Что-то не то

Семён Васильевич уходит на рыбалку.

Все события, персонажи и ситуации, описанные в данном произведении, являются художественным вымыслом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями или местами — абсолютно случайно. Автор не преследует цели кого-либо обидеть, оскорбить или унизить. Все действия и диалоги персонажей — плод фантазии автора и не должны восприниматься как руководство к действию или отражение реальных событий. Произведение носит исключительно развлекательный характер и не содержит призывов к противоправным действиям.

Семён Васильевич уходит на рыбалку.

Семён Васильевич сегодня проснулся рано, в бодром для своих лет расположении духа, и даже сделал абсолютно не свойственную характеру утреннюю зарядку — более похожую своей припадочной резкостью и разнообразием гримас на попытки молодого самца гориллы заявить права на территорию.

Тем не менее, окончив утренние дела, вопреки собственным ожиданиям, встретил вместо радушного и приветливого денька уйму всевозможных неприятностей: будь то любящая супруга, неустанно вставляющая шипяще-язвительные замечания в сторону обожаемого супруга, или давний товарищ, который по случаю начала ремонта образцов древнего деревенского зодчества, проще говоря — забора, настолько обрадовался, что не переставал праздновать третьи сутки, всячески замечая во всех возможных публичных и не только формах недостатки и изъяны Семёна Васильевича, его благоверной, а также всех родственников до третьего колена.

Семён Васильевич после полудня снарядил-таки удочку (выбирая которую, он истратил не одну сотню, а может, и тысячу нервных клеток продавцу и покупателям, оказавшимся по трагическому стечению обстоятельств рядом). Собрал по огороду уцелевших после рук дочери червяков, сгинувших не в одном десятке в пасти ненасытного монстра под названием красноухая черепаха.

Когда же всё было готово, Семён Васильевич двинулся к тому самому заветному озеру, более похожему на наваристый трёхнедельный суп, забытый летом на балконе. Где года три назад сосед сам, своими собственными глазами слышал, как на прошлых выходных один мужик поймал во-от такого карася, что аж не приподнять, и даже не представляется возможным описать никакими литературными и художественными средствами физические и вкусовые достоинства данной рыбины.

Совершенно ясно, что оставаться дома было никак невозможно, ведь где-то на окраине дачного посёлка ожидал гарантированный трофей и слава великого рыбака.

Ровно на середине пути, прерывая высокие мысли о рыбацкой удаче, пришлось заменить их на мысли более земные, а возможно... Кто знает? И греховные. Перед глазами Семёна Васильевича, казалось бы, совершенно случайно, но это только казалось, возникли прелести и достоинства Натальи Петровны, обращённые к солнцу, в то время как вторая половина, менее прелестная и достойная, с великим усердием проводила манипуляции по приведению грядок в надлежащий вид:

— День добрый, соседка!

— И тебе не хворать, — отозвалась соседка, если считать соседями людей, живущих на другой половине села.

— Что-то жарковато сегодня, а? — сказал Семён Васильевич, облокачиваясь на штакетник.

— Жарко, правда, — отвечала женщина, словно не замечая.

— И не скушно тебе тут? Одной-то.

— Скушновато.

Воцарилась неловкая пауза. То ли от однозначных ответов предмета давнего, пусть и тайного, обожания Семёна Васильевича, то ли от действительно жаркого, даже знойного дня.

— Ну, я вечерком-то зайду?

— Как-нибудь, — будто отмахиваясь от слепня, закончила «соседка».

И, приняв этот ответ за положительный, Семён Васильевич двинулся дальше, уже ничем и никем не отвлекаемый.

Большая часть пути была проделана спокойно, деловито, так, как отправляются на рыбалку настоящие промысловики, ну или, как минимум, люди, знающие толк в настоящей рыбалке. Подходя к озеру, Семён Васильевич заметил несущуюся с горки миниатюрную фигуру молодого велосипедиста, держащую в одной руке запылённый пакет.

— Здрасте, — поздоровалась фигура.

— А, Юрка. Ты откуда?

— С озера.

— С озера? Так чего ж без удочки?

— А мне зачем? Я прям руками.

— Ну, рассказывай, — иронически бросил Семён Васильевич.

— А чего рассказывать? Вон, — Юрка раскрыл запылённый пакет, в котором лежал действительно похожий на озёрного карп. Даже близкий, но не слишком, к тому самому, давным-давно поднятому. В самом деле, удочки не было, а рыба? А рыба вот она. Откуда, как не из озера?

— И как же ты его поймал? — совершенно не подавая интереса, разве что чуть-чуть, спросил Семён Васильевич.

— Да прямо руками! Зашёл, где поглубже, и сел так, чтобы только ноздри торчали. Вот, а мне папка рассказывал, что они вон любят на солнышке погреться. Я их на мель вывел, ну вот один с испугу и кинулся. Главное, руками сильнее махнуть и крикнуть погромче.

— Ай, ну иди-иди, сказочник. Рассказывай кому-нибудь

— А нечего рассказывать, главное — место знать.

— Это какое же? — бросил Семён Васильевич из-за плеча.

Дальше Семён Васильевич дослушивать не стал, ведь какой рыбак станет прибегать к подобным варварским методам лова?

У озера Семёна Васильевича постигло первое, как ему казалось, разочарование: весь участок с «чистой водой», где не было того обилия ряски и кувшинок, был занят купающимися и отдыхающими, о чём нетрудно было догадаться по характерному запаху шашлыка, музыке и детским крикам. Но кого это остановит? Обойдя озеро с другой стороны и углядев удобное место в виде протоптанной тропинки, Семён Васильевич снова был разочарован — занято.

Нарезав пару кругов вокруг такой желанной воды, Семёну Васильевичу ничего не оставалось, как сесть у той самой трубы.

Странно, но озеро, такое богатое на формы жизни, почему-то не торопилось сажать эти самые формы жизни на крючок, что особенно являлось обидным: нельзя же так издеваться над столь изысканно преподнесённой наживкой. Какая уважающая себя рыба откажется от ещё совсем недавно, утром, пойманного червячка, отдающего благородным душком? Тем более что червяк не просто приобрёл изысканный аромат, но и сделался подобен макаронине аль денте. Кому в своём уме от такого отказываться? Но всё шло к тому, что рыбы в озере явно безумные.

Помимо же клёва, вернее, его отсутствия, Семёну Васильевичу невероятно досаждали три вещи: первая — музыка со стороны отдыхающих, делающая вместо привычных мелодий бесконечное «бум-бум»; вторая — регулярные поклёвки у более удачливого соседа; третья, и, пожалуй, самая значительная — бесконечные мошки, слепни и прочий гнус, не поддающийся никакому истреблению, хоть специально за ними гоняйся.

Так и проводил свой день Семён Васильевич, пока солнце не скрылось за сосенками. Конечно, уменьшению количества отдыхающих и удачливого соседа можно было бы порадоваться, если бы пропорционально с ними не увеличилось количество комаров и мошки, сменивших гнус.

Посозерцав поплавок ещё некоторое время, можно было бы, разочаровавшись, идти домой, может быть, по дороге сочиняя, кого и сколько наловил, но отпустил, естественно, по доброте душевной. Как вдруг в окошке между вездесущей ряской и рогозом показалось неожиданное шевеление, а затем и мутное облачко. Сомнений быть не могло — тот самый. В голове Семёна Васильевича сразу ожили уже успевшие позабыться дневные мечтания. Тем более подобная рыба — разве не достойный ли трофей после всех дневных мук? Разве мало он претерпел? Что делать, пришлось действовать.

Раздевшись, собравшись, решительным шагом прочавкав по тёплой грязи, Семён Васильевич, что было мочи, потрогал воду — авось холодная. Нет, даже, пожалуй, тёплая. Делать нечего, пришлось лезть.

Оказавшись на нужной глубине, в нужном месте, присев и став подобным нильскому бегемоту, охотник затаился в зарослях ряски в ожидании добычи. Было даже по-своему приятно: перестал досаждать гнус, а тело наконец-то испытало освежающую прохладу. Но где же добыча?

Темнело, на сердце тяжелело не столько от исходящих ароматов, сколько от понимания, что где-то Семён Васильевич сегодня допустил явную оплошность.

Послышались шаги. Нет, вылезать сейчас было никак нельзя, мало того что примут неизвестно за что, так ещё и засмеют.

Что ж, придётся посидеть ещё, затем с позором помыться всё в том же озере, но уже на чистой стороне, и ни с чем идти домой. К соседке не хотелось. Стало как-то тоскливо. Но вдруг где-то в зарослях роголистника вновь увиделось то самое движение, нечто похожее на хвост. Нет, медлить было никак нельзя, даже если увидят и захохочут, кто ж откажется от такого трофея.

Семён Васильевич что было сил собрался и, как большая лягушка, выпрыгнул из воды, пытаясь, как и было сказано, крикнуть погромче.

Далее произошли события, совершенно никак не ожидаемые ни одной из сторон.

Наталья Петровна, закончив с грядками, управившись с домашними делами, по своему обыкновению отправилась к подруге и, откушав чаю, получив новейшие образцы кабачковой икры в пластиковом контейнере, попутно засиделась. Вечер выдался особенно приятный, свежий, от полевых трав лёгкий ветерок нёс то душистые, то пряные, то цветочно-нежные ароматы. Почему бы и

Почему бы и не прогуляться, — решила «соседка». Дойдя до середины пути, завернула к озеру в особо нежных и романтичных чувствах.

Проходя рядом с местом «засады», она обнаружила в кустах неряшливо разбросанную одежду и пару обуви, почему-то знакомую. Возможно, женщина и прошла бы мимо, но кто станет купаться в столь поздний час? Не случилось ли чего? Необходимо было проверить.

И вот, стоило несчастной Наталье Петровне подойти поближе к воде, как с рыком, подобным простуженному льву, застудившему горло, на неё выпрыгнуло неизведанное, невиданное чудо. Но не такова была Наталья Петровна, чтобы пугаться всяких озёрных чудовищ. Машинально схватив контейнер, просчитав баллистическую траекторию, учтя при этом деривацию, фазу луны и угол наклона над местностью, чудо было поражено наповал. После чего с визгом плюхнулось в воду. Наступила самая минута удачная для отступления.

Вернёмся же к Семёну Васильевичу. Над ним было небо, такое звёздное, просторное и бескрайнее. Болела голова, но почему-то было по-домашнему тепло, пахло детством, в теле чувствовался пронизывающий холод. «Как спокойно, как тихо. Ну вот и всё», — решил охотник, закрыл глаза, начал погружаться, отдавая своё тело во власть пучине. Погружению было не суждено сбыться. Уткнувшись макушкой в плотно растущую траву, умирающий громко фыркнул, перевернулся, кашлянул и встал, воды было где-то чуть ниже, чем по пояс.

Припомнив всё, Семён Васильевич скопил накопившуюся злобу, замахнулся, но бить не стал — мало ли. Осторожно выбравшись на берег, собрал вещи, орудия лова, оделся и поплёлся домой. У самого порога его встретила благоверная, не успевшая ещё по достоинству оценить внешний вид любимого мужа:

— Сёма, чем от тебя несёт? Господи...

Действительно, облепленный парой пиявок, грязный, с синеющей шишкой на лбу, Семён Васильевич был более похож на жертву серийного утопителя, нежели рыбака.

— Ладно, иди-иди, помойся. Я тебе карпика приготовила.

— Какого карпика? — с живостью вспыхнул благоверный.

— Да как какого? Сегодня ж в магазин живую рыбу завезли. Забыл? Сам съездить хотел. Там сегодня всё село отоварилось.

Ситуация.

Ситуация. Толстый мопсик прикольно хрюкал. По крайней мере, так казалось пассажирам автобуса, но уж во всяком случае не Вове, на которого этот самый мопсик яростно испускал слюни. Нет, терпеть подобное было никак невозможно: купила себе собаку, так пусть следит, рассуждал молодой электрик. Собрав в воображаемый кулак всю ярость, налив глаза кровью, он решительно повернулся и, что было нежной застенчивости, выпалил: — Извините, можно? Мне на следующей.

Начиналось очередное рабочее утро очередной рабочей недели. Казалось, ну что нового оно может привнести в такой привычный и размеренный уклад жизни? Действительно, всё та же проходная, всё те же коллеги, знакомые: вот на своём, как называл его Вова, «тракторе» (за постоянно троящий двигатель) подъехал Сёма. Поздоровались, обменялись новостями — ничего нового. Разбежались: Вове — электроцех, Сёме — токарка. Скушно... Вот раздевалка, вот мастерская, опять идти, опять работать. Ещё чуть-чуть — и обед, а там конец смены и снова диван, и так снова, и снова, и снова. Но случаются в жизни и необычные повороты...

Как обычно: пообедали, кто вздремнул, кто залип в телефон, кто пошёл гулять, как — вдруг! До конца обеденного перерыва оставалось всего ничего. Старенький Михаил Семёныч, некогда блиставший на спортивной легкоатлетической арене, встал с верстака, служившего ему кроватью, неспешно натянул спецовку и, обращаясь к своему ученику, сказал: — Саня, сходишь один на склад? — Схожу, — отозвалось нечто, неестественно лежавшее под спецовкой. — Сам-то донесёшь? — Донесу. — Раньше, небось, Михал Семёныч, сам бы за пол-раза добежал? — бросил мастер из своей каморки. — Было дело, — довольно отозвался Михал Семёныч. — Раньше бывало, по молодости, я километров по двадцать мог спокойно дать. Вот помню... — Ври больше, Михал Семёныч, — вмешался Вова. — Это я вру? — А кто, я, что ли? — Это я вру? — Михаил Семёныч аж мацанул себя за грудь ладонью. — Я мастером спорта чуть не стал, в Рязани на полумарафоне третьим пришёл, вру?! Да я в твои годы, сопля зелёная, этот цех вдоль на одной дыхалке пролетал! — Да ладно тебе, Семёныч, не кипятись, — хохотнул из каморки мастер. — Ну, положим, н — буркнул Вова, которому перед мужиками уступать не хотелось. — Просто сказки эти про двадцать километров слушать тошно. Вам сейчас до раздевалки дойти — уже подвиг, одышка, как у Сёминого трактора. Куда вам бегать? Сидели бы себе.

В цеху повисла та самая зловещая тишина, которая обычно предшествует хорошему скандалу. Мужики, только что дремавшие с телефонами, подняли головы. Михал Семёныч от возмущения даже присел, а потом резко выпрямился, выдав такой каскад крепких выражений, от которого у Сани под спецовкой что-то испуганно пискнуло. — Да я прямо сейчас… Да я тебя, бегуна комнатного, вокруг парка три раза обгоню и не запыхаюсь! На зарплату месячную — спорим? — Идёт! — отрезал Вова, окончательно теряя разум под влиянием азарта. — Идём вечером в сквер. Пробежите — три наши деньги ваши, а нет, так просьба не обижаться. — Идёт! — гаркнул старик и с такой силой хлопнул Вову по ладони, что у того чуть часы с руки не слетели. Мастер выскочил из каморки, зафиксировал рукопожатие своим засаленным блокнотом и ухмыльнулся: — Ну всё, мужики, свидетелями будете. Вечером после смены — все в сквер. Посмотрим, чья возьмёт.

Оставшееся время смены прошло как-то очень не скоро. Сплетня поползла от одного к другому. К трём часам про спор Вовки и Семёныча знали даже за пределами завода. Примерно в это же время у Вовы зазвонил телефон, и в трубке послышалось классическое: «Зайди ко мне».

Придя в кабинет начальника, Вова по привычке плюхнулся на стул, широко расставив ноги, ковыряя при этом старую мозоль: — Вы там о чём поспорили? — начал начальник. — А вы не знаете? — Я-то как раз знаю. Ты скажи мне, ты о чём думал? Ладно Семёныч, ты-то, ты о чём думал?! — А я чего? — Ты-то ничего... Вот скажи мне, где ты мне нового Семёныча возьмёшь, если он там в парке закончится? — Ну... — Вот то-то, что «ну». Сам давно из шараги своей вышел? А за Семёнычем бегал? Сколько он знает, ты ещё не факт, что узнаешь. Короче, не дай Боже с ним что-то случится — вылетишь отсюда пробкой. Понял? — Так я... — Ты. Заканчивайте вашу лабуду.

Выйдя от начальника, Вова пребывал в некой растерянности, вся спесь и задор куда-то улетучились. Авось и правда что? Но как это остановишь? Столько народу в курсе, да и смена кончалась, что делать?

А тем временем на город надвигался лёгкий осенний вечерок. Люди ехали с работы, спешили в кино, театры, в сквере то тут, то там начинали мелькать парочки. Вова и Сеня, а особенно несчастный Вова, пришедшие первыми, были заинтересованы вовсе не красотой ранней осени: — Ну что? Видишь кого? — спросил Вова, начиная надеяться, что никто всё-таки не придёт, но кто-то всё-таки пришёл.

Потихоньку со всех сторон стали подтягиваться заводчане. Как странно было видеть людей, которых раньше без спецовки и представить себе не мог. Вова даже про себя отметил, что тут собрались не только свидетели спора, но и люди, не просто не имеющие к нему отношения, но и никогда у них не работавшие: «М-да. Сплетня — дело страшное», — решил он.

К радости Вовы, Михаила Семёныча нигде не было видно. — Ну что? Зарплату-то приготовил? — хлопнул Вову по плечу мастер. — Так и бегуна-то пока не видать, — сказал он с усмешкой. — Разминается. «Ну и хорошо», — думалось Вове. — «Не придёт — и хорошо. Даже смеяться не буду, даже денег не стану требовать». А у самого в голове всё звучал голос начальника: «А если с сердцем что? Ты его откачивать будешь?» Вова думал: «Хоть бы не пришёл. Господи, даже смеяться над ним не буду, не вспомню ни разу. Ну что ты хочешь? Ну пусть дедуган дома сидит. Куда ему мотаться? Господи, ну бери что хочешь, пусть только не приходит!»

Второй участник и не появлялся, вселяя надежду на благополучный исход дела. Люди явно начали скучать, разбиваясь на группки и ведя отвлечённые беседы. Через какое-то время было ясно видно, что группки редеют, народу изрядно убавилось. Вова уже было собирался уходить, как вдруг ему снова на плечо легла рука, он даже слегка присел. Это снова был мастер. — Ты куда это? А спор? — Так расходятся все. — И что? — Как что? Не будет же ничего. — Вот подождём до вечера, там и узнаем. Садись давай на лавку!

Что поделать? Пришлось подчиниться. Прошло ещё около двух часов. Из всех пришедших не осталось и четверти. Но что успел пережить и перетерпеть несчастный Вова! Не передать словами; парень успел испытать полную гамму чувств: от полного отчаяния с бездной уныния до праведного гнева. С полной надеждой на счастливый исход.

В конце концов, он поднял глаза на мастера и сказал: — Я же говорил, что не придёт! — Что поделать? Ладно, пошли по домам.

Если бы когда-нибудь человечество изобрело прибор, способный измерить уровень человеческого счастья, то, вне всякого сомнения, подключи его хоть параллельно, хоть последовательно к Вове, в приборе немедленно бы сгорели все предохранители вместе с корпусом. Бросившись к машине с такой скоростью, что Сёма едва поспевал за ним, Вова сел за руль. Сказать, что улицы города увидели рождение нового гонщика — ничего не сказать.

А каким удивительным было следующее утро, такое милое, доброе, уютное, несмотря на обильные дожди и ветер. Путь на работу прошёл как обычно, но уже в цеху Вова встретил Михаила Семёновича, окружённого другими работягами. Конечно, он ничего такого не думал, но утвердиться в коллективе явно не мешало: — Ну что, бегун, — нарочито выделяя последнее слово, начал Вова. — Заднюю дал? Ну ничего-ничего! Я как раз в отпуске на юга собираюсь, — он зевнул и потянулся, — лишняя копеечка совсем не лишняя! — Что?! Ты! Сопля зелёная! Не хотел вчера приходить, пожалел тебя! Сегодня. На том же месте, — сказал он и пошёл.

Получилось как-то неудобно, слышали мужики. М-да, не отвертишься. Ситуация...

За грибами

За гибами.

День выдался сырой. Шёл «грибной» дождь, нагоняя меланхолию. На железнодорожном переезде остановился какой-то поезд, преграждая путь припозднившимся дачникам, торопившимся скорее попасть «на природу».

Капли, подхлёстываемые порывами ветра, хаотично ударяли в окно автомобиля. Середина осени вступала в свои права. «Эх... А хорошо бы вот так: вдеть ногу в старенький, скрипучий сапог, взять корзиночку и побродить где-нибудь по перелескам», — Геннадий Борисович страшно боялся заходить вглубь чащи.

— Федь... А Федь. Слышь, чево говорю? — А? — Может, за грибами завтра сходим? — А надо? — А чего нет? — Так и так грибами весь подпол занят. — Так мы ж не для грибов. Мы для себя! — Ну пошли, — помолчав, добавил: — И когда он кончится? — Дождик-то? — Дождик... — Федя что есть силы зевнул. — Обещают, что завтра, — зевнул Геннадий Борисович, поддаваясь заразной волне, которая успела передаться всему переезду. Но не успели дозевать в последней машине, как переезд уже был открыт, и дачный поток устремился в путь.

Действительно, прогноз не обманул: уже утром небо устилали светлые тучки.

Проснувшись пораньше, Геннадий Борисович спешил управиться с делами как можно быстрее: наспех почистил зубы, без особого внимания разглядел старую кариозную дырку, даже свой любимый, уже совсем мягкий от старости и потёртостей ЭВА-сапог надевал на улице. Уже на улице его ждало первое огорчение: нигде не находилась та самая плетёная корзинка. Делать нечего, пришлось брать пакет, сиротливо висевший в сарайке. Вытряхнув из него какие-то обрезки верёвок и, на всякий случай, вывернув, Геннадий Борисович двинулся в путь.

К сожалению, тут случилась вторая неприятность: Фёдор, в силу ещё не отступившей молодости и игривости характера, провёл вечер за обильным питанием, просмотром кина, отчего и лёг, не сказать чтобы сильно до полуночи. Делать было нечего: договаривались вместе, да и одному — страшновато. Пришлось разбудить для начала собачку, за собачкой — любимицу-внучку, за внучкой — родную кровинушку-дочку и, наконец-то, его. Не сказать бы, что Фёдор был сильно рад столь раннему подъёму, да и соседи, вероятно, тоже, но что поделать — грибы не терпят сонь.

Дорога к заветной чаще прошла бодро, даже с некоторым огоньком: Геннадий Борисович то и дело запинался, покряхтывал и поправлял что-то на поясе, Фёдор же, не спеша себе, попыхивал сигаретой, буцкая по сырой листве великоватыми кирзачами.

— Ну куда ты, как лось, несёшься? — пыхтел Геннадий Борисович. — Иду себе и иду... Это ты чего на пояс прицепил? — Нравится? — произнёс он с явным самодовольством. — Ну, если б мы резать кого шли...

В самом деле, тесак под красивым названием «Нож ручной работы» более походил на средство разделки туш, но не заметить его, в великолепном исполнении, было нельзя.

Доковыляв до перелеска, ранние грибники разошлись в разные стороны, дабы повысить шансы на улов. Но, к великому их сожалению, попались только три непонятные волнушки бледно-зелёного цвета — неизвестно даже, волнушки ли, интернет разберётся.

— Борисыч, чё мы тут шаримся? Всё обобрано. Пошли к Машкину Долу. — Далековато... — Действительно, Машкин Дол находился хоть и по правую сторону от просёлочной дороги, и заблудиться там было никак невозможно, а всё же — чаща, хоть и в представлении одного отдельно взятого Борисыча. — Зато там хоть что-то есть. Ты как хочешь, а я пошёл.

Что прикажете делать в такой ситуации? Сознаться, что зазря перебудил младшую часть семейства, зря собирался и тащился в такую рань? Да ещё и вернуться с какими-то тремя зеленухами неизвестной съедобности, когда зять на каких-то два часа позже принесёт домой целую охапку белых? Ну нет.

Долго ли, скоро ли, но спустя два километра лесной, заезженной дорожки грибники стояли у пологого откоса, спускающегося в тот самый Машкин Дол.

И действительно — удача! На противоположной стороне белых хоть косой коси, отчего сначала наполнились пакеты, а затем, от жадности, часть карманов. Один, потом ещё один, три раза повернулись, два обернулись. А куда домой?

— Не пора ли? — поинтересовался Геннадий Борисыч, держа в руках уже провисающий в ручках под тяжестью улова пакет. — Ну пошли. — А ты куда домой-то идти, помнишь? — А чего тут помнить? Вон, — Фёдор показал на густо растущий ельник, — сейчас по кромке пройдем, потом направо — и мы на дороге. — А чего там? — Там посуше, а у меня уже в сапоге чего-то хлябает.

Двинулись, миновали ельничек, затем осинничек, оказались на прошлогодней делянке. Приятно тянуло свежестью открытого места, ветерок нежно ласкал нос. Только... откуда делянка? Дела...

— Чегой-т не похоже. Ну да, посуше, — язвил Геннадий Борисыч. — Погоди. Крутнули, сейчас выйдем. Я в прошлом году видел — тут пилили, сейчас на другую выйдем.

Развернувшись и описав полуциркуляцию, оказались у строения неизвестной конструкции. Объеденный столб с двумя скатами и квадратным окошком на уровне глаз. Что за диво?

— Борисыч, это зачем? — сказал Фёдор, рукой пробуя крепость постройки. — Это? Я читал... Это охотники лосей манят. Вот, — он показал на соль, — лоси, значица, нализываются и дуреют. — Ну? — Ну да. Им соль-то, ты подумай, нельзя. Где бы они её в природе брать-то будут? В магазин, что ли, пойдут? — И чего, им нельзя? — Нельзя, — отрезал Геннадий Борисович как опытный зоолог, только, по какой-то случайности, учился на делопроизводителя, — надо её забрать.

Сказано — сделано! Но на этом, пожалуй, и хватит. Делано было долго. Руками, сколько ни тужились, не выпихивается. Палками — не крошится. Клин — штука страшная.

— Щас я его! — Фёдор поднатужился и что есть силы врезал по столбу палкой. Лизунец треснул, и половинки чуть слышно выехали. — Ну вот, молодец. А теперь забираем и пошли дальше, а то уже есть охота. — Скоро дома будем! — обрадованный, заключил Фёдор.

Но скоро как-то не выходило. Почему-то лес всё никак не кончался, пакеты всё более оттягивались, а соль... Соль сначала неприятно высушила ладони, протёрла Геннадию Борисовичу карман, но в итоге неприятно заёрзала в пакете. На вопрос, не отравятся ли они этой солью, было отвечено, что вредна она только лосям, в дикой природе магазинной соли не встречающим.

— Федя, мы где? — Близко. Вон, уже дорогу слышно.

Действительно, где-то вдалеке послышался какой-то шум, прибавляющий сил. Но как ни бодрились, а всё же ноша почему-то становилась тяжелее, кирзачи кусали пятку всё злее, а с неба ещё и накрапывал дождь.

Геннадий Борисович в сердцах, конечно, уже клял всю эту затею: дёрнул же чёрт, повеяло лесной романтикой. Прямо в самый эмоциональный момент его немой тирады в руке почувствовалось какое-то натяжение, потянуло вниз — что за ужас? Всё, что собрано непосильным трудом — на земле. Беда.

Что делать? Пришлось, хоть и нехотя, а снять ремень, положить тесак ручной работы на землю, перевязаться и двинуться дальше.

Казалось бы, ни конца ни края нет у этой чащи, как вдруг — клён, самый настоящий! Тот, что растёт недалеко от самого дачного посёлка. Оба уверенной походкой двинулись к нему, сурово, по-мужски вломились в заросли, промокли до нитки, обтирая листья, но вышли... на железную дорогу.

— Ну? — недовольно бросил Геннадий Борисыч. — Вышли? — Да погоди. Так... Ну вот, нам направо, там с насыпи и посёлок видно. — Точно? — Ну, не веришь — веди сам.

Так или иначе, а пришлось поверить. Почему-то по железной дороге идти было ещё сложнее, чем по лесу: щебёнка неприятно выворачивалась из-под ноги, а рельсы никак не попадали в шаг. Хорошо, что мучиться оказалось недолго, показался разъезд. Правда, тот, что проезжали вчера. Уже начинало складываться ощущение, что без вмешательства высших сил тут точно не обошлось.

— Ты куда нас завёл?! Куда завёл?! — Ну чё разорался-то? — А то! — Мужики! За грибами, что ли? — крикнул им кто-то из проезжающей машины. — Ну да, — недовольно ответил Геннадий Борисович. — А где набрали столько-то? — Да-э... — Отвезёшь до дома — расскажем, — вмешался Фёдор. — Далеко везти-то? — Да нет, тут за переездом. — Ну поехали!

Спустя каких-то пятнадцать минут незадачливые грибники, верные шпионскому долгу, выдали ложные координаты, хоть сами о том и не подозревали, и разошлись по домам.

Геннадий Борисович всё же таким исходом дела остался доволен: прогулка выдалась физически укрепляющей, от грибов карманы ломятся, трофейная соль приятно жжёт бедро, а новый нож... Нож! Остался там... Что делать? Пойти самому? Сразу мимо. Пойти к Феде? Эх-х... Плакал ножичек, там, где перекладывали, и плакал.

Но ничего, может, хоть жена порадуется столь удачно набранным грибам. Возможно...

— Ты чего принёс? — вскипела супруга. — Я это разбирать не буду! Сам собирал, сам и перебирай, мне не надо. Я и не притронусь! — Я для кого собирал?!

В общем, слово за слово, но поход за грибами выдался неудачным.

За окном моросил холодный дождичек, а из труб соседских бань валил дымок.