Чайки увидят тебя

Чайки увидят тебя

Прямая линяя берега, прямая-прямая. Прямая. Нет молов, нет заливов. Пирсов. Море лениво шевелит ледяные кирпичики возле самой кромки, дальше льда нет, только тяжёлая серая непроглядная вода. Небо затянуто серой дымкой – очень гармонично. Совершенно нельзя понять, где за этой дымкой движется солнце и как оно там. Небо равномерно подсвечено, снег отражает и усиливает, получается мягко и приятно. Снег ровным слоем покрывает берег. Неглубоким слоем, даже ботинка не скроет. Шагах в ста от берега начинается полоса смешанного леса. Он тоже – линяя. Всё – прямые линии, от горизонта и до горизонта.

Когда выходишь на берег, он всегда оказывается по левую руку. Сзади, на краю видимости все линии сходятся в чистое белое сияние. Это очень красиво, такой ясный свет. Впрочем, впереди, тоже на краю видимости точно такое схождение. Чистое, белое, красивое. Назад идти не надо, а вперёд – очень нужно. Кажется, не очень далеко. Вдоль линии берега снег утоптан множеством множеством ног. Люди и сейчас идут. Все - в одну сторону. Поодиночке, реже парами. Но ни поодиночке, ни в парах люди больше не интересны друг другу. У людей нет цвета. Нет слов. Да вообще почти ничего нет. Есть только: цель – дойти, и время – сколько угодно. И воспоминания. Все, какие есть. Уж какие есть.

Услышать можно шелест моря и, изредка, карканье. Самих ворон (или воронов) не видно, только карканье. Без него в этом месте можно было бы вполне обойтись. Но - раздаётся. Кстати, есть ещё чайки. Они молчат. Всегда молчат. Они, нахохлившись, покачиваются на воде и молчат. Чаек заметишь не сразу. И лучше было бы без них. Правда. Очень больно, если они заметят тебя. Если ты остановился. Если ты решил броситься в море и поискать другой горизонт. Или дно. Чайки тихо распахнут свои крылья. Они увидят тебя, о, они тебя увидят. Эти крылья очень хлёсткие. Чайка вообще – сильная птица. Хищная. С острым клювом. Местные чайки тверды и холодны как камни, вынутые из холодного моря. И их много, хватит на всех. Они не издадут ни единого вскрика, когда станут рвать тебя на части, пожирать и рвать снова. И это не кончится, нет, не кончится… О…че..нь больно. Пока ты не вернёшься на берег. Пока ты не пойдёшь к свету, оставив море по левую руку от себя.

Чайки не заметят, если попробовать уйти в лес. Но идти придётся долго, так долго. Эти сто шагов. Если оглянуться на море, поймёшь, что прошёл где-то половину пути. И через час тоже. И через год – там же. Если идти к свету, хотя бы меняется пейзаж. Чуть-чуть. Наверное. Когда-нибудь.

Прекрасное место, чтобы спокойно обо всём подумать. Наконец-то ты его нашёл.

­Бабушка-туманница

Бабушка-туманница глубокой ночью сидела под торшером и вязала носок. Вероятнее всего носок был правый, но ещё некоторое время, пока Бабушка-туманница не начала вывязывать большой палец, носок мог наслаждаться неопределённостью в этом вопросе. Вообще, наличие вывязанного большого пальца - повод для гордости для любого носка, но это, как вы понимаете, налагает определённые обязательства.

Бабушка-туманница была расстроена - кто-то опять порвал её шаль. Уже во второй раз за неделю. Бабушка-туманница была не только расстроена, но и утомлена, ведь ей пришлось заделывать прорехи. Это чрезвычайно кропотливая работа: подхватывая расползающиеся петли аккуратно сплетать нити слабо серебрящейся невесомой пряжи, да так, чтобы и следа не осталось. По причине этой усталости во всегда безупречном пучке волос на макушке Бабушки-туманницы сейчас радом со шпилькой и запасной вязальной спицей соседствовала зубная щётка, а носок к собственному немому ужасу и восторгу обзаводился третьим по счёту большим пальцем.

- Пожалуй, достаточно, - произнесла Бабушка-туманница с великим сомнением глядя на дело рук своих, - Экий модник получился.

С этими словами Бабушка-туманница отложила вязание. Она неторопливо поднялась из уютного кресла, подошла к старинному платяному шкафу, чтобы вынуть свою чудесную пуховую шаль. За окном едва-едва занималась заря.

Бабушка-туманница перенесла шаль на подоконник и, распахнув окно настежь, улыбнулось заре как старой знакомой.

- Здравствуй, туманница, - сказала заря, - Сегодня я задержусь подольше, если хочешь.

- О, это чрезвычайно любезно с твоей стороны, мне так много нужно успеть, - и Бабушка-туманница не мешкая принялась разворачивать свою шаль.

Вот шаль невесомым облаком заструилась вниз из окна, вот она укрыла козырёк подъезда и ряд припаркованных машин, вот под шалью скрылась детская площадка с качелями и гипсовой фигурой слона, а следом и весь двор. Шаль укутывала улицу за улицей, приглушая звуки, убаюкивая, убеждая город поспать ещё немного. Вот уже весь город и его окрестности укутаны невесомым пуховым полотном. Подслеповато щурятся фонари, в каморке дворника Климыча запотевают стёкла, а бессонный поэт Евдохин наконец находит первую строфу для своей новой сентиментальной поэмы.

Бабушка-туманница расправляет последнюю складку на своей чудесной шали и принимается вязать её. Вязать из уходящего лунного света и ускользающих снов, из шёпота ветра в проводах и позавчерашнего дождя, из позабытых надежд и из пара, что выдыхает малыш, рисуя пальцем на стекле.

Бабушка-туманница вяжет свою чудесную шаль с очень давних пор, в те ночи, которые сочтёт подходящими. Она не задаётся вопросами: когда она закончит это вязание, и что будет, когда она закончит, и закончит ли она его когда-нибудь - всё это не имеет решительно никакого значения. В данный момент имеет значение лишь то, что кто-то опять делает в шали прореху! Бабушка-туманница крайне обеспокоена этим, и, чтобы спасти свою работу, встряхивает шалью над городом.

Шаль отрывается от земли и плавно поднимается над крышами. Фонари, обнаружив, что совсем светает, закрывают глаза, Климыч, зевая во всю ширь своей жёсткой бороды, берётся за метлу, а поэт Евдохин счастливо засыпает в черновиках. Шаль же, задевая щетинки телеантенн, истончается и скрывается в платяном шкафу, и город встречает первые солнечные лучи.

- Нет, это уже совершенное безобразие, и сегодня я найду негодника, - решительно восклицает Бабушка-туманница. Она основательно приводит себя в порядок: водворяет на место зубную щётку, обувается, запахивает пальто, повязывает шарф и, прихватив сумку-тележку для продуктов и трость для солидности, спускается во двор. Для чего сумка-тележка, спросите вы? Ну как же, ведь помимо поимки неизвестного вредителя следует ещё прикупить хлеба, молока и десяток яиц, что тоже является весьма ответственным и небыстрым делом.

Сперва следует на выходе из подъезда поприветствовать сидящих на лавочке соседок: Клавдисемённу из 17-й, Лизаветникитичну из 54-й и Марьпетровну из 68-й, но Марьсемённа сегодня не вышла, видать завтра дождь будет. После следует пожурить Петьку из третьего подъезда, за то, что опять гуляет своего спаниеля без намордника, и совершить ещё несколько столь же важных дел. И это Бабушка-туманница ещё не вышла за пределы двора!

Рано или поздно, точнее - ближе к обеду Бабушка-туманница всё же садится на автобус и едет четыре остановки до того места, где, как она поняла, и обитает тот негодник, что портит её чудесную шаль. По прибытии на место Бабушка-туманница аккуратно спускает свою сумку-тележку со ступенек автобуса, степенно спускается сама и обнаруживает, что оказалась в небольшом парке.

- Ну что ж, за дело, - произносит Бабушка-туманница и решительно направляется к уличному фонарю, - Фонарь, дорогой мой, вы не видели: не портил ли некто в этом парке моей шали?

- Сударыня, - фонарь был не очень доволен тем, что его разбудили, но считал себя обязанным сохранять вежливость. Он был почтенного возраста и полагал себя джентльменом, - Сударыня, прошу, возьмите за труд обратить своё внимание на то обстоятельство, что мой взгляд обращён вовсе не в парк, а на прилегающую улицу. Позвольте дать вам скромную рекомендацию: адресуйте свой вопрос газонному знаку или одной из сестёр-скамеек, они, должно быть, более сведущи. За сим откланяюсь, с вашего позволения.

Бабушка-туманница была крайне впечатлена вежливостью фонаря и решила последовать его совету. Газонный знак оказался небольшой табличкой с полустёртой надписью про мусор и ответственность, и этой своей полустёртости крайне стеснялся. Но ни он, ни сёстры-скамейки, ни весельчак мусорная урна, ни мамочка с коляской, ни пузатый дядька с пивом никак не могли помочь Бабушке-туманнице в её поисках. Она уже было совсем огорчилась и собралась возвращаться домой ни с чем, как услышала какой-то непонятный шорох в кустах орешника.

Бабушка-туманница раздвинула тростью кусты и с удивлением увидела там маленького худого котёнка, пегого с чёрным ухом. Котёнок увлеченно играл комочком бабушкиной пряжи, едва-едва видимым в свете солнца.

- Так вот ты какой, разбойник, - строго проговорила Бабушка-туманница, - И как тебе не стыдно портить чужой труд!

Котёнок выглядел крайне пристыженно, а Бабушка-туманница внимательней оглядела его убежище. Для этого хватило одного взгляда: пустая консервная банка и пара бумажных пакетов - вот и всё богатство. Также она отметила, что котёнок пусть на полкоготочка, но парит над корнями куста.

Да, это был летающий котёнок – такое иногда случается с котятами, которые не хотят вырастать в больших и взрослых котов и кошечек. У таких котят не возникает проблем с тем, чтобы спуститься с дерева или выбраться из подвального окна. Наверное поэтому люди таких котят обычно и не замечают – людей слишком отвлекает мяуканье обычных котов, которые спуститься с дерева сами не в состоянии.

- Вот что, пойдём-ка со мной, - решилась Бабушка-туманница, - Д умаю, мне есть что тебе предложить. Но при одном условии: больше никогда без спроса не трогай моей пряжи!

Котёнок согласно кивнул, вылетел из куста и проворно забрался в карман пальто к новой хозяйке.

Теперь они живут вместе. Бабушка-туманница неторопливо вяжет свою чудесную шаль и тёплые вещи на продажу, а котёнок озорничает и греет ей колени.

Если, гуляя туманным утром вы вдруг чихнёте, знайте, это котёнок опять пробрался в платяной шкаф и оставил на бабушкиной чудесной шали несколько своих шерстинок.