Человек на горе

Глава 1

Человек на горе

I

Если существует условный человек на горе, отчуждённый от внешних факторов, которые влияют на его мысль, будет этот человек ближе к объективному смыслу жизни или будет отдалён от борьбы с абсурдом жизни? Смысл находится в тишине или в борьбе?

Из головы меня вытащил громкий звук падающей детали. Похоже, кто-то не справился со станком, и эта ошибка отразится на его зарплате. Сильно я на этом не зацикливался, поскольку был погружён в работу.

Единственное, что меня отвлекало от труда, — картина окружающего. Грязные станки, заляпанные маслом фартуки рабочих, седые волосы моего соседа по станку, огромные часы, полностью покрытые сажей, и наконец мозоли на моих руках. Все мои наблюдения не имели никакого смысла, ведь единственная моя цель тогда — закончить смену без каких-либо ошибок, чтобы сегодня я смог поесть и заплатить аренду за квартиру.

Размышляя о своей цели в перерывах между работой, я почему-то всё время приходил к одному: у меня нет своей цели в этой жизни. Моими целями и смыслом управлял не я. Всю свою сознательную жизнь я прожил не собой, а кем-то другим. Даже сейчас, когда я формально свободен, моей конечной целью управляет не я, а начальник.

Но мои суждения быстро растворились в рутине рабочего дня — такое ощущение, что их и не существовало. Больше в тот день я к этому вопросу не возвращался. Мою голову заполонила мысль о выходных, а именно, что я буду делать на выходных, которые уже были в одном дне от меня. В итоге было решено, что все выходные я буду спать.

В конце дня, когда я уже был дома, я снова вспомнил о своём размышлении за станком, но времени мне не хватило — слишком быстро я отрубился.

Но время появилось во сне. Именно там я и погрузился в самого себя.

II

Если бог есть, значит ли это, что жизнь не абсурдна и она наполнена смыслом? Если бог есть, жизнь не абсурдна. В ней есть смысл. Но если бога нет? На что человеку опереться? Каков смысл в моём существовании? Разве я не должен бороться против абсурдности моего существования? Наверное, должен. А я веду эту борьбу? Вроде не было того момента, когда да. А каким образом всю жизнь я боролся с абсурдом? Что меня мотивировало существовать здесь? На ум приходят только деньги. А разве это мой осознанный выбор? Разве моя борьба за выживание — как борьба с абсурдом — это не моё принуждение? Если бога нет — почему нас отчуждают от борьбы с абсурдом? Почему одни способны бороться, а других насильно заставляют думать не о том?

Меня разбудил будильник, который я забыл выключить ещё вчера. Он стоял на пять утра. После звонка я ещё до двенадцати валялся в кровати, ничего не делая. Сквозь утреннюю усталость и внутреннюю апатию я встал на ноги. Первым делом пошёл готовить завтрак.

В холодильнике оставались только куриные яйца. Я не обратил на это внимания. Разбил первое — желток растёкся. Я посмотрел на этот непорядок со всех сторон и вдруг нашёл в нём нечто, выбивающееся из привычной рутины. На лице появилась даже небольшая улыбка.

Позавтракав, я почувствовал дикую скуку. Я не знал, насколько скучным будет этот день. Скука накрыла меня полностью, вынудила выйти из размышлений и оставила наедине с реальностью.

Реальность давила на меня всей своей пустотой. Настолько пустой она была без вмешательства моего разума, что я чуть не «потерялся» в ней.

Выбравшись из состояния «мыслительного овоща», я пришёл к мысли, что бытие настолько пусто, что единственное, что я видел там, — «нечто», но что это было — я не знал. Знал только, что оно есть.

Весь оставшийся вечер я посвятил размышлениям. В голове крутились одни и те же вопросы, без ответов, без надежды на них. А потом я заговорил сам с собой — или это было «нечто».

III

Если жизнь настолько пуста и не имеет смысла, разве моя жизнь чего-то стоит? Всё же, я думаю, стоит, ведь я существо с сознанием, а значит, могу сам себе ставить цену. Но когда я ставил себе цену? Да никогда, обычно это любезно делали за меня. Значит, меня насильно лишают смысла? Меня насильно отчуждают от познания и поиска смысла? Почему общество терпит такую пытку над собой? Может, они нашли в себе «нечто», что может их утешить? Что же это? Наверное, это «нечто» преследует справедливость и есть что-то совершенное. Неужели бог — лишь утверждение, которое ввела отчуждённая от смысла душа? Неужели бог — есть лишь смысл тех, кого не допустили к самопознанию?

Разбудил меня гудок из окна. Я посмотрел в ту сторону — за окном была темнота. Но спать мне не хотелось, всё не давали покоя мои рассуждения. Удивительно, но это первый вопрос, который я запомнил за всё время моего «пробуждения».

Осознание того, что я мыслю, заставило меня улыбнуться и придало мне уверенности на последующие десять минут. Далее я не смог держаться в таком же настроении — ведь завтра начнётся шестидневная рабочая неделя, и подобное расстройство клонило меня в сон.

Когда я проснулся, меня ждала очередная рутина предрабочего дня. Проснуться, умыться, одеться — и путь к автобусной остановке.

На остановке я встретил всё тех же людей, как и всегда. Бабушка с коричневыми, явно крашеными волосами, мальчик и его сестра, которые готовятся к школьному дню, дедушка, выглядевший хмуро — наверное, потому что его жена разбудила в такую рань, — и мой сосед по станку. Всё это напоминало мне о моей рутине, и что удивительно! Рутина была крайне абсурдной, как бы это ни противоречило понятию «рутина». Она была абсурдной, потому что я ею не управлял, она окружала меня и не давала точных инструкций, она лишь образовывала вокруг меня обстановку. Именно это и ввело меня в так называемое чувство абсурда.

Автобус приехал. Гудок. Пневматическое «пшшш». Я шагнул внутрь. Внутри сильно воняло бензином, а на передних сидениях пахло табаком. Видимо, водитель автобуса работает здесь ещё с ночной смены — это объясняло большое количество бычков в пепельнице. Автобус был переполнен. Оставалось только забиться в угол и прижаться лбом к окну, покрытому отпечатками пальцев. Различные следы на окне образовывали узоры, похожие на зимние разводы на стёклах. До конца поездки я рассматривал узоры на окне.

Примерно через час или два — я не сильно обращал на это внимание — водитель тихим и хриплым голосом назвал конечную станцию: «Станция… кххе… номер 13», а потом его разобрал кашель, и более минуты в автобусе звучал этот противный звук, напоминавший мне об обстановке в цеху. Но я не был раздражён и не зол на водителя; я понимал: его курение — лишь способ выйти из этого круговорота пустоты.

Выйдя из автобуса, передо мной встало огромное здание с грязными и разбитыми окнами. Именно здесь я и работал. Подойдя чуть ближе, я почувствовал запах мазута и масла, которые вызвали у меня головную боль. Войдя в здание, меня встретила рабочая форма одного и того же размера для всех, висящая на вешалках в наполовину поломанном шкафу. На некоторых работниках эта форма выглядела довольно нелепо — ведь была либо слишком мала, либо слишком велика, но никто не обращал на это особого внимания. Однажды слишком длинный рукав чуть не убил нашего «карлика» — мы его так прозвали. Начальство после этого выдало ему форму по размеру. На этом их забота и закончилась.

Утомительная работа за станком вынудила меня пробраться в мысли, чтобы спастись от абсурдности всего окружающего. Войдя в поток мыслей, я снова встретил это «нечто».

IV

Если меня не подпускают к смыслу, значит ли это, что я могу умереть? Нет! Не значит. Жизнь — это всё, что у меня есть! А уверен ли я в этом? Разве в последнее время я не убедился, что бытие абсурдно? Почему я всё ещё могу жить? Что меня здесь держит? Разве это деньги? Меня насильно держат в этом мире, симулируя борьбу через деньги. Я должен быть благодарен или ненавидеть моё начальство за то, что они держат меня в этом абсурдном мире?

Вытащил меня из мысли громкий гудок, который звучал каждый день в 14:00 — это был гудок на обед. Пока все рабочие, улыбаясь, шли к столам, я, в отличие от них, был крайне зол. Нам насильно привинтили бессмысленную цель — «как бы доработать до двух часов». В запале я пошёл в туалет, и под мой взор попало моё отражение в зеркале. Со злости я разбил стекло. Меня не волновал штраф за проступок — у начальства был свой туалет, в нашу уборную они бы не сунулись, да и в цех, собственно говоря, тоже. Впрочем, всё это не имело смысла изначально.

Рабочий день закончился. Я решил поторопиться, чтобы успеть на автобус, но понял, что торопиться некуда — всё равно моё время использую не я. Как только я сел в автобус, ко мне подсел мой сосед по станку… Мой товарищ по горю. Ему было лет сорок. Морщины, уставшие глаза, стройное телосложение и горбатая спина — всё это делало его больше похожим на пенсионера. Впрочем, кто я такой, чтобы вешать ярлыки?

— Добрый вечер! Кхм… Прошу про… Кххм… ния. Сегодня уж сильно много сажи в лёгкие попало, думаю, вам это знакомо. — Он немного улыбнулся, но потом его пробрал кашель — тот же самый, что у водителя, только глубже, надрывнее.

— Я хотел с вами получше познакомиться. Мы с вами соседи по станку и живём рядом, а друг друга практически не знаем. — На удивление, речь у него была грамотная и хорошо поставленная, ему мешал только кашель.

— Действительно, мы практически друг о друге не знаем. — Я избегал называть своё имя. Оно напоминало мне о моей потраченной жизни.

— Меня зовут Владимиром. Как вас?

— Называйте меня… Соседом. Хорошо?

— Как скажете, сосед. — У него проявилась улыбка. — Я вижу, вы очень устали, собственно, как и я. Не буду вас тревожить.

Он улыбнулся, а после отвернулся в сторону окна.

Усталость навалилась сразу после этих слов. Я кивнул ему и впал в сон.

V

Во сне мне приходили только мысли о суициде. Я думал о смерти и представлял её более дружелюбной, чем начальство: «Смерть не забирает у меня смысла. Смерть лишь освобождает от его поиска». Единственное, что меня отвращало от этой мысли, — моральные нормы, но и они вскоре отошли на задний план.

Смерть даёт свободу или забирает её у тебя?

Меня снова разбудил хриплый голос водителя. Посмотрев в ту сторону, я увидел знакомое лицо. Это был всё тот же водитель. Я был удивлён стойкостью этого человека. Думаю, он намного сильнее духом, чем я. Но какого-либо значения это суждение не имело — впрочем, как и всё.

Выйдя из автобуса, я направился в сторону моего дома. На улице пахло свежестью и скошенной травой. Я почувствовал себя хорошо, но моё «Я» (или, как его называет Камю, которого я не читал, — «экзистенция») не чувствовало никакого облегчения.

Дома меня ждала пустота. Весь вечер я просидел на кухне с ножом в руках. Он выглядел намного красивее, чем лицо, которое я увидел сегодня в своём отражении. Нож был тупым — еле справлялся с овощами, — но это не делало его менее привлекательным. Я попробовал поднести его к руке — тело не дало. Я впервые был так обозлён не на моё «Я», а на своё собственное тело. Эта мысль чуть не вызвала у меня тошноту, но я успел подбежать к крану и налить себе воды. А потом не смог объяснить, зачем я подавил это чувство.

Тревога не давала моему «Я» уснуть, но тело сыграло своё, и я свалился на кровать.

А во сне меня ждала первая приятная новость за всё это время. Я осознал, что такое «нечто». Смерть — есть нечто. Смерть — единственное, что есть для моего «Я» в этом мире. Всё остальное не несёт в себе ничего. Во всём материальном мире существует только пустота, даже в людях есть эта пустота по отношению ко мне. И лишь смерть влияет на твоё сознание в этой пустоте, и особенно видна она, когда человека отчуждают от его собственной борьбы, когда человек уходит на гору. Неужели смерть — это смысл моего «Я»?

VI

Проснулся я чуть позже обычного. Вчерашний инцидент… Хотя нет, инцидентом в этой жизни я уже ничего не могу назвать. Вчерашняя ситуация не вылезала из моей головы на протяжении всей этой абсурдной рутины.

Позавтракав и умывшись, я вышел из подъезда. Идти никуда не хотелось, поэтому я застыл на месте, но вдруг услышал шаги, которые с каждой секундой становились громче. Это был Владимир. Он сильно щурился от солнца, и на его лице была улыбка. Подойдя ко мне, он пожал мне руку и застыл вместе со мной.

Через минуту ему надоела эта тишина (сегодня он был довольно активным). Он заговорил:

— Может, пойдём к остановке? Мы уже опаздываем.

Я хотел было спросить «зачем?», но решил согласиться.

— Думаю, вы правы. Смена начнётся, — я посмотрел на свои часы, в которых не хватало делений, — через полтора часа.

Вместе мы двинулись в сторону остановки. Погода, относительно меня, была довольно хорошей — я уже не мог говорить ярлыками.

Через десять минут после того, как мы подошли к остановке, подъехал автобус. Меня это раздражало. Слишком уж автобус был непредсказуем.

Сев в автобус, Влад начал вести со мной разговор, на который я не обращал должного внимания.

— Неделю назад произошла некая… скажем, неприятная ситуация. Я не смог обеспечить едой свою жену и ребёнка. — Он вытер лицо рукавом — на нём всё ещё была беззаботная улыбка.

— И… и они ушли. Жене предложили достойную работу далеко от моего дома, и они с ребёнком… решили уехать. Нет, вы не подумайте. Я согласился с решением жены и… и мы целый день обсуждали будущее, и я даже доволен, что дал своему ребёнку шанс на жизнь. Но теперь у меня, по сути, остались только вы.

Я немного удивился, но не придал этому особого внимания.

— Это очень грустно… Надеюсь, с вами и вашей семьёй всё будет хорошо.

До конца поездки мы не разговаривали.

VII

По прибытии меня встретила привычная картина: полуразрушенный завод, запах масла, седые волосы Владимира и заляпанная рабочая форма.

Смотреть на это у меня уже не было сил. Абсурдность всего окружающего пугала и раздражала. Столько всего происходит вокруг — и всё это не имеет смысла. Я не могу больше бороться. Отсутствие смысла побеждает в этой борьбе, и складывается ощущение, что начальство потакает этой абсурдности.

Ежедневная рутина сводит меня с ума. Я не способен контролировать своё тело — оно уже дошло до автоматизма, оно идёт по определённой дороге, даже не замечая своей ничтожности. Я бы мог сражаться с абсурдом разными способами, но моё тело надрессировали лишь на борьбу за выживание.

До обеда эта мысль крутилась у меня в голове, и как я ни старался перенаправить свой курс размышлений, она ни в какую. Она жёстко упёрлась в моей голове, будто стена, и пока я не удовлетворю её, эта мысль меня не отпустит. В принципе, меня это не так уж и раздражало — всё же мысль стоящая, и от решения этой проблемы зависит моё тело.

После обеда я продолжил стоять за станком. Повторение одних и тех же действий вернуло меня в то состояние, которое я уже знал. Оно не имело названия — или я его забыл. Но это уже не имело значения. Я стоял, смотрел на детали, двигал руками.

По окончании смены я проснулся. Я осознал, что больше жить так не могу. Я хочу освобождения от отчуждения. Я осознал, что смерть освободит меня из этого вечного круговорота абсурда, который я не мог контролировать, и более того, мне запрещали его контролировать.

Вместо того чтобы пойти к автобусу, я направился в сторону уборной — с надеждой, что осколки со вчерашнего дня не убрали. И не прогадал.

Перед «началом конца» я решился посмотреть на отражение уже чужого лица.

— Зачем ты живёшь? Какова была твоя цель всю твою жизнь? Каков смысл был в твоём существовании? Каков смысл жизни…

Меня вырвало. Впрочем, это было уже не важно.

Наконец тело послушалось. Я вонзил в себя осколок.

VIII

Я с упоением смотрел на кровь, которая текла по моему телу. Боль я практически не чувствовал — наоборот, на меня напало чувство облегчения. Я представлял свободу от абсурда во всей её красе. По голове шла вся моя жизнь и все её воспоминания. Но лишь одно среди них отличалось — слова Владимира.

Я забеспокоился. Я понял, что своей смертью лишил борьбы своего знакомого. Всё наше знакомство я не обращал на него особого внимания, а я для него оставался последней надеждой. Неужели я несу ответственность перед другими людьми за свою жизнь? И если я умышленно отказался от своей ответственности, неужели теперь я виноват перед своим знакомым? Так чем же я отличаюсь от тех, кто в своё время отчуждал от борьбы меня?

Лёгкость и беззаботность быстро сменились тяжестью и горечью. Боль становилась сильнее с каждой секундой. Моё «Я» начало сопереживать телу.

Кровь всё текла и уже почти выходила за зазор двери. И только после этого я осознал свою ошибку и свою ответственность.

Так разве смысл не в том, чтобы не противоречить борьбе близких и общества?

Сразу после этого мысли стали неразборчивы, а глаза начали закрываться, но я понимал, что умер с осознанием.