Что такое хорошо и что такое плохо

Часть 1. Четверг.

Эпиграф

Диалог из интернета. Разговаривает двое: пожилой и молодой.

Пожилой:

— Когда мы были маленькими, мы легко усваивали плохое. Родители нам говорили: «Ты вот плохое сразу схватываешь, а хорошее — пока тебе всё это вдолбишь...» Вот смотри, допустим, мы с тобой возьмём и будем собирать вместе, но каждый по отдельности, по кухонному гарнитуру. Сложному. Я буду собирать его по инструкции, которая прилагается, а ты будешь собирать, глядя на специалиста, который собирает то же самое. Ты будешь смотреть и просто повторять за ним.

Молодой:

— Та-ак, хорошо...

Пожилой:

— Скажи, кто из нас качественнее и быстрее соберёт? Я, который делает всё по инструкции, или ты, который повторяет?

Молодой:

— Конечно я! Я же за специалистом слежу.

Пожилой:

— Да, ты просто смотришь и собираешь. А я буду мучиться с этой инструкцией! А ещё, может, даже устану и плюну на всё. Не буду собирать!

Молодой:

— Да, с этими чертежами сложно...

Пожилой:

— Значит, мы говорим, что на пальцах проще?

Молодой:

— Да! Конечно!

Пожилой:

— Так вот, плохое нам показывают на пальцах, а хорошее — предлагают инструкцию: «Почитал бы что-то хорошее», «что-то сделал». Фактически получается, что на пальцах-то показать некому.

Молодой:

— Вот это да! Ты мне сейчас мир сломал!

Пожилой:

— Вот почему не получается нам, детям, передать хорошее. Потому что мы его передаём по инструкции. А саму инструкцию очень тяжело написать. Неимоверно тяжело. Не говоря уже о том, чтобы прочитать и понять. Пускай каждый попробует написать инструкцию, скажем — «Как надеть фуфайку». Ты будешь крутить её и так, и эдак, но всё равно не напишешь. Вот в этом и есть суть. Оказывается, всё нужно передавать на пальцах...

...

Часть первая.

Четверг.

Они шли со школы домой. Сентябрьское солнце приятно грело плечи, и Лёша, воодушевлённый этим теплом, что-то увлечённо рассказывал Лене. Она шла рядом, внимательно слушала, улыбалась и заливисто смеялась его шуткам. В этот момент весь мир казался ему правильным, понятным и очень уютным.

И тут, нарушая этот хрупкий ритм, мимо них размашистым шагом прошёл новенький — Савельев. На ходу, даже не оборачиваясь, он небрежно, словно нарочно растягивая первые буквы, бросил через плечо:

— А-адьюс, френды!

Парень осёкся на полуслове. Его словно с разбега ударили в грудь, сбив с толку. Лена моментально замолчала и заворожённо, с каким-то странным удивлением проводила взглядом спину уходящего Савельева.

Парень попытался продолжить прерванный рассказ, припоминая, на чём остановился, снова замахал руками, но фразы вдруг стали казаться ему плоскими, серыми и глупыми. Ему начало казаться, что он несёт какую-то несусветную чушь. Внутри, где ещё мгновение назад было тепло и весело, глухо закипела злая, бессильная обида на этого новенького.

Лена шла рядом, но мыслями была уже далеко. Она молчала, крутя пальцами лямку рюкзака, явно переваривая это хлёсткое, непонятное «адьюс». На перекрёстке она остановилась и, даже не посмотрев на провожатого, просто бросила:

— Ладно... До завтра.

И повернула в другую сторону. Он остался стоять на углу один, глядя ей вслед под ставшим прохладным и, казалось, внезапно потемневшим небом. А мимо неслась та же жизнь, что и раньше: машины, пешеходы. Громко чирикают неугомонные воробьи, облака парят в небе. На самом деле в мире ничего не изменилось. Но он чувствовал, что в его личном мире — изменилось всё.

Домой он шёл в полном одиночестве, пиная придорожные камни. Он был уверен, что там, на перекрёстке, воробьи обсуждали именно его и Лену.

Наступил вечер. На небольшой, уютной кухне мама и сын готовились к ужину.

На тарелках исходили паром пышное картофельное пюре и сочные котлеты с густой подливкой. Сын задумчиво ковырял вилкой в тарелке, явно витая где-то далеко.

— А почему ты сегодня с ребятами не сидишь? Или Лена заболела? Что случилось? — мягко спросила мама, садясь напротив.

— Всё сложно, как-то, - нехотя ответил он.

— А ты расскажи, попробуй. Вдруг я возьму и пойму? — предложила она.

— Ты помнишь того, новенького? — вместо ответа спросил он.

— А-а, это тот мальчишка, которого я на прошлой неделе привела к вам в класс? — вспомнила мама. — Да вроде обычный парень. Он с матерью переехал просто из другого города, по крайней мере, так по документам. А что с ним не так?

— Всё так, и всё не так, — вздохнул сын. — Понимаешь, я как-то не могу объяснить. Он уже несколько дней у нас, и я заметил, что его знания, так сказать, далеки от совершенства. Он элементарных вещей не знает. Как-то подошёл ко мне и на полном серьёзе спрашивает: «Я не могу с задачей справиться, поможешь?» Это из домашки было. Но я-то помню, что там всё просто. Заглядываю к нему в тетрадь, а та-а-м... такое ощущение, что какая-то обезьяна сидела и черкала ручкой туда-сюда.

— А суть-то в чём? — улыбнулась мама. — Ну, неаккуратный, такое бывает у мальчишек.

— Да он не просто неаккуратный! Я смотрел на примеры и видел, что он элементарных чисел сложить не может. Например, двенадцать и пять. Он там что-то начиркал-начиркал, но эти «12 + 5» я видел чётко. Только почему-то у него получилось девятнадцать. Я ему показал, что это неправильно, а он даже не удивился. Просто как робот: взял, исправил и всё. Никакой реакции!

— Это совсем не показатель, сынок, — возразила мама. — Бывает предрасположенность к разным наукам. Кто-то слаб в алгебре и геометрии, но силён в истории или литературе. Может, он рисует хорошо?

— Может, и рисует. Но я не заметил вообще никаких способностей. У него все тетради такие, словно он их запускает вместо диска для собак. Те ловят, грызут, а он, когда приходит время идти в школу, просто забирает их, кладёт в портфель и идёт.

Сын на мгновение замолчал, подбирая слова, а потом продолжил:

— Это, конечно, плохо, но странно другое. Понимаешь, обычно на переменах все кучкуются по интересам. Несколько кружочков девчонок, рядом пацаны. А тут вообще непонятно что происходит. Как только перемена — весь класс собирается вокруг него. Помнишь, мы старый фильм смотрели про Электроника? Там тоже все вокруг робота ходили. Им было интересно. Вот и у нас так же. Мне тоже стало любопытно, я подошёл ближе. А у него язык какой-то странный. То есть говорит-то он по-русски, но я иногда ничего не понимаю! Какой-то... баг... бакрэнд, что ли?

— Может, бэкграунд? — подсказала мама.

— Может. Что это вообще значит? Откуда взялось это слово? Ты же учительница литературы, я ни в одной книжке его не встречал. Почему?

— Это заимствованное слово, — спокойно объяснила мама. — В данном случае оно означает задний план, фон, а по отношению к человеку — его прошлое, опыт, базу. Весь фокус в том, что именно имеет в виду говорящий.

— Здорово! — буркнул сын. — А я-то откуда знаю, что он там думает или что имеет в виду? Девчонки от него вообще глаз увести не могут. Я стоял рядом и сам чуть не попался. Он рассказывал что-то про... океан. Про штормы. Про заброшенные острова, где корабли бьются о скалы. У него это так красиво выходило, прямо дух захватывало! Девчонки стоят, рты открыли, в глазах — восторг, чистая романтика. И тут он посреди этого ка-а-ак выдаст: «И в этот момент включается автономная деривация субстрата...». Что-то невероятно заумное, как заклинание из кино.

— И что произошло? — с улыбкой спросила мама. Она так хитро смотрела на сына, что было видно — сама догадалась.

— У меня?

— Да.

— А всё! Перегрузка. Мозг словно отключился. Это слово прозвучало так мощно, так загадочно, будто он знает великую тайну вселенной.

— А остальные?

— Не знаю точно. Эти его словечки, как дубиной по голове. Я тогда даже не слишком понимал, что вообще в школе нахожусь.

— А как ты запомнил эту «деривацию», а «бэкграунд» нет?

Сын смущённо улыбнулся, глядя на мать:

— Я записал. Уже на уроке. Так-то я как услышал, так сразу же и забыл. Они... — он замялся, подбирая слова, — эти «деривации», отскакивают от меня, что ли. Не задерживаются в голове. А на уроке кто-то на задних партах говорил о них. Вот я и записал. Просто хотел узнать — что это значит?

Он протянул ей неровно оторванный край листа в клетку.

— Ты из рабочей тетради вырвал, что ли? — удивлённо спросила мама, протянув руку. — Новую тетрадь испортил?

— Нет. Это старая по геометрии. Я новую завёл, а в ней формул нет. На первых страницах напечатаны. Хотел переклеить, а у них почему-то размеры не совпадают. Вот оттуда.

— Понятно... Просто аккуратно сними обложку. Вот и будут у тебя «лёгкие подсказки», зачем целую тетрадь носить? Или она как черновик?

— Черновик у меня есть. Я и правда лучше обложку сниму. Как я сам не додумался?

Мама взяла клочок с коряво нацарапанной фразой.

— Век — живи, век — учись! А здесь у нас что?

Она прочитала и тихо, искренне рассмеялась.

— Ну надо же, какую тяжеловесную конструкцию мальчик из интернета выудил, — мама аккуратно положила листочек на край стола. — Не переживай. Никакого великого секрета вселенной здесь нет. Давай переведём это на человеческий язык, сначала по отдельности. «Автономная» — это значит сама по себе, независимая. «Деривация» — это просто отклонение от русла или отщепление. А «субстрат» — это основа, почва, ну или в его рассказе — морское дно.

Сын удивлённо моргнул, переводя взгляд с мамы на листок:

— И всё? Такая ерунда, а звучит-то как! Будто корабль сейчас в космос улетит!

— В том-то и фокус, — мама пододвинула к нему тарелку. — Если убрать эту позолоту, Савельев посреди шторма выдал буквально следующее: «И в этот момент от морского дна само по себе откололось русло». Бессмыслица? Конечно. Набор красивых слов. Но произнесено это было с лицом гения, и ваш мозг просто застрял на этой ширме, пытаясь расшифровать то, чего на самом деле нет.

— Я на уроке видел... — начал задумчиво сын.

— М-м-м? — вопросительно посмотрела на него мама, отправив в рот кусочек котлеты. — Ты ешь и говори. Остынет ведь.

— Точно, — широко улыбаясь, сказал сын, разламывая вилкой свою котлету. — Опять, как в школе — выключился.

— Так что ты видел?

— Шмель, — с набитым ртом сказал сын. И, прожевав, добавил:

— Он в занавеску влетел. Окно было открыто, а он летел. Запутался. А потом просто упал на подоконник.

— Похоже, — сказала мама. — Давай ещё котлетку положу?

— Давай! — весело сказал сын. — Мы как этот шмель в занавеске, только наша занавеска из непонятных, но кажущихся очень весомыми слов?

— Точно! Что, правда не помнишь, как остальные отреагировали?

— Наверное, так же, как и я — мало что соображали. А почему никто не заметил того, что он сказал глупость?

Мама тихо засмеялась.

— Ты и сам минуту назад не знал, что это глупость. Рядом с Савельевым же не стоит переводчик, который вам каждое его заумное слово будет объяснять. Вы все, как тот шмель, просто запутались. Но сейчас, образно говоря, ты упал на подоконник. А остальные нет, они всё ещё в мире иллюзии незнакомых, но притягательных слов. А Лена?

Мама тут же пожалела, что спросила. Улыбка на лице сына пропала. Она поняла, из-за чего у него сегодня такое настроение.

— Не бери в голову, — сказала она, наливая чай.

Но, похоже, что было поздно.

— Он двух слов ведь связать не может на уроках!

— Он ведь новенький. Для него то, что для тебя привычное — чужое...

— Да-а? — Сын от возмущения даже привстал со стула. — Вот, например, вчера на истории он на полном серьёзе сказал, что Чингисхан был врагом Римской империи! Мне за такое единицу даже постеснялись бы поставить — жалко саму цифру, это чистый ноль! А ему — трояк! Если бы я такое сказанул, все хохотали бы до потери пульса, а тут молча, сочувствуя, проводили взглядом, когда он шёл за парту. Почему? Откуда вдруг этот «запас» терпения, за который вместо нуля ставят тройку? Почему никто не видит, что он глупый?

Мама молча выслушала эмоциональную тираду сына, а затем аккуратно отставила кружку с чаем. В её глазах мелькнуло глубокое понимание.

— Вот видишь, ты сейчас сам описал, как работает чужая неуверенность. Если человек один раз смог огорошить всех умными словами, у остальных в голове включается тормоз...

Она не договорила.

— Вот именно. Я после этого слова, да и других тоже ... Они как смола — все мысли будто связали. Ничего не соображал.

— Это ты, вместо того, чтобы понять смысл сказанного, просто переключился на поиски в памяти значения слова, которого там нет.

— Так ведь это и есть твой «тормоз».

— Не совсем. То, о чём ты сейчас сказал — это «огорошить». Сбить с толку. А я имела в виду, что человек, принимающий собеседника как более «учёного», чем сам, начинает додумывать за него. Люди боятся выглядеть глупо, высмеивая того, кто кажется им «выше» по развитию.

— В смысле?

— В прямом. Сказал он про Чингисхана, а класс подумал: «Ну, он же знает слова вроде "бэкграунд". Не может же он быть полным дураком? Наверное, это мы чего-то не понимаем». Человек скорее усомнится в себе, чем в нём. К тому же... сморозить глупость с лицом гения — это тоже навык.

— Но этих слов, их ведь так мало, — сказал сын, звеня ложечкой в чашке, перемешивая сахар. — А что он будет делать через неделю, когда эти заумные слова закончится? Он же не может их везде говорить? Я имею в виду: рассказывать про океан, что-то сказать, потом рассказывать про пустыню и сказать то же самое. Все же моментально поймут, что он дурачок...

— Ты имеешь в виду — «ходит по лезвию бритвы»?

— Конечно!

— Скорее всего, он об этом даже не думает...

Взгляд мамы стал серьёзным. Она о чём-то задумалась.

— Ему нужно произвести впечатление прямо сейчас. Когда внутри пусто, становится страшно, что это все увидят. Вот и приходится искать яркую импортную фольгу. Бросил в вас тяжелым словом, вы оглушены — и пока приходите в себя, он уже победил. Это просто налог на чужую неуверенность.

— Нет, но я всё равно не понимаю. Зачем использовать слова, которые имеют сразу несколько смыслов?

— Так проще, — улыбнулась мама.

— Та-ак? — сын аж подался вперёд. — Как же это может быть проще? Представь: хирург проводит операцию. Скальпель, кровь, бинты... Что там ещё есть?

— Я поняла, ты дальше рассказывай. Интересно — что ты там придумал?

Сын, чувствуя интерес к своему рассказу, словно получил заряд энтузиазма. Он уже ясно видел в своей голове эту операционную. Самого горе-хирурга, его ассистента. Он даже как будто увидел план их дальнейшего поведения и разговора.

— Значит так: все нервничают. И хирург такой поворачивается к ассистенту и говорит: «Тыр-пым-пым»... Ассистент помнит, что этим «Тыр-пым-пым» в прошлый раз он его заставлял убирать операционную. А до этого — помочь надеть халат. Он решил переспросить. И в ответ на полном серьёзе: «Пын-тыр-тыр»... Он ведь помнит, что в прошлый раз он именно так спрашивал, подразумевая вопрос: «Чё те нужно? По-русски сказать слабо?» А хирург... хирург уже и сам путается! А тут и пациент ведь на столе в этот момент лежит. С открытыми глазами и внимательно так на них смотрит. Ты вот попробуй догадаться, какие у него мысли в голове?

Мама на секунду задумалась, подыгрывая его тону:

— Я выживу?

— Наверное! Только это уже не мысль, а цель, — подхватил сын, застигнутый азартом собственного примера. — Скорее всего, он думает: «Неужели я в дурдом попал? А эти двое у стола — явно не врачи, а пациенты!» Это проще?! Один просит что-то подать или сделать, а второй ничего не понимает.

Мать не удержалась и тихо засмеялась. В вечернем свете кухонной лампы её глаза озорно блеснули.

— А представь, допустим, на атомной станции! — с упоением продолжила она, подперев щёку кулаком. — Один за пультом сидит, смотрит на датчики, видит неполадку. И вместо того чтобы крикнуть «глуши реактор», вещает в громкоговоритель на весь блок: «Вым-быр-дыр!» Можно было, конечно, сказать и по-русски, но это ведь теперь не современно, не в тренде!

— В общем, кошмар, — резюмировал сын, чувствуя, как от маминого смеха по телу разливается приятное тепло. — Судя по всему, нам с тобой нельзя ни попадать в больницу, ни жить рядом с атомной станцией. Похоже, миром начинают рулить идиоты.

— Ну, ты сказанул, — мама качнула головой, и её тон снова стал задумчивым. — Это ведь просто персонал. Они выполняют свою работу. Но вот это пренебрежение родным языком делает неопасное — опасным. Просто от глупого непонимания того, что люди на самом деле хотят друг другу сказать.

На улице накрапывал дождь. Сын помолчал, слушая, как за окном капает с карниза вода, а затем тихо спросил:

— И к чему тогда в конце концов мы все идём? Скоро исчезнут все понятия, смыслы... Зачем тогда мы вообще учим литературу? Нужно просто составить словарик: «Стильные и крутые словечки, за знание которых вы, двоечники, станете уважаемыми людьми». Как думаешь?

— А к этому всё и идёт, — мама налила себе горячего чая и протянула руку за чашкой сына. — Давай тебе тоже, горяченького.

Пока возилась, она молчала, собираясь с мыслями. А затем, сев напротив, сказала:

— Вот, например, ваше поколение уже как-то не впитывает те знания, которые для нас казались простыми. Я не знаю почему. Сами базовые знания не изменились. Изменился ваш интерес.

— А что делать?

— Ты Достоевский, что ли? — мама улыбнулась, тепло глядя на него. — Такие вопросы задаёшь. У меня нет ответа. Но ваше поколение зато с детства привыкло оперировать тем, чему наше учится всю жизнь. Вы и умнее, и нет одновременно. Наше сложное для вас просто. Но у вас нет основы.

— Это плохо?

— Конечно! Нельзя стать, к примеру, писателем, если не умеешь писать. Ты можешь рассказывать сказки. Их будут слушать, повторять. Но они постоянно будут меняться. Сначала незаметно, а потом этот разрыв между придуманным и тем, что сейчас рассказывают, станет невероятно большим. А всё почему? Потому что нет основы. Той самой страницы, на которой ты всё это написал.

— И слова ещё эти добавились, новые. Трендовые...

— Вот-вот. Смысл может совсем исказиться. Даже стать противоположным.

— И что — всё? У нас прямая дорога к каменному топору? Будем по нашим каменным джунглям за кошками бегать и улюлюкать?

Мама рассмеялась, откидываясь на спинку стула:

— Думаю, до этого дело не дойдёт. В нашей природе есть такое понятие, как «инородное тело». На мой взгляд, модные сейчас словечки — это и есть инородное тело. Оно отторгается. Не сразу, с муками, конечно, но оно должно выйти. Оно другое просто. Как заноза в пальце. Да, есть вероятность, что что-то останется, зарастёт само по себе, но основная часть всё равно выйдет.

— Но если заноза в пальце, если ты её сам видишь и понимаешь, что она тебе мешает, её же можно сразу достать, — сказал сын.

— Можно, — ответила мама. — Но в этом случае ты потеряешь возможность побыть особенным. На мой взгляд, именно это — основная причина этой моды на слова.

— И что, теперь ходить и всем показывать эту занозу?

— Вот именно! Именно её наличие, независимо от того, болит у тебя или не болит, делает тебя немножко другим — больным. Но в случае с языком — особенным. Человек с занозой, даже если он что-то может сделать, он не будет, потому что у него якобы болит палец. Он автоматически становится выше тех, кто работает. Проходит какое-то время, заноза сама выходит. Но за то время, что она была, палец начал гноиться. Если перевести это на слова, то есть на того, кто их употребляет, он уже непроизвольно их произносит. То есть раньше он их произносил, потому что так было ему выгодно, а теперь ему уже деваться некуда, он заболел. Ну, не он, конечно, а, так сказать, палец после занозы. Теперь он реально не может без этих слов обойтись. Он должен переболеть.

— Но ведь ты мне сама рассказывала, что в русском языке очень много неологизмов — пришлых слов! Они ведь не отторглись.

— Те слова довольно старые и имеют конкретный смысл. Во многих слоях. Поэтому они вошли в обиход. То есть мы стали их употреблять, понимая, что они означают, без всякой неопределённости. Это как раз те инородные тела, что вросли в наш организм. А представь, сколько их было раньше! Ведь когда-то многие из знати даже русского языка не знали. Они, как полубоги, говорили на каких-то иностранных языках. Но это ведь ушло. Ушло, потому что не нужно, потому что мешает. Потому что это чужое инородное тело.

— А как тогда эта знать с простыми крестьянами или рабочими общалась-то?

— А никак, — качнула головой мама. — В те времена прослойки были настолько сильно разделены между собой, что они могли даже не пересекаться никогда. Всё через посредников.

— Значит, эти посредники и придумали все эти неологизмы? Ну, скажем, они что-нибудь там на немецком или английском говорят рабочим, а те понимают, что высокородным без разницы, как по-настоящему что-то называется. Вот и вошло по словечку?

— Да, примерно так. А знаешь... я сейчас вспомнила. Помнишь тот причал в деревне?

— Где мы без конца в воду прыгали?

— Ага. Я тогда ещё думала, что к концу лета у тебя обязательно жабры вырастут, как у Ихтиандра.

— Конечно, помню, — улыбнулся сын, и его взгляд потеплел. Он мгновенно в памяти до мельчайших подробностей воспроизвёл не только причал, а даже как прыгает в воду. — Мне сейчас кажется, что я был готов даже ночевать там.

— Вот. Но представь, что ты прыгаешь в воду один. Когда ребят рядом нет. Как скоро тебе надоест?

— Быстро. Прыгну раза три, может, пять... А потом всё — неинтересно.

— А много и все прыгают. И каждый занят только собой? Когда все, кто рядом, просто как фон? Никому нет ни до кого дела?

— Ещё быстрее. Толкотня ведь только...

Когда он это сказал, то увидел, как мама, приподняв брови, улыбнулась.

— Именно! Вот и я об этом подумала, — мама поставила чашку на стол. — Скорее всего, это инородное тело — а в данном случае все эти популярные словечки — выйдет только тогда, когда человеку самому надоест их употреблять. Да, всё это сейчас в новинку, кажется, что круто. На тебя все смотрят, наверняка кто-нибудь даже завидует и хочет стать похожим. А ты сам, скорее всего, от избытка внимания задираешь свою планку самооценки всё выше и выше. Но настаёт тот день, когда ты мысленно оглядываешься и понимаешь: в этой толпе чужих людей сам ты никому не интересен и не нужен. Ты перестал быть человеком, а стал просто говорящим фасадом. Словно тебя и нет в этом мире, а только иллюзия...

Сын смущённо улыбнулся и опустил глаза. Внутри разлилось удивительное, тёплое ощущение — его самооценка и правда росла прямо сейчас, но совсем от другого. Он вдруг отчётливо осознал, что мама говорит с ним абсолютно на равных. Не поучает, не читает лекции, а делится мыслями, как с близким другом. Ему безумно хотелось подхватить её реплику, высказать всё, что ещё крутилось в голове, но внутри вовремя сработал чуткий внутренний тормоз: «Остановись. Помолчи. Не спугни этот момент». И он послушно промолчал, боясь мимолётным пацанским словом разрушить эту редкую, взрослую тишину, установившуюся между ними.

— Я думаю, — продолжила мама, возвращаясь к чаю, — что те, кто сейчас использует эти слова просто ради «покрасоваться», рано или поздно бросят их за ненужностью. Общество наиграется и разделится. Для кого-то это станет просто профессиональным сленгом, как английские слова для наших лётчиков. А для остальных мода пройдёт, и они вернутся к нормальному языку.

Они какое-то время сидели, молчали и, улыбаясь, рассматривали друг друга.

— Ну что, поел?

— Да, мам, спасибо! Котлеты просто супер!

— Спасибо! Раз ты всё, то готовимся ко сну? Пока я убираю со стола, иди чистить зубы.

Сын, по привычке оперевшись одной рукой о край раковины и глядя на себя в зеркало, чистил зубы. Разговор был закончен. Он всё понял, но что-то всё равно не давало покоя. И тут его осенило!

— Мам! — громко крикнул он. Пена от зубной пасты, вылетевшая при крике, почти полностью скрыла его отражение в зеркале.

— Что? — послышалось из кухни.

— А у нас ведь тоже такие слова есть!

— Какие — такие?

— Как этот «бэкграунд».

— Например?

— Вот, ты же сказала: «иди чистить зубы»?

— И что здесь двусмысленного? Или неопределённого?

— Но ведь «иди чистить зубы» — это ведь не полное перечисление действий. Оно обозначает: почистить зубы, умыться с мылом, помыть ноги, постирать носки...

— Что-то я не понимаю тебя, — говоря это, мама появилась в дверях ванной комнаты, вытирая руки о полотенце.

Сын, увидев её отражение в зеркале, резко развернулся:

— Ведь то же самое получается! Ты подразумеваешь, что я пойду почищу зубы, вымою лицо, постираю носки, а говоришь только «иди чистить зубы»!

Мама ничего не ответила, а просто стояла, смотрела и улыбалась. Сын, не дождавшись ответа и чувствуя пену от зубной пасты у себя на губах, неожиданно сказал:

— Пф...

От чего брызги пены долетели до матери. Та, удивлённо подняв брови, но не рассердившись, а напротив, ещё сильнее заулыбавшись, просто спросила:

— Ты что творишь?

— Пф... — такой был ответ.

— Ну ладно. Раз ты сам не понимаешь разницы, я объясню, только сначала наклонись над раковиной, пожалуйста...

Сын подчинился.

— «Иди чистить зубы» вечером и обозначает всё тобой перечисленное. Но оно просто подразумевается, не нуждаясь в напоминании. Это не изменение смысла или значения. Это выражение работает как спусковой крючок, а по-современному — «триггер». Он даёт толчок или тот импульс, который запускает всю процедуру подготовки ко сну. А само по себе оно и утром, и днём, и где-нибудь в пустыне или на другой планете, всегда означает одно и то же. Понятно?

— М-м-м, — промычал сын, полоскавший в это время зубы.

— Или ты хочешь постоянно слышать всё, что нужно сделать?

— Нет, мам, я понял...

— Ладно, мыслитель, марш спать. Завтра рано вставать.