Честные моменты

Тень Сурка

Если каждый день - День Сурка, то становишься ангелом-хранителем. Потому, что город в котором ты - осведомленная тень, подбросит тебе тех, кого сегодня требуется спасти. Натянув картуз, я покидаю келью и в авоське несу корм бомжам. Эти на небесный канал скидывают мне информацию о голоде человеческом. Пока шелестит мой социально-акционный пакет, и я фандю мимо ветвей, любуюсь скрещением и пересечением, голод этот необратимо развивает и смелых худых и трусливых толстых.

По рецензиям коли судить, так Вжигорь стал издавать текст терпимей, чем в досурковый период. Может, даже я изобрел новую риторику. Худые говорят, что исчезли пробелы - места из пустот без смысла. Толстые подтверждают, будто бы простынь со словами стала крепко связана и облеклась плотным телом. Булки из такого теста не стыдно выставлять на прилавок для остального промежутка граждан.

Скосы утренних лучей вырезают на подъездной двери сутулую тень в картузе. Так я устало тяну ручку двери, чтобы начать новый литературный день.

Если выдержать тюрьму обстоятельств и суметь донести еще что-то свое - это и есть талант. Тюрьмы кажется, все больше, а способности донести - больше меньше. Вжиго-знание, накопленное через страдание о мире, расширилось и размылось и выражается только в способности мгновенно отличать правду от лжи. С этой тренированной правдилкой захожу со света в монашескую тьму, где ждет меня подвиг по продвижению русского слова. Режим походов храм-столовая-дом также добавляет сурку огранки.

Женщины для вдохновения на физическом ландшафте у меня нет, но она явно присутствует в нигляже тонких тканей. Эхо, которое ей не принадлежит, но из нее исходит, рождает через меня удивительные песни. Поскольку у любого сурка должна быть сурчиха, желание воплотить ее, конвертировать из памяти в материально-меховой вариант и дает читабельную продукцию.

Вечер. Сурок плачет на коленях перед храмом. Бомжи ведь его задолбали тем, что тянут бородатому карман и преследуют по всем углам. Но пакеты для них шелестят новыми сухарями, чтобы голодающие духом разрывали их трясущимися руками. Завтра с требованием унылой жертвы воскреснет такой же день. Ведь сурковая кабала никуда не исчезает. Но наградой за покорство всем творящим Вжигорям выпадает кабинетная ночь.

Ужасознание, октябрем опаленное

Иду и плачу. Душа - как обугленная картошка. Вся пылает голая в огне. От обнаженности чувствуется, как твари ее клюют и рвут невидимыми клювами. Шипят, обвивают, вонзают зубы. Дышать тяжело, сознавая это. То, до чего себя довел творчеством и другими пороками. Или и без того она всегда пылает, а мы думаем, что из-за грязного поведения.

Грязь под ногами узорами. Ботинки чужих неведающих о душе взбили узор. Пожалуй, все-таки по гармонии нам дают за наше... Только где этот порок в агонии и осознать тяжело. В болевом шоке сложно прилично мыслить. Знаю, впусти в себя свет, крест, Богородицу, и печка как бы пригаснет - не будешь замечать - ведь анастетик. Чуть отпустишь их погулять, и калитка опять настежь - и полетели в ночи все мздаимцы.

Порой качается мысль в ополчение: жрать я много не люблю, женщинам мне давать нечего. Я не урод, и пол с юбками проявляет ко мне интерес. Но я их вижу насквозь. Поощрять не планирую корыстолюбцев. Кажутся очень праведными лозунги. Но надломив полено гордыни, вижу иное: они такие же несчастные, и все, чего хотят, умиротворения. Неумело хватают не свое. От бессилья и безграмотности выглядят преступными. Несчастные призваны их научить.

Иду из церкви. Там калиточку призакрывают. Там крючок вешают. До следующей ошибки Вжи безумного... Сколько раз в слезах я стоял перед Пречистой, что глядит на меня лилипутского, держащего строй под дождевыми пощечинами, мнущего брусчаткой колени под утешением облепляющей листвы, сколько я просил: верните, верните ее, я так старался... Но как же я могу изменить волю той мадмуазели, которая сделала свой выбор против меня и ушла к господину другого толка.

Влачится моя душенка по улице обугленным шариком, и вокруг такие же только с прививкой нечувствительности. По их виду - не осязают боли, не анализируют ужаса быть пщей злого. Сознавать - значит быть в аду. Чувствовать - значит сжимать ладонями горящую головню.

Иногда я понимаю, что личную мощь не стоит разменивать на уговоры. Что силы вражьи гнобят меня, а я ошибочно играю в великодушие. Заблуждаюсь и полагаю, что надо сносить и потакать им, с непротивлением святого смиренно кивать головой, вместо того, чтоб решительно сделать шаг вперед, взять и пресечь все разом. Не позволить им потирать руки и смеяться, как они меня провели и развели на христианское смирение. В эти часы сверкает ясная мысль, что то, что идет в руки, надо брать, что этим мы выходим на борьбу за слабое, что надо становиться сильнее и хлопать сапогами далее. Но с каждым днем по-немногу листья падают-падают. Великодушно валятся в светлое время. Падают в сумерки. Роняются поздним вечером. Ветер уносит их от стволов, которые листья произвели. И смирение пронизывает нас по-тихоньку, меняя в подлинное "молодец".

Утром заново начинается моя биография. Одиноко сижу, таращусь в монитор вжи-вселенной. Верю, что пустотой из пустоты можно залатать изъяны на модели себя. Дома знаю, какие молитвы. Тысяча мужиков таких. Хочу защиты. Выносить не могу. Нурафен словесный продайте. Сдаюсь ощущать правду о себе. Пощадочки мечтает тело. Ужас днем и, увы, ночью.

Alle konstant

Хотите не верьте, но измениться ничто и не могло. По городу мы кружим на велосипеде. Потому что я за рулем, а она на раме - ведь мне надо качать ноги. А когда у нас перерыв в уличном кафе, мы едим рис и мяс. Она скрючила мину и бросила на пол несколько зерен, чтобы повар не увидел, а воробей-разведчик увидел. Этот, с крыльями, оценивал нас на предмет опасности. Опознав в нас опасность не для пернатых, а для быдлатых, он трижды набирал в рот две рисинки и уносил за забор. Он улетал, чтобы вернуться, а она сдерживала смешинку. Питание требует регулярности и планирования. Я даже боюсь прикоснуться к ее руке - ведь она как воробей. Упорхнуть не смеет. Возвращался несколько раз для повтора.

Кто-то скажет - не адекватен владелец риса и велосипеда. Он же сам себе улыбается. Потому что один сидит. Потому что не видят ее, смеящуюся предо мною. Не себя жалеют, а бороду Вжигоря. Я вам технику-практику рассказать не буду. надо быть чистым и пострадать. И первой она это применила. Я перенял тайну, и теперь она неуничтожима - в тонком мире, где нет риса и боли.

Честно говоря, не всегда хватает сил видеть незримую красотку, с которой мы провели 7 веселых лет творчества. Ведь и мои пороки могут восстать, со дна поднять копья под временный захват власти. Ведь и я могу очерниться одиночеством и упиванием власти. Тогда окошко к ней может прикрываться. Это делают те силы, которые бережно отворяют и затворяют ставни в тонкое и великое, к поступлению в которые нас и готовят. Но диктатура наших слабостей падет, поскольку гнет всего инородного конечен. И созданное нами чудо победит. Ведь мы объявили вызов миру, где все жрут, да улыбаются в бесстыдстве. Объявили броское "нет" укладу, в котором все бредут расслабленные по жизни, принадлежат не себе, а выбранным порокам, и вместо созидательности взращивают свое нахальное семя. У таких родителей и дети не несут в себе Бога, а излучают гордость по родительскому долгу. Мы предложили мыслящему сообществу творческую модель поведения, мыслей и чувств - все, чтобы купировать порок. Посмотрите, сколько книг мы написали, и поймете - за нами не угнаться. Мы сохранили, что нам дано; мы усилили посаженные друг в друге зерна. И мы опять вместе, считаем гальку у фонтана, чистим стеклышком мангостины на обочине трассы и из шкурки выкладываем наш дворец искусств, у лилии перебираем копья лепестков - по количеству добродетелй, что воспеты нами в повестях.

Воробей улетел считать зазаборную кладовую, и мы отправились вместе писать рассказы. В номере мы сидим, обнявшись, и рисуя ясные аналогии, смотрим на две розы. А потом, обмотавшись в мокрую простынь, она падает в постель - так терпит мою кондиционерную неприязнь и слушает, как я читаю Приключения Печенюшкина. Она засыпает первой потому, что я даже не дышу на нее. И я обниму ее, как Гуинплен обнимает только что найденный сверток с младенцем. Все реки потекли по своим счетам.

Подвиг на букву В истерическое что-то

Моя позиция в пространстве - это стоять и безмолвно смотреть на иллюзорный образ той единственной, о которой все мои вменяемые произведения. В физическом измерении - это безусловная мука. А в релевантном духовном - это бесспорная свобода. В кондиции описанной позы видно, какие духи тьмы гнобили тебя все это время. От созерцания их противно. Но сейчас испытываю от них каникулы. Страстям некомфортно находиться в мучимом теле.

Любовь моя по-прежнему убегает от меня. И перебежав на чужую территорию под протекцией иных сынов человеческих и граждан этого мира, оттуда тычет на меня неразумным пальцем, намекая, что я нерадив и создал реальность наивного типа.

Окружение Вжигоря испытывает разделенность мнений. Первым, которые говорят "не верь, сдайся" и которые смотрят с жалостью, я скажу: "Несчастные вы мои, променяли подлинное чувство на бытовое удобство. Вы бедны, а я богат полнотой чувства." Вторым - единицам - которые, глядя во плоти на мой выбор, которые смотрят с нелицемерной болью и молчат: "продолжай верить", которые и сами осмелятся на верность, я дам благословение на такой же тяжелый труд и на такой же подвиг, за который идет немыслимая награда. А еще отвечу: и вас спасу, когда Господь меня пожалеет.

В доказательство разумности своей позы я бы привел облачный крест над Москвой. С неба столицы он обнял однажды именно нас: меня и ее, вышедших из храма Христа-Спасителя. Это было чудо неоспоримого толка. Одновременно в него одели душу, а она - может уже и сняла наполовину. В таком случае, я взываю: одень до конца - простынешь.

Зачем Всевышний даровал мне такое жуткое испытание любовной муки? Почему после многолетнего привыкания к человеку, идет разрыв и такая же длительная пытка? Чтобы окружающие увидели и сделали для себя выводы. Одни - в навыке верности. Другие - в навыке сострадания Вжигорю. Третьи - молодые пары - в навыке бережливости формирующихся отношений. И тут мое ристалище уникально и показательно.

Все эти годы я трясусь в одиночестве и с трепетом гляжу в прошлое, где гуляет в джинсиках по тротуару и улыбается мне одна леди, верная мне от косички до каблуков. Но если прежде обладатель джинсиков и не мыслил никого кроме вас, глядел на вас с упованием, и вы вторили ему тем же; теперь, опустившись энергетически на блудное поприще, душа настолько получила повреждения, что можно сказать, это иная душа. Присоски пороков уже настолько сильны, что подлинника почти не наблюдается.

От пребывания в ужасе этого осознания меня тошнит. Психика не знает, как справляться, не видит решений, кроме социального самоубийства. Вжиговой душенке не удается жить в полноте сознания. Но все же, когда я собираюсь с духом, подвиг моей верности опять становится Божьим служением. Каждый день перечитываю наши смс, каждый вечер редактирую о ней книги, ставшие почти проповедью. Я держу перед собой образ. Я верю, что усилием над собой, могу вернуть ушедшей ее тонкую душу. Я пишу истощенно "новый сезон" мастера и маргариты. Ведь моя стойкость направлена на то, чтобы мы с дамой совокупно исполнили Его Волю по просвещению масс.

Страстные люди - пожирают социальное пространство вокруг себя. Вы замечали, когда мы падаем, и душа через распущенность растрачивает энергию любви, питаться чем-то она не прекращает. Но для этого питания запускает новые механизмы - призыва ревности в бывшем\бывшей. То есть садистические эманации и к себе и к нему. Кто из нас не приступал к этой кухне омерзительного выпотрашивания изгоя, которого мы отвергли?

Я совсем не ангел. И мне порой кажется таким естественным уйти на низкую частоту. Так заманчиво предать то, что любил, и начать жить заново.

И все же я не планирую этого. Познав однажды высоту вибрации, я должен ее сохранять. Я намерен держаться и не опускать сознание на низменность. Мы созданы только для роста. Кто-то из нас двоих должен оставаться в себе. (Эту мысль подчеркивал гражданин Кафка в рассказе "Ночью".) И если ушедшая ютится в чужих объятьях, в недоосознанном гнете, в допущенном нами двумя затмении ощущения реальности, которое алчет, лишь бы ничего настоящего в ясности не осязать, то я буду пребывать в молитвенной позе, буду хранить фотон максимальной частоты, который нам подарили высшие силы.

На фотографиях, которые есть мое вечернее утешение, моя зазнобушка совсем другая, чистая, беззащитная, без стерво-ноток. Увы, я должен признать, я спровоцировал ее падение. Соприкосновение с моим внутренним началом оказалось для нее разрушительным. Ведь я был омраченным человеком. Зло касалось меня, а я смеялся, не видя его. Может, теперь я слегка отряхнулся от шелухи духовного распада. Тогда мне остается одно. Тянуть к леди руку и ждать, когда зацепится.

Уединяясь в тихую, затемненную глубину храмов, целуя ноги святых, я вздыхаю и понимаю, реальность Вжигоря правильна. Она проламывает конструкции иллюзий, которые выстроены всеми, кто предпочитает истине удобство. Она так ошеломительна ко всему обману, который как сорняк нарастает и выглядит отшлифованным и упакованным, каким любит казаться всякая неправда.

Чтобы не сойти с ума от расставания и от односторонности чувств, психика приняла решение абстрагироваться в болезнь и в работу. Но в редкие моменты, когда от меня отхлынивает это гнобление, я в муках закрываю глаза и осязаю, как терзается душа, как ментально она по-прежнему с ушедшей дамой сердца, как какое-то тонкое тело дамы дышит синхронно с моим сознанием, и как мучением своим дама эта покорила мое сердце. Теперь я страдаю, как когда-то эона, от грубости человеческого окружения, от моей... и осознания людского зла... в эти часы я понимаю, вся моя задача пребывать с ушедшей женщиной.. и созерцать ее... как следствие, будут рождаться и книги, всякое искусство, обустраиваться жизнь под ее мнимое присутствие... хотя следствия не важны. Части тела точно сбрасывают гнет и пропитываются каким-то страдальческим добром... Это что-то вроде свободы. За это чувство много можно отдать. А я отдаю немного. Годы сменяются. Так на ложку капает расплавленный металл. Время ничего не лечит. Оно скорее проявляет суть. Суть моя - надежда. Люди, благословленные на единство, все-равно встретятся. Когда?.. Когда-то встретятся. Рамки земного диапазона лет ставить не стоит. Основная картинка - мука в ее взгляде на меня. Мука, но и терпение, но и принятие - какое-то милосердное триединство - изменило меня, выело во мне многую гниль и в образовавшейся пустоте проросло святыми корнями. Платить ожиданием ее нелогичного возвращения - меньшее, что от меня требуется.

Моя позиция в пространстве - это стоять и безмолвно смотреть. Состояние это добровольное, по флаеру божественному получаемое. Ты смиренно опускаешь голову и входишь в кастрюлю с углями. Букет мук составной. Основная мука - сопереживания за товарища. За то, что леди не осознает свободы, по особой милости выданной нам на двоих, и уходит в несвободу отношений иного сорта.

Жду, ибо безрассудно

Ожидание дамы Вжигоря, ушедшей в романтический отпуск, смягчается только церковью. Только там оживаю вопреки надеждам зла. Только там худые ручки и ножки Вжигоря набираются сил ждать, хотя никакая ожидательная логика не выдерживает здравой критики. Дама продолжает "подвиг", не зная палаты мер и весов. А я за это время романтических подвигов именем ее прежде непорочной сделал несколько святых книг и несвятой альбом. Рожденный в муках ребенок искусства (любимый, конечно) стоил мук. Broken heart making art. Но исчерпав в воспитании чада всю незаконную эрудицию, теперь пишу всякую ерунду на темы выдуманные, далекие от сердца, про героев веселых. Но и в них все-равно получаются выкрики о своих страданиях. Это то, что я знаю не по рассказам. Это то, что выходит искренне и гармонично.

Короче, в одной стране по имени Шашландия на берегу моря жил один шашландец. Все, что он делал - в ветренную погоду смотрел, как волны фигачат брызги о камень. Но времена изменились. Настолько, что камни горохом фигачат об одну брызгу. А все что осталось неизменным - эти самые брызги.

Каждый день я начинаю день с мыслью об этом человеке. Пишу какой-то текст, конструирую какую-то музыку и как отчет приклеиваю результаты в гигантское приданное, посвященное личности моего сердца. По ею же установленному правилу, я сказать ей об этом не могу. Ничто не должно нарушать идиллию ее пороков и самобичеваний. Демонтировать имею право только свои пределы чувств.

Вы заметили, как вокруг бежит жизнь. На бешеной скорости люди сходятся и расходятся, меняют ориентиры устремлений, закапывают личную историю в могильник, выносят из пепла спасающих их фениксов, которые тащут людей на новую рефлексию любовных испытаний. Но одинокие кошки видят, как за стеклом вжигоквариума он пускает пузыри верности, бдит и ткет один ситец - мысли к ней.

Обычно, я просыпаюсь ночью, открываю окно, смотрю на влажные деревья и мокрый асфальт, сажусь в уютный диван перед монитором и начинаю испускать на клавиатуру эти мысли.

- Смотрите! - сказал бы Мюнхгаузен, - я сохранил то, во что верю..

- А я не предал то, что любил... - спел бы темный гений Самойлов.

Где-то в чужой постели она так же нервно просыпается и глядит в рамные стекла на такой же пустой клочок ночи. За покрывалом тьмы в иллюзии дня на преданность все смеются и плюют и со стороны выглядит, что и она плюет. Но тут-то вся соль. Не плюет. И соли глазами потратила много, вытаскивая Мюнхгаузена за бороду из канализации.

Прохожие разными кроссовками куда-то топают. Каждый топальщик пружинится под гнетом своего несчастья. А я наполнил ближнее окружение созидательностью и дал рабочие места. Пустое в себе сделал полным. Как? Оживил память о святой леди до материального воплощения. Вот, выхожу из кафе, где в очередной раз беседовал за столиком с мнимой ей о тайне нашего союза, оглядываю мир с людьми и машинами, понимаю, реальна только она. Богатый в сердце, шагаю вперед с этой мыслью. Все иное - картонное: люди из поролона, машины из пенопласта, и что перечислил вот-вот рассыплется в труху. А она в сердце - хоть я и не видел ее несколько лет - имеет больший вес к существованию. Когда она вернется, агент ожидания Вжигорь скажет: "Я дождался в чистоте. Никто меня не посетил. Я следил, чтоб порог сердца никто не переступал, хоть стучались многие."

Если читатель еще готов воспринимать буквы, связанные мной в слова, то ниже еще простынь, как и почему я так цепляюсь за эту личность. За время, пока вихрь нашего взаимодействия несся по отдельным регионам России и Азии, мы сильно влияли на ментальное пространство. Мы были сверхчеловеком! Мы давали надежду и молитвы матерям больных детей. Мы замаливали больные места Азии, испытавшие множество скорби. Мы придумали много добрых книг. Теперь у меня остался набор чатов и одеяльце. Первое - вырывалось из нее. Вторым - я накрывал ее. К сожалению, одеяло утратило запах ее кожи. Вот о чем я жалею. Однако, скрученное в трубку, как младенец, не большее 40 см, оно и есть она сама. Нянчание этого одеяльца, память и вымышленные диалоги друг с другом - таково все наше общение. Но даже этих импульсов достаточно, чтобы жил наш с ней мир, и был повод утром в надежде вставать с постели, начинать моторику реальности заново во имя лучших нас.

Карие глаза - глаза верных. Это про меня. Каждый день эти верные вглядываются в ее фотографии и находят что-то новое в бутоне ее характера. То, что за юношеским эгоцентризмом я не мог обнаружить ранее. То, что я топтал, как траву, потому что был дерзок, был одержим. А теперь, когда утрата очевидна, в общем вы понимаете.

В электричестве скорости событий (пока вместе люди) очень непросто дарить благодарность и ценить обоюдные глаза. Вот и у нас было наслаждение. Потом - домашняя тирания. По итогу - эпитафия над похороненными отношениями. До эпитафий было совсем иначе. Так, что ни в сказке сказать. Ни в сайте Вжигоря прочитать. А можно только в это исключительное поверить. И в этом, что ушло, сложно кого-то винить. Хотя наверно можно благодарить.

Служа Богу, я и она замечали, что нам было весело - одолевала внутренняя радость. И, что интересно, сохранялась чистота. Мы могли спешить, смеяться и, увидев крест, пасть на колени и целовать. Детям в больницах помогали легко - походя молитвы матерям раздавали, утешали словом и плясками. В храме нас что-то переполняло. Стоя в разные очереди, моя и ее внешность перемигивались. Кружили над миром. Был полет, как вы понимаете. Видимо, к билету в наш рейс по жизни выдавался какой-то бонус или мили. Спускалась на нашу пару неоспоримая благодать. Мисс руководила моим полем сил и направляла перстом в броне, приговаривая: "туда бежать..." И, задорно закидывая бороду назад, я бежал. Всякие попутные сладости хватал в корзину.

И теперь мы оба ведем друг друга к Богу за ручку (шариковую). В минуты задумчивости я мысленно говорю: ты - мое главное доказательство Бога. Она не верит. Кто-то другой доказал главное. Говорю, лучше мы с тобой вдвоем будем перед Христом стоять, чем ты с доказателем перед дьяволом. Не говорю, конечно - подумает, манипуляция.

Не манипуляция то, что половина лавочек города узнало мой худой задок. Его я примащивал в раздумьях. Самолеты с моей кислой миной прошивали атмосферное пальто планеты с запада на восток и с юга на север. Все это было тоже о ней. Нитку слез я смотал вокруг локтя в обильную охапку и даже умудрился сплести из нее неплохие варежки, которые продаю теперь бесплатно на прозе и видеохостингах.

Таиланд, Китай, Россия, Франция. Я жду по храмам мира ответа. Она ушла несколько лет назад. Везде удается оставить кусочек веры и наперсток слезы, вселить зерно в почву, чтоб прорастала. Чем разнесенней моя молитва, тем сострадательней ко мне силы Небесные. Сижу в храме под петухами, которые по Евангелию есть напоминатели Петру о предательстве.

Изредка, я вытаскиваю себя из колодца. Я выезжаю в Таиланд. Там, погоняв на велосипеде, вдоль желтой двойной полосы обпев все тайские кварталы, рухаю в постель, именно - в подушку, аллегорически представляющую собой мадам. Самая лучшая женщина - моя бывшая. О ней все мое повествование в рассказах. На зеленом сайтике - на прозеру - во вкладке Вжигоря - вы видите несметное число текстовых простыней. И добрая половина касается ее. Как же их не строчить? Ткацкий станок выдали не случайно. Ведь строчится с каждой выданной о ней мыслью.

Теперь, "когда потерял", моя горячая верность может казаться неуместной. Но Земелька тужится, и по по кусочкам планеты растекается благая весть о любви к ней. И заодно просьба о снисхождении. Странный выходит с меня рассказ - толи исповедь, толи назидание, толи прошение. Но не уговаривайте меня забыть эту мисс и не убеждайте дышать свободно. Лучше я вас, многотерпеливые читатели, заставлю говорить о верности как о чем-то серьезном, как о самом главном, что есть на планете межличностных столкновений. Я и она - два гордых человека, которые продолжают любить друг друга себе на мучение, другим - для придания веры и закалки чувства к ближним. Помолитесь, чтоб хотя бы один из нас преодолел мерзоту гордыни.

Мне приходится взаимодействовать с большим кол-вом народа. И всем отдавать оброк уважения. Читателя, к примеру, неимоверно почитаю. И в почтении каждого есть одна главная составляющая - благодарность к даме, заставившей меня печатать ласково и жалеть душу зрителя моих букв. За окном плачет ребенок - она метнулась бы спасать - я это помню. Значит, сам теперь мечусь оказывать помощь по ее примеру. И сам рвусь из россиян воспитывать гражданское общество. Не такое, которое пойдет ломать революцией русское мироздание, а которое последовательным усилием вдохновленной воли преобразит себя, за ним заразит любовью ближнее окружение, потом взрастит сад и изменит мир к лучшему.

На улице - снег. Узбек ведет лопатой по дороге - собирает отваливший за ночь белый хлам. А я кулаком взбиваю подушку, ко сну укладываю удобно бороду. Подушка не так пахнет. А так, как она - ничего сотворенное не пахнет.

А Павел исправил

Это короткий импульс совести. Читаете мою крошку от "мудрой" булки на проза.ру. А что стоит моя мудрость вжигочеловеческая. Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Это апостол Павел говорит.

Худенький человек на дерево Креста влез и уничижился. Чтобы посрамить мудрых, выбрал немудрое мира; чтобы посрамить сильное, выбрал немощное мира. Всякое иное - лукавое изобретение - и вам и мне смешно.

По этой причине вживляю евангельский изюм в сдобу вжигорьских повестей. Собственную рассудительность нахожу позорной. Где мудрец? Где книжник? Где совопросник века сего? Меня, балабола литературного, в храмах отмыли, дали азбуку, послали в школу. А я так и рвусь, как "пес возвращаться на свою блевотину, как вымытая свинья - валяться в грязи." Немногословен я последние годы. В адбзацах больше тишины, чем слов. Простите, кого обольщал мрачными умствованиями.

Лампочка иным. Доказательство света

Наш бог отходит, и мы ищем его во всем, что попадется... Смотреть на лампочку в пустой комнате - это иллюзия принятия света от человека, который ушел от вас, быть лампочкой для других. Можно вопрос? Не давая фотонов вам, светит ли он для других?.. Возможно, но тем излучением, что предназначалось для вас. И вот еще, в степени, значительно меньшей. Важно самому остаться той подложкой, на которую светили. Тогда остается инструмент доказывать и проповедовать, что лампочка была, есть и будет.

Что чувствует человек с той стороны ссоры? И он сожалеет. И он сидит в пустой комнате, взвешивая, как же так получилось... Преодолеть границу ситуации не может по букету причин. Какая-то гордость, какая-то круговерть новых обязательств, долги новым людям, какие-то иллюзии, усталость, деньги - ослепительно мешают вернуться. На энергии обиды преодолев барьер в одну сторону, электрончик не находит сил на обратку. И он с другой стороны стены с удивлением поднимает на нее голову. Но вы-то будьте к себе честны... Сохраняйте разность потенциалов.

Не смотря на расставание, этот текст пишет вам счастливый человек. В той мере, какой он смог отдалиться от пороков, в той он и сохранил вектор внимания на ту лампочку, о которой намекает. Произведений он о ней испустил много. Вот вам способ оставаться "подложкой". Принимайте методику на вооружение. Читайте, насыщайтесь, утешайте других, не преодолевайте барьер на неверной энергии.

О гражданке вдохновения, оказавшейся плодотворной

НИТЬ ДРАГОЦЕННАЯ

Наверно, современные романы обладают технологичным свойством. Они подшиты электронной перепиской. Что-то вроде мундира, придающего форму отношениям. И когда отношения куда-то прячутся или говорят до свидания, мундир этот остается в шкафу. В любой момент вы можете потянуть дверку, и вот он - висит как новенький, напоминает о лучшем и неповторимом. У вас также, я думаю?.. Такой же мундир, сшитый уже на новых электронных платформах. Кто знает, может, опция хранить переписку - главное достижение цивилизации. Возможность задержать и усилить ускользающую красоту моментов, дать ей обновлять вас снова и снова - это дело достойное.

Женщина ушла уже давно. А я - типа хранителя сокровищницы. Только в пещере дракона покоятся не драгметаллы, а наши слова друг к другу. Они пронизаны чистым теплом, оттого сами стали драгоценностью. И хоть мне 40+, и я много умею всякого, а должен просто охранять эту переписку, взращивать ее, придавать огранку и заражать ею сердца, склонные к теплоте.

Я не знаю, в каком ключе приводить вам отрывки из наших чатов. Обнажать отдельные грани минерала - новый талант, который, видимо, освою с ее разрешения. Что сложного? Есть я, есть экран передо мной. В нем - сгруппированы по месяцам файлы текстов. Они как следы наших чувств. Они же - и форма их выражения.

Представьте роман, при котором люди глядят на текстовый образ друг друга весь день много лет подряд. Они разделены экраном, но соединены невероятным чувством. Годами сидят друг перед другом, и текстовый колосс растет и обретает невероятный размер. Наш изобилует струями творческих идей, сердечности, деликатности и еще много-много слов, которые вы со временем узнаете.

Но не смотря на электронность формата наших отношений, дача, где мы отдыхали вместе сохранилась. По Вжигорьскому сумасбродству я сделал там дом-музей.

* * *

ДРАКОН ОХРАНЯЕТ НЕОБЫЧНОЕ

Глаза открываются - я в этом доме нашей любви. Я выхожу на крыльцо... На листве радостные блики солнца. На мопеде я лечу к гавани. Там уже колбасятся детишки. Я выдаю им свои гаджеты - банан, сап и игрушки. Родители отдают мне детей, чтоб самим вздохнуть спокойно. Дом, детсад на воде, 5 повестей литературы и многое другое - это мой способ быть ближе к лучшей даме сердца. Ведь мы начинали вместе, все что я воплотил.

Везде, где мы ходили вдвоем по улицам городов, лежит золотая нитка. В свое время она протягивалась и вживлялась по траектории наших перемещений в пространство-время, застывая так навечно. Эта линия как драгоценная жила в камне. Она исправляла и исцеляла все, что было повреждено вокруг. Людскую печаль.

Вынужден признать, мы расстались - да еще и жестко. Не придумаешь нарочно хуже. Но рассказывать об этом не буду. Считают, проза - не полигон для излития всякой проблемы. Главное, что теперь в любом месте, где я теперь брожу, со мной невидимый напарник - добрая девушка. Она - небесное молоко, разлитое по пространству движений. А золотые нити, о которых я говорил выше, они вроде поручней, чтоб не свалиться в канавы. За них придерживаюсь.

Поэтому мы, хоть и разнеслись в стороны, но таинственно едины.

Все дела стали делаться с повышенной нормой качества. В скором времени люди увидят дела Вжигоревых рук и воскричат: возможно ли, что все это сделал один человек?.. Я подумаю: "нет, конечно. А вдвоем, с моей Лив Тайлер, возможно." Ощущение доброго всемогущества неотступно гнездится в душу, когда мы вдвоем хотя бы ментально. Вот я и улыбаюсь по городу, хожу в броне ее благодати, записываю о ней все мои рассказы, подлетаю вверх по принципам антигравитации, удивляю окружающих оптимизмом, говорю о нашем с ней гермафродитизме и верю, что расстались мы фигурально.

* * *

С распада нашей дружбы прошло много времени. Теперь у меня есть дом, мотоцикл, огород и много чего. Когда приезжаю на эту дачу, все, что делаю, сижу на качеле в том месте, где мы с ней гуляли, и жду ее появления. Точнее пребываю с ней, ведь она пребывает тут в моем сердце. На втором этаже у постели - карта мира. Когда я просыпаюсь ночью, вижу, трафареты материков. Они - точно жидкие потоки - стекают к месту, где она лежала телом. Утром я не спешу уходить из комнаты. В этих стенах все пролито золотом ее смеха и радости, начиная от тазиков под дождевую воду, заканчивая проеденными молью коврами.

Насколько правильно сказать, она - источник вдохновения из прошлого?... Если ее смех, ее жест держания сумки, ее кроткое молчание, ее слеза для меня так реальны и осязаемы, что если я прикоснусь к этому, меня настигает нечто ни с чем не сравнимое... В этом "нечто" есть и внутреннее сокрушение, и боль, и одновременно полет надо всем сущим, и непринадлежность ничему мирскому. У многих из вас есть такой источник? В грубом потоке реальности подобный родник жизненно необходим. Если он находится в прошлом, но так явно и непостижимо влияет на настоящее, так ли он прошл?

Ей я провожу день, ей хожу на подвиг взаимодействия с миром, ей пишу всякие тексты, которые поглощаются многими людьми и питает их. Она воплощается в материальной ипостаси через одно только прикосновение памяти. Выходит, с трепетом нужно относиться к "памятной" технологии?

За окном - утро. Тени растущих домов выпадают на лед, который усеян муравейником рыбаков... Мой организм благоговейно подходит к печатной машинке, достает литературный ткацкий станок, начинает выпускать текстовую ткань и "хиты земного происхождения". В них мои последние события: экзамены по религии, ухаживание за церковным котиком, поток стишков моим художникам, товарищам и священникам, противостояние с бомжиками, поиск денег и поиск тех, кому они нужнее, попытка ожить и распустить бутон прозы, оттирание ногой и губкой храмовых полов, электрички.

Я знаю, когда темные кубы теней сойдут со льда, я буду крутиться в обойме перечисленных красок. По большинству, веник событий будет спровоцирован источником, о котором я вам упомянул. Пусть и у вас будет что-то подобное, чистое и нерушимое, тянущее за шиворот на небесную твердь, украшающее вами действительность, нуждающуюся в преображении.

* * *

Ни о чем другом излагать тексты не получается. Она - мой творческий поток. Пишу о ней. Пишу ею. Пишу для нее, растворенной в каждом человеке. Так любила изящные книжки, что зерна этой привязанности высадила в почву Вжигоря. Я, когда был у нее дома, удивлялся ее библиотеке. Как мэтры классики перемежались приключениями Печенюшкина и им подобными. Центральной инсталляцией ее комнаты была полка с книгами. Не шкаф со шмотьем, не зеркало с косметикой восставали на алтаре жилплощади. А бережно уложенное чтиво стало осью вращения этой планеты. Так, организм читающий (она) передал индивидууму нечитающему (мне) литературное послушание. И даже после многих лет распада нашего союза я шлепаю слова в электронном виде и наполняю полку из вжиго-книг.

Она ушла 8 лет назад, а ее присутствие теплей, свежей благодаря прозе. Остался канал духа теплоты, который она спровоцировала. У меня разглаживаются морщины, успокаивается психика, перестают болеть хроники, как только я впускаю корни пальцев в огород кнопок клавиатуры. Как только паровой двигатель, генератор текста, "бездушная" машина вжигорепрозы опять заводится мной, я оживаю. Ну и девица-чтица оживает во мне.

Есть подозрения, что книжку Булгакова мне пришлось продолжать по тайной диверсионной операции моей леди. Спросите у нее, как это получилось. Для чего она ездила в Москву после защиты диплома? И какие отношения у ней с Михаилом Афанасьевичем. Почему Мастер умер, а Маргарита в нашей книжке осталась жива?

Хамства во мне оказалось больше, чем у моей музы терпения. Расставание рассекло наш драматургию на две ветки. Но я продолжаю питаться от этого чудо-источника ушедшей от меня дамы. Оттаивают фибры души, наполняются ей снова и снова. Пальцы штопают прежнюю ткань на текстильном станке искусства. Ну а когда растет ребенок, даже от распавшихся союзов веет теплом, пусть даже ребенок этот - полиграфического свойства. И девочке, растущей в пустой комнате с книжным шкафом, я благодарен.

Первые и вторые

Люди делятся на тех, кто учат, что мне делать, подразумевая, что занимаюсь не тем, и тех, кто молчаливо поддерживают мои начинания. Вторых в 10 раз меньше. Чувствуя, как тяжело мне дается жизненный бой, им нечего сказать. Будтье вторыми. Первые - Кальвины - с чувством общественного долга и с патриотической радостью преподносят мне уроки на болевой основе. Как эти несчастные покорежены дьяволом. Они с такой наивностью соглашаются быть его инструментом. Но первые доказывают мне, что верно иду. Стена сопротивления имеет черный цвет. Она как обратный компас.

Сил человеческих недостаточно, чтобы быть Вжигорем, поэтому приходят внешние нечеловеческие. Несколько молитвенников за меня молится.

Земной бой тяжек, и восстают ведь самые близкие. Только и упование, что в конце предстанем перед Христом, и он разрешит больше не сражаться, и можно выдохнуть. Но пока я жалуюсь и хочу поддержки. Давление темной мощности больше чем на остальных. Давлю давлю чертей молитвами и добрыми рассказами. Эти нечистые кряхтят, пыжатся, скрипят зубами, пытаются перетянуть на свою сторону. Временно им поддаюсь, если плохо вижу духовное поле в этот момент, но потом опять поднимаюсь на свои сильные барашечьи ноги!

И вы бы терпели, если б вам такую цель показали. Так что знаю, ради чего.

Кальвины вокруг

Ох, как тяжко глядеть на реальность окружающих меня людей... Так жутко некоторые меня насилуют. С чувством общественного долга отдаются делу. Мне больно, а еще больней за них... как их духовное нутро покарежено дьяволом, раз уж с такой наивностью соглашаются быть гаджетом в его руках. Ищу сил для молитв. Нахожу? Не всегда. Иногда скалюсь в ответ.

Я вижу, как священнослужители остаются после литургии, одни в пустом храме молятся каждой иконе. Я вижу, как они неравнодушны... я вижу что и им не на что уповать кроме как на Бога. Созерцанием и во мне появляются силы, в руки течет кровь для действий.

Борьба моя - внутри меня. Там возводятся основные мегалитические сооружения. Там же где-то и разрушаются. Борьба за целостность духовного тела - вот мое времяпрепровождение. Поработав с текстами и звуками, начинаешь шариться по сети и сам не замечаешь, как уже посматриваешь на иконки с женщинами и переходы уже на бикини... Уловив себя на этом, хлешешь какой-то плетью. Из поплывших кусков вновь собраться в единое - вот задача.

Столько поводов сохранять внутреннюю чистоту. Ведь как молиться за беды вокруг?.. Ковиды, Истязание Белоруссии, нищета русской глубинки, бряцание оружием у границ. Если не могу позитивно качнуть ситуацию делом, то хотя бы пошевелить молитвой. Но для этого необходима праведность.

Творчество - это способ сохранять духовный тонус. Не расползаться в грехе. Созидательность в литературе дает дисциплину мысли. Это физиопроцедура для внутреннего человека.

Читатели, рецензенты, просто умные глаза зрителей - помогают держать курс. Осознание, что словечки мои кому-то нужны, придают мощности на духовность, и кораблик плывет. Кальвины логичны и бессердечны. В них полно теоретической праведности. Но мне нужны сострадательные души. Будьте вторыми. В глазах моих - жажда поддержки.

Сопутствие материалов

Судьба хлещет, а надо ползти вперед. Жгучие плетки событий обрушиваются, а я сиди, да мультфильм снимай. надо толкать дело параллельно трудностям. Достижения сопровождаются искушениями. Храм вытягивает за шкирку из озера подавленности, как Мюнхгаузена из болота жидкости, о котором я сейчас снимаю мини-кино. За пределами зеркалки мужик на джипе допрашивает да вымогает, чтоб я продал ему участок дешево. Угрожает отнятием земли... а я киваю, молюсь, да делаю дело, вяжу пряжу мульто-прозо-искусств. встречный ветер неприятностей - признак верного направления... это легко признать, нелегко преодолеть. В монастырь езжу, чтобы обнимать статую святого Серафима. Плачу перед ним. Он утешает, выдает краюху из буханки спокойствия. Жую. Ням-Ням.

Вспышка чего-то праведного

Господи, помоги собраться, из лужи распущенности и самодовольства вылиться в цельного меня, который качественно послужит Тебе, который подарит обществу много добра, мыслей, песен, книг, всякого продукта щедрости, социальных изобретений. В такого, который не будет размениваться на личное и бытовое, не захочет прозябать диванным лентяем, не будет прокрастинировать в неге томной. Хочу стать таким, каким был я раньше, когда был свеж чувствами, то есть без лукавства, горящий мечтой и чистотой (как говорили про меня стимулировавшие меня люди) пусть даже от неопытности мечта наивная была. А теперь опыта хватает, а совесть куда-то делась. Как мсье Достоевский говорит: не таким каким слепила меня гордыня... таким, каким задумывал меня Господь,

Уважаемый Вжиг, оглянись по сторонам и увидишь одни начинания. Последние недоделаны из-за гордости... Хвалить себя за некогда добрые намерения - недостойно. Недоделанное - как руины. Допуская их, сам ими становишься... Нужно в короткий срок собрать рассыпанный конструктор, прикрутить отвалившиеся детали, продолжить марафон и не позориться... уже обогнали все, кому не лень. Они же порокам цвести не давали.. Ухаживали за другим садом...

раньше - даже в гараже на морозе я устраивал литературные чтения.. теперь и в комфорте ленюсь чувствовать и писать... не сволочь ли?... полнейшая. в церковь бегаю, прикрывая свое безделье... заходят ко мне в эккаунты и видят, что нет новья.. потому что я стал старьем... творчество ведь дается дерзающим в нравственность. креатив - Божий атрибут...

раньше я создавал новые формы теперь скорее пачкаю собой литературное пространство. пока жив, обязан изменить ситуацию... сумел войти в порок, напрягись и в обратном направлении. Сколько людей посылалось, чтоб меня подпихивать. Я же кокетничал с ними, вместо того, чтобы внять. Седин добавилось, но не плодов трудов.. Короче, в таком духе...

Муки и утешение дома

Иногда мучит меня бес каким-то искусом. Неверие, страх, вожделение. Я томлюсь, мысленно режу себя, хлещу огнем. С переменным успехом искушение отходит... А иногда внезапно явится святой каким-то лучиком от иконы или знаком со стороны, и большой покой наваливается на меня. Одиночество улетает, осязание невидимого ангела рядом поддерживает и успокаивает во мгновение ока.

Иконографика - особый случай. Даже созерцание иконы одухотворяет. Вы не замечаете, но когда ваши глаза обводят элементы одежды святых, их выражения лиц, духи злобы отступают. Даже лицо ваше просветляется. Так было с Серафимом Саровским, когда он рассказывал о небесах. Мысленно поднимаясь от уровня к уровня, сам сиял...

Господь меня бережет, вытаскивает из нереальных ситуаций. Какую-то тоненькую ниточку забрасывает, и я по ней, шур-шур... Как тут не стать верующим? Для ощущения поддержки требуется внимательность.

Без упования на эту ниточку, как бы я мог тексты писать?... Не хватит никакого человеческого терпения. Лучики регулярного общения с высшим миром необходимы автору. Если я дома перед иконой или в храме обретаю некий инструментарий невидимой защиты и каркас брони - так это замечательно! Немножко в дреме я топаю домой, умиротворенный, успокоенный и прыгаю к монитору в бодрой дерзости. Одно удовольствие - шпынять новые абзацы в книжки.

Просьба о прощении у общества

Я стал писать очень редко. Под душевной плёткой нахожусь нечасто. Моего искреннего стало так мало - примерно как капель на раскаленном песке. Да, я everyday шлифую музыку, ведь тщеславие влечет к музыкальной победе, и много уделяю времени островной даче, но со словом литературным и подлинным я немного в разводе. Я крайне недоволен, что превратился в обслугу жизненных благ. Ими я окружил себя, и оно занимает крайне много времени. Оно ворует секунды от главного. Из-за бытового страха и переживаний за земное, я породил суету, лень, и вот электронное перо мое без дела валяется. Пыль утяжелила его и украла глянцевый блеск. Я забросил все главное, а все неглавное сделал основой жизни. Те, кто выдают мне дух писательства, крайне недовольны. Подписчики, что выдают мне надежд, тоже. Евангелие говорит, что "Слово стало плотью" - это милость Божия. Значит, те, кто обладает литературным словом, должны воплотить свой дар, причем бесплатно - как милость к читателю. Через слово можно покрыть милостью максимально большую аудиторию, и щедрость в отличие от брошенной в руку монеты, будет реально ощутимой. Но моя литературная бесплатная монета неощутима. Я обленился. Диван делает свое дело. Мотивацию к продвижению он не подпитывает. Годы идут, я невольно впускаю в себя апатичные энергии. И если хоть раньше имел какой-то созидательный толк, ныне все больше прокрастинирую. Я бегаю в миллион церквей, чтоб завести свой литературный движок, но прежней чистоты помыслов вернуть не удается. Обилие музыки отрофировало мой литературный ум, но и отбросить звукосведение и песнеписание не могу. Война идет своих ходом. Из-за выстрелов, санкций и разрушений ГЭС искусство не отменили. На плечи творцов падает двойная нагрузка. Утешать народ, выстраивать новую платформу для общения через словесную традицию. За войной придет мир, и на блюде надо будет что-то подносить мыслящему сообществу. Ведь руины надо восстанавливать и в израненных душах. Так говорит портрет моей интуиции. Так, возможно, считает и читатель. На последнего вся надежда. Его пинки могут быть полезны.

Милосердие, которое я устроил на своей даче, весьма локально. Неизвестные мне читатели не получают от него крох. Я езжу на островной дом как на работу. Там оздоравливаю и заражаю ЗОЖ-ем других, там мы даем гитарные концерты металлики и нирваны. Туда готовлюсь возить инвалидов. Паром пашет винтами водный огород. Несет меня с изможденными туристами домой. Чайки ножами крыл рвут небо, цыганят хлеб у детей. Наладив бесплатный поток отдыхающих православных у себя на участке, я забыл про подлинное предназначение. Кому не безразличная электронная проза, прошу меня подтолкнуть.

Отрезвляющая пощечина для автора

Что на том свете я скажу Талькову, Высоцкому, Мандельштаму, не побоявшимся озвучивать беды русских людей? И им было страшно, и они хотели просто жить и радовать близких. Но поэты нашли сил, откопали смелость, обнаружили в себе ресурс. Они и многие им подобные смельчаки. Они-то и остались в умах сейчас, через полвека.

А я, увы, не нахожу...

Что мне говорить, как автору пельменного типа? То, что можно, но не востребовано? Или то, в чем читатели нуждаются, но, что нельзя?..

Кем мне быть, балаболом-вареником или литератором-чесноком? Знали бы мы Мандельштама, если бы у него не было стихотворения про кремлевского горца с толстыми пальцами-червями? Правда, теперь идол, устроивший 37-ой год, висит в нашем городе на здании КПРФ во весь рост - и ничего.

Должен ли писать об одуванчиках, о солнце, о приключениях, о лете, о том, что все было хорошо? Или с врачебным рвением должен язвить все проблемные области социального организма - с его чиновничьим беспределом, с ужасом системы и прочим?

Есть ли смысл быть героем?

После того, как мне деликатно закрыли произведение и намекнули про статьи в УК, я сижу обгаженный, терплю состояние в самом настоящем качестве себя. Немотивирован, испуган, задавлен, не сориентирован, куда поднять голову, не ведующий, на что можно смотреть, не видящий смысла в действии. Пустым и трезвым взглядом окатываю куб квартиры, и все мне кажется фальшью. Бесконечная матрешка лжи расплылась вокруг, уродливо улыбается, победоносно. И, может, я и сам к ней причастен. От последнего - тошнотнее всего. Да, дорогой читатель. 100 раз да!

К слову, вам, читатели, и сайту Прозы я искренне и низко кланяюсь. Без вас не отшлифовал бы я свой язык. Ведь только в исступленном желании выпендриться перед читательскими умами, я кропал новые и новые вещи, и, надеюсь, немного подрос. Будет ли применение этого роста?

Конечно, проза - жанр более аккуратный и тонкий, нежели выступления с любых броневиков. И внимание к нему у власти не такой пристальный, как к словам блоггеров и видеографоф. Всё потому, как книги читают мало. И опасности они представляют меньшую. И если мне себя размыть в абстракцию, то цензурщик мой ум и не заметит? Может, образы должны стать неконкретные, а язык должен быть Эзопов? Чтоб никто - ни ты ни читатель - ничего не понял... Ты, вроде, высказался, излил гражданскую позицию, а вроде, и придраться не к чему. Ходишь, улыбаешься, и совесть к ушам не приставила мегафон и в него обличения за страну, за измученный народ не ревет.

Если автор гибок и умен, он сумеет выразить, что хотел и пройти между струй?.. Не стал же лидер дд-ДДТ иноагентом, или сумел же Оруэлл выразить саму онтологию власти? Значит, между цепких очей осуждения диванных рецензентов есть бреши?

Может, мне просто надо быть не грубым? Научиться говорить и думать тоньше, чтоб речь была информативной и отрезвляющей для чутких и безобидна и неинтересна для ищущих повода? Социальную и полит критику научиться подавать так, чтоб комар вампирского носа не подточил? Перестать кататься на некой эмоциональной качели, в которой то пробую дрожать за любую словесную фиалку, то искрить безумным фейерверком, обжигать и провоцировать всё вокруг? Не факт, что в последнем случае доносится до разума!

Вероятно, у автора остается выбор, либо менять себя, либо изгибать подачу вопроса.

Один священник сказал: есть время для проповеди, а есть для молитвы. Об актуальных социальных аспектах мы прочтем потом, когда станем взвешанными и выдержанными, когда гайки немного отпустят, и нам разрешат подумать. А сейчас, пока идет Рождественский пост, действительно, может всем нам немного помолиться?

Перевожу стрелки на музыку

Хожу и как флаг ношу свою обиду. Что мне, мол, творить не дают, у бедного свободу самовыражения затыкают. Близкие, мол, не понимают, закон суровую гайку на мне закручивает. Это говорит только об одном. О том, что талант (если он и был) то пошел погулять. Потому, что проще жаловаться и ловить сочувствующие взгляды, но сложнее безропотно трудиться на ниве литературных слов. Проще поехать на остров развлекаться, гдя я проявляю некую распущенность. То на одну мисс посмотрю кривым взглядом, полным развращения и злой надежды, то с другим заговорю суетливо с подавлением и продвижением своей воли над его. А потом еще гитарку возьму, и вот я уж плыву в тщеславии и пускаю из себя темные ритмы. И сложнее от всей лжи устоять и остаться верным литературной правде.

В кого превратился? В паразита на творческом огороде. Где чистый огонек, мерцавший в душе, когда писал, не покладая рук "ни дня без рассказа". Теперь кто мне виноват? Неужели окаянные нейросети? Нейронки лени, тунеядства и распущенности - их я когда-то установил - и вот от них отписаться не получается.

На прозе вы знаете меня как автора тоскливых текстов. А на сайте видеохостинга youtube.com/user/vzigor музыкой я рассказываю о православном взгляде на духовную модель мироздания. Также в лирическо-веселой форме привожу примеры жизни святых. Но это настоящим духовным не является. Духовное было бы, например, весь народ страны призвать к покаянию. Или взять людскую душу, перевернутую и зажатую ударами системных обстоятельств, и поставить ее с головы на ноги! Разве нет? Ну конечно, да! Полезно до небесной степени было бы и объяснить причины главной болезни, (а это почти всегда - отход от Бога) На такое делание ни смелости ни таланта у меня не хватает. Этим "не хватает" дело не заканчивается - совесть меня обличает. Я путешествую по монастырям, где извиняюсь за недоумие и вялую творческую позицию. Я езжу на Ваганьковское кладбище, где у Талькова, у Высоцкого прошу прощений за трусость и вранье себе. Ну ладно. Вот, созрел. У вас прошу извинений, что на великое решимости не имею. Некоторые треки - развлекательные, некоторые - говорят о главном: что экономические, культурные, цифровые и прочие испытания - это следствие неверных отношений со Христом. Только они поправятся - беда от страны отойдет. А от меня отойдет беда лени, слабоумия и вранья себе, когда опять захочу быть угодным ангельским силам.

I miss You, Паисию

Ваш Вжигорь готов исполнять любой тяжелый труд, потеть и скалиться от напруг, даже делать вот такие ролики на ютуп, лишь бы не молиться. Монахи скажут, мы знаем такое. Дьявол подбросит любое развлечение, лишь бы вы не обращались к Творцу и святым. Учитывайте. Иной раз надо в спокойной уверенной воле отодвинуть все инструменты и закрыть глаза. "Добрый Бог, так и так - я перед тобой. Общаемся, пожайлуста." В этот момент бесы бессильно скачут и рвут на себе волосы.

Паисию был знаком этот духовный момент. Он - великий современный святой. Жил на Афоне. Про него в прокате вышел хороший фильм. Возможно, являлся главным по православию в свое время. Сам папа римский двигался к нему с предложением, объединиться католикам и православным, на что Паисий вежливо улыбался: мы разделены потому, что в духе разные.

Это Паисий поведал нам, что рай - комната, в которой за столом у жильцов длинные ложки. Из таза они черпают вкусняшку и не способны кормить себя, а только друг друга. Получается, твое - только то, что ты отдал. В аду же (по Паисию) - напротив - хмурые насельники с короткими столовыми приборами эгоистично обслуживают исключительно свой желудок.

Паисий был социальным магнитом. Тысячи людей шли к греку на Афон, где щедрый старец утешал, наставлял, поддерживал, давал надежду, носил черную шапочку-скуфию.

Паисий трепетно относился к болезни. Он говорил ей: "ты делай свое дело, а я буду свое." Святогорец просил у Бога недуг, чтоб этим облегчить страдания других. Когда у старца нашли последнюю стадию рака, он готов был плясать от радости.

Афонский монах согласился бы попасть в ад, лишь бы вместо него Господь взял из ада в рай кого-то другого.

Чудный грек обладал духовным видением и описывал нам будущее. Например, он предостерегал, что за геноцид армян Турция перестанет существовать как страна. Это случится скоро, но сначала ее мощная армия решит воевать с Россией.

В песенке на моем ютуп-канале упомянут эпизод искушения старца, когда диавол завел его на гору, искушая воображение монаха "простым человеческим" счастьем. Простите за гиперболу образа и обилие будильников. Последние тикают про покаянные минуты.

Сказать стране "покайтесь!" - это почти тер*оризм. А между тем, это слово - универсальный и адекватный призыв на все времена и страны. Любые власти скажут:

- В чем покайтесь? Разве не уверенной поступью мы шагаем во все входы и выходы?

Я грею разлапистую бородку при церкви, выпускаю ролики про жития святых - никакого героизма не совершаю. Но этой тишиной и псевдосмирением я не отвечаю на социальный запрос: что происходит в стране, что делают с людьми некие силы, определенные граждане и почему. Материала хватает, а смелости - увы, с гулькин нос. В тот день, когда автор говорит, у нас есть это, присутствует это и даже это, он прекращает жизнедеятельность. Тальков, Листьев - кто-то помнит их святые фамилии?

У бунтарей внутри бушует огонь, разыгрывается стихия беспокойства и хаоса. Под внешним покрывалом борьбы за справедливость они хотят обрушить всех в такой же беспорядок, какому принадлежит их поврежденное нутро. Ум их придумывает "благородные" формы, а оскал намерений глядит в черноту ада.

Хочется верить, что я - не бунтарь и не революционер. Бунтовать я предлагаю только против одного - греха, который внутри каждого человека. Только его предлагаю выкорчевывать без сожалений и мировых. А мир чиновников - что ж - он всегда отражение воли и поступи народа. Так вот рецепт: не нравятся верха - исправляйте низы.

И все-таки, заповедь из книги Исаии вопиет к нам до сих пор: научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову. Поэтому обнажить проблемы и показать духовные причины социальных, экономических и политических болезней, я считаю необходимым. А лечатся они - просто - покаянием. В тот день, когда у меня хватит духу высказать боль и выложить материал, небеса улыбнутся - как они улыбнулись святому Паисию, принявшему на себя чужие болезни и умершему от рака.

Ну и стишок:

Паисий - последний из святых.

Жили при нем я и ты-х.

Святое - оно тихо рядом -

Борется с мировым ядом.

Зла так много вокруг.

А мало Паисиев, друг,

Идущих за других до ада.

Побольше таких вот надо.