Чихнул, называется

Глава 1

Дмитрий беззаботно шагал по тротуару, щурясь от раннего майского солнца. Редкие прохожие молча обходили его, погруженные в свои заботы. Сам же Дмитрий, игнорируя утреннюю городскую суету, любовался безоблачным небом, свежей листвой, сидящими на ветках галками. Ему было хорошо. Солнечные лучи и березовая пыльца щекотали нос. Он сделал глубокий вдох и от души чихнул.

Когда Дмитрий открыл глаза, то не увидел ничего. Вокруг была темнота. Он поморгал, зажмурил сначала один глаз, потом другой. Ничего не изменилось. «Неужели ослеп?» Он потер руками лицо. Отводя руки, он вдруг обратил внимание, что их-то видит: ладони, салатовые рукава толстовки. И все на фоне абсолютной черноты. «Как в компьютерной игре». Чернота была вокруг, над ним и, неприятнее всего, под ним. Когда Дмитрий посмотрел под ноги, голова закружилась, и он невольно пошатнулся и сделал шаг. Но никуда не провалился, как опасался. Стоял он определенно на чем-то твердом, хоть и невидимом. Он немного потоптался на месте, стараясь, однако, не смотреть вниз. «Что это? Тротуарная плитка?» Дмитрий присел на корточки и потрогал черноту. Головокружение постепенно отступало. «Гладко. Металл? Стекло? Ни холодное, ни теплое». Он даже понюхал пальцы, но к какому-либо выводу не пришел. Он достал связку ключей и, заранее скривившись в ожидании не самых приятных звуков, с нажимом провел концом ключа по поверхности. Тишина.

Дмитрий заметил, что из звуков слышит только свои мысли. «Эй,» — резко сказал он, но услышал себя как будто изнутри. «Эй!» — он закрыл руками уши, «Эй!» — убрал руки. Громкость и ощущения были одинаковые. Он еще раз эйкнул, приложив ладонь к шее, и почувствовал вибрацию связок. «Говорить не разучился. Тогда оглох? Или тут вообще вакуум? А дышу я тогда как?» Он сосредоточенно вдохнул, выдохнул, не ощутив никакого дискомфорта в легких, потом сел и запел: «Только мы с конем по полю идем…»

Целиком песню он не знал, поэтому допел быстро. А допев, решил — пойду. «Если тут есть пол, может, есть стены и потолок?» Прыгнуть, чтобы проверить наличие потолка он все-таки не решился — вдруг пол не выдержит, а пройтись до ближайшей стены было вполне под силу. Сначала он шел медленно, выставив вперед руки; потом быстрее; потом из внезапного дурачество пошел с подскоками, размахивая руками; и, наконец, побежал. Обычно его не хватало и на полсотни метров, как он начинал задыхаться. Да он и не бегал, считая, что человек его комплекции в подобной ситуации выглядит смешно. Но в этот раз он бежал и бежал, и нигде не кололо, не щемило, не жгло. Он остановился — дыхание было спокойным. Ради интереса Дмитрий решил померить пульс: запустил в телефоне секундомер и прижал пальцы к артерии под челюстью. Сердце билось. Цифры на секундомере не менялись. Бросив затею с пульсом, Дмитрий включил таймер, потом посмотрел на циферблат московского времени — секунды не двигались. Можно было, конечно, обвинить приложение в некорректной работе, но Дмитрию пришла в голову другая, важная мысль: «Время остановилось,» — сказал он в черноту.

Он еще раз посмотрел вокруг — черным черно. Сколько времени или, вернее, сколько ударов сердца он бежал, а так никуда и не добрался. Да и не бежал ли он на месте? «Если нет времени, что тогда с пространством?» Дмитрий вытащил из кармана ключи и, чтобы использовать их как ориентир, положил на пол. Не успел он и моргнуть, ключи пропали. Или провалились, или растворились. Никогда ничего он так глупо не терял. «Неорганика, наверное». Он аккуратно нащупал на макушке волосину и выдернул. Встав на четвереньки, он медленно положил светло-русый волос на черную поверхность. Но стоило убрать руку, как волос тут же исчез. Дмитрий сел, облокотился о колени и задумался. «Да, с пространством тут тоже не понятно».

От нечего делать он осторожно, чтобы не уронить, достал телефон. Отсутствие сети нисколько не удивляло, наоборот, Дмитрий находил это вполне логичным. Он включил фонарик и посветил вокруг — черноте это не повредило. Он направил фонарик на себя, выругался и, промаргивая, выключил его. Телефон он купил совсем недавно, и ничего интересного в нем не было. Только пара видео с их с мужиками последней встречи, но при отсутствии звука эти видео теряли смысл; несколько фотографий с той же пьянки, фото уличного кота и смешно раскорячившейся на мусорном контейнере чайки. И «Война и мир». На той встрече он о чем-то поспорил с Максом, проиграл и теперь должен был прочитать роман. Вообще, Дмитрий был уверен, что Макс, если и читал «Войну и мир», то сам ничерта не помнил и придумал такое наказание не из преклонения перед классиком, а исключительно из дружеского садизма. «Ну что ж, Максуха, давай,» — Дмитрий открыл книгу и начал читать.

Долго читать сидя было неудобно — все-таки не в кресле. Тогда он решил читать на ходу, будучи уверенным, что ни на что уже не наткнется. Так он шел и шел, смотря в экран телефона, иногда хмурясь, иногда улыбаясь, а то и смахивая слезу в особенно грустные моменты. Иногда жестикулировал. А иногда и высказывал вслух, что думает о некоторых персонажах. Шел, пока книга не кончилась.

Оторвав глаза от экрана, Дмитрий посмотрел на окружающую пустоту и почувствовал себя совершенно одиноким. В месте без времени и расстояний, где не было усталости, не хотелось ни есть, ни пить, ни спать, где телефон не разряжался, он был совсем один. Хотя мгновение назад он был среди десятка людей с их радостями и огорчениями, жизнью и смертью, войной и миром. Он вздохнул и вернулся опять к первой странице.

В этот раз он читал вслух, по ролям, стараясь имитировать интонации героев. Французскую речь он тоже не пропускал, правда, читал, как сам решил, на франк-димонском, потому что понятия не имел, как это должно звучать на самом деле. Жесты и мимика тоже стали богаче. Теперь он чаще останавливался, вставал на колени, пританцовывал, иногда даже ложился, чтобы посмотреть на «небо». А в многозначительных паузах он смотрел в Черноту, представляя ее публикой, завороженно ему внемлющей. Закончив, он поклонился на несколько сторон. И подумал, что аплодисменты, если бы они раздались, были бы в полной мере заслуженны.

Конечно, были у Дмитрия места в книге, которые он особенно любил. Их он заучивал наизусть и зачитывал отдельно. Даже добавлял что-то от себя. Были и нелюбимые. Их он исправлял: спасал тех, кого считал нужным спасти, и наказывал тех, кого с его точки зрения Толстой наказал недостаточно. Сравнивая русскую и французскую речь, он даже научился составлять новые фразы на французском. Так, не отдавая пока себе отчета, Дмитрий начал ТВОРИТЬ.

Исправив роман по-своему в нескольких вариантах, но еще не желая расставаться с героями, он стал придумывать им новые ситуации, помещать в другие времена и даже изменил пол парочке персонажей. Пьер, к которому Дмитрий испытывал особую симпатию, видимо из-за телосложения, получил отдельную историю, в которой уже сложно было узнать и Толстова, и самого Пьера. Потом были новые герои, новые романы. И свидетелем всех этих историй была Чернота.

Сначала Дмитрий подсчитывал свои произведения, но на третьем десятке сбился и бросил. Даже бросил давать им названия. Среди произведений были романы, пьесы и поэмы. К последним он пришел после сочинения небольших стихов на русском и французском. С другой стороны, стихи привели к появлению песен. Музыкального образования у Дмитрия не было, слух был постольку поскольку, но музыку он любил. К тому же некоторым персонажам просто необходимо было петь. И Дмитрий пел. Там, где он не мог взять нужную ноту, он брал ее не голосом, а мысленно, и получалось все равно хорошо. Пусть и не с первого раза. Сочинив несколько сотен песен, Дмитрий озаботился танцами. Он придумывал новые мелодии, новые движения. Во время одного из вальсов он выронил телефон, и того поглотила Чернота. Но Дмитрия эта потеря уже не заботила. Он был абсолютно счастлив.

Перемена случилась внезапно. На середине представления новой пьесы Дмитрий лег на бок, как ребенок поджал колени и горько заплакал. Если бы тут было время, можно было сказать, что проплакал он долго. Рыдания постепенно затихли. Он сел и, глядя перед собой в Черноту, с тоской сказал ей: «Я — гений. Я сочинил тысячи историй и тысячи мелодий. Но зачем? Для кого? Кто узнает о них? Здесь только ты и я.»

И тут глаза Дмитрия странно заблестели. Он щелкнул пальцами и навел пистолетиком указательный палец куда-то в Черноту. Улыбка азарта появилась на губах. «Я создам свой мир!»

Он лег, закинув руки за голову, и стал возводить новую Вселенную. Не знакомую ему — зачем повторяться. Он создал новую Звезду — новый свет. Из нее как ветки выходили лучи, ветвясь и извиваясь. На лучах как листики появились новые миры, и чем дальше от Звезды, тем больше. Он населил миры стихиями, растениями и организмами. Разумными и не очень. Он дал им законы мира, по которым они росли, развивались и угасали. А когда очередной мир отмирал, то отрывался от луча как осенний лист и растворялся. Но в это время на другом луче уже зарождалась почка нового мира. Так, Вселенная разрасталась и менялась. В ее центре, не угасая, светила Звезда, внутри которой, объятый Чернотой, лежал он, Димон, с блаженной улыбкой, в бесконечном акте творения.

И его совсем не касалось, что в каком-то городке одним майским утром на тротуаре вокруг тела мужчины собралась толпа. «Пьяный что ли?» «Не похоже. Может, инсульт?» «Молодой еще». «Болезни молодеют». «Тромб оторвался». «Все-таки лишний вес». «Может, аневризма». «Вон, уже Скорая едет». «Поздно».

* * *

Когда толстяк наконец заткнулся и зарыдал, по комнате пролетел шепоток воодушевления, руководитель группы выбежал в коридор, шепча на бегу каждому встречному «Кажется, началось», и с этой же новостью залетел в секретариат. Директору доложили, и уже через несколько минут он был в комнате наблюдений.

Изображение на стене показывало крупным планом заплаканное лицо с явными признаками страдания. Директор удовлетворенно улыбался одним краем губ, стараясь быть сдержанным в присутствии подчиненных. Но когда толстяк ткнул пальцем в пространство — так получилось, что он показал на место, где стоял Директор, и тот незаметно сделал шаг в сторону — улыбка исчезла с лица Директора. Ничего хорошего из этого уже не выйдет, и делать тут больше нечего. Директор направился к выходу. Рядом с дверью он заметил сочувственно, но совершенно неискренне улыбающегося Заместителя. Конечно, куда же без него. И конечно, Зам увязался за ним, но спасибо, что молча. Зайдя в свой кабинет, Директор сел за стол. Краем глаза он видел, как Зам закрыл за собой дверь и развалился в кресле. Смотреть на его самодовольную ухмылку не хотелось.

— Ну, начинай, — процедил сквозь зубы Директор, похлопывая по полированной столешнице ладонью и глядя исключительно на свои пальцы.

— А я говорил, — Зам легко и звонко засмеялся. И уже серьезнее, но все-таки с некоторой хитринкой продолжил, — Физические страдания — единственный гарантированный источник мук. Говоришь, варварство? Пускай. Но с каких пор варварство — плохо? Понимаю, хочется чего-то новенького, оригинального. Но пока твоя тяга к нововведениям дала только очередное блаженствующее божество. Напомни, какое по счету?

— Ну почему ты такой ретроград? — Директор наконец-то посмотрел на своего оппонента.

— Традиционалист, — веско поправил Зам. — К тому же, если бы твоя затея удалась, куда бы ты дел целый департамент? Сократил бы. А в глаза сотрудникам смотреть приходится мне!

Директор картинно закатил глаза и покачал головой.

— Перекинул бы на другие проекты.

— Какие такие? Что-то они о таких перспективах даже не слышали. С начала эксперимента ходят унылые и напряженные. Нет, ты не подумай, саботажа не было.

Директор усмехнулся, будто сама идея возможности саботажа была нелепа.

— Ладно, — Директор ударил ладонями по столешнице. — Иди работай.

Зам развел руки в примиряющем жесте, понимая, что аудиенция закончена, и вышел. В любом случае, он сказал все, что хотел.

Директор посидел еще несколько минут, потом решительно поднял трубку и вызвал секретаря.

— Подготовь приказы. Проект «Черная ночь» признать неудачным и закрыть. Материалы собрать и сдать в архив. Наблюдения снять. Членов рабочей группы премировать в соответствии с табелем.

Ничего, он что-нибудь придумает. Как-нибудь потом.