Обложка Что такое хорошо и что такое плохо

Что такое хорошо и что такое плохо

Виталий

0% прочитано
Стандартный
Виталий

Что такое хорошо и что такое плохо

Часть 1. Четверг.

Эпиграф

Диалог из интернета. Разговаривает двое: пожилой и молодой.

Пожилой:

— Когда мы были маленькими, мы легко усваивали плохое. Родители нам говорили: «Ты вот плохое сразу схватываешь, а хорошее — пока тебе всё это вдолбишь...» Вот смотри, допустим, мы с тобой возьмём и будем собирать вместе, но каждый по отдельности, по кухонному гарнитуру. Сложному. Я буду собирать его по инструкции, которая прилагается, а ты будешь собирать, глядя на специалиста, который собирает то же самое. Ты будешь смотреть и просто повторять за ним.

Молодой:

— Та-ак, хорошо...

Пожилой:

— Скажи, кто из нас качественнее и быстрее соберёт? Я, который делает всё по инструкции, или ты, который повторяет?

Молодой:

— Конечно я! Я же за специалистом слежу.

Пожилой:

— Да, ты просто смотришь и собираешь. А я буду мучиться с этой инструкцией! А ещё, может, даже устану и плюну на всё. Не буду собирать!

Молодой:

— Да, с этими чертежами сложно...

Пожилой:

— Значит, мы говорим, что на пальцах проще?

Молодой:

— Да! Конечно!

Пожилой:

— Так вот, плохое нам показывают на пальцах, а хорошее — предлагают инструкцию: «Почитал бы что-то хорошее», «что-то сделал». Фактически получается, что на пальцах-то показать некому.

Молодой:

— Вот это да! Ты мне сейчас мир сломал!

Пожилой:

— Вот почему не получается нам, детям, передать хорошее. Потому что мы его передаём по инструкции. А саму инструкцию очень тяжело написать. Неимоверно тяжело. Не говоря уже о том, чтобы прочитать и понять. Пускай каждый попробует написать инструкцию, скажем — «Как надеть фуфайку». Ты будешь крутить её и так, и эдак, но всё равно не напишешь. Вот в этом и есть суть. Оказывается, всё нужно передавать на пальцах...

...

Часть первая.

Четверг.

Они шли со школы домой. Сентябрьское солнце приятно грело плечи, и Лёша, воодушевлённый этим теплом, что-то увлечённо рассказывал Лене. Она шла рядом, внимательно слушала, улыбалась и заливисто смеялась его шуткам. В этот момент весь мир казался ему правильным, понятным и очень уютным.

И тут, нарушая этот хрупкий ритм, мимо них размашистым шагом прошёл новенький — Савельев. На ходу, даже не оборачиваясь, он небрежно, словно нарочно растягивая первые буквы, бросил через плечо:

— А-адьюс, френды!

Парень осёкся на полуслове. Его словно с разбега ударили в грудь, сбив с толку. Лена моментально замолчала и заворожённо, с каким-то странным удивлением проводила взглядом спину уходящего Савельева.

Парень попытался продолжить прерванный рассказ, припоминая, на чём остановился, снова замахал руками, но фразы вдруг стали казаться ему плоскими, серыми и глупыми. Ему начало казаться, что он несёт какую-то несусветную чушь. Внутри, где ещё мгновение назад было тепло и весело, глухо закипела злая, бессильная обида на этого новенького.

Лена шла рядом, но мыслями была уже далеко. Она молчала, крутя пальцами лямку рюкзака, явно переваривая это хлёсткое, непонятное «адьюс». На перекрёстке она остановилась и, даже не посмотрев на провожатого, просто бросила:

— Ладно... До завтра.

И повернула в другую сторону. Он остался стоять на углу один, глядя ей вслед под ставшим прохладным и, казалось, внезапно потемневшим небом. А мимо неслась та же жизнь, что и раньше: машины, пешеходы. Громко чирикают неугомонные воробьи, облака парят в небе. На самом деле в мире ничего не изменилось. Но он чувствовал, что в его личном мире — изменилось всё.

Домой он шёл в полном одиночестве, пиная придорожные камни. Он был уверен, что там, на перекрёстке, воробьи обсуждали именно его и Лену.

Наступил вечер. На небольшой, уютной кухне мама и сын готовились к ужину.

На тарелках исходили паром пышное картофельное пюре и сочные котлеты с густой подливкой. Сын задумчиво ковырял вилкой в тарелке, явно витая где-то далеко.

— А почему ты сегодня с ребятами не сидишь? Или Лена заболела? Что случилось? — мягко спросила мама, садясь напротив.

— Всё сложно, как-то, - нехотя ответил он.

— А ты расскажи, попробуй. Вдруг я возьму и пойму? — предложила она.

— Ты помнишь того, новенького? — вместо ответа спросил он.

— А-а, это тот мальчишка, которого я на прошлой неделе привела к вам в класс? — вспомнила мама. — Да вроде обычный парень. Он с матерью переехал просто из другого города, по крайней мере, так по документам. А что с ним не так?

— Всё так, и всё не так, — вздохнул сын. — Понимаешь, я как-то не могу объяснить. Он уже несколько дней у нас, и я заметил, что его знания, так сказать, далеки от совершенства. Он элементарных вещей не знает. Как-то подошёл ко мне и на полном серьёзе спрашивает: «Я не могу с задачей справиться, поможешь?» Это из домашки было. Но я-то помню, что там всё просто. Заглядываю к нему в тетрадь, а та-а-м... такое ощущение, что какая-то обезьяна сидела и черкала ручкой туда-сюда.

— А суть-то в чём? — улыбнулась мама. — Ну, неаккуратный, такое бывает у мальчишек.

— Да он не просто неаккуратный! Я смотрел на примеры и видел, что он элементарных чисел сложить не может. Например, двенадцать и пять. Он там что-то начиркал-начиркал, но эти «12 + 5» я видел чётко. Только почему-то у него получилось девятнадцать. Я ему показал, что это неправильно, а он даже не удивился. Просто как робот: взял, исправил и всё. Никакой реакции!

— Это совсем не показатель, сынок, — возразила мама. — Бывает предрасположенность к разным наукам. Кто-то слаб в алгебре и геометрии, но силён в истории или литературе. Может, он рисует хорошо?

— Может, и рисует. Но я не заметил вообще никаких способностей. У него все тетради такие, словно он их запускает вместо диска для собак. Те ловят, грызут, а он, когда приходит время идти в школу, просто забирает их, кладёт в портфель и идёт.

Сын на мгновение замолчал, подбирая слова, а потом продолжил:

— Это, конечно, плохо, но странно другое. Понимаешь, обычно на переменах все кучкуются по интересам. Несколько кружочков девчонок, рядом пацаны. А тут вообще непонятно что происходит. Как только перемена — весь класс собирается вокруг него. Помнишь, мы старый фильм смотрели про Электроника? Там тоже все вокруг робота ходили. Им было интересно. Вот и у нас так же. Мне тоже стало любопытно, я подошёл ближе. А у него язык какой-то странный. То есть говорит-то он по-русски, но я иногда ничего не понимаю! Какой-то... баг... бакрэнд, что ли?

— Может, бэкграунд? — подсказала мама.

— Может. Что это вообще значит? Откуда взялось это слово? Ты же учительница литературы, я ни в одной книжке его не встречал. Почему?

— Это заимствованное слово, — спокойно объяснила мама. — В данном случае оно означает задний план, фон, а по отношению к человеку — его прошлое, опыт, базу. Весь фокус в том, что именно имеет в виду говорящий.

— Здорово! — буркнул сын. — А я-то откуда знаю, что он там думает или что имеет в виду? Девчонки от него вообще глаз увести не могут. Я стоял рядом и сам чуть не попался. Он рассказывал что-то про... океан. Про штормы. Про заброшенные острова, где корабли бьются о скалы. У него это так красиво выходило, прямо дух захватывало! Девчонки стоят, рты открыли, в глазах — восторг, чистая романтика. И тут он посреди этого ка-а-ак выдаст: «И в этот момент включается автономная деривация субстрата...». Что-то невероятно заумное, как заклинание из кино.

— И что произошло? — с улыбкой спросила мама. Она так хитро смотрела на сына, что было видно — сама догадалась.

— У меня?

— Да.

— А всё! Перегрузка. Мозг словно отключился. Это слово прозвучало так мощно, так загадочно, будто он знает великую тайну вселенной.

— А остальные?

— Не знаю точно. Эти его словечки, как дубиной по голове. Я тогда даже не слишком понимал, что вообще в школе нахожусь.

— А как ты запомнил эту «деривацию», а «бэкграунд» нет?

Сын смущённо улыбнулся, глядя на мать:

— Я записал. Уже на уроке. Так-то я как услышал, так сразу же и забыл. Они... — он замялся, подбирая слова, — эти «деривации», отскакивают от меня, что ли. Не задерживаются в голове. А на уроке кто-то на задних партах говорил о них. Вот я и записал. Просто хотел узнать — что это значит?

Он протянул ей неровно оторванный край листа в клетку.

— Ты из рабочей тетради вырвал, что ли? — удивлённо спросила мама, протянув руку. — Новую тетрадь испортил?

— Нет. Это старая по геометрии. Я новую завёл, а в ней формул нет. На первых страницах напечатаны. Хотел переклеить, а у них почему-то размеры не совпадают. Вот оттуда.

— Понятно... Просто аккуратно сними обложку. Вот и будут у тебя «лёгкие подсказки», зачем целую тетрадь носить? Или она как черновик?

— Черновик у меня есть. Я и правда лучше обложку сниму. Как я сам не додумался?

Мама взяла клочок с коряво нацарапанной фразой.

— Век — живи, век — учись! А здесь у нас что?

Она прочитала и тихо, искренне рассмеялась.

— Ну надо же, какую тяжеловесную конструкцию мальчик из интернета выудил, — мама аккуратно положила листочек на край стола. — Не переживай. Никакого великого секрета вселенной здесь нет. Давай переведём это на человеческий язык, сначала по отдельности. «Автономная» — это значит сама по себе, независимая. «Деривация» — это просто отклонение от русла или отщепление. А «субстрат» — это основа, почва, ну или в его рассказе — морское дно.

Сын удивлённо моргнул, переводя взгляд с мамы на листок:

— И всё? Такая ерунда, а звучит-то как! Будто корабль сейчас в космос улетит!

— В том-то и фокус, — мама пододвинула к нему тарелку. — Если убрать эту позолоту, Савельев посреди шторма выдал буквально следующее: «И в этот момент от морского дна само по себе откололось русло». Бессмыслица? Конечно. Набор красивых слов. Но произнесено это было с лицом гения, и ваш мозг просто застрял на этой ширме, пытаясь расшифровать то, чего на самом деле нет.

— Я на уроке видел... — начал задумчиво сын.

— М-м-м? — вопросительно посмотрела на него мама, отправив в рот кусочек котлеты. — Ты ешь и говори. Остынет ведь.

— Точно, — широко улыбаясь, сказал сын, разламывая вилкой свою котлету. — Опять, как в школе — выключился.

— Так что ты видел?

— Шмель, — с набитым ртом сказал сын. И, прожевав, добавил:

— Он в занавеску влетел. Окно было открыто, а он летел. Запутался. А потом просто упал на подоконник.

— Похоже, — сказала мама. — Давай ещё котлетку положу?

— Давай! — весело сказал сын. — Мы как этот шмель в занавеске, только наша занавеска из непонятных, но кажущихся очень весомыми слов?

— Точно! Что, правда не помнишь, как остальные отреагировали?

— Наверное, так же, как и я — мало что соображали. А почему никто не заметил того, что он сказал глупость?

Мама тихо засмеялась.

— Ты и сам минуту назад не знал, что это глупость. Рядом с Савельевым же не стоит переводчик, который вам каждое его заумное слово будет объяснять. Вы все, как тот шмель, просто запутались. Но сейчас, образно говоря, ты упал на подоконник. А остальные нет, они всё ещё в мире иллюзии незнакомых, но притягательных слов. А Лена?

Мама тут же пожалела, что спросила. Улыбка на лице сына пропала. Она поняла, из-за чего у него сегодня такое настроение.

— Не бери в голову, — сказала она, наливая чай.

Но, похоже, что было поздно.

— Он двух слов ведь связать не может на уроках!

— Он ведь новенький. Для него то, что для тебя привычное — чужое...

— Да-а? — Сын от возмущения даже привстал со стула. — Вот, например, вчера на истории он на полном серьёзе сказал, что Чингисхан был врагом Римской империи! Мне за такое единицу даже постеснялись бы поставить — жалко саму цифру, это чистый ноль! А ему — трояк! Если бы я такое сказанул, все хохотали бы до потери пульса, а тут молча, сочувствуя, проводили взглядом, когда он шёл за парту. Почему? Откуда вдруг этот «запас» терпения, за который вместо нуля ставят тройку? Почему никто не видит, что он глупый?

Мама молча выслушала эмоциональную тираду сына, а затем аккуратно отставила кружку с чаем. В её глазах мелькнуло глубокое понимание.

— Вот видишь, ты сейчас сам описал, как работает чужая неуверенность. Если человек один раз смог огорошить всех умными словами, у остальных в голове включается тормоз...

Она не договорила.

— Вот именно. Я после этого слова, да и других тоже ... Они как смола — все мысли будто связали. Ничего не соображал.

— Это ты, вместо того, чтобы понять смысл сказанного, просто переключился на поиски в памяти значения слова, которого там нет.

— Так ведь это и есть твой «тормоз».

— Не совсем. То, о чём ты сейчас сказал — это «огорошить». Сбить с толку. А я имела в виду, что человек, принимающий собеседника как более «учёного», чем сам, начинает додумывать за него. Люди боятся выглядеть глупо, высмеивая того, кто кажется им «выше» по развитию.

— В смысле?

— В прямом. Сказал он про Чингисхана, а класс подумал: «Ну, он же знает слова вроде "бэкграунд". Не может же он быть полным дураком? Наверное, это мы чего-то не понимаем». Человек скорее усомнится в себе, чем в нём. К тому же... сморозить глупость с лицом гения — это тоже навык.

— Но этих слов, их ведь так мало, — сказал сын, звеня ложечкой в чашке, перемешивая сахар. — А что он будет делать через неделю, когда эти заумные слова закончится? Он же не может их везде говорить? Я имею в виду: рассказывать про океан, что-то сказать, потом рассказывать про пустыню и сказать то же самое. Все же моментально поймут, что он дурачок...

— Ты имеешь в виду — «ходит по лезвию бритвы»?

— Конечно!

— Скорее всего, он об этом даже не думает...

Взгляд мамы стал серьёзным. Она о чём-то задумалась.

— Ему нужно произвести впечатление прямо сейчас. Когда внутри пусто, становится страшно, что это все увидят. Вот и приходится искать яркую импортную фольгу. Бросил в вас тяжелым словом, вы оглушены — и пока приходите в себя, он уже победил. Это просто налог на чужую неуверенность.

— Нет, но я всё равно не понимаю. Зачем использовать слова, которые имеют сразу несколько смыслов?

— Так проще, — улыбнулась мама.

— Та-ак? — сын аж подался вперёд. — Как же это может быть проще? Представь: хирург проводит операцию. Скальпель, кровь, бинты... Что там ещё есть?

— Я поняла, ты дальше рассказывай. Интересно — что ты там придумал?

Сын, чувствуя интерес к своему рассказу, словно получил заряд энтузиазма. Он уже ясно видел в своей голове эту операционную. Самого горе-хирурга, его ассистента. Он даже как будто увидел план их дальнейшего поведения и разговора.

— Значит так: все нервничают. И хирург такой поворачивается к ассистенту и говорит: «Тыр-пым-пым»... Ассистент помнит, что этим «Тыр-пым-пым» в прошлый раз он его заставлял убирать операционную. А до этого — помочь надеть халат. Он решил переспросить. И в ответ на полном серьёзе: «Пын-тыр-тыр»... Он ведь помнит, что в прошлый раз он именно так спрашивал, подразумевая вопрос: «Чё те нужно? По-русски сказать слабо?» А хирург... хирург уже и сам путается! А тут и пациент ведь на столе в этот момент лежит. С открытыми глазами и внимательно так на них смотрит. Ты вот попробуй догадаться, какие у него мысли в голове?

Мама на секунду задумалась, подыгрывая его тону:

— Я выживу?

— Наверное! Только это уже не мысль, а цель, — подхватил сын, застигнутый азартом собственного примера. — Скорее всего, он думает: «Неужели я в дурдом попал? А эти двое у стола — явно не врачи, а пациенты!» Это проще?! Один просит что-то подать или сделать, а второй ничего не понимает.

Мать не удержалась и тихо засмеялась. В вечернем свете кухонной лампы её глаза озорно блеснули.

— А представь, допустим, на атомной станции! — с упоением продолжила она, подперев щёку кулаком. — Один за пультом сидит, смотрит на датчики, видит неполадку. И вместо того чтобы крикнуть «глуши реактор», вещает в громкоговоритель на весь блок: «Вым-быр-дыр!» Можно было, конечно, сказать и по-русски, но это ведь теперь не современно, не в тренде!

— В общем, кошмар, — резюмировал сын, чувствуя, как от маминого смеха по телу разливается приятное тепло. — Судя по всему, нам с тобой нельзя ни попадать в больницу, ни жить рядом с атомной станцией. Похоже, миром начинают рулить идиоты.

— Ну, ты сказанул, — мама качнула головой, и её тон снова стал задумчивым. — Это ведь просто персонал. Они выполняют свою работу. Но вот это пренебрежение родным языком делает неопасное — опасным. Просто от глупого непонимания того, что люди на самом деле хотят друг другу сказать.

На улице накрапывал дождь. Сын помолчал, слушая, как за окном капает с карниза вода, а затем тихо спросил:

— И к чему тогда в конце концов мы все идём? Скоро исчезнут все понятия, смыслы... Зачем тогда мы вообще учим литературу? Нужно просто составить словарик: «Стильные и крутые словечки, за знание которых вы, двоечники, станете уважаемыми людьми». Как думаешь?

— А к этому всё и идёт, — мама налила себе горячего чая и протянула руку за чашкой сына. — Давай тебе тоже, горяченького.

Пока возилась, она молчала, собираясь с мыслями. А затем, сев напротив, сказала:

— Вот, например, ваше поколение уже как-то не впитывает те знания, которые для нас казались простыми. Я не знаю почему. Сами базовые знания не изменились. Изменился ваш интерес.

— А что делать?

— Ты Достоевский, что ли? — мама улыбнулась, тепло глядя на него. — Такие вопросы задаёшь. У меня нет ответа. Но ваше поколение зато с детства привыкло оперировать тем, чему наше учится всю жизнь. Вы и умнее, и нет одновременно. Наше сложное для вас просто. Но у вас нет основы.

— Это плохо?

— Конечно! Нельзя стать, к примеру, писателем, если не умеешь писать. Ты можешь рассказывать сказки. Их будут слушать, повторять. Но они постоянно будут меняться. Сначала незаметно, а потом этот разрыв между придуманным и тем, что сейчас рассказывают, станет невероятно большим. А всё почему? Потому что нет основы. Той самой страницы, на которой ты всё это написал.

— И слова ещё эти добавились, новые. Трендовые...

— Вот-вот. Смысл может совсем исказиться. Даже стать противоположным.

— И что — всё? У нас прямая дорога к каменному топору? Будем по нашим каменным джунглям за кошками бегать и улюлюкать?

Мама рассмеялась, откидываясь на спинку стула:

— Думаю, до этого дело не дойдёт. В нашей природе есть такое понятие, как «инородное тело». На мой взгляд, модные сейчас словечки — это и есть инородное тело. Оно отторгается. Не сразу, с муками, конечно, но оно должно выйти. Оно другое просто. Как заноза в пальце. Да, есть вероятность, что что-то останется, зарастёт само по себе, но основная часть всё равно выйдет.

— Но если заноза в пальце, если ты её сам видишь и понимаешь, что она тебе мешает, её же можно сразу достать, — сказал сын.

— Можно, — ответила мама. — Но в этом случае ты потеряешь возможность побыть особенным. На мой взгляд, именно это — основная причина этой моды на слова.

— И что, теперь ходить и всем показывать эту занозу?

— Вот именно! Именно её наличие, независимо от того, болит у тебя или не болит, делает тебя немножко другим — больным. Но в случае с языком — особенным. Человек с занозой, даже если он что-то может сделать, он не будет, потому что у него якобы болит палец. Он автоматически становится выше тех, кто работает. Проходит какое-то время, заноза сама выходит. Но за то время, что она была, палец начал гноиться. Если перевести это на слова, то есть на того, кто их употребляет, он уже непроизвольно их произносит. То есть раньше он их произносил, потому что так было ему выгодно, а теперь ему уже деваться некуда, он заболел. Ну, не он, конечно, а, так сказать, палец после занозы. Теперь он реально не может без этих слов обойтись. Он должен переболеть.

— Но ведь ты мне сама рассказывала, что в русском языке очень много неологизмов — пришлых слов! Они ведь не отторглись.

— Те слова довольно старые и имеют конкретный смысл. Во многих слоях. Поэтому они вошли в обиход. То есть мы стали их употреблять, понимая, что они означают, без всякой неопределённости. Это как раз те инородные тела, что вросли в наш организм. А представь, сколько их было раньше! Ведь когда-то многие из знати даже русского языка не знали. Они, как полубоги, говорили на каких-то иностранных языках. Но это ведь ушло. Ушло, потому что не нужно, потому что мешает. Потому что это чужое инородное тело.

— А как тогда эта знать с простыми крестьянами или рабочими общалась-то?

— А никак, — качнула головой мама. — В те времена прослойки были настолько сильно разделены между собой, что они могли даже не пересекаться никогда. Всё через посредников.

— Значит, эти посредники и придумали все эти неологизмы? Ну, скажем, они что-нибудь там на немецком или английском говорят рабочим, а те понимают, что высокородным без разницы, как по-настоящему что-то называется. Вот и вошло по словечку?

— Да, примерно так. А знаешь... я сейчас вспомнила. Помнишь тот причал в деревне?

— Где мы без конца в воду прыгали?

— Ага. Я тогда ещё думала, что к концу лета у тебя обязательно жабры вырастут, как у Ихтиандра.

— Конечно, помню, — улыбнулся сын, и его взгляд потеплел. Он мгновенно в памяти до мельчайших подробностей воспроизвёл не только причал, а даже как прыгает в воду. — Мне сейчас кажется, что я был готов даже ночевать там.

— Вот. Но представь, что ты прыгаешь в воду один. Когда ребят рядом нет. Как скоро тебе надоест?

— Быстро. Прыгну раза три, может, пять... А потом всё — неинтересно.

— А много и все прыгают. И каждый занят только собой? Когда все, кто рядом, просто как фон? Никому нет ни до кого дела?

— Ещё быстрее. Толкотня ведь только...

Когда он это сказал, то увидел, как мама, приподняв брови, улыбнулась.

— Именно! Вот и я об этом подумала, — мама поставила чашку на стол. — Скорее всего, это инородное тело — а в данном случае все эти популярные словечки — выйдет только тогда, когда человеку самому надоест их употреблять. Да, всё это сейчас в новинку, кажется, что круто. На тебя все смотрят, наверняка кто-нибудь даже завидует и хочет стать похожим. А ты сам, скорее всего, от избытка внимания задираешь свою планку самооценки всё выше и выше. Но настаёт тот день, когда ты мысленно оглядываешься и понимаешь: в этой толпе чужих людей сам ты никому не интересен и не нужен. Ты перестал быть человеком, а стал просто говорящим фасадом. Словно тебя и нет в этом мире, а только иллюзия...

Сын смущённо улыбнулся и опустил глаза. Внутри разлилось удивительное, тёплое ощущение — его самооценка и правда росла прямо сейчас, но совсем от другого. Он вдруг отчётливо осознал, что мама говорит с ним абсолютно на равных. Не поучает, не читает лекции, а делится мыслями, как с близким другом. Ему безумно хотелось подхватить её реплику, высказать всё, что ещё крутилось в голове, но внутри вовремя сработал чуткий внутренний тормоз: «Остановись. Помолчи. Не спугни этот момент». И он послушно промолчал, боясь мимолётным пацанским словом разрушить эту редкую, взрослую тишину, установившуюся между ними.

— Я думаю, — продолжила мама, возвращаясь к чаю, — что те, кто сейчас использует эти слова просто ради «покрасоваться», рано или поздно бросят их за ненужностью. Общество наиграется и разделится. Для кого-то это станет просто профессиональным сленгом, как английские слова для наших лётчиков. А для остальных мода пройдёт, и они вернутся к нормальному языку.

Они какое-то время сидели, молчали и, улыбаясь, рассматривали друг друга.

— Ну что, поел?

— Да, мам, спасибо! Котлеты просто супер!

— Спасибо! Раз ты всё, то готовимся ко сну? Пока я убираю со стола, иди чистить зубы.

Сын, по привычке оперевшись одной рукой о край раковины и глядя на себя в зеркало, чистил зубы. Разговор был закончен. Он всё понял, но что-то всё равно не давало покоя. И тут его осенило!

— Мам! — громко крикнул он. Пена от зубной пасты, вылетевшая при крике, почти полностью скрыла его отражение в зеркале.

— Что? — послышалось из кухни.

— А у нас ведь тоже такие слова есть!

— Какие — такие?

— Как этот «бэкграунд».

— Например?

— Вот, ты же сказала: «иди чистить зубы»?

— И что здесь двусмысленного? Или неопределённого?

— Но ведь «иди чистить зубы» — это ведь не полное перечисление действий. Оно обозначает: почистить зубы, умыться с мылом, помыть ноги, постирать носки...

— Что-то я не понимаю тебя, — говоря это, мама появилась в дверях ванной комнаты, вытирая руки о полотенце.

Сын, увидев её отражение в зеркале, резко развернулся:

— Ведь то же самое получается! Ты подразумеваешь, что я пойду почищу зубы, вымою лицо, постираю носки, а говоришь только «иди чистить зубы»!

Мама ничего не ответила, а просто стояла, смотрела и улыбалась. Сын, не дождавшись ответа и чувствуя пену от зубной пасты у себя на губах, неожиданно сказал:

— Пф...

От чего брызги пены долетели до матери. Та, удивлённо подняв брови, но не рассердившись, а напротив, ещё сильнее заулыбавшись, просто спросила:

— Ты что творишь?

— Пф... — такой был ответ.

— Ну ладно. Раз ты сам не понимаешь разницы, я объясню, только сначала наклонись над раковиной, пожалуйста...

Сын подчинился.

— «Иди чистить зубы» вечером и обозначает всё тобой перечисленное. Но оно просто подразумевается, не нуждаясь в напоминании. Это не изменение смысла или значения. Это выражение работает как спусковой крючок, а по-современному — «триггер». Он даёт толчок или тот импульс, который запускает всю процедуру подготовки ко сну. А само по себе оно и утром, и днём, и где-нибудь в пустыне или на другой планете, всегда означает одно и то же. Понятно?

— М-м-м, — промычал сын, полоскавший в это время зубы.

— Или ты хочешь постоянно слышать всё, что нужно сделать?

— Нет, мам, я понял...

— Ладно, мыслитель, марш спать. Завтра рано вставать.

Часть 2. Пятница.

Утро пятницы началось с привычной кухонной возни. За окном шумел свежий осенний ветер, напоминая, что уже довольно прохладно. А на плите, глухо побулькивая, допревала кастрюля с овсянкой.

— Мам, а у меня рукав не оттирается... — сын, одетый пока только в рубашку и школьные штаны, хмуро сидел за столом.

Мама отложила полотенце, подошла и взяла у него школьный пиджак, внимательно рассматривая серое размазанное пятно на предплечье.

— Что это? Куда ты опять вляпался? Это мокрый мел? Снова мокрыми тряпками кидались?

— Олька с Юлькой вчера... Тряпкой для доски.

— За что? — удивилась мама. — Ведь наверняка сам виноват?

— Нет, я просто мимо проходил.

— Ага, а они ни с того ни с сего взяли и прошлись по тебе мокрой тряпкой? — мама недоверчиво приподняла бровь. — Ты их толкнул? Или сказал что-то? Признавайся.

Она тёрла ткань о ткань, пытаясь избавиться от пятна.

— Э-эх, горе луковое! Такие пятна ведь очень плохо выводятся. Теперь только стирать.

Она посмотрела на сына. Тот, сложив губы трубочкой, играл с бровями. То насупит их, то поднимет.

— Ты что молчишь? Ты меня сейчас слушал? Что случилось?

— Ну, они в крестики-нолики играли на доске. Шум такой подняли, спорили...

— И? Давай, давай, покоритель женских сердец, выкладывай.

— Ну и я... тихо-тихо так сказал, что они психованные. Наверное, услышали.

Мама даже рот открыла от удивления:

— Зачем?!

— А чего они разорались на весь класс?

— Прямо цирк какой-то! — мама всплеснула руками и, отложив пиджак, принялась накладывать кашу в тарелки. — Не делай так больше. Понятно?

— Да, я уже понял. Они орут, а я — крайний... — буркнул сын, поглядывая на тарелку, которую мама поставила перед ним, а сама снова принялась зачищать ткань щёткой.

По кухне поплыл густой запах разваренной крупы. Сын задумчиво посмотрел на дымящуюся массу, зачерпнул полную ложку и, картинно подражая Бэрримору из фильма о Холмсе, чинно произнёс:

— Овсянка, сэр!

Он улыбнулся, вспоминая фильм. Ему в голову пришла новая мысль. Это было заметно по резко взлетевшим бровям и расширенным глазам:

— Мам, а вот каша по утрам — это ведь натуральный мейнстрим?

— Это здоровое питание, — улыбнулась мама, не отрываясь от пиджака.

— Но ведь все её едят! Особенно англичане. А те, кто не ест... — сын резко вытянул руку с ложкой, указывая на свистящий чайник, и с пафосным возмущением продекламировал: — Вы, сэр, не любите овсянку! Вы — ненастоящий англичанин! Фи!

Мама рассмеялась, оборачиваясь от раковины:

— Ну, ты и артист! Нет, это тоже не мейнстрим. Овсянка для англичан — это традиция. Как для нас блины на Масленицу или суп на обед. Традиция живёт веками, потому что она полезна, удобна или проверена временем. Она никого не заставляет задирать нос. А мейнстрим — это штука одноразовая, крикливая, — мама встряхнула очищенный пиджак. — Вот твои Олька с Юлькой почему в пиджаках не ходят? Кофточки какие-то носят, кардиганы оверсайз...

Сын сморщил нос:

— Опять эти слова. Мне не нравится даже, как это звучит.

— Зря ты так. А твоя любимая кофта на молнии? — мама хитро прищурилась. — Это тоже кардиган. Только ты его кофтой зовёшь.

— Господи, понапридумывали... Зачем? Кофта — она ведь и есть кофта.

— Для модельеров есть разница.

— Так пусть модельеры и... со своими кардиганами... — он не смог выразить словами обуревавшие его мысли.

— А ещё — чтобы продать подороже, — улыбнулась мама. — И чтобы Юльки с Ольками думали, будто в обычной кофте они «деревенские», а в «кардигане» — из столичного журнала. Вот и вся разница между полезной овсянкой и модой, которую толпа поддерживает просто от страха остаться в одиночестве. Не войти в круг.

— Избранных?

— Это они так считают, а на самом деле — это не так.

Сын проглотил кашу, посмотрел на почти очищенный рукав пиджака и тихо улыбнулся:

— Понял.

В кухне повисла тишина, прерываемая лишь позвякиванием ложек о тарелки.

— А этот вот «мейнстрим», кто определяет, что это и есть он? — вытирая губы салфеткой, спросил сын.

— Статистика, наверное, — отозвалась мама. — Там и опросы. А если фильм или песня — комментарии. Чем больше людей вовлечены в обсуждение, тем выше рейтинг. А что?

— Подумал... Если вдруг в школу все начнут ходить в пижамах — это «мейнстрим»?

— Это глупость! Никто не позволит. Пока в форму не переоденетесь — занятия не начнутся.

— Значит, форма — «мейнстрим»?

Сын победоносно улыбнулся, глядя на маму поверх своей чашки. Ему казалось, что на этот раз он точно припёр её к стене своей логикой.

Мама ничуть не смутилась. Она сделала глоток чая, тепло посмотрела на его хитрую физиономию и качнула головой:

— Нет, сынок. Школьная форма — это правило. Инструкция, если хочешь. Её спустили сверху, и вы обязаны ей подчиняться, хотите вы того или нет. В ней нет твоего личного выбора. А «мейнстрим» — это когда правила нет, но вся толпа добровольно, как заворожённая, начинает делать одно и то же. Например, если завтра Савельев придёт в школу с расстёгнутой до пупа рубашкой, и все мальчишки в классе, включая тебя, начнут судорожно отрывать пуговицы на своих, просто чтобы казаться такими же «продвинутыми» — вот это и будет мейнстрим. Слепое повторение за кем-то, у кого фасад ярче.

— Ясно... Значит, мейнстрим — это когда все прыгают с причала просто потому, что первый прыгнул?

— Важна ещё и реакция окружающих. Мы ведь только что говорили про обсуждения. Это должно выглядеть в глазах обывателей круто...

Сын представил, как Вовка Драгунский на перемене судорожно отрывает пуговицы, и тихо хмыкнул, убирая ложечку из чашки. Он никогда бы не поверил, что этот вечно нестриженый верзила, от которого всегда пахло бензином (он обожал кататься и возиться с мотоциклами), способен попасться на эту дешёвую удочку из набора красивых слов. Но сейчас образ встал перед глазами почти физически. Вовка — фанат Савельева! Мир точно сошёл с ума.

Он качнул головой, улыбнувшись своим мыслям, и допил чай.

В школе он первым делом решил отыскать Лену. Она сидела на подоконнике в конце коридора, уткнувшись в девичий блокнот с наклейками-сердечками, и что-то усердно зубрила, шевеля губами.

Подойдя тихонько сзади, он заглянул через плечо. На розовой странице аккуратным почерком Лены был выписан столбик иностранных слов. А через тире — их расшифровка:

Мейнстрим — популярное направление (например, мода или фильм, который смотрят все).

Бэкграунд — задний план или фон. Может означать подтекст чего-то. База человека.

Триггер — то, что цепляет, заставляет нервничать или радоваться.

Сын почувствовал, как внутри всё сжалось от обиды. Лена! Его Лена, которая обожала читать, фантазировать, писала лучшие сочинения в классе! Она могла придумать целую кучу историй, просто глядя на одинокое дерево за окном. И теперь она заучивает это?!

— Учишь заклинания, чтобы пройти фейсконтроль в клуб избранных? — не удержался он от сарказма.

Лена вздрогнула, резко захлопнула блокнот и мгновенно покраснела:

— Тебе-то что? Просто... надо же развиваться! Сейчас все продвинутые люди так разговаривают. Это тренд! Если ты не знаешь этих слов, то просто остаёшься за бортом, понимаешь? Как в деревне!

— А просто по-русски сказать — тяжело? — Сын примирительно поднял руки. — Пусть, ладно, есть красивое модное слово. Но ведь его суют сейчас куда попало, даже не заботясь о смысле! А если его применяют где придется, то и смысл у него плавает. Он меняется от того, что ты делаешь или думаешь прямо сейчас. Но в этот заумный термин живые оттенки не входят! Тебе, чтобы тебя поняли, всё равно придётся объяснять всё нормальными словами. Так зачем вообще тащить это чужое? Есть мысль — скажи нормально. Эти модные слова пустые, они ничего не значат...

— А вот и нет! — глаза Лены упрямо блеснули. — Наоборот, это их не понимают...

Она не договорила. Подхватила рюкзак и быстро пошла по коридору. Сын смотрел ей в спину. Да, она не произнесла вслух обидного «пустышка» или «дурак», но он всё равно всё понял.

— А «триггер», вообще-то, означает «толчок»! Или «импульс»! — крикнул он ей вдогонку, вспомнив объяснение матери.

Лена резко остановилась, обернулась и, не поднимая глаз, глухо ответила:

— А он сказал, что это...

И пошла дальше.

В этот момент сына пронзила догадка: начался «эффект толпы». Всем безумно захотелось приобщиться к этой иллюзии взрослой, продвинутой жизни. Они выписывали слова в блокнотики, чтобы казаться умнее. Но перед кем? Перед другими? Или перед самими собой?

Как доказать им, что это лишь красивый мыльный пузырь?

Никак. Бесполезно. Один в поле не воин. Толпа бы просто подняла его на смех, защищая своего нового «пророка».

В это же время в учительской мама начала своё маленькое расследование. Подсев к учительнице истории, пожилой и уставшей Тамаре Ивановне, она аккуратно спросила:

— Тамара Ивановна, а как вам наш новенький, Савельев? Сын говорит, парень Чингисхана в Римскую империю воевать отправил, а вы ему тройку поставили. Жалеете?

Тамара Ивановна тяжело вздохнула и потёрла переносицу:

— Ох, Машенька, не поверишь... Поставила. Сама себе удивляюсь. Но... в общем-то не жалею.

— Как так? Он ведь не то что столетия перепутал — там разрыв во времени в целую тысячу лет!

— Всё так, да не совсем... — Тамара Ивановна хитро улыбнулась. — Но давай с самого начала. Он ведь когда отвечать вышел, встал ровно, смотрит на меня такими... мне даже показалось... Не знаю. Это ты легко находишь сравнения — взгляда с глубоким колодцем или рекой. А у меня в голове просто: глубокие глаза. Понимаешь?

— Пока не очень.

Тамара Ивановна смущённо улыбнулась:

— Видишь, не мастер я рассказывать. В истории важны факты, а не эмоции. Но ты пока просто слушай. И вот он говорит: «С точки зрения макроисторического бэкграунда и цивилизационного мейнстрима, походы кочевников были триггером для Запада...». У меня аж ум за разум зашёл! Вот это он выдал!

— Да уж, ему бы с депутатской трибуны выступать.

— Ага, там тоже ничего не понимаешь, когда они говорят. Я ведь сначала тоже не поняла: что он вообще сказал? А потом слова, как вода в песок, впитались. И в памяти сразу всплыли эти «слипшиеся листочки».

— Что за листочки?

Прозвенел звонок.

— Маш, у тебя урок?

— Окно.

— А вот у меня есть. Туда надо, — Тамара Ивановна неопределенно показала пальцем в потолок. — Не хочешь прогуляться? Разговор заодно закончим.

— Так я как раз туда и собиралась — мне к завучу.

— Тогда идём?

— Давайте я журнал с учебником понесу, — предложила мама. — Так что за листочки?

— Когда ты читаешь какое-нибудь большое произведение, например роман, тебе никогда не казалось, что чего-то не хватает? — вместо ответа спросила Тамара Ивановна. — Пока читаешь — всё кажется правильным. А дочитала, и остаётся ощущение, будто ты пропустила несколько страничек. Перечитываешь — нет, всё помнишь. Но закрываешь книгу, и внутри снова это чувство неудовлетворённости. Словно остались непрочитанные листы. Бывает такое?

— Конкретную книгу сейчас не вспомню, но да, бывает.

— Вот это и есть «слипшиеся листочки».

Тамара Ивановна остановилась и заглянула маме в глаза:

— В истории есть понятие — тёмные пятна. То, о чём у нас нет ни малейшего представления. Мы можем только предполагать. Но само слово «тёмные» мне не нравится. Тёмные века, тёмные личности... Тьма, одним словом. А эти «пятна» вызывают у меня другие ассоциации. — Говоря это, Тамара Ивановна, будто колдунья, шутливо выставила перед собой скрюченные пальцы.

Мама улыбнулась:

— И вы решили назвать их «слипшимися листами»?

— Именно. Листочки передают нужный смысл. Если они слиплись, ты ведь не можешь прочитать, что там написано?

— Да, очень точное сравнение. Только нам нужно торопиться, вот уже лестница.

— Да и урок, похоже, скоро кончится, — неуклюже пошутила Тамара Ивановна, — а мы ещё даже не поднялись.

— Так что там с Савельевым?

— Ах да, Савельев... В общем, сижу я и думаю: неужели мальчик что-то читал? Конечно, не какую-нибудь редкую, неизвестную широкой аудитории монографию, но ведь сейчас каждый день какое-то «открытие». Титул «Чингисхан» — это ведь не имя, а древнее звание, означающее «Океан-хан». Правитель бескрайнего народа. И корни его уходят к тюркским кочевникам, к тем же гуннам. А гунны как раз и были тем самым толчком, сокрушившим Рим! Пусть наш Темуджин принял этот титул только в 1206 году на курултае, но ведь само звание не родилось из воздуха! Кому-то же оно принадлежало до него? Вот они, эти «слипшиеся листочки»!

— Вот так поворот, — удивилась мама. Ей и самой стало интересно: — И кто же был первым?

— На этот счёт история молчит. И вот я сижу и лихорадочно сопоставляю: а вдруг в хрониках всплыло это звание задолго до Темуджина? Вдруг мальчик нащупал тонкую ниточку, которую мы в школьной программе вообще не даём? Я в тот момент именно так всё и восприняла.

— Понятно... — тихо сказала мама. — А сейчас вы что думаете?

— Сейчас? Я сама вчера весь вечер в интернете просидела, старые конспекты подняла. Знаю ведь, что в стандартной хронологии это выглядит как бред. Но история — это не просто даты. Это способ познавать мир по крупицам. Помнишь избитую притчу про шесть слепцов, которые ощупывают слона?

— Хобот, ноги, хвост...?

— Вот-вот. Мы, историки, и есть эти слепцы, — Тамара Ивановна грустно вздохнула. — А с Савельевым... Жаль, пшик оказался. Мальчик просто зазубрил красивые термины, а их сути абсолютно не понимает. Но как же мне хотелось, Машенька, чтобы это было правдой! Чтобы в классе наконец-то появился живой искатель, а не просто исполнитель инструкций...

— А аванс в виде тройки... Вы сказали, что не жалеете. Почему?

— Ой, Маш... Он мне, словно волшебник маленькой девочке, показал дверь, за которой скрывается ответ на великую тайну. Ты бы жалела о таком авансе?

Они стояли у кабинета. Тамара Ивановна просто открыла дверь и вошла в класс. Мама осталась в коридоре, понимая, что ответ на этот вопрос был написан у неё на лице.

Значит, вирус обезоружил даже опытную учительницу?

Мама решила пойти дальше и направилась к завучу, у которой лежало личное дело мальчика.

Открыв тонкую папку, она пробежала глазами оценки из прошлой школы — сплошные тройки. Но странно: не за все восемь лет обучения. Буквально год назад и в четвертях, и за год были и «четыре», и «пять». Тройки, конечно, перевешивали, но так и должно быть — каждому своё. Многое зависит от самого ученика, но ещё больше — от преподавателя.

Мать — кассир в супермаркете. Отца нет. В графе «особые отметки» стояла скромная запись о том, что мальчик прошлый год провёл на домашнем обучении из-за затяжной психологической реабилитации. А рядом — копия справки с диагнозом: «логоневроз (заикание) в стадии стойкой ремиссии, депрессивное расстройство».

Пазл в голове мамы сложился полностью. Это был не расчётливый злой манипулятор. Это был глубоко травмированный, напуганный ребёнок, для которого заученные «умные слова» стали единственным доступным способом защиты от жестокости окружающего мира...

...В этот день у Савельева случился первый серьёзный прокол. Задали домашнее сочинение по «Капитанской дочке» Пушкина — теме, где нельзя было отделаться парой скопированных фраз.

После уроков, когда класс уже опустел, он догнал сына в раздевалке. На нём не было привычного глянцевого апломба. Оглядевшись по сторонам, он тихо, с какой-то механической отчаянностью произнёс:

— Послушай... У тебя ведь мать — училка...

Казённое слово «училка» по отношению к матери резануло слух. Внутри что-то зашевелилось: тёмное, злое.

— Она — Мария Ивановна! А не «училка»!

— ОК! — просто сказал Савельев. — Помоги апрувить тему. Мне нужен текстовый контент для домашки, понимаешь? Иначе у меня будет тотальный цейтнот по четверти...

— Это твоё «апрувить» — что это? — прямо спросил сын.

Савельев на секунду замялся, его взгляд метнулся к двери. Маска успешного лидера дала трещину. Он шумно сглотнул, переступил с ноги на ногу и, насупившись, выдал:

— Ну... это... Короче, сделать так, чтобы тема зашла. Подтвердить её. Одобрить у твоей ма... у Марии Ивановны. Ну, типа согласовать контент, чтобы деструктив по баллам не поймать.

Сын ушам своим не верил. Савельев стоял перед ним, путаясь в собственных заумных словах, и было видно — он и сам толком не соображает, что несёт.

— Согласовать контент? — хмыкнул сын. — Ты человеческим языком сказать можешь? Тебе просто нужно, чтобы она твоё сочинение проверила и одобрила?

Савельев низко опустил голову и едва заметно кивнул:

— Да... Мне просто тройка нужна. Любая. Я... я в «цейтноте».

— А «цейтнот» — это что? Опять заклинание?

— Время кончается, по-немецки... — он замолчал, а потом неуверенно, тихо, уже без всякого пафоса, добавил, — вроде...

— Ну и кашу ты собрал! Хочешь сочинение по русской литературе написать, а несёшь всякую чушь... Время-то при чём здесь?

Сейчас сын чувствовал себя почти божеством. Внутри разливалось приятное тёплое ощущение от того, что он увереннее и, кажется, даже сильнее, чем тот, кто пришёл к нему за помощью. Ему казалось, что он, как покровитель, может, если захочет, конечно, накрыть Савельева своим плащом. Дав некое подобие защиты.

Мысли устроили скачки в голове. Он — покровитель. И тут же — древний учитель, делящийся знаниями...

В самый разгар его самовозвеличивания, мимо прошла Лена. Она даже не взглянула в их сторону, но само её появление подействовало отрезвляюще. Лёша посмотрел на Савельева. Сейчас перед ним стоял несчастный мальчишка, у которого от страха перед двойкой сводило челюсть.

— Что, достигнем консенсуса? Или я пошёл... — тихо спросил Савельев.

— Достигнем. Не надо «контента», — спокойно ответил он. — Ты книгу-то читал?

Новенький опустил глаза и едва заметно отрицательно качнул головой.

— Ладно, забудь свои термины. Давай просто расскажу, про что там. Садись.

Они сели на подоконник. Сын рассказывал так, как чувствовал сам: про молодого безрассудного Гринёва, про заячий тулупчик, отданный бродяге в метель, и про то, как этот тулуп и простая человеческая благодарность потом спасли Гринёву жизнь под петлёй Пугачёва. О том, что такое настоящая честь, когда вокруг рушится мир.

Савельев слушал не шелохнувшись. Когда сын закончил, он молча открыл тетрадь и начал писать. Медленно, коряво, без всяких «бэкграундов» — но сам. Уже сложив тетради к себе в сумку и сделав пару шагов к выходу, Савельев обернулся и сказал:

— Спасибо! Мне правда понравилась книжка. Я её обязательно почитаю...

Наступил вечер. Та же самая уютная кухня. Ужин.

— Как твой день прошёл? — спросила сына Мария Ивановна.

— Нормально, — нехотя ответил сын.

— Всё-всё?

— Хочу завтра по магазинам походить.

— Не поняла? — удивилась мама. — Что-то конкретное нужно? А для чего?

— Книжку хочу одну найти.

— А у нас нет такой? Да и книги сейчас... А что конкретно ты ищешь? Может, я подскажу.

— «Капитанскую дочку» хочу найти.

— Ну здрасьте! — удивилась мама. — У нас же в разных сборниках их штук пять! Зачем ещё одна?

— Просто...

Он замолчал и потянулся за хлебом. Внутри росло ощущение, что он должен поступить именно так. Это ведь так просто! Савельев же не читал, а я ему в понедельник протяну книгу: «Держи». Он посмотрит на меня, улыбнётся и скажет: «Ух ты! Здорово! А я дома искал и не нашёл. Вот спасибо! А Мария Ивановна не будет ругаться?». А я так вальяжно: «Нет, конечно...».

— Тогда на рынок надо, — перебила его мысли мама. — На лотках должны быть. Там этих старых школьных книжек полно, за копейки отдадут. Заодно и рыбы на ужин возьмём. Как тебе план?

— Замечательно, — улыбнулся сын, зачерпнув ложкой остывающую гречку с мясом и овощами. — Самый лучший план.

Уже вечером, когда чистил зубы, он снова вспомнил свои мысли и внезапно почувствовал отчётливый привкус «барского тона». Стало тошно и противно.

«Тогда просто скажу, что она валяется у нас где попало. А у него, наверное, нет...»

И снова мерзкий червячок зашевелился в душе. Опять фальшь!

— Мам! — крикнул он в коридор, глядя в своё отражение.

Он хотел спросить у неё, как сделать доброе дело и не выглядеть при этом ни барином, ни подлизой. И тут же вспомнил вчерашние брызги зубной пасты на зеркале. Сейчас оно было чистым. Он точно его не вытирал, а мама убрала за ним и даже слова не сказала — не стала упрекать или показывать, какая она замечательная хозяйка.

В голове проклюнулась пока ещё хиленькая, смутная мысль. Она сделала хорошо — и молча. Просто так.

«Вот и я просто отдам. Без всяких...»

— Что? — послышался из комнаты мамин голос.

— Спасибо, что зеркало протёрла! Я забыл вчера просто...

— Ничего страшного. В другой раз сам попробуй! — с доброй иронией отозвалась мама.

Часть 3. Суббота.

... Мария Ивановна уже суетилась у зеркала в прихожей, повязывая лёгкий шарф, а сын сидел на пуфике, завязывая шнурки на кроссовках, и никак не мог прогнать одну навязчивую мысль.

Вчера вечером на кухне идея найти на рынке «Капитанскую дочку» казалась ему правильной и благородной. Но за ночь вся эта романтика выветрилась, уступив место страху.

«И зачем я вообще в это ввязался? — думал он, сердито затягивая узел. — Зачем я буду ему книжки искать и покупать? Почему — я? Вчера в раздевалке просто, наверное, расклеился от его жалобного вида. А вдруг я принесу её в понедельник, а Савельев при всех выдаст: "Смотрите, это мне сынок училки притащил! Решил подмазаться к продвинутым!". Класс же хохотать начнёт. А тут ещё и Лена... Она точно ничего не поймёт. Решит, что я подлизываюсь...»

Мама, заметив, как он замер со шнурком в руке, тихо спросила:

— Ты чего насупился? Передумал ехать?

Сын вздохнул, поднимая глаза:

— Мам...

Он хотел вывалить на неё весь этот ураган сомнений: и про Савельева, и про Лену, и про свой страх показаться смешным. Но вместо этого лишь буркнул:

— Да нет, поехали. Просто подумал... а вдруг там рыбы свежей не будет? — внезапно пришло ему в голову.

И тут же осёкся. Не будет рыбы в базарные дни? Это как в полдень на синем небе не будет солнца. Но уже сказал.

Мама посмотрела на него со своей едва заметной, знакомой до мельчайших морщинок улыбкой. В этом взгляде не было нотаций — только спокойная уверенность. И от этого спокойствия, от самого её присутствия страх внутри начал сдаваться.

— Рыба будет... А вот насчёт всего остального...

— Тогда едем! — он резко поднялся с пуфика.

Он сам был удивлён своей решимости. Не мог объяснить — почему? Ведь секунду назад готов был дать заднюю!

На рынок шли пешком. Даже не шли, а словно прогуливались по дороге туда.

Он встретил их шумом, толкотнёй и целым букетом запахов. Пахло свежей зеленью и сыростью от недавнего дождя. А ещё подгнившими овощами, свежей рыбой...

Первым делом они направились к дальним рядам, где на длинных деревянных лотках под навесами были выложены горы старых книг. На первом же развале Лёша сразу же выхватил глазами знакомый потрёпанный переплёт: «А. С. Пушкин. Повести». Он сделал шаг вперёд и протянув руку, взял сборник. Он был хоть и не новым, но зато прекрасно сохранился. Переплёт был плотным, листы, прижатые обложкой, лежали ровно. Лёша открыл оглавление, чтобы убедиться в том, что здесь есть нужное произведение. Вот оно! После «Дубровского» то, что нужно — «Капитанская дочка».

И в эту же секунду чуть дальше, у овощного прилавка, мелькнул знакомый пиджак на вырост. Это был Савельев. Рядом с ним невысокая, белокурая женщина в старенькой, на вид, куртке едва тащила две огромные сетки, доверху забитые картошкой и капустой. Рядом Савельев, бледный от натуги, нёс ещё две.

Лёша резко захлопнул книгу, за доли секунды положил на место и отдёрнул руку, словно обжёгся. В голове испуганной молнией пронеслась новая паническая мысль: «Он сейчас обернётся! Увидит, что именно я держал в руках... Он догадается! Обязательно догадается, что это для него... Я бы на его месте точно догадался!»

Сердце заколотилось в самые уши. Чтобы скрыть своё смущение, он судорожно схватил с лотка первую попавшуюся массивную книгу. Это оказались «Крестоносцы» Сенкевича. Он раскрыл её посредине и начал ожесточённо листать страницы, делая вид, что дико увлечён текстом.

Мария Ивановна, стоявшая рядом, тоже заметила Савельевых. Она задумчиво посмотрела на их тяжёлую ношу и негромко, словно размышляя сама с собой, произнесла:

— Надо же... Они на месяц вперёд, что ли, закупились? Слишком много. Как они это вдвоём донесут-то?

Эти простые, сочувственные слова матери и собственное желание поскорее сбежать от книжного лотка сработали как пружина, которую слишком долго сжимали. Паника и пацанская гордость вдруг отступили. Лёша захлопнул «Крестоносцев», так и не прочитав ни строчки, решительно положил книгу обратно и посмотрел на маму:

— Я помогу...

И не дожидаясь ответа, он сорвался с места и побежал по проходу, лавируя между покупателями и тележками. Подбежав со спины, не задумываясь, перехватил у женщины тяжёлые пакеты:

— Давайте я вам помогу!

— Ох, господи! — испуганно выдохнула та и от неожиданности поставила пакеты прямо на дорогу. Проходившим мимо людям теперь приходилось их обходить.

— Вы не переживайте, я просто помочь хочу! — торопливо выпалил Лёша, опасаясь неприятностей из-за своего внезапного появления. И тут же добавил, обернувшись к однокласснику: — Привет!

Это немного успокоило женщину: значит кто-то знакомый.

Савельев лишь молча кивнул, краснея от неловкости и натуги.

Женщина стояла, утирая рукавом лоб, и растерянно улыбалась:

— Да тут и взять-то особо нечего... Давайте с прохода уйдём, а то мешаем всем... — сказала она оглядываясь.

Они перетащили пакеты чуть ближе к забору. Остановились.

— Давай знакомиться? Как тебя зовут? — спросила женщина, когда пакеты с глухим стуком легли на сухую траву. — Я что-то никак в себя не приду после рынка. Ты так неожиданно... Вы с Сашей где познакомились? Мы из одного двора или... Мы просто совсем недавно переехали из другого города, я на рынок-то только второй раз попала... Меня зовут Лидия Тимофеевна. Я мама Саши. А тебя?

— Я Лёша Смирнов, — тяжело дыша, выдохнул он. — В одном классе с Сашей учимся. Мы с мамой тоже на рынок пришли, одну книгу нужно было...

Лёша осёкся, чуть не выдав свой собственный секрет...

— А мы как с голодного края, да? Набрали столько, а сами унести не можем. Спасибо, что решил помочь. Давайте отовсюду понемногу поделим, — предложила она, указывая на ношу. — Тут всем хватит. Саш, посмотри у себя ещё пакеты.

Рассортировали ещё в два. Уже поднимая свои «облегчённые», Лёша в полной мере осознал, насколько они были тяжелы вначале. Он оторвал их от земли и физически почувствовал, как руки буквально начинают удлиняться. Всё тело протестовало, просило: «Поставь обратно! Тяжело!». Но он сделал один шаг, потом ещё...

Уже под вечер субботы сын вернулся домой. Он был задумчив и рассеян. Зашёл в ванную и долго, шумно умывался, фыркая и брызгаясь водой. Матери казалось, что вода никогда не перестанет шуметь — если бы не эти всплески, она подумала бы, что он там уснул. Наконец он вышел на кухню, вытирая лицо полотенцем.

— Может, поделишься? Что случилось? — мягко спросила она.

— Я ничего не понял, — вздохнул сын. — В школе он один, дома — другой. Дом у них обыкновенный. Не дом, а квартира в смысле. Почти так же, как у нас.

Сын не спеша огляделся, рассматривая обстановку их собственной квартиры.

— А что ты там хотел увидеть? Ты думал, что все эти новомодные слова ему отдельное солнце сделают? Чтобы он даже зимой мог загорать прямо дома? Или они спать на потолке должны? Они обычные люди, такие же, как и мы.

— Но причина ведь должна быть! Почему он так себя ведёт?

— Причина здесь не в образе их жизни, а в отношении жизни к ним.

— Что, им вечно чёрствый хлеб попадается или гнилая картошка?

— Это очень упрощённый взгляд, но зерно истины в нём есть. Хочешь, подумаем?

— Да, только есть хочется.

— Садись, — отозывалась мама. — Мы ведь всё-таки утром за рыбой на рынок пошли, я успела её пожарить.

— Здорово, тысячу лет её не ел!

Раскладывая по тарелкам ароматную жареную рыбу, мать удивлённо приподняла брови:

— На прошлой неделе ведь жарили.

— Так это и есть тысяча лет, — авторитетно заявил сын, внимательно рассматривая кусок на тарелке и решая, с какого конца лучше начать его есть.

Мама, поставив на стол полную миску салата из помидоров с огурцами и дымящуюся кастрюлю варёной картошки, мягко улыбнулась:

— А мне почему-то показалось, что это было как будто вчера.

— Целая неделя — это вчера? — сын искренне округлил глаза.

Мама села напротив, понимая его удивление.

— У нас с тобой просто разное восприятие времени, сынок. Для тебя оно сейчас как будто стоит на месте. Ты бы и рад, чтобы оно быстрее бежало, но... А для стариков даже год пролетает совершенно незаметно. Остаются только мысли: «Не успел, надо было где-то быстрее что-то делать...»

— Ты старая? Да ты во! — И сын через весь стол вытянул руку с торчащим вверх большим пальцем.

Мама рассмеялась, её лицо разгладилось, а затем, быстро сморщив нос, она тихо спросила:

— А у Савельева мама какая?

— У Сашки? — сын задумался, вспоминая. — Нормальная. Обычная, только вроде уставшая очень и задумчивая. Лидия Тимофеевна даже улыбается как-то устало. Может, просто пока дотащили пакеты, она утомилась. А так, как и ты... — и он снова размашисто показал большой палец.

Он принялся вилкой, помогая хлебом, отрывать кусочек мяса с рыбы.

Мама задумчиво смотрела на давно не стриженную, вихристую голову сына и тихо, еле слышно сказала, словно пробуя чужие имена на вкус:

— Сашка... Лидия Тимофеевна... Может, сегодня устала, а может, вообще...

Сын, для которого одна школьная неделя длилась целое тысячелетие, даже не стал вникать в глубокую, скрытую грусть маминых слов. Его интересовало другое. Он отложил вилку и серьёзно посмотрел на неё:

— Так что там с жизнью?

Мама тепло посмотрела в его глаза.

— Да. Про жизнь. А что жизнь? Она продолжается! — с наигранной весёлостью сказала мама. Она хотела добавить, что жизнь постепенно, но неумолимо становится похожей на «День сурка». Что свежие имена — это уже как глоток чистого воздуха, что... Но не стала. А просто продолжила:

— Ты ведь уже давно не маленький, должен понимать, что все люди разные. У них есть свои желания, стремления, мечты. Каждый человек в своей голове создаёт свой мир. Образно говоря, все эти миры очень похожи друг на друга, они состоят именно из стремлений. Сейчас ходит избитое выражение: «Не я такой, жизнь такая»...

— Вот-вот! — перебил сын мать. — У нас через одного это говорят. Сделают что-то плохое другому: ну, например, спросят денег в долг до завтра, а потом не отдают. Жизнь у них такая! Или ещё случай. Давно, правда, был. Драгунский на пол-урока опоздал и что-то, по-моему на истории, Тамаре Ивановне наплёл. Мы за партами еле сдерживались, чтобы не засмеяться. Но она поверила. Даже в дневник ничего не записала. А после урока мы у Драгунского спрашиваем: «Что за пургу ты напридумывал? Проще было сказать, что проспал. Чуть ли не "Звёздные войны" рассказал!» А он, улыбаясь так слащаво... фу, даже вспоминать противно, так и сказал: «Не я такой, жизнь такая».

Мать выслушала сына молча. После того как он закончил, она не стала никак комментировать поступок Драгунского, учителя или класса, а просто продолжила:

— Всё верно. Это выражение показывает, что человек, стремясь переложить ответственность за собственные «не хочу», «не могу», «не умею», «не знаю» на кого-то, выбирает абстрактное понятие. Жизнь. Вот мы сейчас его и возьмём. Жизнь — она жёсткая. Она течёт независимо ни от кого. У неё своя цель, одна большая и глобальная. И ей нет дела ни до кого конкретно. Но мы, просыпаясь каждое утро, надеемся на какие-то поблажки. Будь то погода или чтобы в магазине не было пусто — да вообще во всём! Это всё наше восприятие мира через своё «мне так лучше». Но люди разные. Кто-то посильнее, а кто-то слабее. Они по-разному относятся к тому, что их надежды не оправдываются. А есть ещё и удары судьбы. Это пощёчины или подзатыльники от самой жизни. Это может быть потеря, несчастье...

Мама вздохнула и подлила сыну чаю:

— Вот тот же самый переезд из другого города. Человек не может в одном месте выключиться, а потом приехать в другое место и сразу включиться. Он ведь там всех знал, его все знали, а здесь он чужой. Никому не нужный. И к вот этим ударам судьбы люди относятся тоже по-разному. А жизнь ведь не различает, сильный ты или слабый, мужчина или мальчик. Она бьёт всех одинаково. Кто-то начинает защищаться. На мой взгляд, это происходит в двух направлениях. Первое — это когда человек пытается осмыслить, что произошло, чтобы избежать этого в будущем. То есть он анализирует, учится, растёт. А второе — это когда человек защищается от ударов, становясь сам грубее, наглее. Но всегда остаются те, кто просто терпит. Он не учится избегать, не становится грубее. И рано или поздно они выставляют «защиту». Вот как у Савельева — примерить чужую, надуманную маску, чтобы спрятать за ней свою уязвимость. Заумные слова — это его способ защиты. Возможность слиться с вами.

Они

— А что повлияло на его решение всё тебе рассказать? Что-то ведь должно было произойти? — мама нащупала слабое место произошедшего. — Не мог он просто взять и рассказать правду.

— Да ничего вроде, — смутился сын.

Но мама видела, что он что-то недоговаривает.

— Колись давай! — шутливо приказала она.

— Ну, я просто был немного злой на него. Сначала подбежал помочь, но, подойдя ближе, понял как-то, что помогать ему не хочу, а его матери — это другое дело.

— Ну это вообще не причина. Это твоё личное «нравится» или «не нравится». Я думаю, ты что-то сказал. А он испугался. Кто знает, что там его маме откроется? Так дело было?

— Ну, почти. Я всё равно пакеты нёс. А потом, когда пошли уже, его мама шла впереди, а я начал рассказывать, как Чингисхан завоевывал Древний Рим. Про гладиаторов... Ну, в общем, всё, что в голову пришло. А его мама обернулась, так красиво улыбнулась, и знаешь, глаза хоть и уставшие, но прямо светятся радостью. И говорит мне: «Ого, как ты красиво придумал! Молодец! Это же не просто воображение, это же ещё и знать что-то надо. А Саша вон, выше тройки не поднимается». Я чуть было не выпалил, что это её Саша и выдал учительнице.

— Ну ты даёшь! Ты хотел «утопить» того, кому бросился помогать?

Сын виновато опустил голову.

— Я же не сказал. Потом мы остановились передохнуть. Его мама стояла чуть в стороне, подальше, там, где тенёк. А мы прямо посреди дороги свои пакеты опустили. До тенька бы не дотянули просто. Вот он и признался.

Сын поднял весёлые глаза на мать:

— Сказал, что у них в квартире коробки везде стоят. Отец у него погиб год назад, они потому и переехали, что там жить не смогли. Он признался, что в старой школе над ним смеялись, потому что он робкий и с математикой не ладится. Вот он и нашёл в интернете какой-то сайт, да и так ведь эти словечки много где мелькают. Зазубрил термины, надел этот отцовский пиджак на вырост... Сказал, что в этом пиджаке он сам себе кажется взрослее, да и пацаны не так лезут. И ведь сработало! Он даже сам испугался, как быстро все поверили. Пиджак этот просто отцовский, потому что другого — своего, у него нет. С деньгами у них пока проблемы.

— Вот видишь, — мама ласково посмотрела на сына. — Это был его щит против страха снова оказаться объектом для насмешек. Жизнь дала ему сильный подзатыльник, и он закрылся как мог. Да и не один, похоже. Но, закутавшись в эти фальшивые смыслы, он лишил себя возможности найти настоящих друзей, которые приняли бы его таким, какой он есть. А он... Он просто взял атрибуты взрослой жизни и, хвастаясь ими перед вами, убедил вас, что они сделали его... лучше, что ли. Особенным. Такое бывает. Многие люди, так сказать, влюбившиеся в свою одежду, убеждены, что это одежда...

Она замолчала, подбирая слова.

— ...как транспарант, на котором написано: «Я самый-самый-самый!». Ты ведь помнишь этот мультфильм?

— Да, но мне непонятно. Сашка и правда думает, что пиджак заменяет знания в голове? Что ему теперь не нужно бегать на физре? Надел его — и всё, профессором стал?

— Нет, он не об этом думает. Но одежда поддерживает самомнение человека. Вот представь огромный воздушный шарик — это самомнение. Он ведь просто упадёт на землю, если нет реальной опоры. А одежда вот такой опорой и выступает. Да, она напоминает простые палочки, в случае с шариком. Но какое-то время держит его.

Сын посмотрел в окно, где окончательно сгустились сумерки.

— И что теперь делать? Рассказать всем? Лене?

— А зачем? — тихо спросила мама. — Общество и время сами всё расставят по своим местам. Но ты сегодня сделал гораздо больше — ты помог ему донести тяжёлый пакет. Ты показал ему, что реальный мир состоит из простых человеческих поступков. Из обыкновенной протянутой руки. Может, вы подружитесь со временем?

Сын улыбнулся и потянулся за вторым кусочком судака.

Мама какое-то время задумчиво молчала, внимательно рассматривая сына.

— А вот ты как думаешь, — начала она, — кем вырастет Савельев?

Сын, удивлённо глядя на мать, переспросил:

— В смысле? Как в ужастиках, в инопланетянина переродится? Ты про что?

Мать засмеялась:

— Нет, не про это. — Она, продолжая улыбаться, добавила: — «Инопланетянин», классно! Но и ужасно одновременно. Ты сам, не понимая, просто ткнув пальцем в небо, дал определение таким, только взрослым уже «Савельевым».

— Я не понимаю, объясни нормально!

— А тут и объяснять нечего. Давай просто, без лишних описаний, вычленим, кто он на сегодняшний день.

— Девятиклассник.

— Верно, по списку. На бумаге. А в голове его уровень какой?

— Не знаю. Маленький. Но он ведь наверстает!

— То есть то, чему вас каждый день учили несколько лет, он вдруг — раз! — и наверстает? Заснёт без знаний, а проснётся уже с ними? Так только в сказках бывает. К тому же у него нет стимула.

— Ты тоже заболела этими словцами?

— Нет, это общепринятое слово, означающее награду за преодоление каких-то трудностей. Но пока оставим это. Давай дальше, из чего ещё состоит личность Савельева?

— Из щита от злого мира.

— А ещё?

— Ему нравится быть в центре внимания.

— Самолюбование?

— Нет, он любитель просто повыпендриваться, но недолго. Только на переменах. После уроков он будто в воздухе растворяется.

— Значит, чего-то боится? Прикинем: знания на нуле, иллюзия ореола интеллекта, короткое время... Знаешь, наверное, он боится, что вы догадаетесь, что он пустышка.

— Так ему и надо, нечего туман было напускать...

— Э-э, нет! Так не пойдёт, — мама качнула головой. — Человек уже получил один пинок от жизни. Ему стало больно. А рядом не нашлось никого...

Она, шумно дыша, замолчала. У неё всегда была богатая фантазия, но сейчас это были настоящие чудеса. Вместо Савельева она вдруг отчётливо увидела своего собственного сына. Одного. Вокруг шёл не просто дождь, а словно тропический ливень — непрерывная, глухая стена воды. Тьма стояла такая, когда не просто темно, а ты, вытянув свою руку, не видишь даже кончиков пальцев. И он стоит под этим ливнем, замёрзший, бесконечно одинокий, а вокруг никого. Будто он остался один вообще на всей планете.

Тьма в её видении немного рассеялась, и мать увидела, что вокруг всё-таки ходят люди. Над ними почему-то ярко светило солнце. Они беззаботно смеялись. А её сын стоял один в темноте под ледяным дождём. И тем, кто проходил мимо, он был не просто не нужен — он им мешал. Его приходилось обходить, и это вызывало у прохожих глухое недовольство. И никто, абсолютно никто даже не попытался подойти и спросить у него: «Зачем ты мокнешь и мёрзнешь? Сделай шаг в сторону, выйди на солнце!».

Видение исчезло так же быстро, как и появилось. Немного успокоившись, мама закончила:

— Вот он и укрывается за щитом. А ты хочешь его отобрать и вдобавок высмеять?

— Он же сам виноват!

— Не только он. В какой-то трудный для него момент просто рядом никого не оказалось. Тогда он, наверное, и попробовал защититься этими словечками. Сработало. Может, это был не просто трудный момент, а целый период. Вот постепенно щит и становился преградой между ним и миром.

— Ну а я-то что? Мне тоже, вместе с Ленкой, эти мейнстримы учить?

— Нет, твоя задача — показать ему, что его щит больше вредит, чем помогает, — мягко, но твёрдо сказала мама. — Заниматься нужно не фасадом, а тем, что внутри. Умные, но глупые слова — это его фасад. Он просто ширма. А вот если он по-настоящему поверит в себя, он сможет достичь чего угодно. Ему просто нужно помочь убрать эту ширму.

— Ясно... — протянул сын.

До поздней ночи они негромко спорили, обсуждая некий план...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге