Человек бессмертный

Глава 1

Говорили, что его трое суток собирали по частям семь хирургов и десяток всевозможных ассистентов.

Скучнейшая история – дорожная авария. Чуть больше водки, чуть выше скорость, и забрало застилает глаза, и пафосный смех обрывается ледяным треском искалеченного металла. Новостной репортаж, рейтинги на крови, взбешенные родители погибших детей: вы действительно хотите спасти убийцу?!

Засекреченный эксперимент – замена раздавленных органов, переломанных костей и разорванных сосудов кибернетическими аналогами, вживление в тело вспомогательных чипов и отслеживающих датчиков.

Говорили, что кураторы программы представляли интересы одной из башен Кремля, а новый Франкенштейн поспособствует очередному цивилизационному скачку…

Полгода учился ходить, держать ложку и самостоятельно есть. Горсть охранников и толпы врачей – «встань, повернись, сделай выпад, вот так, молодец»… Боли не было, лишь тяжелое чувство беспомощности. Вручили костыли – ковылял в закрытом дворе больницы, вдали от любопытных глаз фотоаппаратов прессы. Его никто не забыл.

Судебное разбирательство коллективного иска родственников погибших спустя два года, семь месяцев и четырнадцать дней бюрократической волокиты было отменено в связи с отсутствием субъекта преступления. Суд, изучив в закрытом заседании представленные больницей документы, пришел к выводу, что подозреваемый, прошедший через сотни экспериментальных операций, и по формальным признакам уже не являющийся человеком в его первоначальном биологическом и этическом понимании, то есть, де-юре, считающийся мертвым, по итогу принесет обществу несравнимо больше пользы, находясь на свободе.

Работу врачей, инженеров и программистов отметили высочайшими государственными наградами.

Все хвалебные публикации временно перетянули ярость обычных людей на издательства.

Спустя три с половиной года после аварии, Артемий Васильев, получивший новое тело и новое имя, покинул казенные стены больницы и, распрощавшись со столицей, оправился на постоянное пребывание в предписанный северный регион. В дряхлой хрущевке ему выделили тесную однокомнатную квартирку.

Необходимо было начинать жить заново.

Кибернетический скелет требовал ежедневного обслуживания: «тут смазать, там подкрутить»; каждый вечер – диагностика внутренней системы, привязывающая к розетке и в процессе которой ни двинуться, ни вдохнуть полной грудью. Каждый три дня отмечаться в городской администрации, подписывать стопки бумаг, терпеть ненавистные взгляды, отвечать на однообразные вопросы.

Первая мысль, после акклиматизации – расстаться с жизнью. Осознаваемая тяжесть произошедшего давила, не позволяла забыться. Куда проще – смастерить петлю, взобраться на табурет и завершить мучения. Но хитрая система безопасности не позволяла ничего с собой сделать – в решающий момент она просто отключала мышцы рук, и те опадали безвольными культями; блокировала ноги, разом подрубая колени, стоило только задумать взобраться на окно или ненароком глянуть с пятого этажа на влекущую перину асфальта. Резать вены также не получалось; тогда был испробован вариант голодовки, но что-то внутри грудной клетки злобно запищало и тело, уже неподконтрольное, само собой пошло на кухню, пораскрывало дверцы холодильника и, ловко орудуя имеющимися приборами, разом приготовило ужин.

Артемий Васильев был надежно лишен возможности свободно распоряжаться своей жизнью.

Предложение работы, с которым к нему обратилась администрация города, было спасательным кругом. Облаченный в желто-грязный жилет и истертую джинсу, бродил по улицам, помахивая метлой. Конфликты случались. Не единожды к нему подходили озлобленные люди, разряжались обвинительной тирадой и, довольные собой, удалялись. Дети кидались камнями; подростки нападали группами, но внутренняя система безопасности работала безотказно – победить и свалить с ног странного дворника никому не удавалось, впрочем, и вреда в ответ он никому не наносил. Вскоре все бросили эту затею, лишь изредка покрикивая оскорбления, чаще на пьяную голову и то больше так, для видимости.

Артемий Васильев понимал причину ненависти, смирился и терпел. Работа дворником вскоре сменилась на работу грузчиком, затем разнорабочим, а после тщательного изучения статистики поведения, ему было доверено по-настоящему ответственное дело – он стал сотрудником социальной службы города, облачился в неброский серый костюм и принялся за изматывающий, практически незаметный труд. Занимался всем и сразу: развозил продукты и одежды малоимущим, собирал документы, был посредником между благотворителями и нуждающимися, подменял сотрудниц на консультациях, рассказывая и объясняя заученный по буклету текст, участвовал в планировании и проведении всевозможных мероприятий. По сути, не изменилось ничего – те же разъезды, тот же труд…

Шли годы, подопечные умирали. Хоронили всей службой; хоронили своих. Тяжелее всего – детские могилы. Артемий чувствовал, как что-то внутри него рвется, горит, но мгновенно тушится, сшивается и не проявляется снаружи ни единой слезой.

Все привыкли к его особенностям, и, быть может, именно в такие моменты слегка завидовали.

К таким же «особенностям» относили предельную работоспособность. Он вставал в шесть утра, проводил необходимые общепринятые ритуалы, и к половине восьмого уже находился на рабочем месте. Уходил поздно, вслед за завершившей полный круг часовой стрелкой.

Жизнь бежала. День сурка не прекращался. Не собиралась и рушиться филигранно выстроенная внутренняя тюрьма.

Но из каждой тюрьмы есть выход.

Артемий Васильев уже позабыл тот день, когда сквозь череду забот в сознании вспыхнуло озарение – срок его наказания не истекаем; решил, что больше не может находиться среди людей, не может снова и снова стоять возле могил со звенящей пустотой внутри.

Он слышал историю о маяке, находящемся, кажется, в паре километров севернее города. Не так давно этот маяк светил проплывавшим мимо кораблям, приветствуя и оберегая от острых кручинных скал. Предыдущий смотритель, проживший там без малого сорок лет, скончался, а замена не пришла. Да и кто захочет? Кто еще готов отказаться от привычных благ цивилизации? Маршрут, которым ходили корабли, изменился, стал чуть длиннее, дороже, его возрождение принесло бы большую пользу многим людям…

Артемий Васильев был готов жертвовать собой во благо других. Ведь последние несколько лет он только этим и занимался.

Ему хотелось удостовериться в пригодности маяка.

Решил выдвигаться в субботу. Все произойдет быстро – туда и обратно – если собрать рюкзак накануне и выйти пораньше, то к ужину он вернется.

Октябрьское утро было ярким, чуть пощипывал мороз.

Артемий спешил. Встречные горожане приветственно махали руками, удивляясь его не по погоде выбранной одежде. Артемий не хотел отвлекаться на пустые разговоры, не хотел сбивать темп. Ему нужно было на маяк. Порывистый редкий ветер пронимал его до костей, но в груди пульсировало томными раскатами тепла то единственное, что не может отнять ни злобный надзиратель, ни хитро запрограммированная внутренняя тюрьма...

Говорят, что тело так и не обнаружили. Поздно спохватились, да еще этот неожиданно разразившийся снегопад, сумевший замести все следы в обозримой округе…

Портрет Артемия Васильева до сих пор висит на почетной доске сотрудников администрации города – серый и неприметный, как затасканный костюм муниципального работника.