Чеботарёво благовестие

Глава 1

Какая смешная оса на подоконнике. Увязла в оттиске медового полумесяца со дна чашки и суетливо перебирала лапками. Потом, освободившись, нервно перелетела на другое место, где снова прилипла, но уже к варенью в блюдце. Она напоминала Варламу его собственные мысли. Они тоже увязали в какой-то идее, потом перелетали подальше и погружались в другую. Варлам ойкнул, вспомнив, что сидит над лоскутом мягкой телячьей кожи красного цвета, которому суждено в скором времени стать голенищем. Краснокожий телёнок, это, наверное, как в сказке про гадкого утёнка, только с красным телёнком. «Не идите за золотым тельцом!» – грозно говорил батюшка, а Варлам себя спрашивал: «А куда идёт золотой телец?». Он улыбнулся и принялся ворошить бумаги в поисках нужного лекала. С вороха соскользнули тяжёлые ножницы и с лязгом упали на пол.

– Да что вы говорите, – не оборачиваясь на звук, ответил Варлам ножницам.

Кожа очень тонкая, и на машинке её обрабатывать нельзя. Техника с нежным обращается грубо. С нежным и тонким только руки работают как надо. Наверное, из-за тепла на кончиках пальцев. Варлам пожал плечами и, приладив лекала, поднялся за ножницами.

В солнечном луче кружились в танце пылинки, сплетая причудливый узор, и Варлам вдруг с досадой задумался: почему люди болеют? Вернее, он вспомнил о брате, который и сказал, что пылинки именно кружатся, а мать тогда сказала, чтобы он сначала намочил веник. Это когда брат был маленьким и ещё ходил.

Варлам кроил кожу, осторожно работая ножницами. Всё было готово, и он, довольный собой, провёл огрубевшими пальцами по колючему ёжику головы.

Он взял иглу и задумался. Люди болеют, потому что сделали грех или чтобы грех не сделать. Батюшка что-то такое говорил. Но слепой же не грешил, и родители даже не грешили. Мать говорила, что это из-за отца. Царствие небесное. Другие бы сказали «пил как сапожник», а мать говорила просто «пил», потому что он и так был сапожник.

Едва Варлам начал сшивать детали, как тут же больно уколол палец, высвобождая круглую багровую каплю. «Значит, хорошие сапоги будут», - подумал Варлам и сунул палец в рот. Это как древняя кровавая жертва ремеслу. Он специально так никогда не делал, но заметил, что если при работе уколоть палец, то обувь хорошей, ладной получается. Батюшка говорил, что раньше приносили кровавые жертвы, а теперь бескровную. Видимо, кровь испортилась.

Варлам взглянул на часы и вскочил. Скоро придёт мать, чтобы вместе пойти на Всенощную, а он ещё в фартуке. Он торопливо переоделся, наспех застегнув рубашку не на ту пуговицу, и убрал заготовки на верстак. «А завтра на Литургию», - подумал Варлам и улыбнулся. «Литургия» - красивое слово. Оно даже произносится с большой буквы.

– Не соси палец. Господи, сколько раз повторять? – раздался недовольный голос матери, и Варлам, вздрогнув от неожиданности, сунул руку в карман. – Ну как ты одет?!

Мать торопливо перестегнула рубашку пристыженному Варламу, приговаривая, что так ходят в хлев, а не на службу.

– Прости, – тихо сказал Варлам. – Я задумался.

– О, Господи, – досадливо прошептала мать, вытирая пыль с его лба и висков. – Ты бы работал больше, а думал меньше. Глядишь, и докторов бы брату оплатили. Идём, он там заждался уже.

И Варлам, понурив голову, засеменил за матерью. На улице их ждал Герман. Глядя перед собой, он отрывал шелушившийся кожзаменитель с подлокотников коляски. Увидев понурого брата, он улыбнулся и приветственно закивал. Варлам поцеловал брата в лоб и поправил тому задравшийся ворот. В воздухе разлился колокольный звон, и путь до церкви они прошли в молчании.

Служба была праздничная, полиелейная. Варлам такие любил, потому что больше людей, а ещё потому что батюшка щекотно кисточкой широким крестом мазал ему лоб пахучим маслом. Варлам потом размазывал масло по всей голове, чтобы мысли так не прыгали, и тайком, чтобы мать не увидела, облизывал палец.

Но когда перед этим выключали весь свет и гасили свечи, он не любил. Мать говорила, что это как бы страшный суд, и ему каждый раз делалось страшно. Всё казалось, что в середине, когда батюшка выходит в темноте со свечой, он возьмёт и пойдёт не к воротам, а к нему, Варламу. Подойдёт и скажет: «Что это ты, Варлам, так много кожи тратишь? И чего так возишься долго? Ленишься работать?».

Как мать. Но всякий раз чаша сия миновала.

Ещё он многих слов из пения не понимал, но думал, что это не главное, а главное, чтобы Бог понимал, что там поют. Ему же служат, а куда уж там Варламу до дел Божиих.

К иконе их обычно пропускали вперёд; брат целовал краешек, куда мог дотянуться, а Варлам следом за матерью стекло в нижнем уголке. Так и сейчас: мать с братом уже помазались, и батюшка, наклонившись, с улыбкой что-то говорил Герману. А Варлам, подойдя к иконе, наклонился, хотев было приложиться, но вдруг застыл как вкопанный. Холодный пот прошиб его с головы до пят. Как это он раньше не замечал?!

Спаситель-то – босой! По всем колючкам ходил без сапог. В гору по камням поднимался, по водам холодным ходил, крест нёс, по всем плевкам и нечистотам... И задумал Варлам от того дня Господу обувь сладить. Сделать мягкие ботинки или прогулочные туфли, чтобы ножки не уставали и не потели. Сделать и батюшке отдать, а он куда нужно уже передаст.

И так Варлам загорелся этой мыслью, что на первое время даже сон потерял. Сам не заметил, как сапоги из красного телёнка для той женщины закончил.

Решил, что раз Спаситель в белом, то и обувь тоже белой должна быть. Прикинул по росту размер, в долг заказал кожу и самые дорогие листы для подошвы, лёгкой и прочной. И ушёл в работу с головой. До поздней ночи, после всей работы над заказами, он кроил, шил, втачивал и затягивал. Хотел сделать так, чтобы куда Господь ни пошёл, ему везде удобно было. Думал даже не уколоть ли палец, чтобы наверняка, но вспомнил, что жертва бескровная, и решил попробовать так.

Мать не могла нарадоваться и вечерами хвалила Варлама, мол, наконец тот за ум взялся.

Однажды мать пришла с очень красивой женщиной, которая хотела причудливые сапоги до самых колен со шнуровкой, непременно "зелёный перламутр" и подошву грубую, как покрышка. Сказала, что если сделано будет хорошо, то вся труппа обувь закажет. При слове "труппа" Варлам перекрестился, а мать вздохнула. Когда женщина ушла, мать объяснила, что это артистка, жена очень видного столичного артиста. Им какой-то благодетель из храма рассказал, что Варлам обувь хорошо делает.

Причудливый заказ занял неожиданно много времени, и он еле успел в срок. Долго искал "зелёный перламутр". И той же ночью закончил ботиночки для Господа, но так устал, что прямо за столом над ними и уснул. Мать пришла проверить, всё ли готово, и разбудила.

– А это что? – недоуменно спросила она, указывая на ботинки из мягкой белой замши.

– Это для Господа, – заспанно пробасил Варлам. – Я решил добавить рисунки как на иконах, где голенище, чтобы никто не перепутал со своими. И вот вышивал.

– О, Господи, – раздражённо проговорила мать и, потерев виски, схватила пару в руки.

– На пол не ставь, пожалуйста, – попросил Варлам, протягивая руки, словно собираясь принять в них младенца.

В дверь постучали, и мать поспешила открыть, отдав ботинки в протянутые руки. В мастерскую вошла та самая женщина, артистка, а с ней очень высокий и красивый мужчина в длинном плаще. Мужчина благоухал так, будто крестился в одеколоне вместо воды и теперь носил с собой следы радости таинства.

– Тааак, готовы? – с улыбкой спросил мужчина громким и красивым голосом.

Варлам не ответил, засмотревшись на его рот.

– Готовы, – ответила мать и поставила на стол перед женщиной зелёные перламутровые сапоги.

– Хорошие. Прошиты дважды? – сухо произнесла женщина.

– Дважды, – мать кивнула и выпрямила спину.

Пока женщина примеряла сапоги, мужчина пристально смотрел на пару в руках у Варлама.

– А эти какого размера? – спросил он и, обернувшись к женщине, продолжил. – Смотри, как раз мне к концертному костюму.

Мать замерла, а Варлам замотал головой.

– Заберу за сто тысяч, – улыбнулся мужчина.

Варлам замотал головой и прижал ботинки к груди.

– Они для...

– Отлично, – перебила его женщина и, достав из сумки кошелёк, принялась отсчитывать купюры за свой заказ. – Поставили бы терминал что ли, всё от налогов уходят.

Мужчина, не переставая улыбаться ртом, перестал улыбаться глазами и холодно произнёс:

– Ну, как знаешь.

Пара вместе с матерью вышли на улицу, а Варлам всё стоял, прижимая ботинки к груди так, что побелели пальцы.

Когда вернулась мать, она долго стояла в дверях и не мигая смотрела на Варлама. Потом подошла и влепила пощёчину, а он так и стоял, роняя слёзы размером с виноград.

– Дурак! – в самое лицо крикнула мать. – Почему! Ты! Такой! Дурак?!

В аккурат на каждое слово Варламу прилетала пощёчина. Слёзы лились ручьём, а он не мог их вытереть, потому что боялся разжать руки.

– Да на кой Господу твои ботинки?! Он в них ходить будет?! Сто тысяч тебе валяются на дороге?! Пойди к брату и скажи, что тебе на него плевать! И на меня плевать! Как твоему отцу! – слова рвали и обугливали Варлама изнутри, избивая как тысяча пощёчин разом.

Мать схватила тяжёлые ножницы и протянула ладонь.

– Дай их сюда.

Варлам замотал головой, всё ещё ничего не видя из-за пелены слёз.

– Давай! А то разрежу вместе с пальцами!

И Варлам, не разжимая рук, бросился бежать. Мать что-то кричала вслед о том, как ей опостылели два инвалида, но Варлам не слушая нёсся сквозь дождь к храму. Щёки горели, а рубашка и фартук намокли и прилипли к телу, проводя холод, казалось, в самое сердце.

Возле водозаборной колонки, видимо, по старой детской привычке, Варлам поскользнулся и упал, но вывернулся так, чтобы не упасть на ботинки, и пропахал спиной асфальт, разодрав рубашку и спину в кровь. Но тут же поднялся и побежал, не обращая внимания на боль.

Вбежав в храм, Варлам испугал женщину, которая только-только вымыла пол. Растрёпанный, промокший, израненный, с красными щеками, он бы и сам испугался, если увидел себя со стороны.

– Батюшка! Батюшка! – Варлам кричал, пытаясь вытереть лицо плечом. – Отец Георгий!

– Что ты кричишь! – шикнула женщина.

– Батюшка!

Дверь солеи открылась, и из алтаря вышел встревоженный отец Георгий.

– Варлам? Что случилось? Ты ранен?

Мягкий голос отца Георгия понемногу унял колотящееся сердце, и Варлам начал путано рассказывать, но то и дело срывался на плач.

– Тише, тише, – отец Георгий обнял его и ласково погладил по голове.

– Это ботиночки… для Господа… их тот хотел купить... а мать порезать… а я сбежал.

Спустя несколько минут батюшка понял, в чём дело, и улыбнулся. Он протянул руки, и Варлам впервые разжал закоченевшие пальцы. Отец Георгий взял из его рук ботинки, благословил широким крестом и поцеловал в лоб.

Когда Варлам вернулся в мастерскую, то поначалу подумал, что спит и видит сон. Герман стоял рядом со стулом, а мать сидела и, обнимая его колени, плакала навзрыд. И Варлам тоже плакал, но уже по-другому, потому что слёзы были не горькие и не такие горячие.

И исцелел брат его от того часа.