красное свечение раскалённых углей.

Самовозгорания угля – это проблема не только хозяйственников и производственников, это экологическая проблема всего человечества. В Донецке я видел террикон, охряно-красные склоны которого однозначно свидетельствовали о том, что он выгорел полностью. Остаётся только догадываться в течение скольких лет он отравлял горожанам жизнь сернистыми возгонами из своих недр. А ведь каждый горящий террикон выделяет в атмосферу ядовитого газа не меньше, чем иной химический завод.

Полностью выгоревшие терриконы. Источник: https://pbs.twimg.com/media/DZMvSOFX4AAwiig.jpg:large

Но если разлагающиеся сульфиды железа окружёны негорючими породами, то выделяющаяся при этом теплота может вызвать только их разогрев. Вот в чём причина выделения пара из каменистых осыпей «Большого Каньона»! Метаморфические породы Кременчугской магнитной аномалии содержат довольно много пирита. Он образует плёночки и корочки, которые пронизывают породы по направлению сланцеватости и плоскостям отдельности, а также образуют вкрапления и прожилки. Разлагаясь, пирит отдаёт теплоту химических реакций во вмещающие роговики и сланцы, и те, нагревшись, начинают испарять просочившуюся с поверхности атмосферную влагу. Но поскольку температура разогретых пород не столь высока, восходящие водяные пары заметны только в морозную погоду, когда низкая температура атмосферного воздуха заставляет их сразу конденсироваться.

Мною было замечено, что выделение пара приурочено к местам, где в недавнем прошлом проводились взрывные работы. Это легко объяснимо. Дело в том, что взрыв, разрушая монолитность породы, одновременно обеспечивает доступ атмосферного воздуха и влаги сразу ко многим включениям пирита, и те разом начинают окисляться, выделяя большое количество тепла. С завершением окисления сульфидных включений выделение тепла постепенно затухает.

Вероятно, те клубы пара, которые я увидел в январе 1985 года на дне Песчанского карьера, имели ту же самую природу. Серый кременчугский гранит по сравнению с метаморфическими породами КрМА содержит, на первый взгляд, очень редкие вкрапления пирита. Но в некоторых разрезанных и отполированных образцах кременчугского гранита с помощью лупы можно увидеть множество мельчайших включений этого золотисто-жёлтого минерала. На полированной поверхности гранита зёрна пирита хорошо заметны благодаря своему металлическому блеску. Более мелкие зёрна и плёночки пирита, развившиеся по микротрещинам, наверное, можно увидеть в аншлифах под микроскопом.

Плёночки пирита в слюдяном сланце. КрМА. Фото автора.

Много пирита порой содержит и чёрный амфиболит, слагающий дайкообразные тела среди гранитов. На чёрном фоне полированного среза амфиболита из Мало-Кахновского карьера я однажды увидел целое «звёздное небо» из крохотных золотистых блёсток пирита. В том же карьере мне удалось добыть штуф амфиболита с плотным скоплением довольно крупных зёрен этого минерала. Заметные включения пирита приурочены также к кварцевым жилам.

Не меньше экологических проблем порой создаёт и «бездымное» разложение сульфидов железа. Однажды, в августе 1987 года, совершая своё первое путешествие вдоль берега реки Чусовой, у самой кромки воды я наткнулся на выход угольного пласта. Уголь был как уголь, но среди дресвы, образованной его отшелушившимися кусочками, лежало несколько сияющих золотом в лучах солнца пиритовых конкреций. Некоторые из них уже начали покрываться лимонитовой «ржавчиной». Наиболее красивые пириты, со свежим кристаллическим блеском, я взял для коллекции. Но дома они вдруг стали покрываться уже знакомыми мне белыми выцветами сульфата…

В природной обстановке продукты разложения пирита попадают в ручьи и реки. Конечно, несколько небольших конкреций, лежавших на берегу уральской реки, не могли отравить воду в ней. Но, например, реки, протекающие по территории Кизеловского угольного бассейна, из-за продуктов разложения сульфидов находятся в плачевном состоянии. Особенно показательна в этом отношении речка Кизел. Вода в ней мутная, жёлтого цвета и очень сильно пахнет ржавчиной. Вонючей ржавой слизью из гелей гидроокислов железа покрыт и прибрежный галечник. Всё это – результат разложения сульфата железа, который попадает в реку из шахтных вод. Понятное дело, что для питья, и даже для технических нужд, такая вода непригодна. И отдых на берегу такой «хуанхе» не доставит приятных впечатлений. Ну а рыбе и прочей живности в этой реке вообще нет места.

Речка Кизел – прикамская «хуанхе». Источник: https://pbs.twimg.com/media/DIYQs7cXUAAZLei.jpg

Огневые свойства пирита были известны человеку с древнейших времён. Не кремень, а именно пирит играл главную роль при добывании первобытным человеком огня «из камня». Кремень играл роль кресала, ударного инструмента, а огнивом всегда был пирит. В юные годы я не устоял перед соблазном повторить опыт наших предков. Нанося скользящие удары куском кремня по куску пирита, я получал яркие снопы искр, какие не удавалось получить в аналогичных опытах с другими камнями. И именно за это качество пирит и получил своё название от древних греков, ведь «пирос» - по-гречески значит «огонь».

Марказит. Источник фото: https://www.minfind.com

Пирит. Фото автора.

«Брат-двойняшка» пирита – марказит – получил своё название от арабов. Так они называли огниво. Европейские минералоги и рудознатцы долгое время считали эти две модификации сульфида железа одним и тем же минералом – пиритом. Только в 1814 году французский минералог Гаюи установил между ними существенные различия, выделив «пирит» с зеленовато-серым оттенком и гребневидными кристаллами в самостоятельный минеральный вид – марказит. По сравнению с пиритом, марказит распространён в породах земной коры гораздо меньше. Изредка он встречается в виде округлых почек в низкотемпературных гидротермальных жилах. Но чаще всего марказит образует конкреции в осадочных породах, преимущественно в глинах и бурых углях.

Как и пирит, марказит, разлагаясь, провоцирует самовозгорания угля. Благодаря этим минералам-«пироманам» горят не только угольные отвалы и склады, но и сами угольные месторождения. Подземные пожары в угольных пластах были известны людям с древности. Горят угольные пласты в различных уголках нашей планеты и по сей день. Некоторые из них полыхают уже на протяжении многих тысяч лет. Трудно представить сколько угля сгорело под землёй за это время. Но потушить такие пожары невозможно даже при современном уровне развития горной техники и противопожарных технологий.

Как и на терриконах, в местах горения угольных пластов из-под земли выделяются синеватые пары сернистого газа. Над выгорающими участками угольных месторождений не растут ни деревья, ни травы. Были случаи, когда в подземные пустоты проваливались и заживо сгорали животные и люди. Поэтому с древнейших времён такие участки ландшафта были окружены ореолом зловещих легенд, а запах серы в народном фольклоре стал неизменно ассоциироваться со злыми духами, якобы обитающими в «преисподней».

Вряд ли древние греки догадывались об истинной причине подземных пожаров. Но как всё-таки удачно они назвали природный сульфид железа пиритом! Своё название пирит оправдывает сразу по двум направлениям: и как огниво, и как химический поджигатель угольных пластов.

А марказитовые «палочки» из моей коллекции, однажды покрывшиеся белым «пухом», происходили, вероятно, из мергелей киевской свиты – бывших илов палеогенового моря. И такая их форма, скорее всего, не случайна. Марказит любит замещать собой органические остатки…

Марказитовое стяжение в мергеле. Кременчуг, Песчанский карьер. Фото автора.

Стяжение марказита из голубых мергелей горы Пивихи. Фото автора.

Наблюдается явное замещение органических остатков.

Псевдоморфоза лимонита по марказиту с замещением раковин моллюсков.

Из окрестностей Бахчисарая, Крым. Фото автора.

Самый оригинальный случай замещения органики сульфидами железа произошёл однажды в Швеции, на Фалунском железном руднике. Несколько сот лет назад там произошёл обвал, погибли люди, что, в общем-то, было довольно обычным делом в те времена. Искать тела погибших под завалами никто не стал. Завалы стали разбирать только через 60 лет, когда в этом возникла производственная необходимость. И тогда под обломками железной руды нашли окаменевшее тело погибшего рудокопа. Сульфиды железа, пропитывавшие труп в течение нескольких десятилетий, настолько достоверно заместили собой органику, что одна из местных старушек без труда опознала в окаменевшем человеке своего бывшего жениха. В течение многих лет окаменевший рудокоп хранился при управлении рудника, а затем его разрушили уже известные читателю процессы окисления.

Фалунский рудокоп.

Источник: https://images.helionews.ru/1388534760000/1413635898000/samye-populyarnye-mumii-jkwnhoz.jpg

Вероятнее всего, «фалунский человек» был замещён марказитом, поскольку пирит ведёт себя по отношению к агентам окисления более стойко. Быстрое окисление марказита обусловлено, главным образом, пористой структурой его стяжений. Благодаря такой пористой структуре, стяжения марказита способны удерживать внутри себя достаточно большое количество капиллярной влаги, что неуклонно провоцирует начало процессов окисления.

Марказитовые «палочки» из палеогеновых мергелей Кременчуга миллионы лет назад могли быть, на мой взгляд, веточками растений, вынесенными в море какой-нибудь рекой. Доказательством правильности этой версии может служить марказитовая «шишечка», обнаруженная однажды мной в тех же мергелях. На поверхности этой окаменелости отчётливо проступала волокнисто-узловатая скульптура, явно растительного происхождения. Форма «шишечки» напоминала плод или молодой побег какого-то хвойного растения.

В тех же мергелях мне неоднократно встречались полые марказитовые трубочки. Другая же часть стяжений марказита чаще всего имеет вид неправильных лепёшек. В ряде случаев марказит замещает собой колонии губок и мшанок. А однажды сотрудницы краеведческого музея показали мне марказитовое стяжение размером с теннисный мяч, найденное одним любителем древностей в выбросах земснаряда, добывавшего песок со дна Днепра. Они не знали что это за камень, и поэтому обратились за консультацией ко мне. Судя по примазкам зеленоватой глины, это стяжение тоже происходило из мергелей киевской свиты. Где-то труба земснаряда слишком глубоко забурилась в песчаные наносы дна реки, затронув «материковое» ложе. Столь крупные стяжения марказита встречаются в мергелях киевской свиты довольно редко. Но больше всего меня впечатлила его форма, на которую не обратили внимания музеевцы. Судя по всему, это был окаменевший позвонок какого-то животного, слегка деформированный в процессе окаменения.

Раковины аммонитов, замещённые пиритом. Ульяновская область. Фото автора.

Часто марказит и пирит замещают собой раковины моллюсков. Среди коллекционеров пользуются большой популярностью спирально-закрученные раковины аммонитов, полностью замещённые пиритом. Внутри таких раковин имеются полые камеры, стенки которых выстланы бархатистыми щётками кристаллов этого сульфида. В окрестностях Бахчисарая я находил желваки бурого железняка, содержавшие раковины пелеципод и нуммулитов. Образовался этот бурый железняк путём окисления пиритовых стяжений. Там же встречаются и ещё не окисленные стяжения пирита, раковины морских организмов в которых замещены сульфидом железа.

Стяжения бурого железняка (лимонита), развившиеся по марказитовым конкрециям, в большом количестве встречались мне в меловых отложениях Изюмщины. Часто они обнаруживают в изломе ясные следы радиально-лучистого строения, свойственные марказиту, а на поверхности этих стяжений выступают шипы с пирамидальными головками – былые кристаллы марказита, замещённые гидроксидами железа. Некоторые из наиболее крупных стяжений содержат внутри ещё не до конца разложившийся марказит (см.фото ниже).

Псевдоморфозы лимонита по марказиту. Райгородское месторождение мела, Донецкая область. Фото автора.

Псевдоморфозы лимонита по марказиту. Бабенково, Изюмский район. Фото автора.

Справа внизу – авторская композиция из лимонита и камского галечника.

Геолог М. Н. Доброхотов, исследовавший метаморфические породы Кременчугской магнитной аномалии, обратил внимание на частый парагенезис пирита с графитом:

«Наличие пиритоносных пород в графитистых сланцах закономерно: первичный терригенный илистый осадок содержал большое количество разлагающегося органического материала. Образование пирита происходило, очевидно, в те периоды, когда этого материала было особенно много и среда отличалась особенной заражённостью сероводородом».

Наличие большого числа сульфидов железа в осадочных породах можно считать признаком сероводородного заражения в глубинах былых водоёмов. Нечто подобное ныне происходит в глубинах Чёрного моря. Известно, что глубже 100-150 метров жизни в этом море нет, поскольку вода там заражена сероводородом. Сероводород образуется за счёт разлагающихся без доступа кислорода органических остатков, главным образом животного белка, в состав которого входит сера. Взаимодействуя с растворимыми соединениями железа, которые в большом количестве выносятся в море реками, сероводород образует сульфид железа, который концентрируется на дне в виде желваков, конкреций, замещает собой органические остатки. Можно с полной уверенностью утверждать, что на дне Чёрного моря сейчас идёт интенсивный процесс образования сульфидов железа, сульфидных железных руд осадочного происхождения.

В одном из старых журналов «Наука и жизнь» за 70-е годы прошлого века мне встретилась заметка о хрупких пиритовых окаменелостях из донных илов Балтийского моря. В основном это были тонкие (до 5 миллиметров) серебристо-золотистые трубочки и веточки, длина которых не превышала 4 сантиметров. Автор заметки, участница биологических исследований дна Балтики, высказала предположение, что пирит в данном случае замещал собой растительные остатки либо отлагался в ходах червей-илоедов.

Из всего, сказанного выше, невольно напрашивается мысль о том, что, наряду с углём, нефтью, торфом и янтарём, пирит и марказит являются химическими аккумуляторами солнечной энергии. Теплота, выделяющаяся при разложении этих сульфидов железа – это солнечная теплота, поступившая на нашу планету миллионы и миллиарды лет назад. Вначале солнечная энергия была поглощена живыми организмами, а после их отмирания и разложения оказалась связанной химическим соединением железа и серы.

Пирит в березите. Берёзовское месторождение золота. Фото автора.

Глава 13 Ископаемое дерево

В августе 1983 года я открыл для себя новый гранитный карьер на правобережной окраине Кременчуга – Крюковский. И первая же воскресная вылазка туда принесла мне богатый урожай находок. Мой старый школьный портфель, с которым я тогда лазал по карьерам, был до отказа набит разнообразными камнями. Пресыщенный новыми впечатлениями и находками, я уже направлялся к выходу из карьера, и невзначай, мимоходом, стукнул молотком валявшуюся под ногами деревянную чурку. Однако вместо привычного глухого удара, мой молоток, резко отскочив от «деревяшки», произвёл звон, характерный для очень твёрдого камня. «Надо же, камень!» - устало скользнуло в моих мыслях. И, не придав этому факту никакого значения, я ушёл прочь.

Спустя несколько дней мне случайно вспомнилось об этом курьёзе, а следом осенила догадка: да это же было окаменелое дерево! Как я об этом сразу не догадался?! Надо было срочно спасать уникальный камень, пока карьерный бульдозер не закатал его в песок.

Мне повезло: добравшись до Крюковского карьера, я без особого труда отыскал заветную «деревяшку». Она действительно оказалась окаменелым деревом: на поверхности камня отлично просматривалась древесная структура и годовые кольца. От настоящих деревяшек, валявшихся поблизости, этот обломок внешне почти не отличался. Вес окаменелой «чурки» составил около пяти килограммов.

Притащив этот камень домой, я с гордостью водрузил его на шифоньер, рядом с другими подобными по габаритам булыжниками. Мама, ревностная поборница чистоты и эстетики, к этому времени уже рассмотрела в подобных булыжниках своего сына нечто оригинальное и приветствовала моё стремление украсить ими интерьер нашей квартиры. Даже соседкам, бывавшим у нас, эти камни приглянулись. Одна из них поинтересовалась, мол, нельзя ли и для неё найти нечто подобное.

То, что в ископаемом состоянии сохраняются кости и зубы животных, а также раковины моллюсков и остатки кораллов, никого, пожалуй, не удивишь. Но то, что и стволы погибших деревьев, хранятся в слоях земных, превратившись в камень, миллионы лет, знают немногие. Опыт уральского грибника свидетельствует: замшелые стволы поваленных деревьев, внешне кажущиеся целыми, на поверку часто оказываются трухлявым «папье-маше». Со временем подгнивают и падают деревянные заборы, покосившись, рушатся деревянные дома. Факты говорят о том, что древесина недолговечна. Археологи считают за счастье найти на раскопках полуистлевшие деревянные предметы, пролежавшие в земле несколько веков. Но чаще всего от деревянной утвари наших далёких предков ничего не остаётся. Берестяные грамоты пролежали в новгородской земле около тысячи лет, но только благодаря её особому химизму, препятствовавшему разложению древесины.

В детстве, при проведении первых «археологических раскопок» в нашем огороде, я порой находил в земле, на сравнительно большой глубине, полуистлевшую древесину. Находясь под романтическим впечатлением от книг об археологических открытиях, я искренне считал эти рыхлые древесные остатки загадочными артефактами древности и бережно собирал их в пластиковую банку. Но уже через два-три года, повзрослев и набравшись опыта, понял своё заблуждение – эти древесные остатки на самом деле представляли собой полуистлевшие корни спиленных некоторое время назад садовых деревьев. Деревья погибли, их пни выкорчевали, чтобы они не мешали огородничеству, и только уходящие на большую глубину корни остались последним свидетельством существования в прошлом этих деревьев.

Однажды, вернувшийся с работы отец, открывая свой портфель, заинтриговал меня вопросом: «Хочешь увидеть как образуется уголь?». Мне тогда было восемь лет, но с уроков природоведения я уже знал, что уголь образовался из давно погибших деревьев, хотя как именно это происходило у меня были весьма туманные представления. И вот, отец извлёк из портфеля сырой газетный свёрток и осторожно развернул его. На мокрой бумаге, облепленный речным песком, лежал продолговатый чёрный брусок, одновременно похожий и на дерево, и на уголь. «Это кусок древнего дуба - начальная стадия превращения дерева в уголь», - пояснил отец. Действительно, пропитанный водой обломок обладал ясно различимой древесной структурой, но насыщенный чёрный цвет роднил его с настоящим углём, которым родители топили печь.

От отцовской находки исходил тонкий запах сырого речного песка. Оказалось, этот обломок «первородного угля» отец добыл со дна Днепра – нырял за ним. А началось всё с того, у земснаряда чем-то забилась труба, засасывавшая песок со дна реки. Когда рабочие стали поднимать трубу на поверхность, вместе с ней над поверхностью воды показался и мощный чёрный ствол древнего дуба. Он тут же разломился на куски и снова ушёл под воду. За свою речную практику отец перевидал много разного топляка, но в этот раз, заинтригованный необычным видом древесины, он не удержался и решил нырнуть за «сувениром» для меня.

Через несколько дней отцовская находка полностью высохла и стала такой же лёгкой как обычная древесина. Я включил её в свою зарождавшуюся коллекцию «полезных ископаемых» под определением «дерево, превращающееся в уголь».

С годами я узнал, что подобные находки периодически случались в разных местах и прежде. Чаще всего, чёрные древесные стволы, находимые в реках, действительно принадлежали древним дубам, произраставшим тысячи лет назад. Древесина дуба особенно хорошо сохраняется под водой и даже приобретает особую крепость, постепенно пропитываясь различными минеральными веществами.

Позже ископаемая древесина довольно часто встречалась мне в кременчугских карьерах. Залегала она, как правило, в древних речных отложениях – преимущественно в песке. Но в отличие от отцовской находки они не имели такого благородного чёрного цвета. Гидроокислы железа окрашивали их в рыжевато-коричневые оттенки. А при высыхании они сильно растрескивались и рассыпались в труху. Однако наблюдательность и удача помогли мне распознать среди этих, на первый взгляд безликих, древесных остатков фрагменты сосны и берёзы.

Берёзу удалось идентифицировать по остаткам характерной коры. А о том, что десятки тысяч лет назад по берегам Днепра росли сосны, красноречиво свидетельствовали редкие находки полуистлевших шишек. Первую сосновую шишку мне удалось обнаружить в древних песках ещё в 1980 году, когда я ещё только начинал «осваивать» первый в своей жизни, Песчанский, карьер. Мне тогда едва исполнилось 11 лет, и это была одна из самых первых «археологических» находок в моей полевой практике. Можно представить себе восторг мальчишки, впервые державшего в руках настоящую древность…

Ещё одна интересная находка в тех же отложениях была сделана мной в 1984 году, но уже в Мало-Кахновском карьере. Это была древесная веточка характерного рыжевато-коричневого цвета, обугленная с одной стороны. Обугленная сторона ветки свидетельствовала о воздействии на неё в древности огня. Но что это было: лесной пожар или костёр древнего человека? Интересно, что ветка обуглилась только с одной стороны…

Ещё раньше я искал остатки древних растений в кусках угля, которым родители топили печь, ведь учительница на уроках природоведения говорила нам, что уголь образовался из стволов ископаемых деревьев. Но следов древесной структуры в угле я ни разу не находил, и лишь богатое воображение иногда позволяло мне увидеть в сколах кусочков угля «отпечатки» ископаемых цветов и травянистых листочков.

В те наивные годы я и представить себе не мог, что ископаемая древесина может превращаться не только в уголь, но и в камень, гораздо лучше сохраняя при этом детали своей растительной структуры. Происходит это в условиях, когда минеральное вещество в виде растворов пропитывает погребённую в осадках древесину и, отлагаясь в ней, постепенно замещает собой всё органическое вещество. При этом сохраняются не только особенности древесной структуры, но даже клеточное строение древесины.

Науке известно несколько десятков минералов, способных замещать собой древесные остатки. Но чаще всего древесина замещается минералами, состоящими из кремнезёма – кремнем, халцедоном, опалом, кварцем.

Впервые узнав из геологической литературы о фактах окаменения древесины, я был ошеломлён, ведь дерево и камень – столь разные материалы. Но наука, как оказалось, располагает тысячами неопровержимых доказательств таких необычных превращений…

Ещё в июне 1983 года, за два месяца до описанного в начале главы случая, я нашёл в Мало-Кахновском карьере необычный камень, показавшийся мне очень похожим на кусок окаменелого дерева. Это был небольшой, слегка окатанный окремнелый брусок размером с кулак, на плоском торце которого ясно виднелись тонкие полоски, поразительно напоминавшие собой годовые кольца на спиле дерева. Смущало только то, что они были собраны в мелкие плойки (складочки). Перепилив за свою жизнь уже немало деревяшек, я ни разу не встречал на спилах подобного рисунка годовых колец. Но ведь эта «деревяшка» была очень древней, и я логично предположил, что миллионы лет назад на Земле существовали разные деревья, в том числе и с такими годовыми кольцами. Древесина была замещена кремнезёмом неравномерно, и камень в разных своих частях имел различную окраску. Наиболее окремнелая часть камня была окрашена в синевато-чёрный цвет с чёрно-бурыми и жёлто-коричневыми пятнами. Менее окремнелая часть его сохранила мелкопористую структуру и имела светло-бежевый цвет.

Но Станислав Иванович и Татьяна Владимировна с моим определением этой находки не согласились. Внимательно осмотрев камень через лупу, они дружно выразили сомнение насчёт его былой органической природы. В плойчатых полосках «годовых колец» они увидели ритмично-слоистую текстуру окремнелой осадочной породы (алевролита), испытавшей определённые пликативные (тектонические) деформации.

Хотя я осознавал, что у моих консультантов гораздо больше знаний и опыта, чем у меня, согласиться с их точкой зрения я не смог. Древесная структура, на мой взгляд, легко угадывалась не только с торцов камня, но и в его продольных изломах, делавших его похожим на обколотое топором миниатюрное полено. А мелкие складочки, в которые были собраны годовые кольца, могли отражать видовую особенность древесной породы.

С той поры мною было найдено в карьерах Кременчуга два-три десятка больших и малых кусков окаменелой древесины. Большинство из этих находок не имело каких-либо запоминающихся особенностей, отличаясь друг от друга лишь размерами, формой и окраской. Хотя некоторые из них имели кое-какие отличительные черты, такие как узлы от сучков или ходы червей (или моллюсков) древоточцев.

Пожалуй, самый красивый обломок окаменелой древесины был найден мной летом 1999 года в Мало-Кахновском карьере. Это было продолговатое «полено» бежево-серой окраски, весом более двух килограммов. По совету Станислава Ивановича я распилил этот камень. Пилил долго, вручную – ножовочным полотном, армированным алмазным порошком, которое у Станислава Ивановича и позаимствовал. Но мои терпение и упорство были вознаграждены: в чёрно-буром спиле камня были отлично различимы широкие годовые кольца.

О геологическом возрасте кременчугской окаменелой древесины судить невозможно, поскольку вся она происходит из ледниково-аллювиальных отложений, то есть была притащена древним ледником из разных мест и, вероятно, происходила из осадочных слоёв различного возраста. Древний Днепровский ледник, медленно продвигаясь на юго-восток, словно гигантский бульдозер сгребал осадочные пласты на пути своего движения, а вместе с ними и стволы окаменелых деревьев. Под натиском ледника пласты сминались и перемешивались, а отдельные камни дробились и истирались в пыль. В результате этого в ледниковых отложениях всё перемешалось – граниты Украинского щита, гнейсы и вулканиты Скандинавии, известняки и кварциты Белоруссии. Где были «прихвачены» ледником те или иные куски окаменелого дерева можно только гадать.

В одной из витрин в Кременчугском краеведческом музее демонстрируются куски окаменелого дерева собранные на берегу Кременчугского водохранилища, под обрывами горы Пивихи. Там, у села Максимовки, обнажаются отложения древнего ледника, в которых, вероятнее всего, и залегали изначально эти камни.

Вообще окаменелая древесина встречается в обнажениях осадочных пород довольно часто. И, конечно, далеко не только в ледниковых отложениях. В коренном залегании стволы окаменелых деревьев неоднократно находили на Украине в Кировоградской, Львовской, Донецкой областях, а также в Крыму.

В 1987 году, путешествуя автостопом по Донецкой области, я сделал краткую остановку в посёлке Алексеево-Дружковка, расположенном на краю Донецкого кряжа. О том, что в здешних песчаниках находили стволы окаменелых араукарий возрастом около 300 миллионов лет, я узнал из справочника-путеводителя «Геологические памятники Украины». Когда я высадился там, в моей сумке уже лежали образцы каменной соли и гипса, добытые накануне на Славянском месторождении. Но когда на изрытом бульдозером склоне холма я обнаружил богатую россыпь обломков окаменелого дерева, все эти камни пришлось выбросить как малоценный балласт. Глаза мои разбегались при виде бесчисленных кусков окаменелой древесины. Цвет её был серо-коричневый, бежево-коричневый. Обломки были совершенно разных размеров: от мельчайших – с половину спичечного коробка – до «поленьев» весом, наверное, в десять килограммов. Вначале я принялся азартно стаскивать в кучу все обломки. Но уже вскоре мне стало понятно, что забрать их все я не смогу физически. Общий вес собранных обломков превышал, наверное, двести килограммов. Между тем, камням, торчавшим из песка тут и там, по-прежнему не было счёта. Этой окаменелой древесиной, наверное, можно было загрузить целый самосвал.

В конце концов, немного успокоившись, я сел у груды своих трофеев и решил выбрать из них наиболее симпатичные экземпляры. Но как это было психологически трудно! Когда-то я считал вершиной своей удачливости «чурку» окаменелого дерева из Крюковского карьера. Теперь же передо мной лежало десятка два таких «чурок» и ещё несколько десятков менее крупных «поленьев». И все они выглядели свежо и привлекательно. К тому же многие из них содержали в пористых участках кристаллические щётки кварца. Кристаллы кварца были малы и невзрачны из-за большого количества примесей. Но сам факт нахождения их внутри окаменелой древесины был для меня неожиданным открытием.

Сознавая, что данные экземпляры могут представлять большую научную и музейную ценность, я намеревался взять образцы не только для себя, но и для музеев – для Кременчугского краеведческого и для Харьковского музея природы.

Набив кусками окаменелого дерева рюкзак, сумку и все пакеты, какие у меня нашлись, я спустился с холма к дороге, чтобы поймать попутку. Мне повезло – вскоре остановился дальнобойный «КамАЗ», направлявшийся в Сумскую область через Харьков. Водитель, сразу на глаз определивший род груза в моих пакетах, долго не мог поверить, что это не «простые булыжники», а окаменелая древесина возрастом 300 миллионов лет. Запомнив, как бережно я грузил в кабину сумки с камнями, он потом всю дорогу пытал меня: может там всё-таки золото?

Высадившись на окраине Харькова, я спрятал часть камней в придорожных кустах, поскольку таскаться со всем своим грузом через полгорода по трамваям, автобусам и метро было бы слишком неудобно. Да и полиэтиленовые пакеты могли в любой момент порваться, не выдержав веса камней. Забрал свой «клад» несколькими днями позже.

Спустя ещё несколько дней я с гордостью выложил свои трофеи на рабочий стол Тамары Петровны. Но, вопреки моим ожиданиям, она нисколько не была ими удивлена. Она удивилась другому – тому, что я смог дотащить всё это на себе. Мои слова о том, что я старался для музея, её даже немного смутили. В следующее мгновение у неё вырвалось: «Зачем?!». Оказалось, несколько лет назад студенты Харьковского университета пригнали из Алексеево-Дружковки целый грузовик с окаменелой древесиной, намереваясь использовать её для изготовления сувениров. Одарили ею щедро и музей. По словам Тамары Петровны, в полированном виде дружковская окаменелая древесина смотрится эффектно – приятный серо-коричневый цвет, и структура древесины просматривается в мельчайших деталях.

Так что, как оказалось, я зря старался. Достаточно было ограничиться всего тремя-четырьмя камнями – для себя и для Кременчугского музея. Но раз уж привёз – не тащить же теперь всё это в Кременчуг! Тем более что у меня в общежитии лежала ещё одна груда камней, собранных в других поездках, и увезти всё это домой я не смог бы физически. Волей-неволей пришлось всё-таки оставить большую часть окаменелого дерева на столе Тамары Петровны.

Куски окаменелой араукарии. Донецкий кряж, Алексеево-Дружковка. Фото автора (2001 г.)

Второй раз мне довелось побывать в Алексеево-Дружковке в мае 2001 года вместе с женой Верой в рамках большого похода по просторам Восточной Украины. Показывая Вере экзотические места, с которыми были связаны лучшие дни моей юности, я одновременно преследовал ещё одну цель: мне хотелось обследовать их подробнее, не торопясь, ведь в 1986-1987 годах из-за острого дефицита времени я проносился по ним вихрем, ничего не успевая толком разглядеть.

Приехав в Алексеево-Дружковку, я долго не мог сориентироваться и найти то место, где 14 лет назад собирал обломки окаменелого дерева. Мы разбили палатку на возвышенности, поверхность которой была густо испещрена каменистыми воронками. Быть может здесь во время Великой Отечественной войны шли ожесточённые бои, а может это были следы ведения геологоразведочных работ - неподалёку располагалось Никитовское месторождение ртутных руд. Ртутные руды концентрировались в толще песчаников. Здесь тоже всюду были песчаники. И в песчаниках же должны были находиться стволы окаменелых араукарий.

Однако тщательные поиски долгое время не приносили никакого результата – нигде не было найдено ни единого кусочка окаменелого дерева. И только к вечеру первого дня я случайно наткнулся в овраге, у родника, на первый, сильно выветрелый, кусок окаменелой древесины. В разговоре с местным жителем, пришедшим на родник за водой, удалось узнать кое-что интересное из недавней истории этой местности. Оказалось, в былые годы в здешних оврагах местами торчали целые стволы окаменелых деревьев. Когда это место объявили геологическим памятником природы, сюда стали привозить туристов на автобусах и показывать им остатки доисторического леса. Но со временем все стволы до самого основания растащили на сувениры, и теперь туристам здесь больше делать нечего.

А на следующий день я всё-таки нашёл то место, где 14 лет назад собирал куски окаменелых араукарий. От былой россыпи почти ничего не осталось – нашёл только три обломка, самый большой из которых весил не более трёх килограммов…

Окаменелое дерево из Алексеево-Дружковки (полированный срез)

и реликтовая древесная структура (увеличено). Фото автора.

На Земле есть немало мест, где торчащие из земли стволы окаменелых деревьев образуют так называемые окаменелые леса. Наиболее известный окаменелый лес находится в США, в штате Аризона. Поверхность пустыни там усеяна мощными каменными брёвнами и их многочисленными обломками, а редкие дожди периодически вымывают из рыхлых отложений триасового периода всё новые и новые стволы. Их абсолютный возраст составляет 220 миллионов лет. Длина некоторых стволов достигает 20 метров при толщине в полтора-два метра. В общем, зрелище впечатляющее! По своим декоративным особенностям (разнообразие и пестрота расцветки, ясность реликтовой структуры, плотность, способность принимать полировку) окаменелая древесина Аризоны считается одной из лучших в мире. Нет сомнения, что мода на сувениры и украшения из окаменелого дерева в союзе с человеческой алчностью не оставила бы следа и от этого окаменелого леса, если бы власти штата в 1906 году не объявили эту территорию национальным парком и не приняли бы строгих мер к её охране.

Национальный парк США «Петрифайд Форест» (Окаменелый лес). Штат Аризона.

Источник: https://www.archaeologysouthwest.org/wp-content/uploads/2016/09/6.-Crystal-Forest.jpg (вверху)

и https://img3.goodfon.com/original/1920x1200/b/d2/petrified-wood-petrified.jpg (фото внизу)

Менее значительные месторождения окаменелой древесины известны на территории США в штатах Вашингтон, Орегон, а также в Индии, Ираке, Сирии, Грузии, Армении и других странах. В нашей стране окаменелое дерево с достаточно высокими декоративными свойствами выявлено на Камчатке, Чукотке и в Приморском крае.

Изделия из окаменелой древесины на мировом рынке пользуются значительным спросом. Этот камень используется для изготовления сувениров, украшений, предметов «кабинетного» интерьера: столешниц, ваз, пепельниц, подставок для авторучек. Немалый интерес представляют полированные пластины или обломки окаменелого дерева с ярким кольцевым рисунком и для коллекционеров.

Поперечный срез окаменелого дуба из Deschutes Canyon, штат Орегон, США.

Возраст - около 20 млн. лет (Миоценовая эпоха). Диаметр - 22 см. Из частной коллекции Роберта Дункана.

Источник: https://pp.userapi.com/c845017/v845017739/b41bd/u1gM7cVjb9E.jpg

Летом 1991 года мне довелось убедиться в том, что окаменелая древесина может встречаться не только среди осадочных пород, но и среди вулканических. В то лето, будучи студентом Киевского геологоразведочного техникума, я проходил практику на Чукотке, среди сопок Анадырского плато. База нашего поискового отряда располагалась на берегу небольшой речки Кыплатап. Благодаря тому, что стоял полярный день, я мог посвящать обследованию ближайших окрестностей свободное от работы «ночное» время. В этих самодеятельных маршрутах мне удалось собрать богатую по цветовой гамме коллекцию древних вулканических пород. Белые, желтоватые, красные, фиолетовые, зеленоватые липариты, вулканические туфы, чёрные витрофиры – все эти породы являлись производными одного и того же типа вулканической лавы.

В меловом периоде мезозойской эры, во времена расцвета динозавров, это был район активного вулканизма. В основном здесь извергались кислые лавы, отличающиеся своей вязкостью и «взрывчатыми» свойствами. Вязкая лава неохотно освобождается от вулканических газов. Газы накапливаются в ней, а затем с огромной силой вырываются в атмосферу, производя эффект взрывов. Порой объёмы скопившихся в лаве газов столь велики, что в воздух взлетают и сами вулканы, оставляя после взрыва гигантские воронки - кальдеры. Всё это, вероятно, имело место и на территории Анадырского плато в меловом периоде. Вырываясь под огромным давлением из жерл вулканов, облака раскалённых вулканических газов в смеси с горячим пеплом и мелкими обломками с большой скоростью неслись во все стороны, сметая и сжигая всё на своём пути. Температура внутри этих газово-пепловых туч была столь высокой, что частицы пепла спекались друг с другом, образуя специфические вулканические породы – игнимбриты.

Между тем, во времена динозавров здесь была не полярная пустыня с тундрой и каменистыми сопками, а довольно благоухающая страна с лесами и, наверное, богатым животным миром. Страшные катастрофы постигали эту землю, когда начинали извергаться вулканы. Под натиском лавовых потоков и раскалённых газово-пепловых туч горели леса, задыхались в дыму и ядовитых газах динозавры.

Ошибочно считать, что лавовый поток или газово-пепловая туча СЖИГАЕТ ВСЁ на своём пути. На самом деле, большие объёмы органики часто просто не успевают сгореть дотла. Внутри раскалённых вулканических туч обычно не хватает кислорода для процесса горения. Древесина и туши погибших животных просто обугливаются. Естественно, нет кислорода и внутри лавового потока. Поэтому «утонувшая» в огненно-жидкой лаве древесина лишь обугливается, а в дальнейшем минерализуется горячими растворами, циркулирующими в остывающей лаве по трещинам.

Среди моих чукотских находок было три небольших пепельно-серых кусочка такой окаменелой древесины. А кроме этого мне встречались небольшие кусочки угля типа антрацита. Вначале я удивлялся: как они попали вглубь приполярной пустыни, где до ближайшего человеческого жилья и угольных месторождений сотни километров?! Но местные геологи мне объяснили, что этот уголь происходит из… вулканических пород. Оказалось, это угли мезозойских лесов, павших под натиском вулканических извержений.

Не раз встречалась мне окаменелая древесина и в Пермском крае. Ещё летом 1984 года я находил галечки окаменелой древесины на уже известной читателю речке Мулянке в Перми. Но это были весьма невзрачные и сильно выветрелые экземпляры, с едва различимой древесной структурой.

Первые крупные куски окаменелой древесины встретились мне в 2002 году на окраине Очёра, под обрывом дорожной выемки, подрезавшей склон горы Кокуй. В обрыве обнажались песчано-галечные отложения пермского возраста – вероятно, наносы древней реки. В упавших сверху кусках песчаника были заметны углефицированные растительные остатки и даже тонкие пропластки угля, а высоко в обнажении просматривались фрагменты крупных, но трещиноватых, покрытых ржавым налётом окаменелых стволов. Древесина оказалась замещённой в основном карбонатами и в свежем изломе имела бежево-серый цвет. Древесная структура просматривалась в изломах добытых образцов слабо. Пристальный взгляд потребовался и для того, чтобы разглядеть её и в сделанных позже полированных срезах. Некоторые участки разрезанного камня оказались сложенными зернистым белым кальцитом и рыжевато-коричневым лимонитом. Удалось также узнать, что большинство окаменелых стволов из обнажения на горе Кокуй принадлежит первым на земле хвойным деревьям – вальхиям.

Поперечные срезы окаменелой древесины из обнажения Кокуй близ города Очёра. Фото автора.

Следующая встреча с окаменелым деревом у меня произошла летом 2010 года на берегу Камского водохранилища, на мысе Стрелка…

Работая в Лёвшинском лесничестве, я уже давно с аппетитом поглядывал через Чусовской залив на белеющий каменистыми обнажениями мыс. И вот, в один из солнечных выходных дней, я, наконец, добрался до него. Место оказалось довольно экзотичное - с трёх сторон окружёно широкой водной гладью Камского водохранилища. Прозрачные волны здесь тихо плескались о нагревшиеся под жарким солнцем плоские камни, которыми был усеян весь берег. Созерцая эту картину, у меня даже невольно стали возникать ассоциации с Южным Берегом Крыма. Но каково было моё удивление, когда среди гладких плитчатых обломков светло-серого известняка я увидел небольшой коричневатый камень с ясно выраженной древесной структурой на выветрелой поверхности!..

Кусок окаменелого дерева (вид с двух сторон) с мыса Стрелка. Фото автора.

В следующий раз, когда я организовал на этом «крымском» побережье день семейного отдыха, мне удалось отыскать ещё один кусок окаменелого дерева уже весом около трёх килограммов.

Наступившей осенью, продолжая обследовать каменистый берег водохранилища в сторону Полазны, я неоднократно находил куски окаменелого дерева, иногда весом до 13 килограммов. Встречались они как поодиночке, так и небольшими группами в полосе прибоя и на мелководье. Было ясно, что эти обломки выпадают из обрывов, но откуда именно - визуально определить оказалось делом сложным. Только в 2014 году мне удалось заметить торчащий из пласта известняка сплющенный ствол…

Известняк, залегающий над толщей гипса, принадлежит к отложениям уфимского яруса нижней перми. Абсолютный возраст его – около 270 миллионов лет.

Окаменелое дерево с берегов Камского водохранилища имеет серо-бурую или серо-коричневую окраску с поверхности и чёрный цвет в изломе (срезе). Минерализовано оно неравномерно, содержит множество пористых участков, а древесная структура в срезе просматривается плохо. Древесная структура обычно лучше заметна на выветрелой поверхности обломков. Древесина замещена в основном кремнезёмом (местами видны голубоватые прожилки кварца, иногда с мелкими кристаллами), в меньшей степени карбонатами, частью углефицирована.

Некоторое время я относил эту окаменелую древесину к вальхиям – первым хвойным деревьям в истории нашей планеты, поскольку от моих знакомых было сообщение о находках окаменелой древесины вальхий в аналогичных обнажениях на противоположном берегу водохранилища – в Хохловке. Однако в 2018 году при раскопках ещё одного фрагментированного окаменелого ствола мне попалась так называемая артизия – характерный слепок сердцевинной полости кордаита, признаваемого палеоботаниками предком хвойных.

Наиболее крупная «чурка» окаменелого дерева на берегу Камского водохранилища (на топляке).

Вес 29 килограмм. Передан Музею пермских древностей в 2013 году. Фото автора.

Торчащий из известняка, сплющенный в процессе диагенеза осадков ствол окаменелого дерева.

Известняк, обволакивающий ствол со всех сторон, также имеет биогенную природу –

это строматолитовый известняк, образованный сине-зелёными водорослями. По всей видимости, утонувший ствол дерева послужил основой (ядром) для колонии сине-зелёных водорослей.

Берег Камского водохранилища на отрезке между д. Залесная и Чумкасским карьером. Фото автора.

Фрагмент того самого ствола (в известняке), извлечённый из обрыва годом позже. Фото автора. 2015 год.

Передан геологическому музею Пермского университета.

Ещё один фрагмент окаменелого дерева оттуда же, переданный автором ПГНИУ двумя годами ранее.

Щётка кварца в небольшой полости окаменелого дерева с берега Камского водохранилища. Фото автора.

Артизия – слепок сердцевинной полости кордаита.

Справа – из каменноугольных отложений Донбасса. Источник: https://www.ammonit.ru

Слева – находка автора (берега Камского водохранилища). Состав – пористый известняк.

Полированный срез окаменелого дерева с берега Камского водохранилища

Ещё один ствол (в поперечном изломе) окаменелого дерева с берега Камского водохранилища.

Здесь также видно, что строматолитовый известняк как бы обволакивает его слоями. Фото автора.

По моим наблюдениям, вмещающий окаменелые стволы известняк как бы обволакивает их концентрическими слоями. Известняк этот не простой, строматолитовый - продукт жизнедеятельности сине-зелёных водорослей. По всей видимости, на утонувших стволах деревьев (дело было на морском мелководье) разрастались колонии сине-зелёных водорослей, или, как их ещё называют, цианобактериальные маты. Сплошными слизистыми подушками они покрывали стволы лежащего на дне топляка. Эти бактериальные маты играли роль аккумуляторов мелких, взвешенных в воде, известковых илистых частиц. Оседая плотным слоем в основании колонии, эти частицы слой за слоем формировали известняк. Современными исследованиями установлено, что средняя скорость формирования таких слоёв – 0,3 мм в год. Строение цианобактерильного мата довольно сложное, зональное по вертикали. В верхней зоне протекают процессы фотосинтеза, цианобактерии вырабатывают кислород. А в нижней зоне царит БЕСКИСЛОРОДНАЯ среда, образованная анаэробными бактериями. Эта анаэробная зона сыграла ключевую роль в процессе окаменения древесины: сквозь неё свободно фильтровались минеральные вещества и растворы, но не проникал ни один атом кислорода! Изолированная от кислорода древесина получила "возможность" окаменевать достаточно длительное время, медленно пропитываясь минеральными веществами. Так что именно колонии цианобактерий, поселяясь на древесных стволах, способствовали их окаменению.

В 2014 году мне поступило сообщение от одного из моих знакомых о странном «шифере», замеченном им на берегу Чусовского залива Камского водохранилища близ одного из дачных кооперативов. Речь шла, конечно, не о строительных отходах, а о каких-то своеобразных отпечатках. Задумавшись о том, что это могло бы быть, я невольно вспомнил иллюстрации из палеонтологической литературы, на которых были изображены отпечатки стволов древовидных плауновидных растений…

Подтолкнула меня к этой ассоциации и находка, сделанная некоторое время назад на берегу Камского водохранилища у Чумкасского камня – «замыленный» волнами обломок ствола плауновидного диаметром около 5 сантиметров. Принадлежность этой окаменелости к плауновидным выдавал своеобразный мелкобугорчатый рельеф её поверхности, каждый бугорок которой соответствовал листовой подушке – месту крепления листьев к стволу. Такой рельеф поверхности окаменелости, действительно напоминал собой поверхность шифера.

Также в книге «Геологические памятники природы Пермского края», в главе «Разрез Полазна» прочитал, что в железнодорожной выемке у станций Полазна и Дивья в толще плитчатых мергелей, приуроченных к соликамскому горизонту уфимского яруса верхней перми, встречаются фрагменты стволов древовидных плауновидных – вячеславий (Viatcheslavia vorcutensis Zalessky emend. Neuburg). При этом на иллюстрации в тексте был изображён Чумкасский карьер, расположенный на берегу Камского водохранилища. Поэтому, ещё не успев внимательно вчитаться в текст, я вначале подумал, что под «разрезом Полазна» подразумевается именно эта горная выработка. Но в отношении Чумкасского карьера в статье упоминались лишь строматолиты, встречающиеся в той же толще, что и вячеславии у Полазны. Исходя из географической близости Полазны и Чумкасского карьера, я логично предположил, что и там, и тут, в одних и тех же отложениях могут встречаться одни и те же окаменелости – в частности, стволы вячеславий. И находка, о которой я упомянул выше, подтверждала это предположение. Но она так и оставалась пока единственной.

28 августа 2014 года на теплоходе, перевозящем дачников через Чусовской залив, я прибыл на пристань Плотниково и направился вдоль берега к каменистому мысу у места былого слияния Чусовой и Сылвы…

Главным моим открытием на мысу стали прожилки розовато-оранжевого селенита. «Шифера» нигде не было видно, как я ни всматривался в поверхность глыб песчаника. Лишь тогда, когда я, собрав образцы селенита, пошёл обратно к пристани, на глаза мне попалась искомая окаменелость. Отпечатки двух мелкобугорчатых стволов располагались в обломке песчаника параллельно и близко друг к другу так, что, действительно, первой ассоциацией при виде этого камня было – «шифер». Обшаривая вокруг прибрежную россыпь плитчатых обломков, обнаружил и фрагмент ствола пермского плауна, а ещё – отпечаток ствола паракаламита – пермского древовидного хвоща – на плитчатом обломке мергеля.

Отпечатки древовидного плауна вячеславии и паракаламита. Плотниково. Фото автора.

Итак, мои подозрения подтвердились: «шифер» - это отпечатки стволов древовидных плаунов. Но вызывал недоумение тот факт, что мой знакомый сообщал о большом количестве «шифера» на берегу, а я едва нашёл пару фрагментов. Значит, я искал не там…

Сделав вывод, что «шифер» нужно искать по другую сторону от пристани, через две недели отправился в Плотниково снова. Будучи уже абсолютно уверенным в удаче, и в предвкушении богатых палеонтологических находок, я пригласил принять участие в этой поездке сотрудницу Музея пермских древностей Юлю Арсланову…

Осенью уровень воды в водохранилище обычно падает, обнажая широкую полосу мелководья. Но осенью 2014 года что-то у гидроэнергетиков пошло не так, и вместо понижения уровня вода поднялась ещё больше, почти достигнув паводкового уровня.

Да и с погодой нам не очень повезло: хмурое небо, сильный ветер, штормовые волны, иногда моросил дождь. Продираясь то под обрывами, то над ними, мы прошли несколько километров, но нашли всего один «замыленный» прибоем фрагмент ствола плауновидного. Встречались также плиты песчаника со знаками ряби. Они лежали в полосе прибоя, и о них, как и 270 миллионов лет назад, снова разбивались волны…

Через два года мы с Юлей всё-таки добрались до россыпи заветного «шифера». Уровень воды в сентябре 2016 года оказался аномально низким, и в месте нахождения отпечатков обнажилась широкая полоса берега, выстланная плитчатыми обломками песчаника и мергеля. Среди этих плиток встречались многочисленные как отпечатки стволов, так и фрагменты стволов диаметром длиной до 15 сантиметров. Мы вначале собрали всё, что лежало на поверхности, а потом я раскопал коренной пласт с отпечатками.

Это был относительно тонкий пласт песчаника, погребённый под камнями и песком, полого уходящий в сторону кромки воды. Отпечатков в нём было очень много. Стволы плауновидных располагались вповалку, друг на друге, и в основном были ориентированы параллельно друг другу и берегу. Это могло говорить о том, что 270 миллионов лет назад, как и сейчас, здесь проходила береговая полоса, и жерди древовидных плаунов прибивало волнами к берегу и заносило сверху песком. Ориентация параллельно друг другу достигалась действием набегавших волн. Поразительно, но общее направление береговой линии древнего водоёма, по всей видимости, совпадало с направлением современной береговой полосы.

Пока мы упаковывали свои богатые трофеи, с другого берега к нам переправилась на моторной лодке группа отдыхающих. Сойдя на берег, часть из них занялась организацией пикника, а другая часть стала прочёсывать берег, внимательно что-то высматривая среди камней…

Оказалось, это приезжие из Саратова, приехали погостить к друзьям, у которых дача неподалёку, и заодно решили прихватить местные «сувениры»…

Так что это местонахождение отпечатков плауновидных оказалось хорошо известным местным дачникам, среди которых нашлись, видимо, люди, знающие толк в окаменелостях.

Набив рюкзаки камнями до пределов грузоподъёмности наших плеч, мы вышли в обратный путь. Часть наших находок осталась лежать на берегу – их мы уже не могли забрать физически, но настраивали себя когда-нибудь вернуться за ними.

Глава 14 Опал

В мае 1982 года, обследуя развалы гранитных глыб в Песчанском карьере, я неожиданно наткнулся на доселе неизвестные мне камни. Они привлекли моё внимание своим приятным серо-голубым цветом и необычным смоляным блеском. На серо-голубом фоне выделялись облака из мелких беловатых включений и крупные чёрные пятна. В последних мне удалось разглядеть многочисленные мельчайшие блёстки пирита. Нетрудно было догадаться, что все эти камни представляли собой осколки одной глыбы, упавшей откуда-то сверху. Поскольку некоторые из них были «впаяны» в серо-зелёный мергель, было понятно, что разбившаяся глыба выпала из толщи древних морских отложений. Но ничего подобного в этих отложениях я прежде не находил.

Не было сомнений в том, что я имею дело с каким-то совершенно новым для меня минералом. Но с каким именно? Смоляно-блестящие угловатые обломки имели раковистые сколы, просвечивающие по краям. В целом они, действительно, походили на какую-то застывшую смолу или окаменевший кисель. Озадаченно разглядывая их, я поймал себя на мысли, что почему-то хочу обозвать их опалами…

В ту пору мне едва исполнилось 13 лет, и мои геологические познания были ещё весьма скудны. Всё, что я тогда знал о камнях, было добыто моими собственными усилиями – методом сопоставления личных наблюдений и сведений, почёрпнутых из научно-популярной литературы. Во многом мои геологические представления сохраняли наивные пережитки детских заблуждений, и часто в своих исследованиях мне приходилось руководствоваться лишь собственной интуицией…

Накануне той очередной вылазки в Песчанский карьер я прочитал научно-фантастическую повесть «Опалы Нефертити» какого-то болгарского писателя. Главному герою этой повести – странствующему авантюристу - неожиданно повезло: он нашёл в глубине австралийской пустыни богатое месторождение благородного опала. Воодушевлённый такой удачей, он азартно рыл руками песок, извлекая из него один драгоценный камень за другим. Надеясь скоро разбогатеть, он попытался оставить своё открытие втайне. Но, как говорится, шила в мешке не утаишь, и вскоре у удачливого авантюриста появились враждебно настроенные конкуренты. С этого момента и начались фантастические приключения главного героя…

Опалы в этой книге были описаны автором весьма скудно и примитивно – всего лишь как чёрные камни со смоляным блеском. Помню, я даже недоумевал: какую такую ювелирную ценность может представлять камень, похожий на застывший гудрон? Впоследствии я понял, что, вероятно, автор книги сам имел весьма поверхностное представление об опалах, и уж точно ничего не понимал в минералогии. В общем, ясного представления об этом драгоценном камне после прочтения повести у меня не сложилось.

Тем не менее, само слово «опал» врезалось в мою память. И теперь, когда я разглядывал в своих руках обломки загадочного камня, оно неожиданно всплыло из глубин моего подсознания и словно приклеилось к ним. Почему? Этого я сам не мог себе объяснить, ведь даже цвет найденных камней не соответствовал цвету опалов, описанных в повести. Разве что их смоляной блеск мог навеять мне какие-то ассоциации. Во всяком случае, упруго-гладкое, обтекаемое сочетание звуков - «о-па-л» - необъяснимым образом гармонировало с внешним видом камня, который УПАЛ откуда-то сверху. В общем, ещё не успев донести свою находку до дома, я уже прозвал её «опалом».

Дома же я первым делом стал изучать описания опала в разных книгах. Что-то почерпнул из «Словаря камней-самоцветов» Куликова, что-то - из «Определителя» Музафарова, а наиболее полную информацию об этом камне нашёл в «Самоцветах» Супрычева. В сумме оказалось, что опал – это «твёрдый природный гидрогель двуокиси кремния» (по Куликову), или «аморфная гидроокись кремния» (по Музафарову). Цвет его может быть отнюдь не только чёрным. Опалы окрашены и в другие цвета – белый, жёлтый, красный, голубой, синий, зелёный, серый. Иногда опалы бывают даже бесцветными. Блеск у них жирный, восковой, смоляной. Степень прозрачности опалов зависит от примесей – они могут быть водяно-прозрачными, просвечивающими и абсолютно непрозрачными из-за большого количества примесей. Излом у опалов раковистый…

В общем, по ряду основных внешних признаков найденные мной камни, действительно, подходили под определение «опал». И то, что они происходили из ископаемых морских отложений, тоже не противоречило прочитанному у Музафарова: «опал выпадает в прибрежной части морей в процессе коагуляции золей кремнезема». И я уже готов был снова бежать в Песчанский карьер, чтобы собрать все оставшиеся там осколки драгоценного камня. Но смущало отсутствие у них главной особенности опала – опалесценции.

Опалесценцией называют свойство опала переливаться (играть) всеми цветами радуги при его покачивании. Именно эта уникальная особенность сделала опал драгоценным камнем. Но сколько бы я ни качал в руке свои «опалы», никакой радужной игры в них я не замечал.

Как же на самом деле выглядит опалесценция, я не имел никакого представления. Сама мысль, что камень может переливаться всеми цветами радуги, казалась для меня почти фантастической. Чтобы хоть как-то представить себе это явление, я вспоминал радужный блеск на внутренней поверхности раковин беззубок, радужную побежалость на зёрнах колчедана, радужный отлив на срезе копчёной скумбрии. Но, судя по описанию опалесценции в книгах, всё это было не то.

Быть может, «радужная игра» отсутствует у найденных мною опалов по причине их обезвоживания? В литературе упоминалось, что, содержащие в своём составе большое количество воды (иногда до 30 процентов), опалы постепенно её теряют и даже растрескиваются, за что в народе их прозвали «трескунами». При этом «радужная игра» в них пропадает. Но вернуть её якобы можно, если погрузить опалы на некоторое время в воду.

Действительно, пролежав в карьере под палящим солнцем неизвестно сколько времени, опалы вполне могли «высохнуть». И чтобы попытаться восстановить их опалесценцию, я погрузил их в тазик с водой…

Прошёл час – никаких изменений в камнях я не обнаружил. Прошло ещё два часа, потом - три…

Никакой радужной игры на поверхности камня так и не появилось. Правда, в книгах нигде не было сказано, сколько именно времени нужно держать опалы в воде, чтобы восстановить их опалесценцию. Быть может, несколько часов для этого – не срок? Это ведь камни, а не куски дерева. А в мире камня всё происходит очень медленно…

Не добившись восстановления благородных свойств у подопытных камней, я утешил себя мыслью, что, в конце концов, опалы, как и всякие другие драгоценные минералы, тоже, наверное, бывают некондиционными, то есть с разного рода дефектами и примесями. Именно примеси сделали опалы Песчанского карьера непрозрачными (они просвечивали лишь в тонких сколах). Поскольку же опалесценция обусловлена особым рассеянием света в глубине камня, то непроницаемый для света опал исключает саму возможность опалесценции.

А может опалесценция хоть как-нибудь проявится в этих опалах под яркими лучами солнца? С этой робкой надеждой я выносил только что извлечённые из воды камни на солнце и тщательно всматривался в их раковистые сколы. И действительно, на их поверхности я заметил слабо различимое радужное мерцание. Быть может это и есть опалесценция? Но вскоре обнаружил похожее мерцание в свежих сколах чёрных кремней…

Кремни, встречавшиеся в том же карьере, но выше по разрезу – среди песка и галечника, - имели ряд признаков, сближавших их с моими «опалами»: раковистый излом, режущие края сколов, порой похожий блеск. Но в то же время я буквально чуял, что это разные камни. К тому же «опалы» были заметно легче кремней, а кремни, в отличие от «опалов», издавали характерный звенящий звук при соударении. Правда, книги подтверждали родство этих двух минералов: мол, оба состоят в основном из кремнезёма, и, теряя со временем воду, опалы постепенно переходят в халцедон (кремень).

Но может тогда мои «опалы» представляют собой как раз такую переходную форму? То есть это уже не опалы, но ещё не совсем кремни…

В пользу того, что «опалы» из Песчанского карьера содержат некоторое количество воды, свидетельствовало их поведение при нагревании на газовой плите: в пламени конфорки они начинали интенсивно трещать и стрелять мелкими острыми осколками, словно оправдывая народное название опала – «трескун». Вероятно, камни изнутри разрывала вскипающая в их микроскопических порах вода. Порой мне даже казалось, что я даже слышу её тихое шипение в раскалённом камне. Трещал и стрелял в пламени газовой конфорки и кремень, но по-другому: он словно копил в себе энергию, а потом с силой выстреливал острые осколки или даже «взрывался». Однако, как я узнал позднее, кремень стреляет при нагревании по причине его плохой теплопроводности, а не потому, что в нём содержится вода.

Лидером в добыче благородного опала является Австралия. На этом континенте сосредоточены главные мировые запасы этого драгоценного камня. В древности же опал добывался в основном в Индии. Эта страна дала и название камню: в переводе с санскрита «упала» значит «драгоценный камень». В. А. Супрычев в книге «Самоцветы» пишет, что опалы встречаются и во многих районах Украины – в вулканических породах Крыма и Карпат, а также в её центральных областях - на Украинском щите - в так называемых пеликанитах, или пеликанитизированных гранитах. Кременчуг в этом контексте им не упоминался. Но я не сдавался: «Ну и что? Автор книги мог не знать абсолютно обо всех проявлениях опала».

Рассказать подробнее о пеликанитизированных гранитах, привести их описание, автор книги не потрудился, лишь упомянул, что пеликаниты встречаются только на Украине и в Северном Казахстане. Но уже из названия этих пород было ясно, что это каким-то образом изменённые граниты. Есть ли такие породы в Песчанском карьере – вот в чём был вопрос…

Прямого указания на то, что опалы встречаются в каких-либо осадочных породах, я нигде в литературе не нашёл. Но Супрычев упоминал о том, что порой опалы замещают собой органические остатки. Так в 1909 году в австралийских копях нашли змейку, скелет которой был целиком замещён благородным опалом. Вдохновлённый этим примером, я вновь отправился в Песчанский карьер: вдруг опал в морских отложениях замещает собой останки каких-нибудь морских животных?

Осмотр глыб мергеля в карьерном отвале ещё раз подтвердил, что найденные в мае опалы происходили именно из этих пород. Мне удалось найти в зеленовато-серых мергелях многочисленные пятна и прожилки этого минерала, но не столь значительные по размеру и менее чистые, чем первая находка. Цвет их был синевато-чёрный или грязно-зелёный. Я наивно искал в этих включениях силуэты известных мне морских животных. И, в конце концов, в одном из них, имевшем вид длинной, раздвоенной на конце ленты, опознал окаменевшее… щупальце осьминога.

Конечно же, это был лишь плод моего детского воображения. Головоногие моллюски типа современных осьминогов наверняка обитали в древнем море, оставившем после себя пласты зеленоватых мергелей и песчаников. Но поскольку их тела были образованы только мягкими тканями, вряд ли они могли сохраниться в ископаемом состоянии в виде подобных окаменелостей. В те детские годы, ещё не имея достаточного практического опыта, я порой неосознанно выдавал желаемое за действительное.

В тот день я, конечно, огорчился, что с опалами мне повезло гораздо меньше, чем герою вышеупомянутой фантастической повести, но, с другой стороны, я должен был быть рад уже хотя бы тому, что в моей коллекции появился новый минерал. И ещё оставалась робкая надежда, что радужная игра может проявиться на полированной поверхности камня.

«Ювелирная» обработка одного из самых крупных обломков отняла у меня много сил и времени. Никакой специальной техники, инструментов и полирующих паст у меня не было. Шлифовку я осуществлял на наждачном круге с ручным приводом (вращается, пока крутишь ручку). Этот примитивный станочек стоял на верстаке в мастерской деда. Дед и отец иногда затачивали на нём ножи и топоры. Иногда и я затачивал разные железки - то гвоздь заточу, то осколок бомбы, найденный в лесу. Пробовал однажды шлифовать «аметист», подобранный в железнодорожной насыпи. Но камень, в отличие от железа, поддавался обработке на станке очень трудно: с меня сошло семь потов, а сточить удалось лишь крохотный выступ.

Опал оказался более податливым, но попотеть с ним пришлось тоже немало. В процессе работы верстак вокруг станка покрылся толстым слоем белой пыли. Пыль висела и в воздухе, оседала на мои руки, одежду, волосы. Нос при этом чуял уже знакомый запах жжёного камня. Работу осложняла характерная особенность опала – нагреваясь в процессе шлифовки, он начинал трескаться. От уже почти выровненных площадок откалывались кусочки, сводя всю работу насмарку. В какой-то книге прочитал, что обработка опала из-за содержащейся в нём воды требует от ювелира особой осторожности, так как камень легко трескается при малейшем повышении температуры. Но в то же время возникшая проблема явилась ещё одним доказательством того, что в моих руках именно опал. Чтобы камень больше не нагревался и не трескался, я стал периодически смачивать его водой. Этот же метод избавил меня от другой проблемы – от пыли.

В конце концов, обрабатываемый камень получил форму кабошона (выпуклого с одной стороны овала). Кабошон получился, правда, ущербный, неправильной формы, поскольку пришлось зашлифовывать образовавшиеся в процессе обработки сколы. Однако о завершении работы ещё было рано говорить: зёрна наждака оставили на шлифованных поверхностях бесчисленные царапины. Чтобы устранить этот недостаток, потребовалось ещё долго шлифовать опал на мелкой наждачной бумаге, а затем убирать последние шероховатости, долго натирая его зубным порошком. Терпения при выполнении этой монотонной работы потребовалось немало. Но придать камню зеркальную полировку мне так и не удалось. О существовании полирующей пасты ГОИ (окись хрома) я тогда ещё не знал. И, чтобы всё-таки придать своему произведению «ювелирный» вид, я скрыл последние шероховатости с помощью бесцветного лака.

В законченном виде камень отдалённо напоминал своей формой женскую грудь, хотя в процессе его обработки я был далёк от эротических идей. Такая форма получилась исключительно случайно – я просто старался с минимальными затратами энергии зашлифовывать все сколы и неровности. Цвет камня был серо-голубой, местами с мелкими белыми включениями, а в месте теоретического расположения соска находилось чёрное округлое пятно, в котором с помощью лупы можно было разглядеть многочисленные золотистые включения пирита, сияющие, словно звёзды на ночном небе. Однако радужной игры в обработанном камне я так и не увидел. И, тем не менее, это было моё первое «ювелирное» произведение.

А через полгода состоялось моё знакомство с Геологами…

Когда в процессе осмотра моей детской коллекции очередь дошла до опалов, Станислав Иванович и Татьяна Владимировна единодушно отвергли моё определение. По их мнению, это были кремни. Главным их аргументом было отсутствие у этих камней опалесценции. Они отвергали саму вероятность находок опалов в кременчугских карьерах, поскольку, по их сведениям, здесь нет опалоносных пород – пеликанитов. К находкам опалов в осадочных породах они относились скептически. По их мнению, в процессе диагенеза осадков из содержавшихся в них кремнезёмистых гелей могли образоваться только кремни.

«Но ведь кремни совсем другие!» - пытался возразить я. Однако никаких весомых в глазах Геологов доказательств своей правоты, я пока привести не мог. Мне ничего не оставалось как, взяв во внимание их авторитетное мнение, оставаться при своём.

В последующие годы, в процессе общения со Станиславом Ивановичем и Татьяной Владимировной я ещё неоднократно возвращался к теме кременчугских опалов. Но они были непреклонны: опалов здесь нет и быть не может, а то, что я им показываю, - обычные кремни, хорошо знакомые им по осадочным породам Кременчугской магнитной аномалии, на месторождениях которой они проработали 10 лет. Чтобы окончательно убедить меня в своей правоте, они решили показать мне настоящие опалы из своей коллекции. Татьяна Владимировна достала из шкафа литровую банку, в которой, словно консервированные помидоры, лежали залитые водой красные полупрозрачные камни.

― Это огненные опалы из Казахстана, - представила она их. – На воздухе они постепенно теряют воду, тускнеют и растрескиваются, поэтому хранить их нужно в воде. Обрати внимание на оранжево-жёлтое сияние, исходящее из глубины камней. Это и есть опалесценция.

Потом они подарили мне кусочек кахолонга – белого непрозрачного опала, тоже казахстанского. Кстати, опалесценции у кахолонга не наблюдалось, ведь в виду его непрозрачности свет не мог проникнуть в глубину камня. Зато у него обнаружилось другое редкое свойство: он прилипал к языку, словно железо на морозе. Правда, не так сильно, и оторвать его было проще. Это явление означало то, что камень жадно впитывал влагу. Он словно стремился таким образом восполнить её дефицит, возникший от долгого нахождения в сухой атмосфере городского жилища. Подобные свойства, по Музафарову, наблюдаются у тонкозернистых пористых осадочных пород, в основном состоящих из мельчайших опаловых частиц - трепела, опоки, кизельгура. Прилипали к моему языку и кусочки мергеля из Песчанского карьера (я порой демонстрировал этот фокус родителям и сестре). Причина этого явления кроется в мельчайших порах, пронизывающих вышеупомянутые осадочные породы и кахолонг. Жадно втягивая в себя влагу, эти поры-капилляры и обеспечивали эффект прилипания к мокрой поверхности.

Погрузив подаренный Геологами кахолонг на несколько дней в воду, я заметил, что он стал просвечивать по краям. Верхний слой камня словно превратился в полупрозрачную глазурь. И к языку он прилипать перестал. Но уже через несколько дней его пребывания на «суше» всё опять встало на свои места…

Эти наблюдения над кахолонгом свидетельствовали против моих убеждений в споре с Геологами об опалах. Я был готов признать, что «смоляные» камни из Песчанского карьера опалами не являются. Но и назвать их кремнями язык не поворачивался. К тому времени я уже успел побывать в меловых карьерах Изюмщины, где видел настоящие кремнёвые желваки в их коренном залегании. Обломки разнообразных кремней часто встречались мне и в ледниковых отложениях в кременчугских карьерах. Я видел, что кремень несколько другой, но грамотно озвучить наблюдаемые различия пока не мог. В конце концов, приняв в качестве рабочей гипотезы версию о природе спорного камня как о «переходной форме» между опалом и кремнем, я на некоторое время отошёл от этой проблемы.

Так выглядят настоящие опалы ювелирного качества.

Фото из различных интернет-источников.

Неожиданный прорыв в старом споре с Геологами наступил весной 1988 года. Подходил к концу мой первый учебный год в стенах Киевского геологоразведочного техникума. На одной из лекций по минералогии Николай Иванович Бублий, достаточно известный в среде киевских коллекционеров знаток камня, учил нас как в полевых условиях отличать опалы и похожий на них халцедон (в том числе кремень). Оказалось всё довольно просто: опалы обладают более низкой твёрдостью – 5,5-6,5 по шкале Мооса, тогда как у кремня твёрдость равна 7. Многим опалам, в отличие от кремня, не хватает твёрдости поцарапать даже оконное стекло.

В пору было треснуть себя кулаком по лбу: как я раньше не догадался сравнить твёрдость опалов и кремней?! Ведь определять относительную твёрдость минералов, в том числе с помощью оконного стекла, я умел уже давно. Не надоумил меня и опыт обработки предполагаемого опала на наждачном круге, ведь сам же заметил, что он шлифуется заметно легче чем кварц, у которого с кремнем одинаковая твёрдость. Не подсказали мне проверить твёрдость спорного камня и Геологи. Видимо, они были так уверены в своей правоте, что посчитали это лишним.

Вооружённый новым знанием, в мае 1988 года я направился в Песчанский карьер с единственной целью: раздобыть образцы предполагаемого опала и проверить их на твёрдость.

Мне повезло, что как раз в это время в карьере активно велись вскрышные работы. Железный «динозавр» - шагающий экскаватор – своим огромным ковшом, размером с кузов самосвала, выворотил на поверхность огромные массы зеленоватых мергелей и глауконитовых песчаников. Осматривая кучи этих взрыхлённых пород, я довольно быстро отыскал куски с заветными включениями. Цвет их был в основном тёмно-синий, сине-чёрный, серо-зелёный, и был явно обусловлен значительной примесью частиц вмещающей породы. Лишь местами наблюдались серо-голубые пятна с редкими белыми облаками. Столь крупных и чистых выделений предполагаемого опала, как в случае самой первой находки, в этот раз опять найти не удалось.

Дома я почти с замиранием сердца приступил к определению твёрдости собранных камней. Друг за другом я брал их в правую руку и с усилием проводил их острыми выступами по куску оконного стекла. Часть камней не оставила на стекле никакого следа, другая часть оставила тонкие, слабо различимые царапины. Поскольку твёрдость оконного стекла равна 5,0-5,5 по шкале Мооса, твёрдость исследуемого минерала, по наблюдаемой картине, должна была приблизительно равняться его твёрдости, либо незначительно превышать её. То есть твёрдость испытанных камней колебалась в пределах от 5 до 6 по шкале Мооса, что в целом укладывалось в рамки твёрдости опала. То, что она не была выше, доказывалось тем, что на кремне и кварце, имевшим твёрдость, равную 7, испытуемые камни царапин не оставляли вообще. В свою очередь, кремень и кварц уверенно царапали их. Я возликовал. Ура! Найдено неоспоримое доказательство моей правоты! Это опалы! Настоящие кременчугские опалы!

Типичный кременчугский опал. Фото автора.

Накануне родители подарили мне микроскоп. Прибор был любительский, всего с 30-кратным увеличением. Но всё-таки он давал гораздо большее увеличение, чем 4-кратная лупа, которой я пользовался в те годы. И вот, вооружившись этим прибором, я принялся изучать с его помощью тонкие осколки только что открытых опалов. И это привело меня к ещё одному замечательному открытию!..

Оказалось, опал в мергелях замещает собой скелеты губок. Во многих образцах была отчётливо различима характерная для них пористая (концентрически-сетчатая) структура. Она была как бы залита голубоватым полупрозрачным веществом опала. Вместе с тем основная масса опала была загрязнёна различными механическими примесями. Частицы вмещающей глауконитовой породы – мергеля – придавали опалу зеленовато-серый цвет, сажистый мельниковит (тонкодисперсный сульфид железа) окрашивал опал в чёрный цвет. А на фоне чёрных пятен можно было различить мелкие золотистые блёстки пирита – те самые, которые я впервые заметил ещё в детстве и сравнивал их со звёздами на ночном небе. Светлые же тона опалу придавали рассеянные в его массе белые спикулы губок. Там, где они образовывали густые скопления, опал становился почти белым.

Замещённая опалом морская губка (палеоген, киевская свита). Песчанский карьер. Фото автора.

Замещение губок опалом происходило в процессе диагенеза морских осадков, то есть во время превращения рыхлого водянистого ила в сухую твёрдую осадочную породу. Процесс этот начался ещё на дне моря и продолжался довольно долго – в течение многих тысяч, а может и миллионов лет. При этом гели кремнезёма в уплотняющемся осадке отжимались в пористые тела погребённых губок. Несмотря на свою пористую структуру, колонии этих морских организмов обладали достаточно крепкой архитектурой, способной сопротивляться давлению уплотняющейся толщи осадков. Постепенное обезвоживание бывших морских илов привело к образованию осадочной горной породы – мергеля, а кремнистые гели, нашедшие «приют» в пористых телах губок, затвердев, превратились в опал.

Опал в мергеле, замещающий собой остатки губок. Кременчуг, Песчанский карьер. Фото автора.

Однако не все губки оказались замещёнными опалом. Некоторые из них были замещены опалом лишь частично. Других процесс опализации не затронул вообще. Это свидетельствует о том, что гели кремнезёма были распределены в толще мергелей весьма неравномерно. По моим наблюдениям они концентрировались в виде облачных ареалов и преимущественно в нижней части пласта. При этом опализации подверглись не только пористые губки, но и некоторые участки мергельной толщи. Опализованный мергель выглядит твёрдым, крепким, похожим на бетон. Но на земной поверхности, высыхая под летним солнцем, он довольно быстро растрескивается и рассыпается на угловатые обломки.

Часть кремнистых гелей просочилась в нижележащую толщу морских кварцевых песков и, сцементировав их, образовала желваки «синих кварцитов». История моего знакомства с ними тоже довольно интересна…

В далёком 1981 году я встретил в старом, уже оплывшем и поросшем травой карьерном отвале несколько глыб крупнозернистого песчаника. При попытке выбить из них образец для своей коллекции я с удивлением обнаружил, что под коркой рыхловатого песчаника находятся твёрдые ядра, образованные синим, местами с зеленоватым оттенком, кварцитом. Гальки белого, розового, красного кварцитов довольно часто встречались мне в карьере, но синий кварцит я видел впервые.

Необычен был не только цвет кварцита, но и форма его нахождения. По всему было видно, что эти кварцитовые желваки, в отличие от красно-розовых кварцитовых галек, происходили из местных отложений, а не были притащены сюда древним ледником. Кварцевые зёрна, которыми была сложена песчаниковая «рубашка» кварцитовых желваков, по размеру, цвету и степени окатанности были идентичны частицам крупнозернистого морского песка, залегающего под мергелями. Это были кварцевые пески бучакской свиты палеогена. Но как среди рыхлого песка образовались желваки кварцитов?

В то время я уже знал, что кварцит – метаморфическая порода. Но процесс метаморфизма представлялся мне ещё достаточно примитивно – как процесс спекания зёрен осадочной породы под воздействием высокой температуры в недрах Земли. Но как могло случиться, что в кварцит превратилась не вся толща морских песков, а только некоторые её участки? Наивно считая гранитный массив, обнажённый в карьере, застывшей интрузией, я предположил, что синий кварцит образовался в результате спекания песка в местах контакта песчаной толщи с гранитным расплавом. Но при этом для меня оставалось загадкой как внутри спёкшейся кварцитовой массы сохранились участки рыхлого песка.

Теперь же, когда я изучил образцы «синего кварцита» под микроскопом, всё встало на свои места. Оказалось, что это вовсе не кварцит, а кварцитовидный песчаник, зёрна которого сцементированы (залиты) голубым опалом, местами зеленовато-голубым – из-за примеси частиц зелёного глауконита. Гели кремнезёма просочились в морские пески из вышележащих мергелей и, затвердев, образовали желваки столь необычного песчаника.

Выше по разрезу, над мергелями киевской свиты, залегает пласт глауконитового песчаника харьковской свиты. Это тоже бывший морской осадок. Окраска его обычно серо-зелёная. Но часто на этом фоне видны многочисленные ярко-зелёные пятна. Вопрос о пятнистости глауконитовых песчаников волновал меня давно, но понять природу этой пятнистости я смог только после раскрытия тайны «синего кварцита». Оказалось, ярко-зелёные пятна представляют собой окремнённые (опализованные) участки песчаника. Одновременно такие опализованные пятна содержат повышенное количество частиц глауконита, что и стало причиной их столь насыщенной зелёной окраски.

Глауконитовый песчаник с опализованными пятнами. Фото автора.

Три года спустя, отслужив в армии, я привёз образцы кременчугского опала и пятнистых глауконитовых песчаников Николаю Ивановичу Бублию – преподавателю нашего техникума и заслуженному мэтру минералогии. Внимательно осмотрев камни, он согласился с моими определениями и комментариями, а в заключение сожалеюще-мечтательно добавил:

― Интересные у вас там места! Жаль, что не смогу найти времени побывать в ваших карьерах…

Я же тихо торжествовал: раз САМ Бублий согласился с моими выводами, значит, мои выводы на самом деле верны.

В последующие годы кременчугские опалы преподнесли мне новые сюрпризы. Так, выколачивая из глыб мергеля очередные их образцы, я неожиданно стал обнаруживать в них мелкие щелевидные полости, образовавшиеся, вероятно, в результате усыхания кремнистых гелей. Удивительной была начинка этих полостей: с их стенок свисали крохотные полупрозрачные сосулечки, образованные чистейшим опалом с голубым оттенком, обладавшим опалесценцией в бело-жёлто-оранжевых тонах. Размеры сосулек не превышали 5 миллиметров в длину и 1 миллиметр в поперечнике. Кроме сосулек, стенки полостей были покрыты тонкими натёчными корочками голубого опала. А одна из полостей была выстлана бархатисто мерцающими щётками из крохотных кристалликов кварца.

Век опаловых натёков в глыбах, лежащих на склонах карьерного отвала, оказался недолог: на земной поверхности опализованный мергель довольно быстро растрескивался, а опаловые сосульки покрывались непрозрачным белёсым налётом. Со временем потускнели и утратили опалесценцию опаловые сосульки и в моей коллекции. Более того, обезвоженные опалы стали легко царапать стекло…

Моё знакомство с опалами продолжилось весной 1991 года в Винницкой области у села Глуховцы…

Название этого села было знакомо мне ещё с детства по книге В. А. Супрычева «Самоцветы». Автор сообщал в ней о проявлении опалов, генетически связанных с пеликанитизированными гранитами. Но в те детские годы Винницкая область казалась мне недостижимой далью. Гораздо ближе к Глуховцам я стал во время учёбы в Киеве…

Рассказывая на лекциях по минералогии об опалах, Николай Иванович Бублий упоминал и о Глуховецком проявлении, куда довольно часто совершали геологическое «паломничество» студенты старших курсов. Об этом проявлении было упомянуто и в книге «Цветные камни Украины», которая на протяжении нескольких лет гуляла в студенческом общежитии по рукам «настоящих охотников за самоцветами», переходя «по наследству» от курса к курсу. Поскольку же село Глуховцы располагалось неподалёку от железной дороги, по которой бегали «киевские» электрички, и всего в трёх километрах от одноимённой станции, совершить туда геологическое «паломничество» не представляло особого труда.

Наконец, созрел для поездки туда и я. Накануне в Глуховцах побывали двое моих приятелей - Глеб и Генка. Но ничего интересного оттуда они не привезли. Тем не менее, они рассказали, что перед самым отъездом, когда уже надо было спешить на электричку, они случайно наткнулись на опаловую жилу. Поскольку заняться ею у них уже не было времени, они прикопали её землёй и уехали, надеясь ещё вернуться туда. Впрочем, «благословляя» меня на поездку в Глуховцы, то есть, подробно инструктируя как туда добраться и найти там неприметный с виду пеликанитовый холм, Генка, как бы смирившись с мыслью о том, что я могу отыскать их опаловую жилу, произнёс: «Повезёт – найдёшь!» Но тут же сам себя успокоил: «Нет, мы с Глебом хорошо её замаскировали».

Хотя ко мне уже приклеилась слава удачливого поисковика, отправляясь в Глуховцы, я не ставил перед собой цель отыскать жилу, о которой живописали Глеб и Генка. Меня вполне удовлетворил бы типичный образчик пеликанита с довольно скромными включениями опала. На первое место я всегда ставил научно-познавательные достоинства добываемых образцов, а ювелирно-коммерческие свойства минералов интересовали меня меньше всего. Даже в случае полной неудачи меня вполне бы удовлетворили образцы простых пеликанитов. Будучи много наслышан об этих породах, я не имел о них никакого визуального представления. И встреча с ними меня интриговала не меньше, чем встреча с прославленными опалами.

Поездка состоялась 24 марта 1991 года. Это было редкое в моей жизни путешествие, в которое я отправился не один. Со мной была девушка, в которую я был влюблён. Ира была моей ровесницей, студенткой геологического факультета Киевского университета, но поездки за минералами прельщали её, в отличие от меня, не столь сильно. В Глуховцы она ехала больше ради меня, чем ради опалов.

С погодой нам не очень повезло. Хотя снег стаял уже давно, грунтовые дороги до сих пор были раскисшими, а небо затянуто серой пеленой. Хорошо ещё, что не было дождя, а во второй половине дня всё-таки выглянуло солнце.

Дошлёпав по грязной дороге до села, мы взяли ошибочное направление, и вышли вначале к каким-то старым копям. На краю села, на возвышенности, мы увидели полуобвалившиеся, поросшие травой глубокие канавы. Во многих местах из осыпей торчали камни, а на дне канав лежали каменные обломки. Это и были пеликаниты. Разбив молотком несколько камней, я впервые смог «заглянуть в глаза» доселе неведомой мне породе. Пеликаниты оказались белыми и светло-жёлтыми камнями, похожими на фарфор, с включениями стекловатых зёрен кварца в аморфной основной массе.

В геологической литературе о пеликанитах упоминается редко и скупо. Одни исследователи считают их метасоматически изменёнными гранитами, другие – опализированными каолинами (каолин – продукт химического разложения гранита в зоне выветривания). И те, и другие исследователи сходятся лишь в том, что аморфное вещество пеликанитов образовано смесью каолинита (белой глины), кристобалита и опала. Название породы никак не связано с птицами пеликанами. Фамилию Пеликан носил первый исследователь этих пород. Встречаются же пеликаниты только в двух уголках планеты – на Украинском щите и в Северном Казахстане. Последнее обстоятельство сделало эти породы в моих глазах особенно ценным материалом.

Однако опалов в здешних пеликанитах мы не нашли. Нигде не было замечено даже крохотного пятнышка или тончайшего прожилка этого минерала. Тем не менее, густое и хаотическое расположение старинных выработок свидетельствовало о том, что когда-то здесь что-то упорно искали и добывали. По сведениям из геологической литературы, опалы в Глуховцах добывали ещё до революции. Возможно, эти копи относились ещё к тем временам. Но мы недоумевали: неужели в ту пору их здесь так тщательно выбрали, что не оставили и самых крохотных включений? А как же тогда рассказы Генки и Глеба?

Потоптавшись на изрытом ямами холме, и уже планируя возвращаться на станцию, я вдруг вспомнил, что, Генка и Глеб в своих рассказах упоминали ворота каолинового завода. Холм с опалоносными пеликанитами располагался, по их словам, напротив этих ворот. Поскольку поблизости мы не увидели никаких производственных сооружений с железными воротами, следовало сделать вывод, что мы находились, скорее всего, не на том холме…

Вернувшись в село и расспросив местных жителей, мы, в конце концов, вышли к заветному холмику. Он, действительно, располагался в ста метрах от больших железных ворот, и едва ли не в центре села. Но самым главным доказательством, что это именно тот холм, было изобилие включений опалов в обнажавшихся здесь пеликанитах.

Половина этого небольшого холма, более похожего на скифский курган, была полностью срыта небольшим карьерчиком. Здесь, видимо, добывали щебень для сельских строек. Использование столь уникального геологического объекта для столь прозаических потребностей явилось для меня примером чудовищного невежества и даже вандализма. Оставшаяся часть холма также носила на себе следы многочисленных «увечий», нанесённых бульдозерами и экскаваторами. Нетронутой оставалась лишь самая макушка его, где ещё росли трава и деревья.

Опалы в основном были красно-коричневых оттенков и образовывали округлые включения в пеликанитах, не превышающие по размерам ноготь. Гораздо реже встречались тонкие прожилки, цвет опалов в которых был желтоватым, белым, и очень редко голубым. Опалесценция наблюдалась только в полупрозрачных голубоватых опалах, но они были очень редки, мелки и трещиноваты. Белые и жёлтые опалы были непрозрачны и просвечивали лишь в тонких сколах. Учитывая их обильную трещиноватость, быстро прогрессирующую в процессе выветривания, шансов найти здесь хорошие образцы с ювелирными достоинствами практически не было.

Пока я выколачивал молотком образцы опалоносных пеликанитов, Ира собирала осколки опалов, рассыпанные по изрытому бульдозерами холму. Казалось, этим наши находки и будут ограничены. Но уже после того, как они были упакованы и уложены в рюкзак, я вдруг заметил у подножия холма следы недавнего рытья. «Не здесь ли Генка и Глеб спрятали опаловую жилу?» - осенила меня догадка.

Орудуя своим геологическим молотком как киркой, я вскоре, действительно, наткнулся на опаловую жилу. После того, как она была расчищена, стало понятно, что это не какой-нибудь заурядный прожилок, а достаточно уникальное образование. Толщина жилки колебалась в пределах всего 1-2 сантиметров. Плохо было то, что она круто уходила вниз, и была «зажата» меж двух пеликанитовых блоков. Правда, пеликанит в результате выветривания утратил свою твёрдость и довольно легко разрушался. Тем не менее, орудовать молотком, насаженным на длинную ручку, в узкой закопуше было весьма неудобно и, препарируя им опаловую жилу, мне пришлось изрядно попотеть…

Между тем, мои действия привлекли внимание нескольких местных мальчишек. Окружив меня, они некоторое время внимательно наблюдали за моей работой, а потом, узнав какие именно камни меня интересуют, стали собирать вокруг и приносить мне осколки опалов. Меня поразила их внимательность: примерно в двух десятках собранных ими осколков не было ни одного пеликанита – только опалы.

Потом вернулась Ира с целой грудой находок и стала меня торопить в обратный путь. Солнце уже клонилось к горизонту, но я всё никак не мог оторваться от опаловой жилы. Мною овладел старательский азарт - настоящая опаловая лихорадка. Ира ещё неоднократно тихо и ласково пыталась меня образумить, но безуспешно. В конце концов, отчаявшись, она загрустила в стороне. Меня же остановила только техническая невозможность дальнейшей разработки жилы – моя закопуша стала слишком глубокой и крайне неудобной для дальнейшей работы. К тому же, мы действительно рисковали не успеть на последнюю электричку…

Результатом моих стараний были три крупных фрагмента жилы, один из которых представлял собой ровную плитку размером с ладонь и толщиной около сантиметра, а также множество более мелких осколков.

Интересна была зональная окраска опаловой плитки. С обоих внешних краёв она имела тонкие медово-коричневые оторочки. За ними окраска опала переходила в жёлтый цвет, постепенно светлеющий к центру. И центральная часть плитки была окрашена в белый цвет. Другие два крупных фрагмента жилы имели пятнистую жёлто-белую окраску.

Покидая Глуховцы, я всё думал об опалах и о судьбе пеликанитового холма. Приостыв от охватившего меня азарта, я начинал сомневаться: правильно ли я поступил, расковыряв опаловую жилу, причём довольно варварским методом? Совесть мучила, что при более аккуратном подходе удалось бы значительно снизить количество мелких, некондиционных, осколков. Правда, у меня было мало времени и не было соответствующего инструмента. Единственным оправданием мне было то, что сам холм, вместе со всеми его опалами, вскоре мог вообще исчезнуть с лица земли: ударные колхозные стройки требовали щебень. И селяне, видимо, рассуждали так: зачем его покупать где-то за деньги, если посреди села можно взять дармовой камень?! А опалы? А что им опалы? Им что опалы, что пеликаниты, что граниты, что известняк – всё одно – «каменюки».

Наверное, совсем другие мысли в это время одолевали Иру: она пыталась бороться со своими разочарованиями во мне. За своими пеликанитами и опалами я не очень-то замечал её, а порой даже отмахивался от неё как от назойливой мухи, особенно когда она стала торопить меня домой. Будучи зодиакальной Львицей, она не могла смириться с таким отношением к себе, но, будучи по-царски сдержанной, попыталась деликатно скрыть своё разочарование. Я же, наоборот, наивно полагал, что выгляжу в её глазах эдаким смышлёным и удачливым геологом, дружбой с которым теперь она будет гордиться ещё больше. Она, действительно, гордилась, и не скрывала этого, но в своё время я не услышал её слов: «Меня тоже интересуют минералы, но… природой во мне заложена женщина». Радуясь находке опаловой жилки, я не замечал, что теряю кое-что гораздо более ценное…

Глава 15 "Рудные цветы"

1 октября 1983 года в актовом зале Кременчугского краеведческого музея собрались любители камня со всего города, по крайней мере, те, кто в той или иной степени поддерживал связь с музеем. Среди присутствовавших были старые геологи - Станислав Иванович Шутов и Татьяна Владимировна Константинович, начальник Песчанского карьера полковник Назаренко, заслуженный резчик по камню Протасов, сотрудники музея - Геннадий Петрович Шабельник, Алла Николаевна Лушакова и другие, и, конечно же, я – юный геолог-энтузиаст. Всего собралось человек двадцать.

С первых минут я наблюдал за происходящим с огромным интересом, ведь это был не какой-нибудь «дежурный» пионерский сбор с казёнными речами и бодрыми рапортами, а серьёзное, почти что научное (в моих глазах) заседание. В мероприятии такого рода мне посчастливилось принимать участие впервые, но, несмотря на свой юный возраст, я ощущал себя уже почти на равных с присутствовавшими здесь авторитетными людьми.

Речь держал энергичный мужчина средних лет, назвавшийся Владимиром Михайловичем Эктовым. Вначале он коротко рассказал о себе: мол, родом он с Южного Урала, из города Миасса; горячий любитель камня; с недавних пор живёт в Кременчуге и работает инженером на заводе «Дормаш». А пригласил он всех на эту встречу для того, чтобы обсудить следующее предложение: совместными усилиями организовать в музее выставку камня…

Я загорелся этой идеей сразу. И хотя Эктов просил каждого принести для экспозиции хотя бы по два камня, я, перебрав в памяти все образцы своей коллекции, прикинул, что смог бы предоставить для выставки не меньше десяти камней.

Дебаты, в которые постепенно переросло собрание, стали навевать на меня скуку. Я недоумевал: как всё-таки взрослые, интеллигентные люди тяжелы на подъём! Вот, например, у нас в школе: сказала учительница принести десять килограммов макулатуры – все взяли и принесли; сказала собрать по пятьдесят килограммов металлолома – притащили кто пятьдесят, а кто и двести килограммов. А эти взрослые сидят, обсуждают, сомневаются…

― Вот сейчас поговорим, а потом разойдёмся и, как это обычно бывает, обо всём благополучно забудем, - так кто-то из присутствовавших попытался подытожить весь этот диспут.

«Как это можно забыть! Ну, что тут такого сложного!? Конечно же, выставку нужно делать!» - мысленно возмущался. Кто как, но я лично был готов принести камни уже хоть завтра.

Но завтра было воскресенье и, естественно, у всех сотрудников отдела природы был выходной день. Впрочем, спешить было некуда: Владимир Михайлович планировал открыть выставку не раньше следующего лета. Столь дальний срок реализации своей идеи он объяснял необходимостью подготовки экспонатов. Со своими заводскими единомышленниками он намеревался резать и полировать некие флюориты, которые он нашёл на каком-то заводе.

О «флюоритовой куче» он восторженно рассказывал ещё на собрании. Но я в то время имел весьма смутное представление об этом минерале: красивое название, где-то встречалось мне в литературе, но не более того. Эктов говорил, что найденные им флюориты имели различную окраску. Это интересно. Но ведь никто не знает откуда был привезён этот флюорит. А раз неизвестно происхождение камня, то теряется его научная ценность, - размышлял я вслед за своими учителями. Станислав Иванович и Татьяна Владимировна называли такие камни, из которых, кстати, в основном и состояла моя первая, детская коллекция, «собакитами». Это название придумали не они, а было позаимствовано ими у академика В. А. Обручева: «собакит» – безликий камень, подобранный на дороге, не имеющий никакой научной ценности и пригодный разве что для швыряния в собак.

С тех пор, как я безжалостно «репрессировал» свою детскую коллекцию, «собакиты» являлись идейными врагами моего нового, уже «научного», собрания минералов и горных пород. Но всё изменилось однажды в мае, почти накануне открытия выставки. Когда я принёс в музей очередную партию своих экспонатов, Алла Николаевна решила показать мне камни, которые подготовил для выставки Эктов…

На полу стояла картонная коробка, доверху набитая небольшими бумажными свёртками. Когда я развернул первый из них, то едва не ахнул от изумления: на помятом бумажном листе лежал… настоящий самоцвет! Ничего подобного я ещё в жизни не видел: в прозрачном как лёд изумрудно-зелёном полированном срезе были видны мельчайшие включения, трещинки и даже неоднородности окраски в глубине камня. Другой камень был фиолетового цвета, и тоже прозрачный как лёд. Третий камень был малиново-розовым. Четвёртый – жёлтый, похожий на окаменевший мёд, а внутри он даже как бы начал «засахариваться». Пятый имел густо-коричневую окраску, а из тёмной глубины его проступала словно покрытая инеем «веточка сосны». Сказочная картина!..

Затаив дыхание, я продолжал разворачивать свёртки, извлекая из них похожие на разноцветный мармелад самоцветы. Это был словно сон! Впервые в жизни я держал в своих руках такие сказочно красивые камни. Их уникальная прозрачность позволила осуществиться моей почти забытой детской мечте – заглянуть внутрь камня и рассмотреть все детали его внутреннего строения.

Между тем, все эти самоцветы являлись одним и тем же минералом – флюоритом, тем самым, из заводской кучи. А ведь ещё накануне я заочно считал флюориты Эктова «собакитами»…

Потрясённый увиденным, я теперь же уже не мог устоять перед соблазном заиметь образцы этого минерала для своей коллекции. К сожалению, сотрудницы отдела природы ничего не знали о местонахождении флюоритовой кучи, и смогли только вспомнить, что Эктов упоминал в разговорах о флюорите сталелитейный завод. Я недоумевал: «Что может быть общего между таким красивым минералом и сталелитейным заводом?».

Вернувшись домой, я перелистал в своей библиотеке всю геологическую литературу в поисках информации о флюорите. Оказалось, флюорит – это фторид кальция (СаF2), красивый поделочный камень, обладающий очень богатым спектром окраски. Флюориты бывают жёлтые, оранжевые, коричневые, зелёные, зеленовато-голубые, фиолетовые, фиолетово-синие, розовые, малиновые, красные, синевато-чёрные, изредка бесцветные. Столь разнообразная и довольно яркая окраска флюорита обусловлена примесями различных химических элементов – хлора, железа, марганца, урана, тория, иттрия, церия, самария и других, а также дефектами кристаллической решётки. Средневековые немецкие рудокопы даже называли этот камень «рудным цветком», поскольку он часто встречается в рудных жилах, выделяясь на фоне других минералов яркими расцветками.

Поделки и украшения из флюорита известны с древнейших времён. В античном мире его считали драгоценным камнем, вырезали из него вазы и кубки. В средние века флюорит использовали для имитаций драгоценных камней – рубинов, сапфиров, изумрудов. Но из-за хрупкости (этот минерал легко раскалывается по направлениям совершенной спайности) нынешние камнерезы его не любят.

Ещё средневековые металлурги обратили внимание на то, что добавление флюорита в руду облегчает плавку металла и отделение его от шлака. За это свойство «рудный цветок» стали называть латинским словом «флюор», что значит «текучий». Потом это название перекочевало в минералогию. За это же свойство русские рудознатцы называли флюорит «плавнем» или «плавиковым шпатом». Растворяя плавиковый шпат в серной кислоте, получали плавиковую кислоту, более сильную, чем серная. Плавиковая кислота способна травить даже стекло, поэтому её использовали для нанесения на стекло узоров и рисунков. В наше время флюорит используется главным образом в металлургии, а также в химической промышленности для получения фтора и плавиковой кислоты.

Теперь мне было понятно что делает флюорит на сталелитейном заводе. Но я не знал где находится сам сталелитейный завод. Кто-то подсказал, что искать его нужно на другом берегу Днепра - в Крюковском районе города…

После долгих скитаний по незнакомому мне району, подмокнув под коротким майским ливнем, я, наконец, вышел к красивым ажурным воротам - настоящему произведению художественного литья. Литая надпись на воротах гласила: «Крюковский сталелитейный завод». Преисполненный ощущением благородства своей миссии, я направился прямо к проходной…

Каким-то чудом мне удалось уговорить пожилую вахтёршу на заводской проходной пропустить меня. Я прямодушно выложил ей цель своего визита: иду, мол, за камнями. Сердобольная женщина прониклась сочувствием к моей проблеме, но где находится «флюоритовая куча» она не знала, и долго напрягала память, пытаясь вспомнить где ей приходилось видеть кучи камней на территории завода. В конце концов, она посоветовала мне идти по главному проезду всё прямо и прямо, а там – на заводских задворках – разгружают вагоны с формовочным песком, глиной, металлом и, возможно, камнями.

Эх, были добрые советские времена!.. В наше время редко бывает, чтобы люди относились друг к другу с таким доверием. И уж совсем невозможно представить случай, чтобы охрана под каким-либо предлогом пропустила школьника на какой-либо завод.

Вахтёрша указала мне дорогу правильно: я вышел на грузовой двор, где на разных железнодорожных путях стояли товарные вагоны, а между ними высились кучи песка, металлолома, серого известняка. Туда-сюда сновал маневровый тепловоз, перетаскивая вагоны с одного пути на другой. Долго искать заветную флюоритовую кучу мне не пришлось – даже издали было видно, как она, политая недавним дождём, буквально сияла под лучами солнца всеми цветами радуги. Правда, она оказалась не столь большой, как я себе её представлял.

Перейдя железнодорожные пути, я подошёл к груде флюорита вплотную. Было такое впечатление, будто тут постарался Серебряное Копытце из сказов Бажова – передо мной лежала, словно выбитая его копытами, груда настоящих самоцветов. Глядя на неё, одолевало недоумение: ну как такую красоту можно в плавильную печь бросать?! Глаза разбегались в разные стороны, а руки не знали какой камень хватать первым…

Зелёные, красно-розовые, фиолетовые, синие, светло-коричневые, медово-жёлтые камни мармеладом лежали под моими ногами. Я осторожно ступал по ним и не верил своим глазам. Многие из кусков флюорита были зонально окрашены в разные цвета. Порой в них наблюдалось чередование различно окрашенных полос или полос с различными оттенками одного и того же цвета. В пустотах какой-то крепкой породы встречались мелкие кристаллы флюорита – аккуратные бесцветные кубики, прозрачные как слеза. Встречались также обломки с округлыми натёчными формами, инкрустированные таблитчатыми кристаллами. Один из обломков был покрыт присыпкой из очень мелких кристалликов коричневого цвета, которые искрились на солнце, словно иней.

В общем, чтобы унести отсюда всё, что мне понравилось, понадобилось бы сделать несколько рейсов. Уложив в сумку наиболее красивые камни, а остальные припрятав, я двинул в обратный путь…

На проходной сердобольная вахтёрша, увидев меня, доброжелательно полюбопытствовала:

― Ну, как, сынок, нашёл свои камни?

― Нашёл! - торжествующе ответил я.

Она попросила меня показать их, ведь осмотр сумок входил в её служебные обязанности. Я открыл сумку и развернул несколько свёртков…

― Красивые. И зачем они тебе?! – непонимающе-риторически произнесла она.

Я был очень доволен своими находками. Но первая радость дома сменилась некоторым разочарованием: окончательно высохнув, мои «самоцветы» заметно потускнели – на них стали видны многочисленные потёртости, следы ударов и трещины. Тем не менее, самые красивые флюориты заняли в нашем домашнем интерьере места камней, временно отбывших в музей на выставку. Если бы у меня были станки для резки и полировки камня, то все побитые и потёртые куски флюорита можно было бы облагородить и украсить ими все горизонтальные плоскости в нашей квартире.

Через несколько дней я снова поехал в Крюков на сталелитейный завод, за оставшимися там камнями. Вахтёрша на проходной в этот раз была другая, менее приветливая и более строгая. Допросив меня куда и зачем я иду, она некоторое время колебалась, но потом всё-таки пропустила…

В третий раз, чтобы избежать объяснений с вахтёршами и больше не зависеть от их воли, я предпочёл обойти завод вдоль забора и проникнуть на его территорию с «тыла», через пролом в бетонном заборе.

Кроме флюоритов самой разнообразной расцветки, я разжился в этой же куче образцами белого сахаровидного мрамора и густо-коричневого арагонита. Обнаружив у флюорита невысокую твёрдость (4 балла по шкале Мооса), решил попробовать обработать некоторые камни самостоятельно, при помощи подручных средств – ножовки по металлу и наждачного круга. Пилился флюорит медленно, тяжело, но результативно…

Больше всех мне понравился небольшой почти бесцветный камень, в котором было видно несколько параллельных тончайших полос марганцово-фиолетового «тумана». Неимоверными усилиями я разрезал его вручную, но едва приступил к его шлифовке, он предательски раскололся на две части. Так я на собственном опыте убедился, как легко раскалывается флюорит по направлениям своей совершенной спайности, особенно если по ним уже ранее развились микротрещины.

Спайность у флюорита совершенная в четырёх направлениях. Это позволяет, при определённой доле аккуратности, выколачивать из его кусков красивые октаэдры, похожие на кристаллы. Крупный октаэдрический выколок лилового флюорита имелся в коллекции у Станислава Ивановича и Татьяны Владимировны. Происходил он, кажется, из пегматитов Волыни. В студенческие годы Татьяна Владимировна проходила там геологическую практику и привезла оттуда много интересных образцов. Один из камней – жильный кварц с вкраплениями фиолетового флюорита – она подарила мне в обмен за образцы медового флюорита, которые я принёс им со сталелитейного завода.

К сожалению, посетители выставки «В удивительном мире камня» не смогли увидеть все флюориты, которые приполировал Владимир Михайлович – им просто не хватило места в витринах. А после закрытия выставки он подарил все флюориты музею. Вторя этому широкому жесту Эктова, я тоже передал музею почти все свои образцы, экспонировавшиеся на выставке. В знак благодарности Алла Николаевна Лушакова достала из коробки Эктова первый попавшийся флюорит и подарила его мне. Я был на «седьмом небе» от счастья: в моей коллекции появился первый полированный «рудный цветок». Правда, при ближайшем рассмотрении это оказался не собственно флюорит, а тектоническая брекчия, в которой обломки какой-то белой мелкозернистой породы были сцементированы флюоритом фиолетово-малинового цвета.

Слева – спайный выколок флюорита из коллекции Шутова С. И. и Константинович Т. В.

Справа – медовый флюорит со сталелитейного завода. Фото автора.

Конечно же, мне не давал покоя вопрос, с какого месторождения происходит этот флюорит. Камень был явно привозным. Но было бы заманчиво добраться до флюоритового карьера: там, наверняка, такие шикарные образцы можно было бы набрать! Эктов говорил, что флюорит везут в вагонах откуда-то с запада. Но, проведя собственное расследование, мне удалось узнать, что к западу от Кременчуга месторождений флюорита нет, все месторождения этого камня находятся на востоке. Так что Эктова либо ввели в заблуждение, либо вагоны с флюоритом прибыли в Кременчуг кружным путём - через расположенную западнее узловую железнодорожную станцию Знаменка. Получив впоследствии опыт работы на железной дороге, я убедился в том, что, проходя через сортировочные станции, грузовые вагоны порой, действительно, катаются по сети железных дорог в противоположных направлениях.

Одна из моих детских находок, сделанная в железнодорожной насыпи на окраине города, подтверждала факт транспортировки вагонов с флюоритом именно с востока. Это был небольшой полупрозрачный камешек, просвечивавший фиолетово-малиновым цветом, из-за чего я диагностировал его как аметист. С аметистом в то время я был знаком только по картинкам и скупым описаниям в книгах, поэтому ошибиться мне было немудрено. И только со временем я понял, что «аметист» из железнодорожной насыпи на самом деле является флюоритом. В насыпи он оказался, вероятно, выпав из щели вагона на ходу поезда.

Научный сотрудник Музея природы Харьковского университета Тамара Петровна Жёлудь подсказала мне, что ближайшее месторождение флюорита – Покрово-Киреевское - находится в Донецкой области. Но это было всё, что она о нём знала. Никаких сведений об этом месторождении не удалось найти и мне. Логично было предположить, что оно попросту не разрабатывается. Скорее всего, флюорит привезли из Забайкалья. Там, в Читинской области, находятся крупнейшие его месторождения – Калангуйское, Абагайтуй и другие. Косвенно эту версию подтверждал тот факт, что с развалом СССР «приток» флюорита на стальзавод иссяк. В 1991 году мне удалось собрать на месте прежнего нахождения флюоритовой кучи остатки былой «роскоши» - несколько кусков медовой окраски, а также по одному образцу зелёного, коричневого и полихромного флюоритов. Больше искать там было нечего. Я даже пожалел, что в прежние годы легкомысленно раздарил налево и направо почти все добытые здесь камни.

Фото флюоритов из коллекции автора.

Однако моё знакомство с флюоритом имело интересные продолжения. Чернильно-фиолетовые корочки этого минерала неоднократно встречались мне в мясо-красных гранитах Житомирщины. Считается, что такие граниты обладают повышенным радиоактивным фоном. Об этом же свидетельствует и цвет флюорита: в фиолетовых разностях этого минерала установлена примесь радиоактивных элементов – урана и тория. Но количество их столь мало, что опасности для здоровья человека они не представляют.

Корочка фиолетового флюорита на мясо-красном граните (слева). Коростень, Украина. Фото автора.

Фиолетовый флюорит из месторождений Забайкалья. Фото автора.

Позже сиреневые зёрна флюорита в ассоциации с белым кальцитом встречались мне в мраморах Коелгинского месторождения (Челябинская область), а в плагиоклазитах Малышевского месторождения (Свердловская область) сиренево-фиолетовый флюорит встречался мне в ассоциации с альбитом и зелёным бериллом.

Проходя геологическую практику на Чукотке, среди каменистых сопок Анадырского плато, я однажды разглядел в курумнике (в каменной осыпи) обломки светло-коричневого флюорита. Вероятно, они выкрошились из какой-то гидротермальной жилы, ведь флюорит – минерал преимущественно гидротермального происхождения. Поскольку окраска этого флюорита была довольно бледной, коллекционной ценности для меня он не представлял. Но я всё-таки прихватил с собой десяток камешков, чтобы провести на базе нашего отряда один эксперимент.

Дело в том, что флюорит обладает так называемой термолюминесценцией, то есть при нагревании начинает светиться в темноте. Вернувшись на базу, я разложил кусочки флюорита на железной печке в нашем «карточном» домике. Ребятам, с любопытством наблюдавшим за моими действиями, не терпелось узнать что я задумал. Но я был непреклонен: мол, потерпите – сами увидите, когда наступит ночь. Мы растопили печку, поужинали. Но, несмотря на позднее время, короткая августовская ночь вступать в свои права не спешила (мы ведь были в Заполярье). Сумеречный вечер казался бесконечным, и, уставшие за день, потеряв терпение, мы потушили керосиновую лампу и легли спать.

А ночью заправленная углём печка раскочегарилась. Нечаянно проснувшись, я направил свой взгляд в сторону печи и увидел там несколько тускло светящихся пятен. По силе свечения их можно было бы сравнить со свечением Млечного Пути. Это светились нагревшиеся флюориты. «Ура! Заработало!» - пронеслось в моих мыслях, и я разбудил ребят, чтобы они посмотрели на необычное явление…

Срезы флюоритов в проходящем свете. Фото автора.

К сожалению, ни на одном из флюоритовых месторождений я так и не побывал. Но груды этого камня на протяжении многих лет нечаянно встречались мне порой в самых неожиданных местах – то на каком-нибудь заводе, то на железнодорожной платформе. Однако столь чистого и многоцветного флюорита, как на Крюковском сталелитейном заводе, мне больше нигде не встречалось.

Полированные срезы и спайные выколки этого минерала мне периодически удаётся приобрести на выставке-ярмарке «Магия камня», проходящей в Перми несколько раз в году. Эти камни, как правило, происходят с месторождений нашего Забайкалья, Монголии и Китая. В этом азиатском регионе почему-то сосредоточились едва ли не мировые запасы этого полезного ископаемого.

В Забайкалье известно около двадцати месторождений флюорита и свыше тысячи его проявлений. Интересна история открытия одного из них - месторождения Усугли. Охотники преследовали лису. Та пыталась укрыться от них в норе. Но, схватив лису за хвост, охотники всё-таки вытащили её из норы, а вместе с ней и зажатые в её лапах разноцветные камешки. Так вот порой случаются открытия!

Авторский коллаж из снимков флюорита, опубликованных в интернете.

Глава 16 Нерукотворные лики и пейзажи в камне

Одна из передач телешоу «Пусть говорят» была посвящена теме «нерукотворных ликов» - портретов почитаемых православной церковью святых, которые чудесным образом проступили то на спиле дерева, то на сколе камня. Очевидцы, приглашённые в студию, горячо уверяли, что эти лики – знаки, данные нам свыше, чтобы укрепить нашу Веру. Сотни паломников приходили и приезжали поклониться «нерукотворным ликам», вымолить у них прощение своим грехам или прикосновением к ним достичь «чудесного исцеления». Но в студии нашлось и немало скептиков, видевших в этих ликах лишь причудливое сочетание пятен. В моей жизни тоже были загадочные моменты, объяснить суть которых, на первый взгляд, можно было лишь вмешательством «высших сил», но в данном случае я был на стороне скептиков. И вот почему.

Например, на фотографии спила груши, на котором якобы чудесным образом проступил «лик Богородицы», я увидел лишь бесформенное пятно. И нужно было иметь богатое воображение, чтобы вслед за хозяином дерева утверждать, что пятно это – именно лик Богородицы. Что же касается лика Иисуса Христа, якобы проступившего на поверхности камня у «святого» источника, то тут явно прослеживался след руки резчика по камню…

Мне забавно было слушать ярых защитников этих «нерукотворных ликов», тем более что самому приходилось не раз видеть куда более отчётливые «портреты» в камне, но при этом я всегда давал себе отчёт в том, что это лишь игра природы.

Первая моя встреча с «нерукотворным ликом» произошла в Киеве, весной 1988 года, на выставке агатов. Выставка проходила в здании Музея естествознания. Экспозиция была большой: в многочисленных стеклянных витринах лежали сотни агатов и халцедонов из разных уголков Советского Союза – с Камчатки и из Подмосковья, с Тиманского кряжа и из Восточной Сибири, с Кавказа и из Таджикистана. Агаты были очень разные: с пёстрой расцветкой и почти одноцветные, концентрически-слоистые, с широкими полосками и с едва различимыми тончайшими слойками, с ровными полосками и с полосками, смятыми в мелкие складки, моховые и пейзажные. Заметил я также и то, что рисунки и расцветки агатов как бы соответствовали национальным одеждам и орнаментам народов Советского Союза. Хотя, быть может, организаторы выставки и коллекционеры подбирали их так специально.

Красивых камней в тот день я увидел немало. Но больше всего меня поразил полированный срез халцедона, из глубины которого отчётливо проступал… лик красивой девушки. Пламя незримой «свечи» освещало половину её лица – «свет» падал как бы сбоку, а другая половина её лица была в «тени». Причудливое сочетание пятен сливалось в настолько чёткий женский портрет, что включать фантазию здесь не было необходимости – из камня на меня смотрело именно женское лицо (наверное, лицо феи подземного царства ).

Знатокам камня хорошо известны так называемые пейзажные яшмы, сочетание пятен, слоёв и прожилков в которых часто образует причудливый рисунок, словно нарисованный кистью живописца. Вот как пишет о пейзажных яшмах, добываемых у города Орска, заслуженный «поэт камня» Александр Евгеньевич Ферсман:

«…сочетания окрасок так разнообразны и сложны, и яшма образует такой пёстрый ковёр, что в ней рисуются узоры каких-то своеобразных картин. <…>. Вот бушующее море, покрытое серовато-зелёною пеленою; на горизонте сквозь чёрные тучи пробивается огненная полоска заходящего солнца, - надо только врезать в это бурное небо трепещущую чайку, чтобы достигнуть полной иллюзии бури на море. Какой-то хаос красных тонов; кто-то бешено мчится среди дыма и огня, и чёрная сказочная фигура резкими контурами выделяется среди кошмарного хаоса. Вот мирный осенний ландшафт: голые деревья, чистый первый снег, кое-где ещё остатки зелёной травки; вот листья деревьев, - они упали на поверхность воды и тихо качаются на волнах заснувшего пруда…».

«Смайлики» на срезах агатов. Фото взяты из различных источников в интернете.

Иногда нерукотворные пейзажи можно наблюдать в срезах и сколах и других камней, например, кремня. Однажды в раковистом сколе чёрного кремня я увидел космический сюжет: пылающее солнце в окружении многочисленных звёзд. В другой раз, серое «туманное» пятно в чёрном кремне показалось мне очень похожим своими очертаниями на склонившуюся человеческую фигуру в длинных одеждах с нимбом вокруг головы – прямо «нерукотворный лик святого»… Серафима Саровского.

Порой явление «нерукотворных ликов» в камне мистическим образом совпадает с важными событиями в жизни того или иного человека. В такие моменты можно, действительно, уверовать в направляющую руку Всевышнего. Однажды я колотил молотком кремнёвые желваки близ села Каменки, что в Харьковской области, близ Изюма, и в одном из сколов увидел на чёрном фоне светло-серое округлое пятнышко, отдалённо напоминающее силуэт человеческого эмбриона.

- Вот совпадение! - подумал я. - Моя жена Наташа как раз на пятом месяце беременности. Забавно было бы сохранить этот «портрет» нашего будущего ребёнка.

Но при попытке выколотить его из основной массы кремнёвого желвака трещина предательски прошла очень близко от пятна, сделав «портрет» ущербным. Я огорчился, но всё-таки взял камень с собой.

Вечером того же дня, вернувшись к палатке, я похвастался своей находкой Наташе: мол, вот «портрет» нашей Машеньки. «А если у нас будет сын!?» - возмутилась она моей самоуверенности…

Через две недели мы вернулись домой, в Пермь. Я принёс несколько камней в камнерезную мастерскую, где работал мой хороший знакомый, и попросил его разрезать их. И каково же было моё изумление, когда в срезе другого кремня, привезённого из той же Каменки, оказалось похожее серое пятно, но гораздо более точно «изображавшее» человеческий эмбрион: свёрнутое в клубочек тельце, крупная голова, поджатые к головке ножки, загнутый крючком рудиментарный хвостик. Сходство с оригиналом оказалось столь поразительным, что моя мама даже недоумённо воскликнула, когда я показал ей этот камень: «Что это!? Это вам дали на УЗИ?!».

Игра случая в сочетании с игрой природы в этом примере особенно впечатляет, если учесть, что на последующих срезах того же камня серое включение более ни разу не повторяло своими очертаниями рисунок эмбриона. Если бы первый срез прошёл всего на полмиллиметра левее или правее, то «эмбрион» не получился бы вообще. Словно само провидение направляло руку резчика в этот момент.

А вскоре на очередном УЗИ Наташе с полной уверенностью сказали, что у нас всё-таки будет девочка...

В. А. Супрычев в книге «Занимательная геммология» пишет, что «в срезах крымских агатов часто открывается изображение, похожее на очертания Крыма, которые мы видим на географических картах». На срезе одного из них «обозначились не только очертания полуострова, но и Перекопский перешеек, Тарханкут, Керченский полуостров и были отмечены «изобатами» даже глубины Чёрного моря». Далее автор подробно описывает механизм образования столь необычного рисунка в камне и называет это «шуткой» коллоидных растворов и занимательной игрой волшебницы-природы. Да, если бы такие агаты находили бы где-нибудь, например, в Австралии, никто бы даже не догадался о сходстве их рисунка с очертаниями Крыма.

А в Чехии в 1609 году был найден агат, в срезе которого можно было узнать карту страны того времени…

А вот ещё одно чудесное совпадение…

Середина октября. Украина. Солнечные дни дарят последнее тепло усыпанной шуршащим «золотом» земле. В один из таких дней я взял молоток, рюкзак, сел на велосипед и помчался за двадцать километров от Кременчуга – во Власовский карьер…

Карьер этот большой и частью отработанный. Заброшенная часть карьера похожа на гигантский стадион или амфитеатр, «трибуны» которого зарастают тополями, а овальное «поле» внизу превратилось в болото, поросшее камышом и зарослями ивняка. Спрятав велосипед меж камней, я стал обходить болото вдоль нависших над ним скал. Часто мне приходилось перебираться через глыбовые завалы и продираться через непроходимые заросли молодых деревьев. Стояла умиротворяющая осенняя тишина, нарушаемая только шорохом сухих опавших листьев да стуком пошатнувшихся под моими ногами камней. Изредка в воду плюхалась какая-нибудь потревоженная мной лягушка, принимавшая на прибрежном камне последние солнечные ванны. Всматриваясь в блестящие сколы гранитных глыб, я замечал то тут, то там сияющие вино-красным цветом зёрна граната, зелёные включения апатита, похожие на антрацит скопления чёрной слюды.

Вдруг сквозь шорох сухой листвы я расслышал протяжное шипение. Остановился. Огляделся. И увидел на глыбе чёрного амфиболита свернувшегося кольцами крупного ужа. Почуяв опасность, он угрожающе приподнял голову с жёлтыми «ушками» и шипел, стараясь напугать меня. Но уползать прочь он не спешил. Разомлев на нагретом солнцем чёрном камне, он явно ощущал себя хозяином этой территории. Убраться прочь должен был я. Но у меня были другие планы, тем более что дальнейший мой путь пролегал как раз через эту глыбу. И разминуться на узкой полоске каменной осыпи, зажатой меж отвесной скалой и болотистой низиной, нам было невозможно…

Пока я доставал и настраивал фотоаппарат, намереваясь сфотографировать эту красивую чёрную змею, обстановка резко изменилась: недовольно шипя, уж медленно заскользил по поверхности камня, сполз с него и, извиваясь меж каменных обломков, исчез в зарослях камыша. Ни одного снимка я сделать не успел. Но едва я вскарабкался на глыбу, где прежде лежал уж, изумление снова заставило меня потянуться за фотоаппаратом: на чёрной поверхности камня красовалась чёткая, изогнутая змейкой, розовато-бежевая лента…

Заключённая в амфиболите тонкая гранитная жилка поразительно напоминала своими изящными изгибами тело только что ускользнувшей в камыши змеи. Какое совпадение! Уж словно специально выбрал этот камень для своей лежки. Был бы он разумным существом, как мы с вами, то непременно бы подумал, что эта гранитная жилка – нерукотворный лик Святой Змеи. Хотя, кто знает, может быть змеи, в том числе и ужи, не так глупы как мы о них думаем. А на Востоке змея – символ мудрости.

Зарисовки сплоенных гранитных жилок. Кременчуг, Власовский карьер. Уменьшено.

Змеевидно изогнутые гранитные прожилки встречались мне в амфиболитах Власовского карьера и прежде (как, впрочем, и ужи, греющиеся на камнях). Впервые я обнаружил их здесь в июне 1991 года, вскоре после возвращения из армии. Ещё был свеж мой опыт копирования на кальку зарафшанских петроглифов. И поскольку светлые жилки контрастно выделялись на чёрном фоне вмещающего амфиболита, их нетрудно было скопировать на кальку таким же образом. Этим я с увлечением тогда и занялся. В глыбах развороченной взрывами амфиболитовой дайки я нашёл тогда десятка два змеевидных гранитных прожилка.

Уже в процессе копирования этих «змеек» на кальку у меня не осталось сомнений в том, что они как бы обозначают собой амплитуду пластических деформаций в амфиболитах. В чёрных мелкозернистых амфиболитах обычно невозможно разглядеть следы каких-либо тектонических смещений. Но в данном случае светлые гранитные прожилки сыграли роль маркера. Некоторые из них были не только собраны в складочки, но и закручены в неправильные спирали, свидетельствуя о значительной степени пластичности пород в момент их деформации.

Метаморфические породы, содержащие такие гранитные жилки, называются птигматитами. «Птигма» - по-гречески значит «складка»…

Не менее интересные птигматиты мне довелось наблюдать и в большом карьере у Бельмак-Могилы, что в Приазовье. Только вмещающей породой там был не амфиболит, а тёмно-серый гнейсо-диорит. В полированном срезе одного из образцов, привезённых оттуда, обнаружилась компактная гранитная «змейка», похожая на приготовившуюся к броску кобру.

Слева: гранитная жилка в диорите, напоминающая готовую к броску кобру. Приазовье, Бельмак-Могила.

Справа: гранитные жилки в амфиболите из Власовского карьера. Фото автора.

А теперь перенесёмся на Средний Урал, в окрестности посёлка Сараны…

В один из июльских дней 2003 года я и Вера осторожно спускались в огромный каменный провал, образовавшийся на месте обрушения старых подземных выработок, гигантской «трещиной» рассёкшей склон покатой горы со скальными останцами на вершине. После дождя скользкие камни были особо опасны. Но я хотел показать Вере большой грот, образовавшийся на месте выработанной рудной жилы. На его дне даже в разгар лета обычно сохранялись снег и лёд. И вдруг Вера окрикнула меня сзади:

― Дима, смотри, тут отпечатки растений!

― Какие ещё растения!? – скептически отмахнулся я. - Тут их не может быть!

Сарановская гора сложена древними магматическими породами, в которых в принципе не может быть никакой ископаемой органики. Поэтому я был уверен, что моя спутница опять что-то нафантазировала, но, остановившись, всё-таки решил взглянуть на впечатливший её камень.

― Но вот же, смотри! – Вера протянула мне небольшой плоский обломок с гладкой, будто затёртой поверхностью.

На зеленовато-серой поверхности камня действительно красовалось несколько чёрных веточек, очень похожих на отпечатки мха. Внимательно осмотрев камень (похоже, это был выветрелый обломок серпентинита), я всё понял:

― Да это же дендриты гидроокислов марганца! К растениям они не имеют никакого отношения, кроме внешнего сходства…

Тем не менее, находка Веры оказалась для меня приятной неожиданностью. Я не ожидал встретить дендриты в этой каменоломне, но всегда мечтал пополнить ими свою коллекцию. Теперь я стал внимательнее всматриваться в каменные обломки у себя под ногами, надеясь найти что-нибудь подобное.

Камень с дендритами, найденный Верой в Саранах.

Дендриты на плитчатом известняке из дорожной выемки автодороги Пермь – Березники. Фото автора.

Дендриты интересовали меня с детства – с той самой поры, как я впервые увидел их на иллюстрациях в книге А. Е. Ферсмана «Занимательная минералогия». Потом первые крохотные дендриты встретились мне на поверхности маленьких галечек, найденных в железнодорожной насыпи. Несколько лет спустя в четвертичных глинах Крюковского карьера я нашёл кость какого-то ископаемого животного, сплошь покрытую мелкими чёрными «снежинками». Потом в витринах Музея природы Харьковского университета рассматривал плиты сланца с целыми «зарослями» сказочных «мхов».

В сланцах дендриты образуются чаще всего. Механизм их роста очень похож на механизм роста ледяных узоров на зимних окнах. В других случаях дендриты растут в гелеобразной среде в результате химической реакции между веществом этой среды и попавшим в неё чужеродным минералом. Так образуются так называемые моховые агаты – бесцветные или слабоокрашенные халцедоны, насквозь пронизанные моховидными «веточками».

Исследователи прошлых веков наивно считали дендриты отпечатками растений. «Дендрон» - по-гречески значит «дерево». Только развитие палеонтологии и палеоботаники позволило отделить минеральные дендриты от настоящих отпечатков растений.

Однажды в детстве, роясь в куче щебня на стройке, я нашёл плоский камешек, на светло-серой поверхности которого отчётливо просматривался чёрный «рунический знак», похожий на нашу букву «Ж». Я, конечно же, был очень удивлён. Знак был словно впечатан в камень. Поскольку это было явно не человеческих рук дело, я сразу предположил, что это какая-то окаменелость, например, окаменевший древний паук.

Дома я долго и пристально рассматривал свою находку, пытаясь разгадать её тайну. Со временем я понял, что отпечатком паука эта штуковина быть не может, поскольку метаморфические породы Кременчугской магнитной аномалии, откуда, по всей видимости, был привезён на стройку содержавший её щебень, были гораздо древнее любого самого древнего насекомого и даже растения. Органический след в этом камне был исключён.

Разгадка наступила неожиданно. Однажды я решил проверить камень с загадочным «руническим знаком» на магнитность, хотя до этого была уверенность, что магнитные свойства искать у него бесполезно, поскольку это был мелкочешуйчатый серицитовый сланец – абсолютно немагнитная порода. Но едва я поднёс к камню магнит, как тот уверенно прилип к нему. Оказалось, «рунический знак» был сложен мелкозернистым магнетитом – минералом с ярко выраженными магнитными свойствами. Вероятнее всего, таинственный знак представлял собой случайное пересечение трёх магнетитовых прожилков.

А вот в руках какого-нибудь последователя «альтернативной археологии» моя находка могла бы, наверное, стать очередной «загадкой истории», или даже «доказательством»…

Прецедент уже был. В былые времена некоторые учёные безуспешно пытались прочитать «письмена» так называемого еврейского камня. Камень этот встречается довольно часто во многих горных выработках, особенно там, где добываются драгоценные камни: на белом или розовато-красном фоне отчётливо проступают тёмные клиновидные «знаки», похожие на древнееврейскую или ассиро-вавилонскую письменность. На самом же деле человеческая рука никогда не принимала участия в формировании «письменной» структуры этого камня. Еврейский камень, он же письменный гранит, он же графический пегматит, представляет собой магматическую жильную горную породу, образованную полевым шпатом и кварцем. Полевой шпат играет роль матрицы, которая закономерно прорастает клиновидными кристаллами дымчатого кварца порой с замысловатыми очертаниями. Обычно такие письменные граниты слагают краевые зоны пегматитовых жил.

Еврейский камень, он же письменный гранит, он же графический пегматит.

На фото слева – образец из Кременчуга (Крюковский карьер). Фото справа взято из интернета.

Созерцая в музейных витринах кристаллы различных минералов с геометрически правильными формами и с зеркально-блестящими гранями, иные экскурсанты порой изумлённо восклицают: «Неужели эти камни никто не гранил?!». И тогда экскурсоводу приходится объяснять несведущим в минералогии посетителям, что все эти кубы, призмы, ромбоэдры, октаэдры, ромбододекаэдры – натуральные образования, внешние проявления упорядоченной атомной структуры минералов.

«Нерукотворные лики» различных минералов. Коллаж автора по материалам интернета.

Однако некоторые минералы порой образуют столь необычные кристаллы, что их принимают то за окаменевшие цветы, то за ископаемую проволоку, то за произведения древних ювелиров. Так, например, кристаллы гематита (красного железняка) порой образуют сростки в виде цветков роз – так называемые железные цветы. Кристаллы золота иногда образуют сростки в виде веточек (дендриты). Самородное серебро вытягивается в длинные нити, похожие на проволоку. Кристаллы ставролита образуют двойники в виде крестов.

Однажды сотрудницы Кременчугского краеведческого музея показали мне находки одного энтузиаста, любителя древностей. Среди них были камни необычного вида: галечки с дырками, желваки с причудливыми формами, фрагменты окаменелостей. Больше всего меня впечатлил маленький аккуратный чёрный крестик, словно выточенный рукой древнего ювелира. Это был кристаллический двойник ставролита.

Интересные формы порой встречаются у золотых самородков. Наиболее замечателен из них, на мой взгляд, самородок «Мефистофель», хранящийся ныне в нашем Алмазном фонде. Такое название он получил за то, что поразительно напоминает собой скульптурный профиль злого демона из поэмы И. В. Гёте «Фауст». В этом есть даже какая-то мистика, ведь многие считают золото «искушением дьявола», а «Мефистофель» - словно насмешка дьявола над алчной частью человечества.

«Мефистофель» - золотой самородок и фрагмент статуэтки работы Ж. Готье.

«Фантазия» природы очень богата. И примеры её нерукотворных «ликов», «пейзажей» и «скульптур» можно перечислять ещё довольно долго. Нет сомнения, что удивлять нас ими природа будет и впредь.

Глава 17 Загадочные отпечатки

Однажды в далёком детстве я нашёл в куче угля, которым мы топили печь, тёмно-серый плитчатый обломок. Дед называл такие инородные включения в угле «пустой породой». На первый взгляд ничего ценного в этих камнях, действительно, не было. Но очередная находка привлекла моё внимание тем, что на её ровной поверхности располагался небольшой, но отчётливый ОТПЕЧАТОК. Было очевидным, что это не какая-нибудь «простая» вмятина, выбоина или царапина, а именно отпечаток, оставленный кем-то или чем-то в то время, когда ныне твёрдый камень был ещё мягким глинистым осадком. В памяти сразу всплыли кадры из телепередачи «Очевидное – невероятное», посвящённой следам динозавров, обнаруженным в горах Таджикистана, на плато Кугитанг.

В кадрах того фильма, снятого на месте находки, демонстрировались отпечатки гигантских трёхпалых лап, цепочками протянувшихся по слегка наклонённой скальной поверхности. Голос за кадром пояснил, что миллионы лет назад эта скала была илистым берегом моря. По иронии судьбы, волны не успели размыть оставленные в мягком грунте следы исполина – во время отлива ветер засыпал их толстым слоем песка. В течение многих веков над погребёнными следами динозавра копились сотни метров других отложений: песков, глин, известняков. За миллионы лет толща этих наносов превратилась в слоистый каменный «пирог». А когда внутренние силы Земли взломали и вздыбили куски этого «пирога» в виде скалистых гор, разрушающиеся и отслаивающиеся слои пород постепенно открыли ветрам и солнцу древние отпечатки.

Найденный мной отпечаток на след ноги динозавра претендовать, конечно, никак не мог – длиной он был всего 5-6 миллиметров. Но плотно прилегающие друг к другу пять параллельных бороздок, из которых состоял отпечаток, заставляли меня думать, что это след какого-то мелкого животного, например, мыши. Поскольку с историей развития животного мира я тогда ещё не был знаком, я не мог знать, что в каменноугольном периоде, когда образовался данный сланец, мышей ещё не было, равно как и других млекопитающих. Не знал я и того, что, несмотря на свои весьма скромные размеры, мой отпечаток был гораздо древнее самого древнего следа динозавра, найденного когда-либо и где-либо, поскольку динозавры в каменноугольном периоде тоже ещё не существовали. Каменноугольный период был временем расцвета насекомых и земноводных. Так что мой отпечаток теоретически мог быть следом какой-нибудь ископаемой амфибии.

Несколько лет сланец с загадочным отпечатком пролежал в моей детской коллекции. Много раз я досконально разглядывал отпечаток в лупу, пытаясь понять кем он всё-таки был оставлен. Меня смущала одинаковая длина всех пяти бороздок. Изначально я посчитал их отпечатками пяти пальцев. Но вряд ли на Земле когда-либо существовали животные, конечности которых имели одинаковые по длине пальцы. Странно было и то, что все «пальцы» были сомкнуты вместе. На каком-то этапе меня вдруг осенила догадка, что это всего лишь отпечаток маленькой раковины, лишь слегка коснувшейся своей выпуклой частью древней глинистой поверхности. С этим убеждением я и выбросил детскую находку, когда в моей «повзрослевшей» коллекции появились куда более существенные, на мой взгляд, палеонтологические раритеты.

Теперь жалею о том недальновидном поступке, ибо столь курьёзные находки представляют интерес сами по себе, независимо от их истинной природы. Но в моём мозгу сохранилась «фотография» загадочного отпечатка. Периодически «просматривая» её снова и снова, я со временем стал сомневаться и в том, что это был отпечаток ракушки. Камня нет, а ореол тайны, которым он был окружён, остался, словно призрак умершего. И, похоже, он не будет давать мне покоя до конца жизни: так всё-таки что это было?

Пласты осадочных горных пород – «страницы каменной летописи» нашей планеты – довольно часто содержат различные отпечатки. Для геолога встреча с ними, как и с различными окаменелостями, заключёнными в тех же пластах, – обычное дело. Пожалуй, самыми распространёнными в осадочных горных породах являются отпечатки раковин и отпечатки растений. Менее распространены отпечатки насекомых и рыб. По отпечаткам перьев в сланце палеонтологам удалось идентифицировать первую птицу на Земле – археоптерикса. Изредка находят останки динозавров с отпечатками их кожи.

Оставляют отпечатки в камне и некоторые природные явления: дождь, прибой, заморозки. Конечно, падающие капли дождя не могут оставить после себя выбоины в скальной породе. Следы дождевых капель отпечатываются на влажной глинистой поверхности. За миллионы лет глина постепенно превращается в камень, а вместе с ней каменеют и следы былого дождя. Подобным образом случаются запечатлёнными в камне ледяные кристаллы, образующиеся во влажном грунте в период сезонных заморозков. Так что геологи и палеонтологи, изучая различные отпечатки в тех или иных осадочных пластах, могут составить представление не только о животном мире прошлых геологических эпох, но и об их климатической обстановке.

Отпечатки (глиптоморфозы) в известняке пермского периода (270 млн. лет).

Вверху - отпечатки кристаллов гипса, внизу - отпечатки, вероятно, кристаллов соли…

Берег Камского водохранилища. Фото автора.

Прикоснуться рукой к древним отпечаткам всегда волнительно, а собирать их коллекцию – увлекательнейшее дело. Отпечаток, как и любая включённая в породу окаменелость, наглядно демонстрирует почтенный возраст камня, и словно приоткрывает нам узкую щёлочку, сквозь которую мы можем заглянуть в бездну минувшего времени. Помню, какое волнение в детстве у меня вызывали отпечатки пальцев древнего грека-гончара, оставшиеся на поверхности обломка некогда вылепленной им амфоры. Этот черепок подарил мне археолог, участвовавший в раскопках одного из греческих поселений в Крыму. Тот грек умер тысячи лет назад, и изготовленная им амфора была, в конце концов, разбита, но отпечатки его пальцев дошли до нас такими, словно он вчера оставил их на ещё сырой глине будущего сосуда.

Помню также сколько восторга у меня вызвал найденный в древних морских отложениях отпечаток раковины морского гребешка. Это была одна из моих первых палеонтологических находок. И особо замечательна она была тем, что в этом отпечатке возрастом 45 миллионов лет без труда узнавалась раковина моллюска, обитающего в южных морях и поныне. Морской гребешок впервые запомнился мне по кадрам фильма «Капитан Немо»: моллюск с крупной плоской раковиной, покрытой радиально расходящимися от макушки рёбрами, скакал по морскому дну, уходя от преследования, словно лягушка. И вот, в моих руках было яркое свидетельство того, что 45 миллионов лет назад на территории моего родного города плескалось тёплое море, подводный мир которого, видимо, был очень похож на подводный мир современных морей.

Отпечатки раковин морского гребешка из палеогеновых отложений Кременчуга. Фото автора.

Годы спустя не менее удивительным было для меня найти в узбекской пустыне кусок песчаника с окаменевшими следами морских волн, которые набегали на пологий песчаный берег десятки миллионов лет назад.

«Отпечатки» волн, называемые также волноприбойными знаками, или знаками ряби, встречались мне и на севере Украины, в розовых кварцитах Овручского кряжа. Огромные плиты с характерной ребристой поверхностью потрясали воображение, ведь это были окаменевшие фрагменты дна морского мелководья с геологическим возрастом 1,5 миллиарда лет! Тогда наша планета была ещё пустынна и почти безжизненна - лишь примитивные сине-зелёные водоросли наполняли собой воды тогдашнего Мирового океана. Правда, в среде геологов единого мнения об истинном происхождении знаков ряби в овручских кварцитах нет до сих пор. Ещё в начале ХХ века академик П. А. Тутковский, ссылаясь на полное отсутствие органики в овручских кварцитах, убедительно доказывал эоловое происхождение песков, из которых они сформировались, а знаки ряби в них, по его мнению, не что иное как окаменелая ветровая рябь поверхностей дюн или барханов. То есть не море там было, а пустыня.

Современная эоловая (ветровая) рябь на берегу Камы у Перми.

Неоднократно встречались мне знаки ряби и в пермских песчаниках. Самая большая плита, покрытая ими, была замечена мною на обочине дороги, неподалёку от станции Пальники. Это было в сентябре 2011 года. Я возвращался тогда на автобусе с грибной «охоты», уставший, но с богатыми трофеями, и меньше всего думал о древностях. Но когда за окном, под склоном дорожной выемки, быстро промелькнула огромная плита с хорошо знакомым ребристым «узором», одолевавший меня сон как рукой сняло. В ближайший же выходной день я отправился туда, чтобы проверить – не почудился ли мне этот камень спросонья. Оказалось, нет: на том самом месте действительно лежала плита из плотного серого песчаника, сплошь покрытая знаками ряби.

Годом раньше я уже увозил отсюда две небольшие плиты с такими же отпечатками – одну для своей коллекции, другую в геологический музей Дворца творчества юных. Но эта находка была явно велика для какой-либо музейной экспозиции - в диаметре она равнялась двум метрам, толщина её была до 20 сантиметров, а её вес приблизительно составлял две тонны. В этом месте уже давно велись дорожные работы, и было очевидным, что плита эта появилась на земной поверхности недавно – была вывернута из склона ножом бульдозера.

Знаки ряби в пермских песчаниках. Фото автора.

Вскарабкавшись на эту плиту, я вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, стою на морском мелководье возрастом 250-270 миллионов лет. Сразу родилась идея привезти сюда и сфотографировать на этой плите своих детей – то-то им будет память на всю жизнь! И лишь спустя ещё несколько дней меня вдруг осенила ещё более смелая идея: сделать этот камень достоянием города, чтобы фотографироваться на ней могли дети всех пермяков, даже со своими родителями. Но, понятное дело, осуществить эту задумку в одиночку, без участия городских властей, я бы не смог.

На мои сообщения о камне долгое время не было отклика ни из администрации города, ни от пермских журналистов. Между тем, над камнем ежедневно висела угроза уничтожения, поскольку лежал он в зоне ведения дорожных работ, и неподалёку постоянно работала тяжёлая техника. Я уже было смирился с мыслью о неминуемой гибели камня, но тут мне позвонили из телекомпании ВЕТТА…

В тот же день, 26 октября, группа сотрудников этой телекомпании во главе с молодой, симпатичной и энергичной журналисткой Евгенией Караксиной сняла небольшой сюжет о моей находке, который в этот же день был показан в вечерних новостях. Оказавшись человеком глубоко неравнодушным, Женя Караксина также поспособствовала актививизации работы городской администрации по моему письму. И через день-два со мной связались…

Таким образом, у меня появилась надежда спасти камень, и я уже было «видел» его на территории так называемого Сада камней, что неподалёку от железнодорожного вокзала Пермь-2. Но…

Прошло ещё несколько дней. Потом был праздник, выходные дни. В последующие дни выпал снег. В общем, было потеряно ещё немало драгоценного времени, пока, наконец, работники администрации города собрались выехать на место находки камня, чтобы оценить масштаб необходимых для его перевозки работ. Но, когда мы прибыли на это место, оценивать было уже нечего - даже беглый осмотр не оставил нам никакой надежды: было очевидным, что буквально за два дня до нашего приезда, здесь поработал бульдозер, утюживший теперь противоположную обочину дороги…

Эта история не только о нерасторопности наших чиновников, но и том, что уникальные древности действительно порой валяются у нас под ногами, а из-за нашего невежества и невнимательности бесславно гибнут, затаптываемые в грязь, закатываемые в асфальт, раздавленные гусеницами тракторов и бульдозеров. Конечно, жаль плиту, которая могла бы стать ещё одной достопримечательностью города. Сомнительным утешением в этой ситуации может быть только ссылка на то, что её гибель – лишь капля в море других подобных утрат по всему миру: войны, пожары, стихийные бедствия и человеческое невежество по всей планете ежегодно уничтожают тысячи исторических и культурных ценностей. От этого мы пока никуда не можем уйти. Но мы живём на очень древней планете, каменная оболочка которой формировалась на протяжении 4,5 миллиарда лет. Трудно представить сколько отпечатков и окаменелостей накопилось в земной коре за этот срок! Поэтому остаётся надежда, что когда-нибудь в окрестностях Перми ещё найдётся подобная окаменелость, а городские власти своевременно отреагируют на сообщение об этой находке.

Плита пермского песчаника со знаками ряби в полосе прибоя Камского водохранилища. Фото автора.

Современные волны разрушают то, что было создано их «предками» 270 миллионов лет назад.

В современной геологии и палеонтологии накоплен богатый опыт в изучении различных отпечатков. Все их типы, казалось бы, уже давно подробно описаны и классифицированы. Однако, как и в любой другой науке, здесь тоже есть свои исключения - загадки, объяснить которые современным геологам и палеонтологам пока не под силу. Например, в далёкой Южной Африке, на плато Вельд вертикальная поверхность гранитной скалы хранит отпечаток гигантской босой человеческой ступни…

Археологов уже не удивить отпечатками ног наших предков, оставленными ими десятки тысяч лет назад на глинистых полах разных пещер. Самые древние следы человекообразных существ были обнаружены в 1979 году тоже в Африке, на севере Танзании, в местности Лаэтоли. Это были три цепочки следов, принадлежавшие двум взрослым особям и одному ребёнку. Вероятно, это была одна семья. Рядом располагались окаменевшие следы разных животных. Отпечатались они 3,5 миллиона лет назад в мягком, свежевыпавшем вулканическом пепле.

Но возраст находки на плато Вельд ввёл учёный мир в недоумение - след был оставлен 200 миллионов лет назад. Но больше всего поражал размер отпечатка - 128 сантиметров в длину и 76 сантиметров в ширину. Оставить такой след мог человек ростом 10-15 метров!

«След божества» на плато Вельд в Южной Африке.

Источник фото: http://paranormal-news.ru/_nw/120/54646498.jpg

200 миллионов лет назад на нашей планете господствовали динозавры. И противостоять этим кровожадным исполинам могли люди только таких гигантских размеров! Но каждый, кто хотя бы мало-мальски знаком с теорией эволюции, знает, что динозавры и человек – существа в истории Земли несовместимые. Последний динозавр вымер не меньше, чем за 60 миллионов лет до того, как на Земле появилось первое человекообразное существо. Непонятно также как в граните мог вообще появиться этот отпечаток. Гранит кристаллизуется из очень вязкого магматического расплава. Если учесть, что и в наши дни есть люди, которые ходят босиком по раскалённым углям, вязкая гранитная магма – идеальный материал для получения отпечатков ног таких индивидуумов. Вот только на земной поверхности граниты не образуются. Гранит – глубинная горная порода, для образования которой необходима не только соответствующая температура, но и высокое давление. И если глубинный гранит тектонические силы Земли периодически выносят на поверхность, никому пока не известны способы перемещения живых существ в глубокие недра нашей планеты. Так кто же тогда наследил на расплавленном граните?

Путешествуя в 2001 году по Приазовью, мы с женой посетили интересный геологический памятник – Каменные Могилы. Могилами на юге Украины называют всякие холмы в степи – далеко не только скифские курганы. Каменные Могилы – это небольшой гранитный кряж, возвышающийся над окружающей степью на несколько десятков метров, состоящий из двух гряд скалистых холмов. За миллионы лет ветры выдули во многих местах гранитных скал разнообразные каверны, ниши и даже небольшие гроты. Случайное сочетание этих неровностей местами принимает вид отпечатков лап гигантских существ, динозавров. Так не появился ли гигантский след в Южной Африке подобным образом? Быть может, древние африканцы, заметив естественное углубление в скале, напоминающее след человеческой ноги, доработали его инструментом до полного сходства, а затем использовали его в ритуальных целях. Ведь и в наши дни среди коренных жителей этой местности бытует мнение насчёт отпечатка, будто бы это «след божества».

«След» в граните (фото справа). Приазовье, заповедник «Каменные могилы». Фото автора.

Несколько лет назад совершенно невероятный отпечаток я обнаружил на берегу Камского водохранилища. На фотографии ниже «след ботинка» смотрится вполне современно и естественно, если не считать, что оставлен он не в мягком глинистом грунте, а на твёрдой поверхности каменной глыбы… возрастом около 270 миллионов лет. Однако сторонников «альтернативных» теорий прошу расслабиться – данный отпечаток, без сомнения, всего лишь удачная игра процессов выветривания, точнее шелушения, слоистого строматолитового известняка.

«След» в известняке пермского периода (270 млн. лет). Берег Камского водохранилища. Фото автора.

Загадочная спираль в известняке (аммонит?). Горный Крым, плато Бабуган. Фото автора.

Загадочный отпечаток в жёлтом кремне из ледниково-аллювиальных отложений Кременчуга.

Вендобионт? Дикинсония?

В мае 1992 года в карьере Полтавского горно-обогатительного комбината, уже известном читателю как «Большой Каньон», среди обломков краснополосчатых железистых кварцитов мне повстречалась небольшая плита, покрытая глубокими отпечатками линейно-вытянутой формы. Отпечатки располагались на поверхности камня беспорядочно и напоминали собой вмятины от стеблей какого-то тростника. Но 2 миллиарда лет назад, когда формировалась эта железорудная толща, растений ещё и в помине не было. Тогда что это за отпечатки?

Интерес к этой находке подогрел камень с ещё одним подобным отпечатком, найденный неподалёку. И тогда я решил обратиться за разъяснениями к опытным геологам…

Станислав Иванович и Татьяна Владимировна, проработавшие на «железе» Кременчугской магнитной аномалии 10 лет и за это время досконально изучившие всю тамошнюю осадочно-метаморфическую толщу, лишь развели руками, когда я показал им свои находки. Тогда я повёз их в Киев…

Однако и преподаватели нашего техникума, матёрые геологи, тоже не смогли сказать ничего определённого. Внимательно и долго рассматривая мои находки, Николай Иванович Бублий, преподаватель минералогии и петрографии, высказал предположение, что это отпечатки каких-то кристаллов. Преподаватель структурной геологии Владимир Кузьмич Рябчун выдвинул сразу несколько версий: 1) это следы проявления микротектоники; 2) глубокие царапины на зеркалах скольжения, возникшие при разнонаправленных движениях соседних каменных блоков; 3) отпечатки растений.

Последнее предположение Рябчуна выглядело весьма смелым и даже фантастическим. Но оно прозвучало ещё раз уже в стенах Института геологии из уст научной сотрудницы этого института Елены Александровны Асеевой. Она была специалистом по ископаемой флоре и как раз занималась изучением отпечатков древнейших растений. Внимательно осмотрев камни с отпечатками, в том числе и под бинокулярным микроскопом, она с уверенностью заявила, что это отпечатки именно растений. В одном из отпечатков ей удалось разглядеть даже «центральный стебель» и «оперение». Когда Асеева предложила мне самому взглянуть на них в бинокуляр, я тоже заметил, что один из отпечатков как бы окаймлен «бахромой» из еле заметных отпечатков тонких и коротких волосков.

Пожилой коллега Асеевой, Франц Анатольевич, поначалу высказывал мнение, что мои отпечатки - всего лишь трещины усыхания. Но после того как он посмотрел на них в микроскоп, его скепсис улетучился. Однако я продолжал недоумевать: ведь 2 миллиарда лет назад растений ещё не существовало! По крайней мере, так утверждают учебники исторической геологии и официальная наука вообще.

Пытаясь развеять моё недоумение, Асеева поведала мне одну «секретную» историю из прошлого геологических исследований на Украине. Оказалось, отпечатки растений в железистых кварцитах уже находили, и не раз. Один из геологов, изучавший эти отпечатки в джеспилитах Кривого Рога, даже пришёл к выводу о том, что эти породы сформировались не в докембрии, как принято было считать, а гораздо позже - в раннем палеозое, менее чем 600 миллионов лет назад. Смелые выводы этого геолога были осмеяны учёным миром. «Еретик» подвергся гонениям и вскоре умер от сердечного приступа. Но в наши дни у его гипотезы стало находиться всё больше сторонников. Взялась за изучение этой темы и Асеева…

Мои находки вызвали у Елены Александровны живой интерес, и я оставил их ей для дальнейшего изучения. А ещё она загорелась желанием посетить карьер Полтавского ГОКа, с целью подробнее изучить обнажение железистых кварцитов с отпечатками. Я с радостью согласился быть её проводником. Мы договорились держать связь через нашего общего знакомого и дополнительно обменялись адресами и телефонами.

Через три месяца закончилась моя учёба в техникуме. Получив «свободный» диплом, я вернулся домой, в Кременчуг. В условиях стремительно прогрессирующей безработицы перебивался временными заработками и томительно ждал звонка из Киева. Не выдержав, позвонил Асеевой сам, но голос на другом конце провода сообщил, что она выехала в «поле». Тогда я самостоятельно занялся поисками загадочных отпечатков…

Очередной визит в «Большой Каньон» принёс мне десятка полтора камней с отпечатками. Дома я долго вглядывался в них, пытаясь самостоятельно решить вопрос: что же это на самом деле – отпечатки древнейших растений или проявления микротектоники? Но «заговорить» эти камни могли только в руках Асеевой.

Через некоторое время я оказался проездом в Киеве и, прихватив свои находки, направился в Институт геологии…

Однако и в этот раз Асеевой не оказалось на месте. Её домашний телефон тоже не смог мне помочь – она сменила адрес места жительства. Раздосадованный, я оставил все камни на вахте института с короткой пояснительной запиской для Асеевой…

До сих пор так и не знаю – дошла эта «посылка» до адресата или нет. Связь с Асеевой восстановить мне так и не удалось…

Заключение

Эта книга не смогла вместить всё то, о чём мне хотелось бы рассказать. Интересных находок в моей жизни было гораздо больше. Каждый новый «полевой сезон» дарит новые удивительные находки и открытия. И неизвестно сколько их будет ещё. Поэтому законченной эту книгу считать преждевременно. И, наверное, рано или поздно у неё будет продолжение. Если же читателя заинтересовало моё повествование, и оно подвигнет его на собственные поиски и исследования, можно считать, что мой труд не был напрасным.

А ещё каждый, кому посчастливится отыскать что-либо интересное, может написать свой рассказ или книгу. Желаю удачи!