Чиновник и Банкир

Глава 1

Вечером двенадцатого октября, когда последние лучи солнца золотили шпили городской ратуши, советник торгового ведомства Артур фон Брунн вышел из ресторана "Цум золотому анкеру". Его сопровождал банкир Отто Гольдшмидт - дородный мужчина с брюшком, подчеркнутым дорогим жилетом, и лицом, напоминающим хорошо выпеченный калач. Они медленно шли по бульвару Кайзера Вильгельма, где газовые фонари только что зажглись, бросая неровные блики на мокрую от недавнего дождя брусчатку.

Брунн, высокий и сухопарый мужчина сорока лет, нервно поправлял пенсне. Его длинные пальцы, привыкшие перебирать казенные бумаги, беспокойно теребили край сюртука из добротного английского сукна. В правом кармане лежал конверт - пятьдесят тысяч марок, сумма, о которой он не смел и мечтать еще вчера. Конверт жёг пальцы, словно он был наполнен раскаленными углями.

Гольдшмидт, напротив, был спокоен и доволен. Его пухлые пальцы, украшенные массивным перстнем с сапфиром, неспешно раскуривали гаванскую сигару. Дым кольцами выходил из его плотно сжатых губ, напоминающих две розовые пиявки, и медленно растворялся в прохладном вечернем воздухе.

"Ваше превосходительство, - говорил банкир, причмокивая губами, - не извольте беспокоиться. Этот убыточный башмачный заводик - настоящий пережиток прошлого. Вы только представьте - ручная работа в наше время! Это же смешно!"

Брунн молча кивал, глядя себе под ноги. Мысли его были далеко. Он вспоминал, как три дня назад подписывал бумаги о закрытии фабрики "Шульце и К°". Как дрожала его рука, выводившая размашистую подпись чернилами цвета запекшейся крови. Как старый мастер Шульце, узнав новость, перекрестился и молча вышел из кабинета, пошатываясь, будто получил удар обухом по голове.

"На месте завода мы построим современную угольную станцию, - продолжал Гольдшмидт, жестикулируя сигарой. - Представляете - сотни новых рабочих мест! Прогресс, мой дорогой, прогресс не остановить."

Брунн вдруг заметил на тротуаре сломанный детский ботинок. Именно такие, с медной пряжкой и прошитым рантом, делали на "Шульце и К°". Он наклонился, поднял его. Кожа была тонкой, но добротной, подошва стоптанной, но аккуратно подбитой новыми гвоздиками. Кто-то явно старался продлить его жизнь.

"Отто, - неожиданно спросил он, вертя ботинок в руках, - а что будет с мастерами?"

Банкир рассмеялся, и его живот затрясся, как холодец на тарелке:

"Да найдут себе работу, не дети ведь! Хотя... - он задумался, выпуская дым колечком, - кожевникам сейчас действительно нелегко. Но что поделать - век машин настал, мой друг."

Когда они расстались у перекрестка, Брунн долго стоял, глядя вслед удаляющейся фигуре Гольдшмидта, пока та не растворилась в вечерней дымке. В кармане конверт жгло пальцы, словно это был кусок раскаленного железа. Он машинально сунул руку в карман и нащупал ботинок, который почему-то не выбросил.

Брунн медленно брел по направлению к своему дому на Линденштрассе. В голове стучало: "Пятьдесят тысяч... Пятьдесят тысяч..." Этой суммы хватило бы на имение под Дрезденом, о котором так мечтала Амалия. Хватило бы на лечение матери, задыхающейся от астмы в душной городской квартире. Хватило бы на приданое дочери, которой в следующем году предстояло выходить в свет.

Он вспомнил, как вчера вечером жена, поправляя перед зеркалом уже седеющие волосы, говорила: "Артур, мы ведь уже не молоды. Пора подумать о будущем..." Голос ее звучал устало, а в глазах стояло то самое выражение покорности судьбе, которое всегда заставляло его чувствовать себя неудачником.

Мысли прервал резкий окрик. У фонаря возле его подъезда стоял уличный торговец, раскладывавший на ящике последние пирожки. "Горячие, с мясом! По две копейки!" - хрипло выкрикивал он, кутаясь в рваный шарф. Брунн вдруг узнал в нем бывшего рабочего с кожевенной фабрики - того самого, что когда-то приносил ему на пробу новые образцы кожи.

"Господин Мюллер?" - нерешительно окликнул он.

Тот поднял голову, и в его запавших глазах мелькнуло сначала удивление, затем что-то похожее на страх. "Ах, это вы, господин советник... - пробормотал он, нервно потирая ладони о засаленный фартук. - Не ожидал вас здесь увидеть."

"Вы... как ваши дела?" - глупо спросил Брунн, чувствуя, как горит лицо.

Мюллер горько усмехнулся: "Как видите. После закрытия фабрики полгода искал работу. Теперь вот это..." Он кивнул на жалкий лоток. "Жена в больнице, дети голодают. Но что поделать - времена такие."

Из кармана пальто Брунна торчал тот самый детский ботинок. Он вдруг почувствовал нестерпимое желание убежать, но ноги будто приросли к мостовой.

"Возьмите..." - он сунул руку в карман и вытащил несколько монет.

Мюллер посмотрел на деньги, потом на Брунна. В его глазах не было благодарности - только горестное понимание. "Спасибо, господин советник, но мне не нужна милостыня. - Он отвернулся и снова закричал: - Горячие пирожки!"

Брунн постоял еще мгновение, затем медленно пошел к подъезду. В ушах звенело, а в груди будто сидел кто-то тяжелый и холодный, мешая дышать. Он уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной голоса.

Часть 2

"Пап... мы теперь будем как дядя Мюллер? Будем продавать пирожки на улице?"

Голосок был тонкий, детский, но слова звучали так четко, будто кто-то кричал их прямо в ухо. Брунн обернулся.

У следующего фонаря стояли двое - мужчина лет пятидесяти в выцветшей фуражке мастера и мальчик лет семи. Ребенок, закутанный в слишком большой пиджак, прижимался к отцу, а тот гладил его по голове дрожащей рукой.

"Нет, Вилли, - глухо ответил мужчина. - Мы... мы что-нибудь придумаем."

Брунн узнал Карла Рихтера - лучшего мастера кожевенного цеха. Того самого, что полгода назад показывал ему новые методы выделки кожи. Тогда Рихтер с гордостью рассказывал о своем ремесле, а теперь стоял сгорбившийся, с пустыми глазами.

"Господин Рихтер..." - невольно вырвалось у Брунна.

Мастер медленно поднял голову. Узнав советника, он сначала выпрямился по привычке, затем лицо его исказила гримаса, в которой было и горе, и злость, и какое-то странное понимание.

"А, господин советник... - прошептал он. - Приказ уже подписан, значит?"

Брунн почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Конверт в кармане вдруг стал невыносимо тяжелым. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в горле пересохло.

Рихтер не стал ждать ответа. Он взял сына за руку и повернулся, чтобы уйти. Мальчик обернулся и посмотрел на Брунна большими, слишком взрослыми глазами.

"Пап, а почему этот дядя закрыл наш завод?"

Рихтер остановился, но не оборачиваясь ответил:

"Потому что так надо, сынок. Так устроен мир."

Они пошли прочь, а Брунн остался стоять под фонарем, чувствуя, как что-то тяжелое и необратимое происходит у него внутри. Вдруг фонарь над ним погас, оставив его в полной темноте.

Часть 3

Брунн стоял в темноте, и вдруг осознал, что держит в руке тот самый детский ботинок. Кожа была холодной и шершавой под пальцами. Где-то вдали скрипнула калитка, и последние шаги Рихтера с сыном растворились в ночи.

Он медленно поднял голову. Над городом, между разорванных туч, блеснула одинокая звезда. Такая же одинокая, как он сам сейчас. В кармане жгло пятьдесят тысяч марок, а в груди — что-то бесконечно более тяжелое.

Брунн вдруг резко развернулся и зашагал обратно по бульвару. Ноги сами несли его к зданию министерства, где в канцелярии третьего этажа еще горел свет. Дежурный чиновник вздрогнул, когда советник ворвался в кабинет с растрепанными волосами и безумными глазами.

— Приказ о закрытии фабрики... — хрипло произнес Брунн. — Где он?

— Ваше превосходительство, но... он уже подписан и...

— Дайте мне его!

Дрожащими руками он разорвал конверт с деньгами. Банкноты посыпались на пол, как осенние листья. На оборотной стороне одной из них Брунн начал писать новое распоряжение — о приостановке закрытия, о пересмотре решения, о выделении средств на модернизацию...

Но когда он поднял глаза, то увидел в окне свое отражение — бледное, изможденное лицо с запавшими глазами. И за этим отражением — ночной город, где в темных подворотнях ютились сотни таких же Рихтеров и Мюллеров. Где закрывались не только фабрики, но и человеческие судьбы.

Перо выпало из его пальцев, оставив кляксу на незаконченном приказе. Он понял, что даже все пятьдесят тысяч не изменят систему, в которой они все были лишь винтиками.

Утром Брунна нашли в его кабинете. Он сидел, уставившись в стену, а перед ним на столе лежал одинокий детский ботинок. Когда вошел Гольдшмидт, советник лишь покачал головой:

— Мы все в этом ботинке, Отто. И дырки в подошве — это наши души.

Банкир ничего не ответил. Он лишь поднял с пола несколько банкнот, отряхнул их и вышел, хлопнув дверью. А за окном первые лучи солнца осветили крыши фабричных корпусов, где уже не крутились колеса, не стучали молотки, не смеялись рабочие. Только черные трубы молчаливо смотрели в небо, как немые свидетели человеческого малодушия.

Часть 4 (комментарии автора)

Тут 2 просмотра или больше?

В любом случае получилось сильно хуже, чем изначально планировалось. Не уверен, что смог полностью передать мысль, которая у меня внезапно появилась, но надеюсь вы сделали выводы для себя. По технической части могут быть ошибки, связанные с историческим контекстом, но на то я и не писатель. В общем, дебют вот такой, будут ли ещё рассказы - не знаю, всем пока :)