Быстрее вечерних волков

Глава 1

По слову исследователей античных текстов, древнегреческое слово "агон" означает миг максимального умственного и физического напряжения, (например во время погребальных состязаний,- состязаний в честь погибших воинов).

Всё-таки агон действие ритуальное и рассматривать его как некое спортивное мероприятия,- не вполне корректно. Наш зимний выход в горы афганского Бадахшана стал для меня символом такого агона. Пока мы добирались за визами в Хорог, докупали провиант и бензин, а потом караваном ехали в Ишкашим, в душах зрело предчуствие состязания с самым сложным противником,- с собой.

Переход афганской границы и оформление пермитов в Султан-Ишкашиме, были для нашей группы уже привычным делом и тоже не пугало.

Древние люди, (люди эпидефического мира), любили говорить красиво, (вспомним речь Ахилла в собрании мужей, - его речь построена по всем канонам античной риторики, и даже швыряние жезла оземь, - тоже своеобразная фигура речи, вернее, знак гневного и презрительного окончания речи). Соответственно, - если уподобить бадахшанских мужей древним, и говорить размеренно, но лаконично, следя за своими эмоциями и жестикуляцией, можно добиться успеха в любых переговорах.

В Лянгаре было допустимо холодно, и у духовного лидера провинции, - Пира Шо Лянгари мы жили, проводя дни в коротких перебежках между административными и полицейскими укреплёнными сараями и дуканами. Докупали шоколад, самосад мерзкий грязный бензин (для мультитопливной горелки). Организм ещё не включился в работу, и поэтому вся группа мёрзла на любом месте и ходила в пуховиках даже в натопленных помещениях. Пару дней мы "праздновали лодыря" потому что Санглич попытались захватить недружественные режиму группировки и ехать в Лянгар было нельзя.

Когда мы ехали по горной дороге в сторону Лянгара, то различили звуки выстрелов. До последнего мозг каждого слышавшего сопротивлялся, отказываясь верить, что звуки хлопков, где-то вдалеке на периферии морозного пространства, - это выстрелы.

Эта тревога не была агоном, - за рулём колесницы сидел человек из дома Шо Лянгари, и наши жизни целиком зависели от его навыков. Внутренне я весь сжался, сжал челюсти, так, что зубы заскрипели и оскалился. Время потекло очень медленно.

Колесничий крутил головой, чуть ли не на триста шестьдесят градусов, как будто хотел углядеть стрелявших, (очень вредная привычка, - водитель должен следить за дорогой). Я сделал то, что умею делать очень хорошо, - высунул в окно камеру и нажал на кнопку «rec».

Наш стратег заставил водителя продолжать движение. Голос у него был как у робота, - со стальными обертонами. Задача была простая, - ехать во что бы то не стало, не останавливаясь. Так было больше шансов не превратиться в мишень.

Когда звук выстрелов стих пропал и страх. Все принялись шутить. Водитель даже врубил кассету с песнями Ахмеда Зоира. Песни Зоира были вполне себе европейские, - можно было уловить и мелодии АББЫ, переложенные на восточный манер.

Пришло время покидать тёплый салон автомобиля, - наш Стикс мы переплыли. Теперь, по законам мифа, оглядываться назад и сожалеть нельзя, - иссякнут моральные силы.

Мы растентовали багажник и сгрузили наши рюкзаки. Вот теперь вес, который предстояло нести на своих плечах был очень в тягость. Это те же тридцать килограмм, что и всегда, - но первые дни марша этот вес прижимает тело к земле. Мы распрощались с водителем, условились о дне и точке рандеву через две недели. Он помахал рукой, прыгнул в свою украшенную портретом Ага-хана колесницу и укатил в Лянгар.

Нам нужно было, не смотря на мороз, снять с себя пуховики, запаковать их под клапана рюкзаков и отчалить наверх, - к безымянным высотам.

Первые два дня шлось тяжело, но это не было агоном. Обычный марш, - не более того и не менее того. Угрюмые облака нависали над горными грядами, и солнце больше не показывалось и не радовало нас теплом. Словно мы погрузились в мрачное и холодное царство Аида. Не в само царство, но в его преддверие. Заход на ночёвку мы сделали по ранним сумеркам. Поставили три наших палатки, напилили лавинной лопатой снежных кирпичей и обложили наши кущи. Первую ночь собрались в командирской палатке и устроили возлияния. Ночью температура была -35, но от общей усталости и угнетённости организма, холод ощущался не критично. Помню, как ночью много раз ворочался на пенке, и чувствовал, как через щели и трещины моего каримата уходит драгоценное тепло. Потом я забывался коротким сном и крутился на куске своего коврика, боясь съехать с неё и отморозить какую-нибудь важную часть тела.

На вторую ночь шагалось уже легче, вещи в рюкзаке легли как надо, а в сон я провалился без сновидений.

Агон начался в тот день, когда мы, следуя вниз, обессиленные, решили сделать ночёвку, на берегу реки, имея в предмете выйти на следующий день в точку финиша. Я шёл крайним, отставая от всей группы минимум на час. Мыслей в голове никаких не было. Для того, чтобы упереться палками в камни и сделать шаг, мне требовалось собрать всю волю. Мысли разъезжались. Было настолько тяжело, что я не мог даже поднять взгляд на удаляющуюся группу, - а это было очень важно, - сквозь пасмурное, недоброе небо засечь место, где они перешли на противоположный берег реки. Иногда я терял равновесие, или палка застревала между камней. Мне было безразлично, - упаду я или не упаду. На очередном повороте тропы я увидел Тунгуса сидящего на камне. Он ждал меня. На спуске с отвесной стены у Тунгуса выскользнули из-за оттяжки рюкзака дуги от палатки. Ему тоже было нелегко, но насколько нелегко, - неизвестно. Мы шли в полном молчании, так как сил, чтобы говорить не было. Правая нога, на которой мне делали операцию металлоостеосинтеза (вставляли железки), опухла. И каждый шаг приносил боль. Потом эта боль хоть и не ушла, - но я перестал обращать на неё внимание. На острых гранях тропы никто никого не страховал, - (каждый страхует себя сам). Я понял, что если упаду и убьюсь, - это не принесёт облегчения. Также я знал, что если встану столбом, чтобы отдышаться, я могу просто соскользнуть вниз и получить либо травму, либо смерть. Поэтому я старался как мог идти вперёд. Через десять часов непрерывного марша мы достигли ровной площадочки на правом берегу реки и развели костёр. Тунгус ставил свою палатку с моими дугами. Спать решили в тесноте. Пеммикан съели едва тёплый, запив холодной водой из термоса (термоса заправляли десять часов назад).

Когда я залез в спальник и вытянул разутые ноги в блаженной истоме, поступил приказ вставать, собираться и пилить вниз ночью. Ситуация в провинции поменялась, водитель вышел на связь и сообщил, что нам надо спешить.

С совершенно пустой головой я вылез из тёплого влажного спальника, собрал своё снаряжение и мы пошли вниз в кромешной тьме. У меня не осталось никаких эмоций.

За двести метров до спасительного света фар машин, которые должны были забирать нас, я проломил ограду какого-то сарая. протопал насквозь через огород, сопровождаемый лаем собак и совершенно спокойно, даже насвистывая какую-то мелодию, чтобы не терять лица, подошёл к машинам и стал помогать грузить нашу снарягу и швартовать её в кузове.

Глава 2

ОДИН ХОДОВОЙ ДЕНЬ

Через пятеро суток маршрута, когда мы набрали нужный темп, на нашем пути неожиданно оказалась пасека. Накануне, неизвестные пастухи стали совершать непонятные эволюции со своей отарой. Пастухи делали набор высоты туда, где выпас отсутствовал.

Ренат Енотович расценил этот ход, как преддверие визита к нам незваных гостей, поэтому решено было переправиться через реку, как стемнеет. Действительно, при более вдумчивом наблюдении за двумя людьми с отарой, один из них никак не походил на пастуха. Неизвестный компаньон пастуха был больше похож на соглядатая.

Интуиция нашего командора не подчинялась формальной логике, но мы прекрасно понимали: по тому, как взлетели птицы, по тому, какие тропы в клиссуре избрали пастухи, нам надо совершать те, или иные действия. Действий в горных районах не так много и сводятся они либо к набору высоты, либо к преодолению труднопроходимых преград, либо к сбросу высоты.

Под ногами хрустели камешки, и бесшумно двигаться не очень получалось.

Воды было по колено, что сулило переход более — менее, без травм. Течение было сильное. Холодная вода подбадривала. Мы два раза меняли порядок при переходе, и наконец, когда выбрали нужную конфигурацию, река неожиданно закончилась. Решили сохнуть на ходу, врубили крейсерскую скорость, и шли достаточно долго, пока не обсохли. Показалась луна. Она и высветила нам пасеку.

Хозяева пасеки показывали знаками подойти и разделить с ними трапезу. Мы, стоя, вежливо подождали за вылинявшей под горным солнцем палаткой — «памиркой», когда обитатели пасеки закончат намаз. Потом попросили разрешения скинуть рюкзаки и попить чаю. Одного из присутствующих мы опознали, — накануне, на днёвке, Енотыч, наблюдая за местностью, заметил парня в белой майке и синих тренировочных штанах, который нёс по тропе наверх барашка. Этот парень был среди пасечников, — беззаботно улыбаясь, он колдовал над чайником. Познакомились. Его звали Саидмуммин, или проще — Саид. После долгих уговоров присесть мы тяжело опустились на скинутые рюкзаки, но нас буквально перетащили на тёплые и мягкие бордовые курпачушки (азиатские матрасы). Трапезничали до поздней ночи. После мокрого перехода стал одолевать сон. Хозяева стали молиться о нашем благополучном пути. Когда голос старшего умолк, все провели ладонями ото лба к подбородку и старейшина встал из-за стола. Встали и мы.

Я стал в полудрёме доставать из рюкзака палатку. Только вытащил край тента, как ко мне подбежал Саид и стал засовывать мой тент обратно в мой же рюкзак. Боролись долго.

Нам показали место где ночевать, — старую, выцветшую до белого оттенка брезентовую палатку.

Изнутри «памирка» выглядела вполне опрятно. Распределив между собой часы ночной вахты, стали укладываться. Мы расстелили кариматы внахлёст, влезли в спальники и моментально уснули.

— ЧИ-ЧИ!

В четыре часа мы подскочили от тревожного «чичиканья» дежурных. Стали вслушиваться. Приехала машина, хлопнули двери, звякнул металл. кто-то вылез и начал вежливый разговор со стариком. Старик ответил односложно. Приехавшие постояли минут пять, потом сели в машину, хлопнули дверьми и отчалили в обратном направлении.

Только утром, я сообразил, что выстави мы палатку, она сразу бы бросилась в глаза приехавшим. В условиях бардака, когда очень прозрачна граница между своими и чужими, нам могло это выйти боком, потому что чужак это не только гость, но ещё и пожива.

Провожать нас до кишлака, старик отправил Саида, чему мы были несказанно рады: — выросший в горах Саидмуммин видел и слышал дальше нас, горы знал, как свои пять пальцев, и был настроен более чем дружелюбно. Вместе с Саидом шагал его верный товарищ, — пёс Мадан с зелёным бантом на шее.

Мадан этот, при повышенной температуре воздуха, совершенно не соблюдал питьевой режим и вдоволь лакал из хрустальных ручейков, которые попадались на тропе, чем вызывал у нас искреннюю зависть. Людям пить вдоволь можно было только на закате, на биваке, да и то, не ледяную воду, а чай.

Утешал курут, которого нам надавали в таких количествах, что выпади камень курута, например, из клапана моего рюкзака, на голову снующего под ногами Мадана, последнего точно бы пришлось госпитализировать с сотрясением мозга.

Русским языком Саидмуммин практически не владел, о географии земли имел достаточно скудное представление. Однако это не мешало нам болтать совершенно искренне, о различных вещах. О том, как летает самолёт, о том, как лучше нести заплечный груз, а также о том, где лучше пить воду в горах и в какой час суток. Через пару дней дотопали под кишлак, и распрощались с весёлым пастухом.

Деревьев тут, (кроме моментально сгорающей, с пряным дымом, файруллы), практически не было. Воду кипятили на кизяках, отчего комбинированные алюминевые котелки окрасились в оливковый цвет и стали прилипать к рукам. От доброты пастухов нам перепали бараньи шкварки и засушенные ломтики лепёшек. Всё это существенно отягощало группу, но делало двухразовый приём пищи по-восточному колоритным. Чай закончился, вместо чая заваривали чабрец и мяту.

Поскольку пастухи и их собаки, тоже ходят по радиальным маршрутам, наши с Саидом пути ещё раз пересеклись. Он упрямо ломился из кишлачной зоны с двумя связанными и перекинутыми через плечо пакетами. Мы наблюдали за ним в бинокль, пока он не пропал из виду. Направление он нам показал не совсем верное. Пока привязывались по карте, методом «квадратно-гнездовой засечки», потеряли один ходовой день. Ворчали на Саида.

Ночью на перевале выпал снег. Нитка маршрута в очередной раз изогнулась в самом причудливом направлении. Следующей ночью какие-то бандиты пытались обстрелять нашу группу, и пришлось бы очень туго, если бы не сверхчеловеческая интуиция Рената.

Почуяв неладное он дал нам на сборы в кромешной темноте около двух минут, после чего встал в «голову» нашей колонны и погнал нас вверх. По пути мы чуть не лишились жизни, зайдя на склон типа «бараний лоб». Я помню безотчётное чувство страха и постоянное внутреннее сомнение: «это всего лишь дурной сон!»

Сделав жуткий ночной набор, практически вслепую, мы утвердились за камнями и стали наблюдать во все стороны. Но главным образом следили за тем, что творится ниже. Глаз не сомкнули всю ночь.

К рассвету Ренат с помощью бинокля удостоверился, что опасности нет и мы, наконец, сделали сброс к реке. Спали по очереди практически на склоне, а под головами шумела горная река.

Через месяц после возвращения, мне позвонил Енот Енотович, и сообщил, что пойди мы так, как хотели изначально, угодили бы точно к нехорошим людям в когти. Восемьдесят из них ушло в неизвестном направлении, одного поймали егеря, он и подтвердил информацию о местоположении их лагеря.

Нас разделял ровно один ходовой день.

ФОТОГРАФИЯ

Перед наступающими сумерками, к урюковому саду, где я гнездился со своей радиостанцией, подвалила толпа ишкашимской молодёжи.

— «Пойдём, почайкуем!» — сказал старший из парней, в нахлобученной на голову пограничной панамке, полы которой были порезаны и причудливо закручены в узелки, как дреды у африканца. Я глянул на свой «Гаррис», устремивший антенну вверх, на хозяина дома, по имени Бек, на его жену, которая шла с ведром воды с арыка, и отказался. Обычно молодые люди либо вежливо пытаются напоить гостя, либо рассчитывают на экспедиционный этанол. В этот вечер я опять трапезничал у Бека, пил горячий «ширчо» с маслом, ел лепёшку, а потом, отвалившись на цветастую курпочушку смотрел в бездонное небо, которое в Азии кажется гораздо ниже, чем в привычной нам средней полосе.

На время акклиматизационного выхода группы на «Маяк», мне предстояло сидеть на связи, для чего многоуважаемый и высокочтимый Мурадбек отдал нам ключи от своей квартиры, напротив ишкашимского базара. Однако первые дни мне не спалось под крышей, и собрав минимум вещей и радиостанцию, я побрёл куда глаза глядят. По пути мне попался землероб с ишаком, который на прекрасном русском языке осведомился, откуда я приехал. Я назвался, после чего он представился, сказал, что при Союзе было жить куда комфортнее, и пригласил выпить чая к себе в дом.

Дом представлял собой типичное памирское жилище, — с окном в крыше, пятью столпами, между полом и потолком и портретом Ага-хана, обрамлённым искусственными цветами. Больше всего поразила меня библиотека, где можно было встретить такие редкости как дневники Бисмарка в двух томах, издания тридцатых годов, много дореволюционной литературы, и огромное количество медицинской литературы. Оказывается, один из родственников Бека был врачом, учился и практиковал в Питере, и оставил в наследство солидную библиотеку.

Жить я перебрался в сад, чтобы не тревожить людей, оказавших мне гостеприимство. Они долго упрашивали переместиться под навес, но увидев, с каким комфортом я обитаю в палатке, и прослушав байки о ночных бдениях у радиостанции, оставили всё как есть. Утром я бегал два километра, в качестве зарядки, и только успевал здороваться с местными жителями на ходу. Потом мы завтракали и отчаливали на поле.

Один раз я потратил полчаса на то, чтобы спуститься к Пянджу по камням, заваленным бытовым мусором. Поглядел на ту сторону речки, куда предстояло отправиться через две недели. Ничего особенного. По склонам афганской стороны спешили копытные с пастухами. По дорогам пылили машины, как правило, внедорожники.

Пару раз я спрашивал у местных про мумиё. Говорили, что в данный момент мумия нету, а на афган-базаре покупать не стоит — похоже на подделку.

К пятнице мы сконнектились с Валеркой, который ехал присоединиться к нашей группе из Бишкека. По пути он намеревался наведаться в Хорог, в афганское консульство, где ему должны были шлёпнуть печать в его загранпаспорт, и отдать на руки наши паспорта. К вечеру я уже ждал его напротив входа на притихший базар, около колонки с водой. Местные дети вертелись с вёдрами тут же, норовя угостить урюком, или просто сказать что — нибудь по — русски, в знак уважения к гостю.

После восхождения и акклиматизации в Киргизии, организм Валерия требовал пожрать, и поэтому мы отложили поход к Беку на лепёшки, наведались в ближайшую лавку, прикупили макарон, чаю и пару дынь, и пошли пировать в квартиру Мурадбека. Отметить, так сказать, торжественную смычку. Оставшееся время пребывания в пограничном Ишкашиме, перед переходом в афганский Султан-Ишкашим, мы дефилировали между рынком, квартирой и Бековыми апартаментами, заходя в урюковый павильон ко времени регламентного выхода на связь.

Каждый вечер мы выходили с четырьмя вёдрами на колонку, — набрать воды на день. Рядом с колонкой бежала в величественный Пяндж вода в арыке, в соседних арыках женщины стирали бельё, там же звенел детский хохот и крики.

Возвращаясь мы устраивали чаепитие, залегали в спальники и включали на телефоне радиоспектакль 70-х годов прошлого века «Остров сокровищ». Потом переговаривались между собой фразами из произведения Стивенсона.

К моменту возвращения группы связь пропала совсем. Мы стояли с Валерием на дороге, и оживлённо спорили. По всему выходило, что нам надо собираться и ехать искать пропавших, по приблизительной нитке маршрута. С жаром жестикулируя, решали, когда выдвигаться и что брать с собою. Мы шли по тропе, а за нами тихо-тихо катилась «тангемка» с неработающим двигателем, из окна которой, высунувшись по пояс торчал Енот с фотоаппаратом. Он запечатлел нас спорящими и обильно жестикулирующими.

Фотографию эту я храню до сих пор. На обороте Ренат каллиграфически вывел :

«Валера и Костя спорят о времени выхода на поиски нашей группы». Совсем как картина Верещагина, где муллы поспорили по дороге на базар.

Глава 3

В последние дни нашей радиалки в горах Кухистана всем пришлось очень туго. Над нами, на перевале Шайед вспыхнул бой между гвардейцами и преступниками, которые сбежали из-под стражи и пытались спрятаться в горах. Вечернее небо над перевалом озарили яркие сполохи, потом всё стихло. Ползти на перевал дураков не было. Гвардейцы заняли позиции под перевалом и занимались интенсивным радиообменом и перекладыванием ответственности друг на друга. Мы стояли лагерем на летовках, ниже по реке. Командир отряда самообороны по имени Мухаммади со своим штабом милостиво принял нашу съёмочную группу под своё крыло.

Река Зид мирно протекала по местности, где мы стояли. Утром два солдата и пастух Саидмуммин делали прекрасный плов, днём мы с Шафиковым приводили в порядок потрёпанное снаряжение, вечером рубились с Мохаммади в шахматы на отжимания. Жизнь текла своим чередом,- преступники давно уже ушли с перевала выше, однако приказа сворачиваться Мухаммади не давали.

На третий день стояния Мухаммади созвал нас под командирский тент на шахматы и предложил нам поехать в составе колонны в столицу. Было понятно, что пока не закончится операция по поимке мы не сможем покинуть страну. Мы согласились.

Дорога заняла меньше суток, а разместились мы в историческом здании с красивыми резными узорами на воротах, - бывшая медресе. Спали наконец на ровном, - на полу спортзала. Однако, туалет располагался на улице.

Утром мы с майором Шафиковым пошли читать древние надписи вязью и фоткать узоры. К нам подошёл убелённый сединами старец в халате и представился смотрителем. От почтенного смотрителя мы и узнали, что бывшая медресе теперь, - Политехнический университет, крупнейшее учебное заведение страны.

Шафиков назвался художником и искусствоведом, который любит и изучает древний Восток. Я тоже не стал врать, сказал, что я видеоинженер и потряс пресс-картой.

Вечером приехал Мухаммади и привёз много еды, шесть раскладушек и восемь комплектов постельного белья в цветочек.

Мы спали в спортзале на кариматах и пользовались спальниками, поэтому от раскладушек и белья отказались, и передали спальное снаряжение солдатам. На следующее утро излишки комплектов солдаты загнали на базаре, а нас подогрели местным вином (довольно неплохим). Жить стало веселее.

Выходные заканчивались, а с понедельника в универе должна была продолжится учёба и мы переживали, что нас выгонят из спортзала на улицу и нам придётся тратиться на неуютные гестхаусы.

Вечером, когда я лежал на траве во внутреннем дворике, а Шафиков делал наброски в блокноте, на территорию медресе приехала целая кавалькада гражданских машин. Не успели мы глазом моргнуть, как повсюду засуетились барышни в халатах и платках, юноши в костюмах и с целлофановыми пакетами, в которых приятно позвякивало бутылочное стекло.

Где-то минут через двадцать к нам подбежал юноша в мешковато сидящем двубортном костюме. Юноша остановился перед нами, закатил глаза к небу,

(очевидно вспоминая заученный текст), и сообщил на пиджине, что почётный академик и что-то там, ректор университета просит нас почтить присутствием его кабинет. Переодеваться было не во что и мы пошли как есть.

Кабинет ректора был щедро устлан коврами.

Но сидеть предстояло не на полу, как обычно, а сидя на стульях. Стол просто ломился от всевозможных яств, - местные вина, вездесущий плов, кабоб, шурпо, пироги, лепешки, курут, разные фрукты. Посуда была одинакового размера. Около тарелок на салфетках лежали вилки и столовые ножи. Стол был прекрасно сервирован. Фужеры были стеклянные! Мы за месяц в горах отвыкли от такого.

Мы представились ректору, косясь на яства. Ректор был невысокий, крепко сбитый седой гражданин в клетчатом пиджаке, шляпе и джинсах. Он носил бороду – испанку, (привилегия, которая позволена лишь избранным). Звали его Фарваз.

Товарищи! - сказал ректор на чистейшем русском, - тут у нас и выпивон и закусончик! И принялся трясти нам руки и обнимать нас.

Ректор политеха оказался не дураком выпить и подзакусить. Званый ужин прошёл довольно весело. Ректор в молодости учился в Москве, и по-русски шпарил очень хорошо.

На следующий день мы переехали из спортзала в домик, где жили преподаватели и смотритель с семьёй.

Питаться стали безвоздмездно в студенческой столовой, - ректор распорядился. Вечером нас закармливала пловом жена смотрителя, решительно отвергая все наши попытки купить еду или компенсировать провиант деньгами.

Потом ректор, упирая на то, что мы с Шафиковым имеем дипломы о высшем образовании, попросил нас почитать лекции, «чтобы давать мозгу труд», - как он выразился. Я читал филологам-русистам про поэтов Серебряного века, а юноша в костюме не по размеру, - переводил.

Ренатыч читал искусствоведам композицию. Переводчик ему не требовался.

Глава 4

В гостях у пира Шо Лянгари

Солнце зашло за горизонт и сразу похолодало. Мы стояли с Валеркой у дверей, и каждый раз, когда двери открывались, по телу пробегала волна тепла. Мне ещё подумалось: откуда там взяться теплу?

Когда мы находились внутри, в этой глинобитной мазанке, Ренатыч с Валерой пытались растопить местную печку — буржуйку, но особо в этом не преуспели. За две командировки я привык к Лянгару с его неторопливыми обитателями, женщинами, целиком закутанными в синие драпировки, к мужикам в резиновых калошах, длиннополых одеждах и шапках — паколях, к чумазым детям, к ишакам, пришвартованным к лежащей на арыке башне от советского БМП-1, и ко многому другому.

А в Лянгаре была зима. Снега нет, но холод такой, что хочется скорее на марш в горы. На заднем плане кипит жизнь. Кто-то тащит на верёвочных крошнях какую-то панель, куда-то едет бело-зелёный джип с надписью «ПУЛИС» на фарси, морда бородатого дуканщика торчит из дукана посреди ношеных армейских бот и дамских туфель, грязный детёныш катит кучу железа в тачке.

В голове у меня играла композиция Пьяцоллы «Зима в Буэнос -Айресе». Между тем, нам всем подготовили документы, и местный духовный лидер Пир Шо Лянгари прислал своего нукера, которого мы прозвали «Чичероне».

Они с братом прибыли на красном и чёрном джипах, на бортах которых угадывались следы демонтированной кустарной брони. На приборной доске у братьев красовались искусственные виноградные грозди, дорогие ткани с бахромой, портрет Ага-Хана IV в рамочке, и многое другое интересное. В салоне у очкарика играл Ахмад Зоир. Причём пелось что-то европейское, но что именно, моё ухо уловить не могло. Чичероне был облачён в длиннополое тёмное драповое пальто, рыжий паколь и джинсы. На плече у него висел укороченный АК-47, по всей видимости, чехословацкий, с деревянной тактической рукояткой. Магазин у него был один-единственный, торчащий из карабина. Наверное, он считал, что этого достаточно для статуса переводчика и администратора. Мы же, в свою очередь опасались, как бы чего не вышло, при неожиданном раскладе. Чичероне запросто мог увлечься стрельбой в неизвестном направлении и испортить по чистой случайности кого-нибудь из гостей.

Его брат являл собой полную противоположность администратору. Под пуховкой у него угадывался разгрузочный жилет забитый магазинами, радиостанция, а карабин он держал на груди, правой рукой за пистолетную рукоятку с указательным пальцем над спусковой скобой. Сразу видно — человека учили Люди. По-английски он говорил вполне сносно. Паколей он, как видно не признавал и катался в шерстяной армейской шапочке.

Получив документы, мы загрузились в джип вишнёвого цвета и поехали из Султан-Ишкашима в Лянгар по горной дороге над величественным Пянджем. На таджикской стороне белели домики бывшего московского погранотряда, тополя Ишкашима, двухэтажные дома, в одном из которых мы жили, ожидая перехода через границу. По дороге нам попадались юноши с ишаками, юноши с хворостом и встречные машины, в основном джипы.

Вот эти «в основном джипы», числом два и поделились с нами горючим, когда у Чичероне в машине закончился бензин. Заправлялся он впрок, аккурат на полдороги. Такое было у человека свойство характера. Но любая внеплановая остановка, — это для стресс для гостей.

Брательник чичеронский, (который плёлся на своей колымаге в хвосте), тормознул едущий навстречу джип, прибежал к машине, взял канистру и воронку, и вернулся с бензином, который стал заливать в бак. Причём, автомат ему никак не мешал, болтался себе на груди. Со второй встречной машиной процедура повторилась.

Печка у брата в салоне была включена немилосердно. Грело так, что хотелось подольше торчать на дороге с открытыми дверями, хотя это было небезопасно. Залившись горючим, наш караван из двух машин тронулся дальше. Надо было отрываться от гостеприимных хозяев и валить в холод наверх, на свой страх и риск.

Глава 5

Первое знакомство

На афганском КПП Султан-Ишкашим у нашей группы нежданно-негаданно отобрали бензин.

Пограничники очень удивились, когда при досмотре вещей обнаружили купленный еще в России целлофановый пакет с изображением дамы неглиже. За порнографию и эротические изображения в Афганистане полагается очень строгое наказание. Но на наше счастье, пока мы мариновались в Ишкашиме, Бахмуров ночью заклеил на пакете голые женские сиськи армированным скотчем. Пограничники были поражены и попросили нас сначала отдать этот пакет, а потом и продать. Но тщетно. Громов сказал им по -русски: «Что моё, волкИ, — то моё!»

А вот бензин мы так и не уберегли.

Пришлось кормить примуса бензином, купленным на шумном рынке в Султан-Ишкашиме. Пока мы делали разрешения — пермиты, и регистрировались в местном МВД, мимо нас дефилировал представитель местных служб, в чёрной олимпийке, который сначала наблюдал за нами, стоя невдалеке от КПП, а потом проявлялся на нашем маршруте до Казидеха, сохраняя, впрочем, дистанцию.

В Казидехе, мы стали жертвами местного гостеприимства, и потеряли ещё один день. Весь вечер представитель фонда Ага-хана пытался навязать нам проводника, который знает тропу, и поможет избежать мин. Но позже оказалось, что одному ему будет скучно, и поэтому надо оплатить двоих проводников, а также ишака… Ишаку в свою очередь, тоже могло быть скучно, поэтому неизвестно, чем бы закончилась эта эпопея, если бы мы согласились на условия местных жителей.

Оказалось, что местный «полупроводник» выше 2500м не поднимался, потому что для выпаса скота там мест практически нет.

Группа решительно отказалась от проводников, спокойно переночевала в местном саду, никому не заплатив ни копейки, и утром, отвязавшись от назойливых хозяев, стартанула по ущелью наверх. Приезжая в Афганистан, надо приучить себя торговаться до последнего, иначе есть риск уехать вообще без копейки.

Скорость несколько снижалась на опасных участках тропы, где следовало быть внимательными к тому, что имеется под ногами. Некоторое время в голове колонны шёл Ренат, и тщательно осматривал лежащее перед ним пространство на предмет мин.

После набора 500м по высоте, опасных участков стало меньше, а идти стало легче. Скорость увеличилась, однако потеря времени навёрстывалась медленно. Перекусывали на хрустальных ручейках, отдыхали по очереди, и потратив час-полтора шагали выше.

Из человеческих следов на тропе были только следы резиновых сапог одного пастуха, что встретился нам на второй день пути.Тропа ясно читалась под ногами, и по карте выверяли только пройденный километраж. Но и так всем было ясно, что надо идти вперёд и вверх по ущелью реки Казиди.

Около третьего дня пути набор увеличился, и дышать стало труднее, всё чаще приходилось стоять, уперев палки в плечи и глотать сухой воздух. А в горле в это время было ощущение битого стекла и великая сушь. Однако головные Чижик и Апраксин с Бахмуровым, держали такой темп, что иногда, смотря снизу верх, на их уверенные шаги по склону, приходилось только диву даваться, их маршевой тренированности.

На стоянке Андрей Громов, который соединял функции фотографа и медика, наделял группу витаминками, умудряясь при этом фотографировать обгоревшие и опухшие рожи, со следами простуды на губах.

На 5000м поставили базовый лагерь. Когда группа восхождения и группа сопровождения, стартанули наверх, мы с Ренатом соорудили по периметру лагеря невысокую каменную стенку, расчистили место под ещё одну палатку, на случай экстренного спуска групп. С каждым днём стенка всё росла и росла в высоту.

Слева от пяти точек, ползущих вверх по леднику, с оглушительным грохотом сошла пушистая белая лавина. Навредить им она не могла, однако нам было тревожно наблюдать это снизу.

Группа сопровождения, (Андрей и Валера), вернулась через два дня. Как раз успели к чаю, который мы приготовили, используя сжигаемый мусор как топливо.

Ночью смотрели на вспыхивающие в тёмном небе зарницы.

На следующий день Валера, Ренат и я отправились потренироваться в ледовом лазании по леднику. Это действие имело своей целью, улучшить нашу высотную акклиматизацию, и отработать экстренный подход к группе восхождения, на случай несчастья. В общем, кувыркались мы часа четыре, и к ужину вернулись в базовый лагерь. После набора и спуска спалось очень спокойно. Воздуха хватало, никто не задыхался. Однако лица у всех были, как после недельного запоя.

Само восхождение Чижик, Денис и Юра начали неожиданно, взошли на 7492, что называется, на кураже, опережая все запланированные сроки, и начали нелёгкий спуск. Потому что спуск, это всегда тяжёлое мероприятие, намного тяжелее набора. Их решительность подарила группе пять лишних дней. В тот же день в базовом лагере собралась вся группа и отпраздновала успешное восхождение. Излишек раскладки мы оставили в мешках, привалив их камнями, весь мусор нещадно пожгли, и не теряя времени начали скатываться вниз. Предстояли долгие диалоги с обитателями афганского КПП, так как мы попадали в их странный график выходных при переходе границы. Погода благоприятствовала нашей концессии, вплоть до 31 августа. Потом вдруг неожиданно начало моросить, небо стало хмуриться и, погода, словно подгоняла нас вниз. Но чем больше группа делала сброс по высоте, тем легче дышалось и шагалось.

Опасные участки тропы мы пролетели достаточно стремительно. Словно гора говорила нам: — вам дали насладиться победой, пора и честь знать. Перед выходом в Казидех, мы встали на небольшой удобной площадке на берегу реки, и решили переночевать, чтобы наутро выйти «в люди».

По вечерам вокруг селения могло быть опасно. На обратном пути нас ждали приятные сюрпризы. Муродбек договорился о том, что нас, как дорогих гостей примет в Казидехе местный духовный лидер — Шо Лянгари. Смотреть на нас прибежали почти все обитатели близлежащих домов. Мы раздали детишкам остатки шоколада из раскладки, и они довольные, побежали по домам. Их родители приходили смотреть на русских по очереди. Мужчины, заходили и выходили в дом. Женщины хихикали, глядя на нас через открытое окно. А группа спала себе безмятежно.

Нам предстояло вернуться в Лянгар на следующий год, зимой.

Глава 6

Новый год в Афганистане

У Шо Лянгари нас покормили ужином, с обязательным омовением рук до и после. Выглядел процесс весьма интересно. Пришёл босоногий чумазый слуга с чайником и узорчатым тазиком. Тазик он индивидуально клал перед каждым на стол, а потом омывал каждому руки из чайника. Второй чумазый принёс в треугольных крошнях немного хвороста и всё время топил печь.

Клозет у старика Шо был что надо — евросантехнический, жалко, что не отапливался. Изнутри у Лянгари было уютно: печь, стол, китайские обои, и полати для спанья. Пять столбов, подпирающих потолок и отверстие в этом самом потолке, причудливой многогранной формы. Окон не было.

Вечер мы потратили с пользой — закручивали в скотч суточные порционы с провиантом, и подписывали, какой пакован идёт на какой день и в какое время. Это экономило уйму времени. Выхватил порцион из рюкзака, например, на завтрак, а там — гречка, шоколадки, сухофрукты. Ненормированно шёл пеммикан (обычно по ложке в миску каждому), и заварка.

Утром надо было покидать гостеприимного Пира Шо, и двигать наверх, через кишлачную зону вверх по течению реки. Немного снега лежало под ногами. Холод ощущался весьма и весьма. Братья довезли нас до начала тропы, по которой мы и начали путь наверх. Правда, пришлось сделать большую остановку, — переупаковать рюкзаки и раздеться.

За один день мы сделали небольшой набор и искали место для постановки на ночёвку.

Мы вставали биваком на более-менее ровном пятаке. Речка протекала справа от нас. У большого плоского камня развели костерок, благо сухая растительность ещё была. Когда мы поднимемся выше, тогда и наступит очередь газа и бензина для мультитопливной горелки. Наверх нас сопровождал караван Пира на ишаках, шедший в сторону границы вдоль реки.

Караванщики снимали нас на свои сотовые гаджеты, и я прописал пару планов с ними на свою камеру. Они ухмылялись и махали руками. К вечеру они попрощались отвалили по своим делам, на свои клисуры. Пока тропа, отмеченная турами была ровная, ноги отдыхали. Еще можно было поставить ботинок на относительно ровный грунт. Мы тихо шли вдоль реки. Река текла себе вниз, вселяя в меня совершенно зимнее спокойствие. Очень мёрзли пальцы в темляках трекинговых палок, пришлось поверх флисовых перчаток нацепить варежки, пристегнув их к петлям на рукавах парки.

Режим хождения был такой — сорок минут идём, двадцать минут отдыхаем.

Очередной бивак мы сделали на закате ходового дня у замёрзшего и припорошенного снегом горного озера. Чиж с ледорубом и каном спускался к озеру, прорубал лунку и начерпывал оттуда воды два или три раза. Остальные ставили лагерь.

Стали делать набор. Сначала идти было тяжело. На двух тысячах организм отвык от нагрузок. Часто останавливались, снимали с себя лишнее, поправляли рюкзаки, переупаковывались.

Ровная тропа закончилась, начались камни. Камни песочных, шаровых, красных цветов с прожилками и вкраплениями пятен различного цвета. По ним приходилось ломиться вверх, балансируя на этих нагромождениях. Иногда наконечник палки попадал между камней и заклинивался, приходилось на ходу выдёргивать его, лишая себя дополнительной точки опоры. На склонах, расположенных достаточно высоко над рекой, палки приходилось сдваивать, чтобы не съехать вниз и не убиться.

Выше четырёх тысяч, чтобы поставить бивак на пронизывающем ветру, при сильном, почти за сорок градусов, минусе, требовалось напилить лавинной лопаткой кубиков снега, оттаскать их к палаткам, и обложить их по периметру. Получалась своего рода стена из кирпичей снега, которая не давала ветру продувать палатки. Готовка еды была отдельным действием и ритуалом. В тамбуре нашей с Тунгусом палатки сидел я, окружённый джетбойлами, и добавлял из кучи снега под ногами, снежные круглые куличики в воду, которая растапливалась. По очереди во все три джетбойла. Потом добавлял ещё и ещё. В течении часа все три закипели и в два я засыпал заварку, а содержимое одного добавил в автоклав Чижа.

Чиж топил снег в автоклаве, пользуясь мультитопливной горелкой, которая питалась местным бензином весьма невысокого качества. Сидел он во второй палатке, расставив свои ноги, а между ног его как раз помещалась горелка, баллон с насосом и пакованы с провиантом. Под самим пиком мы вышли к плато. Встали в центре этого блюдца, окружённого со всех сторон вершинами, с которых каждые полчаса скатывались с громом лавины, клубясь белыми насыщенными облаками и постепенно сходя на нет, приближаясь к плато. Попытка восхождения на вершину прошла неудачно. Времени было в обрез, и нам надлежало возвращаться. Стоянка на «блюдце» была тягостной, поскольку пики скрывали от нас солнце. Мороз крепчал, и на нашем термометре бордовая ртуть ушла за отметку минус сорок.

Сам Новый год мы отпраздновали, соорудив из трёх трекинговых палок трипод. К триподу примотали скотчем плоский фонарик, так чтобы он светил вниз. Снизу установили карманную ёлочку, которую приберёг специально для такого случая Тунгус. Пока было светло, водили вокруг ёлки хороводы. Потом собрались в Чижиковой палатке пить спирт. Спать легли в 22:00.

На марше вниз как-то совершенно не вспоминалось о холоде, и о перекусах. Вечером вернуться к Пиру Лянгари — было прекрасным стимулом само по себе. Около середины дня, после небольшого перекуса я перестроился в тыл, так как скорость моя сильно упала. Необходимо было преодолеть склон, с которого мы пять дней назад скатывались вниз на попах.

На этом подъёме я совершенно выдохся, а Тунгус уронил вниз, торчащие у него за оттяжкой дуги от палатки. Когда он сообщил, чтобы мы застопорились, ожидая, пока он сгоняет вниз за чехлом с дугами, я сказал ему, что в этом нет необходимости, поскольку дуги у наших палаток взаимозаменяемы. И всё так: набираешь высоту, а на самом деле движешься вниз. Одолев подъём, мы, не отдохнув вдосталь, поскакали опять делать сброс. У поворота к реке, мы с Тунгусом остались в тылу вдвоём. Вдоль реки было идти вообще одно удовольствие. Ты смотришь на реку, и понимаешь, что ломишься вниз. Это давало силы. Начинало темнеть, мы пёрлись вдоль реки по левому её берегу. Потом перед нами появился речной песок с камнями, низкорослый кустарник. Ноги устали ужасно, — ровных мест практически не было — только камни различных конфигураций. Стемнело. Шли в полной темноте по следам. На больших камнях сделали привал. Ненадолго, — минут на пятнадцать. Скинуть рюкзак и накинуть пуховку сил не хватало, поэтому я присел, прямо с рюкзаком на камень, плечи упёр в трековые палки. Посидели, отдохнули и поломились далее.

Места были вполне узнаваемые. И река стояла уже почти горизонтально, и льда у берега было больше. И тропа стала более протоптана и менее камениста.

Наконец показалось то место, на котором мы стояли биваком во второй день пути. Экологическая ниша, как назвал её Енот. Огромный камень мы использовали как дополнительный экран от ветра, насобирали сухого хвороста и развели огонь. Стали неосмотрительно дожирать пеммикан и доедать сахар. Все так сильно устали, что ставились биваком, минимизируя свои движения. Поставили две палатки, выходами — одна на север, другая на юг, и разлеглись отдыхать, забрав в каждую палатку по термосу с чаем. Было три часа ночи. Тент Тунгусовской палатки провисал на моих дугах. Втыкаться- то они втыкались в оттяжки, но по размеру были меньше, что нас никак не смущало.

В пять нас вызвал Чичероне и сообщил на пиджине, что тачки внизу, парни ждут, и ждать будут ещё час.

Сброс высоты мы начали очень резво. Чиж принял решение ломиться вниз до упора. Когда решение было принято, Енот, Тунгус и я уже блаженствовали, растянувшись в недрах Тунгусовой палатки. И только долгожданный сон без сновидений пришёл и потащил нас в иную реальность, тишина разбилась на осколки от резкого крика Чижа. Поняв, что поднять нас можно только приложив сверхусилия, он лупил трековой палкой по тенту палатки что есть мочи. И эта побудка была оправдана. Пришлось нехотя вылезать на холод и собираться. В рваных облаках светилась почти полная луна.

Не знаю, как остальные, но участок сброса по ровной тропинке вдоль реки, я прошёл в абсолютном анабиозе, даже не вспоминая о аудиовизуальном контакте с остальными. Шёл на пределе морально-волевых качеств. Начался спуск к кишлаку.

За два часа одолели спуск по относительно ровной тропе, и наше обоняние почти синхронно учуяло кишлачный запах — жжёный кизяк, и многое другое. Стали лаять собаки, почуяв в нас «алиенов».

Не торопясь, чтобы не терять лица, пришвартовали на крыши джипов те рюкзаки, которые не помещались внутри, похватали «железо», и уселись в тёплые салоны.

Чичероне завёл двигатель, прикоснулся рукой ко рту, потом коснулся той же рукой портрета Ага-Хана на лобовом стекле. Традиция. Опять заиграл Ахмед Зоир, и мелодия вдохновляла.

Через час движения, мы остановились, размялись поочерёдно, и вышли на морозец, подышать холодным воздухом, чтобы не уснуть совсем.

У Лянгари нас ждал пир на весь мир. Опять же, чтобы не терять лица, не спеша отшвартовали рюкзаки от машин, занесли всё по узкой наклонной улочке на территорию жилища Шо. Поставили у стены снаружи. Потом проверили, не осталось ли чего в машине, после чего только вернулись в дом.

Снова прибежали чумазые подростки, босиком с деревянными треугольными крошнями, в которых был хворост. Буржуйка уже горела, согрели воду в чайнике и начали процедуру омовения. Не смотря на то, что хотелось спать, мы вытрясли то, что осталось от нашего провианта — сникерсы, сало, сухари, карпюры, недоеденный пеммикан, спирт.

Шоколадом угостили местных нобилей. Сам Шо от сладостей отказался, сидел в уголке и курил папироску, перебрасываясь с Енотом топонимическими фразами. Создавалось впечатление, что они играли в игру «города», только критерий названия последующих слов был ассоциативный. Чумазым мы раздали по шоколадке, и они весьма обрадовались. Когда все надлежащие приличия были соблюдены, мы завалились на полати и вкусили по рюмочке спирта за возвращение. Пространство у печки моментально обросло кучей, флисовок, гамаш, перчаток, носков и прочих мокрых вещей. Я завалился в спальник, хотя за всё время маршрута, конденсат уже стал проникать на внутренний слой. Но брать бельё у Шо не хотелось, а за ночь в относительно тёмном помещении, спальник должен был высохнуть. Так и случилось. До середины дня нас никто не тревожил. Пару раз заскакивали то Лянгари, то Чичероне с очень обеспокоенным видом, однако, поглядев на нашу идиллию, не вступали с нами в разговоры. А разговаривать было и не с кем, — кто спал, кто чинил или сушил снаряжение.

Мы с Чижом нашли в уголке красивые китайские шахматы без доски, начертили маркером на обратной стороне сложенной карты-пятисотки поле с «рекой» посередине, и стали рубиться в эту замечательную игру.

Ближе к вечеру в дом Пира Шо пришёл бородатый брат и лаконично сообщил что Санглич захвачен, и всем надо валить в Султан-Ишкашим, а нам, скорее всего надо переваливать через Пяндж в РТ. Но для этого, надо было, понятное дело, добраться сначала до Султан-Ишкашима.

Пришлось, лёжа в спальниках, и извиваясь червяками, подклеивать к имеющейся «пятисотке», листы с Ишкашимами. Потом увеличившуюся портянку карты закатали в скотч с обоих сторон, - «заламинировали».

Подъём мы произвели на пределе душевных и физических сил. Собрались сами, собрали рюкзаки. Оставили Шо Лянгари бакшиш — 50м верёвки, палатку Тунгуса, вышедшие из строя трековые палки,

Из двух машин Пира на ходу была только одна. Вторую забрала местная полиция, имея в предмете поставить на неё что-нибудь на шкворне, тем самым превратив её в "гантрак". Эту секретную информацию на фарси услыхал краем уха вездесущий Шафиков. Собрал нас на курултай и сказал, - "пора удирать!"

Мы поднялись вверх по узкой улочке между заборами домов и стали грузиться в один из джипов. Приехала ещё одна машина. Тоже внедорожник. Стали швартовать к нему рюкзаки.

Мимо нас, по направлению на Ишкашим, тянулись вереницы различного транспорта, битком гружёные людьми с оружием и без него, ишаки, лошади, люди с тюками.

Связи у афганцев между тремя машинами не было, поэтому мы распределились по три человека на три машины, достали свои радиостанции, проверили связь, и тронулись в путь.

В такой ситуации любимого певца пировых домочадцев — Ахмада Зоира, пришлось в машине выключить. Водитель произвел ритуал прикладывания руки к губам и к портрету Ага-Хана, прогрев движка, и машины тронулись по дороге, подпрыгивая на неровностях. А по краям дороги — камни, указатели с гамматическими эмблемами и люди, люди, люди, бегущие от войны вниз к Пянджу, поближе к границе.

Поймал себя на мысли, что не хотел бы повторения всех наших полигонных тренировок в реальной жизни. Просто я не был уверен, что водители при попадании в засаду будут вести себя рационально, а объяснять, что делать было уже поздно. Ещё меньше мне хотелось засесть посередине дороги, из-за того, что Чичероне опять заправился только в обрез на полдороги. Вот теперь бензином с нами делиться вряд ли кто-то будет. Себе дороже…

Технические санитарные остановки, через три часа, (стравить балласт), делали по очереди. Сначала дела делает вторая машина (по одному, прямо на колесо), чрез двести метров вторая, потом также третья.

От кого-то из достойных людей я слышал, как нескольких специалистов в этих местах пленили тогда, когда они всей гурьбой спешились и отошли на обочину писать, покидав беспечно оружие в машинах.

Из Лянгара доносились редкие хлопки выстрелов. Словно нагнетая обстановку хаоса, погода стала пасмурной, небо потемнело и посыпался снег.

Тактика у бандитов была весьма примитивная, но эффектная.

Перво-наперво сбривалась вышка сотовой связи. Одномоментно, весьма искусно штурмовались КПП полиции. Где-то штурмовались, а в иных уездах и покупались. Поэтому сидеть на позициях у пограничников было рискованно — ляжешь спать при одних хозяевах, а проснёшься в зиндане, поскольку ночью пришли тихо другие хозяева, например. Нет, уж лучше попробовать добраться до границы…

Джип родственника Пира Шо Лянгари представлял собой поистине произведение искусства. Конечно, до пакистанских «барбухаек» ему было далеко, но ведь и весовые категории разные. Цвет он имел вишнёвый. На верхней части лобового стекла, равно как и на обтекателях зеркал заднего вида имелись какие-то арабские символы жёлтого цвета. Капот машины был затянут крупноячеистой чёрной сеткой, а радиатор завешен серой тканью. Кузов прикрывался чёрным тентом. Родственник сидел за рулём в маске. Выглядел он грозно.

По дороге наш караван ещё раз тормозил, и водитель производил манипуляции с зелёной пропановой горелкой, пока мы осматривали свои сектора. Через десять минут прогрева тронулись в путь, миновали людей с ишаками и одноэтажные домики, между которыми на камне, лицом строго на Кыблу, молился местный пограничник в китайском «каменном» камуфляже и с чешским АК.

Проехали погранцов, выехали на мост. Мне запомнились квадратные зубцы ограждения моста, как будто башня в средневековой Европе. Ещё подумалось, что было бы интересно, можно ли использовать эти зубья, как амбразуру, например. Окна были открыты почти до упора, и поэтому в салоне было холодно.

Раздались еле слышные хлопки, где-то вдалеке. Водитель остановил машину.

Шафиков пихал водителя в загривок и орал «Гонииии!!!!», так что с шофёра слетел паколь. Я синхронно дублировал Ренатовскую команду: «драйвер гоу форвард!!!»

Через пятнадцать минут интенсивного движения всем стало жарковато.

Водила натянул на голову маску.

На дороге показались модули белого цвета с синими окнами, на этот раз уже с кондиционерами. Насыпные американские габионы по периметру. Во дворе торчал гантрак белого цвета с зелёной полосой. Надпись на зелёном я не разобрал. На стуле перед шлагбаумом сидел человек в синей длиннополой одежде и непонятного вида шапке с ушами. Он разговаривал по сотовому телефону. По повадкам — вроде начальник. Чичероне пошёл к родственникам, - обещал принести пожрать.

Предстояла долгая дорога по темноте. Ввиду кампуса пограничников оставаться было нельзя. Во-первых, — их могли атаковать, во-вторых, они сами могли искать возможности сдаться противнику. Лучший вариант был — продолжать движение, авось повезёт.

Как писал Киплинг:

Там слева скала, там справа скала,

Терновник и груды песка.

Услышишь, как щёлкнет затвор ружья,

Но нигде не увидишь стрелка…

В Султан — Ишкашим мы въехали в местный выходной. Промчались мимо разобранных до нуля остовов зелёных БМП с белыми номерами 201, 205, которые стояли тут носом к носу. Мимо ветхих каменных оград.

Перед КПП у моста через Речку столпились гружёные камазы, внедорожники и куча людей с тюками. Соцветия одежд были самые причудливые. От традиционных долгополых кафтанов до тужурок различных армий. От советских «эксперименталок» до австрийских парок с эмблемой остеррейха, попавших сюда, очевидно, с гуманитарной помощью.

Водила сдёрнул у себя с головы паколь и подарил его Еноту. Мы тепло попрощались, и он умчался восвояси. Аборигены предложили нам блюдо с рисом, мы не отказались, — поели руками, скатывая перстами рисовый шарик, и запивая его чаем из термоса.

Пока ждали офицера-пограничника, расселись на рюкзаках, неподалёку от бытовок, где гнездился личный состав. Около шлагбаума сидел на ветхом табурете пограничник с автоматом в китайской форме. Наконец офицер приехал на мотороллере.

Мы обменялись с сопровождающими сувенирами на память.

Нас пригласили вовнутрь и начался процесс торга. Офицер просил бакшиш за беспокойство. Чиж всучил ему внушительную стопку афгани, прикрытых сверху долларовой купюрой. Тот заграбастал стопку, не глядя и положил в карман.

Началась процедура проштамповывания наших загранпаспортов. Шлёп! И на красивую афганскую визу, выданную в Хороге, ложится треугольная печать КПП Ишкашима с датой. В бытовке у погранцов висела карта Афганистана, фото какого-то почтеннейшего старца с джезаилом на сошках из рогов.

Офицер стал делать вид, что ищет ключ.

Мы перемигнулись с часовым, стоявшим у ворот, и просто-напросто перелезли через боковую ограду, предварительно перекинув через неё рюкзаки.

Глава 7. Возвращение в Кухистан

Когда я проснулся, Енотыча в палатке уже не было. Мне пришла мысль, что его очередь дежурить сегодня. Счётчик чисел на часах показывал чётное число. А по чётным числам готовить еду на изобутане выпадало обычно мне. Енотовского котелка в котором мы кипятили чай, не оказалось на сооруженных из камней экранах, но это совершенно не остановило меня. Я вскипятил чай в моём кане, разлил его по нашим кружкам и фляжкам, а затем запарил в этом же кане концентрат неизвестно чего, в форме хлопьев. Потом пошёл умываться к ручейку.

Енот брился. Солнце бликовало в ручейке. Рядом, на плоском камне стоял его котелок с тёплой водой. Я пощупал отросшую за полмесяца щетину, умылся и пошёл к палатке за машинкой для бритья. Котелок у него блестел, прямо-таки бликовал на солнце. Мой котелок, после месяца «работы» на кизячном топливе, из блестящего превратился в тёмно-коричневый. И мыть его снаружи совершенно не хотелось.

Сегодня в режиме работы горного лагеря был пересменок. Группа, которая приезжала позаниматься на выходные за деньги, отбыла восвояси, получив адреналина и наделав вволю сэлфи. А группа местных юнитов из хоумгвардии ещё не прибыла. То есть, — можно было заниматься ничегонеделаньем, или же наоборот, приводить в порядок своё снаряжение. И я занялся осмотром снаряжения. Солнце стояло в зените. Ароматно пахли чабрец и мята, сушившиеся в нашей палатке на растяжке под куполом. Я засунул на несколько секунд торс в палатку, — поглядеть, не появилось ли новых дырок. Новых не появилось, –только старая дырка в правом углу требовала ремонта. Однако в жаркий полдень лезть в духоту палатки не было смысла. Дырка могла и подождать до вечера.

Чистку железа я решил отложить тоже на вечер. За чаем, мирно беседуя в лучах заходящего солнца, можно было употребить остаток светлого времени суток на чистку карабинов. Отбывшие обучающиеся закрепленное за ними оружие вычистили очень хорошо, этот норматив им давался всегда на оценку «отлично». Знойный день на высоте 2650м располагал ко сну.

Мы вытащили наши кариматы к мосту через реку, текущую с высокогорья, через кишлак Шайед, вниз, и уселись рядышком, на дистанции игры в шахматы. Енотыч сильно загорел под панамкой, да так, что на шее обгоревшая кожа слезала лоскутами. В уголках глаз стали более контрастными морщинки. На губах кожа тоже шелушилась.

К эндшпилю Енот Енотович соизволил уснуть, уронив голову на грудь.

Я перетащил свой коврик совсем к мосту, закатал штаны и свесил ноги в воду. Карабин, впрочем, висел на груди, равно как и у Енота, — тот уже спал на левом боку с оружием в обнимку. Ствол его карабина смотрел наверх, в сторону перевала. Мой — в противоположную.

САИДМУММИН ПОЯВЛЯЕТСЯ И ИСЧЕЗАЕТ

К 15:30 щёлкнули камешки, которые Енот ежедневно выставлял на дистанциях 50, 100, 150 м. Мы синхронно проснулись и раскатились за камни.

Прошло пять минут, и через мост бодро прошагал наш старый знакомый Саидмуммин в джинсах, белой выцветшей кепке и синей кофте, с целлофановыми мешками, перекинутыми через плечо. Пастух был парень глазастый, и орать свои тирольские приветствия не стал, поскольку ещё с высоты разглядел спящего у моста Енота. В обычном режиме Саидчон горланил, начиная от дистанции в полкилометра. Я думаю, что каменную сигнализацию Саид увидел заранее, но, чтобы не обижать Енота, специально задел каменный тур ногой. Рядом семенил пёс Мадан с красным бантом на шее, который тоже включил режим «Мute». По странному кухистанскому обычаю вместо хвоста у Мадана красовался куцый обрубок. Все встреченные нами местные пастушеские собаки носили следы принудительной дехвостизации.

Саид обошёл меня со спины по мосту и направился к летовкам. С тех пор, как мы возглавили этот тренировочный лагерь в горах, Саидмуммин служил у нас кухистанским связным, дефилируя между двумя постами, и совмещая заработок у нас со своим основным занятием — пастушеством. В этот раз отара осталась на верхних летовках, ввиду кишлака, а Саид был налегке. От предложенного железа он отказался, однако, заныкал у себя в схроне на верхних летовках видавший виды АК-47 с автографами владельцев на деревянном прикладе.

Трапезничать пошли в заброшенное здание гидроэлектростанции. Там можно было обрести прохладу и тень. У Муммий — тролля был для нас подарок — бараньи шкварки и неизбежный круглый курут. Увидев в углу здания икону, повешенную нами ещё месяц назад, Саид перекрестился, провёл ладонями по лицу ото лба к подбородку, и сказал: «я ваш Бог очен уважаю!»

Я приложил правую руку к сердцу и отвесил ему серьёзный полупоклон.

Река мирно текла откуда-то с перевала, журча на камнях.

К понедельнику по утреннему холодку прибыла группа юных кухистанцев-обучающихся на двух внедорожниках. Внедорожники тут же отчалили, подняв на дороге тучу пыли. Пять человек встали отдельным лагерем, расставив две кемпинговые палатки вдоль реки, что привело нас троих (включая Саида), в культурный шок, — если придётся уходить, прекрасные пятнадцатикилограмовые шатры так и останутся стоять на полянке на поживу пришлецам. На подножный корм курсанты не рассчитывали, — имели с собой турецкий сухпай. Подсчитав количество сухпая, мы приблизительно рассчитали их время — дня четыре. На складах работают люди дотошные — вряд ли будут давать лишнее в нагрузку. Оружия у них с собой не было (не считая пистолета АПС у командира). Но в горных условиях АПС, нужен, разве что для того чтобы застрелиться.

Первый день у нас ушёл на выяснение, кто из вновь прибывших умеет работать с картой. Для этого пришлось беседовать с ними по отдельности, чтобы не подслушивали. Оказалось, что только один из них примерно представляет, где на карте север. Про азимут двадцатилетние амбалы имели смутное понятие. Компас имелся лишь у одного, но своеобразный, магометанский — указывал направление на Кыблу.

Полдня у Енота ушло на то, чтобы кухистанеры худо — бедно научились брать азимут. Программные ориентиры для определения азимутов у нас были такие от группы к группе: надпись на склоне, выложенная когда-то из камней, остов здания, группа летовок, клык перевала. Зачёт сдавали, стоя на мосту.

Солнце ползло к зениту. Река журчала. От склона к склону порхали вездесущие кеклики. Обстановка была располагающая к отдыху.

Прямые азимуты мы закончили, обратные решили даже не начинать, — ещё день потеряем.

После обеда, который мы принимали раздельно (мы, — в здании, юниты — в жаркой палатке), настало время поработать с укладкой.

Я вынес старый рюкзак «Элис», купленный год назад на Зелёном базаре, и стал показывать, как его рациональнее укладывать. Объяснил, что спальник и спальную снарягу надо класть вовнутрь, а каримат, ежели он в чехле, позволительно подвесить снаружи. Показал, что такое чехол — аквакавер, и как им пользоваться.

Настала очередь и обучающимся показать, на что они способны. Из кемпинговой палатки, которая служила им складом и кухней они повыносили свою снарягу. И опять только у одного был рюкзак объёмом 60л, у остальных имелись китайские ранцы разных соцветий, совершенно технически непригодные к маршам более чем на один день (если нести в ранце ещё и БК с ИРП).

Но, делать нечего. Енот выдал командиру карту — «пятисотку» и заставил заклеить её прозрачным скотчем. Я выдал под роспись цинк холостых на всех, четыре карабина со светлыми ДТК для стрельбы холостыми, и магазины (из расчёта четыре магазина на брата). Количество провианта, пусть определяют сами, равно как и количество воды. Договорились так: отбой сегодня в 19:00, в четыре утра подъём, сборы и выход на марш. Поскольку всего парней было четверо, пришлось составить им компанию, и поделиться на три двойки: авангардия, кордебаталия и арьергардия (шутка, конечно! На самом деле: — «голова», «ядро» и «тыл»). Енот определил себе место в ядре, я — в тылу. Карабины и весь БК мы распределили с Енотом поровну, Саидмуммина и Мадана оставили сторожить лагерь. Отослали СМС-ку в штаб Мухаммади, и завалились спать в моей палатке.

Утро выдалось сыроватое. Мы собрались за полчаса, разбудили учащихся, вскипятили каны, выпили чаю, поели, залили кипятка в термосы. К шести часам кухистанцы еле-еле соблаговолили выйти и занять свои места, согласно купленных билетов. На марш они оделись тепло, что было чревато внеплановой остановкой. Через двадцать минут марша пришлось сделать остановку, так как под пуховками им стало жарко. Не было смысла предупреждать их заранее, о том, чтобы одевались на маршрут легко, — Енот велел не вмешиваться, пусть до всего дойдут своим опытом, какой бы он ни был.

По холодку шагалось бодро. Саид дрых, а вот пёс Мадан проводил нас до мостика.

— До свидания, господин пёс! — попрощался я с ним. Мадан фыркнул.

До восхода топалось очень резво. Пару раз Енот командовал «контакт!», и стадо, путаясь в рюкзаках, пыталось хоть как-то понизить профиль. Положения «с колена» давались им тяжело без наколенников, да на острых камнях. Так что пришлось приучать их приседать на корточки, — это дало прекрасный результат, так как местное население очень любит сидеть на корточках, — не надо тратить время на переучивание. Как говорил Габриель Суарез:

— «Половина земного шара проводит время на корточках»

К пятому контакту, они уже вполне себе резво занимали круговую оборону. Самый смышлёный из ребят даже делал отшаг вбок, перед тем как сесть на корточки. В полвосьмого вылезло солнышко, полчаса шлось бодро, потом юниты «поплыли»: — пытались пить из ручьёв очень оригинальным способом, — черпая воду панамками. По питьевому режиму пришлось делать замечания и вмешиваться. Если обопьются воды — идти не смогут вообще, и все равно вся жидкость выйдет с потом.

Достигнув развалин, опять начался «контакт», однако у воспитуемых стояла задача маневрировать парами и откатываться назад, взаимно прикрывая друг друга холостыми. Весело пахло порохом, по отрогам звенело эхо. Гильзы летели, едва заметно сверкая на солнце, и звякая, сыпались под ноги. Запретили им стрелять очередями, — одиночными полезнее и расход БК меньше.

После двух минут стрельбы наша стая откатилась на тридцать метров и залегла за камни. Решено было сделать перерыв на обед. Группа засела в круговую оборону. Двое человек дербанили один турецкий ИРП, запивали всё съеденное из термосов и сменяли своих коллег. Мы с Енотом ограничились сникерсами, сухарями с бараньими шкварками и сухофруктами с чаем. На некоторое время солнце спряталось за тучками, и это было прекрасно. Прямо над нами высовывался из пасти склона ледяной язык снежника, а над ним синело ослепительное синее небо.

К полудню поднялись по хрустящему снежку на перевал, где занялись возведением укреплений из камней. После интенсивной стрельбы без наушников амбалы малость приоглохли, и каждую команду приходилось дублировать криком.

В который раз у местных ребят в этих делах открывался недюжинный талант, — строили на славу. Укрытия возводили, как водится, по очереди с таким балансом: двое обустраивают свои позиции, четверо стерегут. С перевала можно было вести огонь по восточной клиссуре, где стояли каменные туры с картонными мишенями.

На ночлег встали прямо там, где возводили сооружения. Енотыч показал, как выставлять на тропе «бабаёв» — маленькие туры из мелких камешков, которые сигнализировали об опасности, задень их ногой непрошенный гость. Спали посменно. Луна была полная. Хотя кишлака видно не было, однако запахи кишлака до нас доносились очень явственно: уютный дым от сгорающего кизяка — запах еды и ночлега.

Следующий день мы продолжили идти нашу радиалку, практически налегке. У нас с Енотом ДТК были заменены на нормальные, а в магазинах были теперь боевые, также несколько снаряженных боевыми магазов лежало в разгрузках. Это на случай нежданных встреч, — чтобы можно было огрызнуться, откатываясь назад.

Началась снеговая зона, солнце теперь отражалось от снега и требовалось иметь тёмные линзы на очках. У одного из солдат очки были дешёвые, для понтов, и потому быстро раскололись. Пришлось выдать ему запасные с круглыми чёрными линзами, взяв обещание вернуть их по возвращении в лагерь.

Следующий перевал стрельб не предполагал, тут предстояла исключительно техническая работа. Жалко было ребят, но при всей симпатии, мы не могли поделиться с ними своими трекинговыми палками. Поэтому карабкались на склон они ловко, но долго, проскальзывая вниз и тормозя себя всеми доступными способами. Набирая высоту, зашли в облако. Потом, поднялись выше облака. Очень интересное ощущение, когда ты выше облака, облако под тобой и видимость хорошая. А когда проходишь это же облако, делая сброс по высоте, видимость резко ухудшается и ты, как бы из солнышка попадаешь в сумрак.

На снегу ночёвка, к нашей общей радости, не принесла никаких проблем, тем более спали кухистанцы посменно, и отсутствие у одного каримата, а у другого спальника компенсировалось само собой.

Спуск проходил легко, как посадочная глиссада, когда на неё заходит опытный пилот. Пару раз, правда, Енот командовал «к бою», чтобы не расслаблялись, но это никак не омрачило дорогу к лагерю. Спуск всегда занимает времени в разы больше, нежели набор. Однако по языку снежника ребята съехали на с диким гоготом, следуя проверенному способу спуска, который продемонстрирован на картине «Переход Суворова через Альпы». После такого экстренного сброса один из них порвал на пятой точке штаны и оторвавшийся лоскут свисал как хвост у волка.

К утру субботы мы уже пересекали мост, на котором умывался Муммин. Я сам задел за «бабай», который он выставил на тропе. По возвращении, мы отправили парней чистить карабины в здание. Спустя полчаса я убедился, что карабины почищены приемлемо, собрал их и отнёс в палатку к Еноту. Потом Енот дал команду отдыхать. Кто-то залёг дрыхнуть, кто-то сушил вещи и обувь на камнях, остальные мылись в реке.

В воскресенье, проводив ребят, и получив от них бутылку вискаря и два ИРП за хлопоты, мы опять выползли к реке, сыграли в шахматы и разлеглись читать. Дырку я всё — таки зашил вечером. Потом перетащил в холодные развалины свой каримат со спальником и залёг спать там. Енот два дня слонялся по ближним склонам, — удовлетворял свою страсть к орнитологии. Фотографировал птичек. Страховал его Муммин с нарезным карабином. Надо сказать, что фотографии у Енотыча получались отменные, даже на сверхдальнем фокусе, — тренированные руки сводили тремор к минимуму. То же было и в стрельбе. Мечта найти маленького медведика — пищухоеда так и не была воплощена, хотя следы его Енот узрел и сфотографировал. В принципе, если мы вели кочевой образ жизни, то иметь медведя на цепи было бы самое оно.

Мне доставляло в пересменок особенное удовольствие кипятить на местных быстросгорающих растениях речную воду и экспериментировать с заварками чая. Сначала я транжирил пакетики чёрного чая и добавлял туда мяту. Потом Енот подсказал заваривать чабрец вместе с чёрным чаем. На второй месяц чёрный чай кончился, и мы заваривали коктейль из чабреца и мяты, пока Саид не принёс пакет зелёного чая из кишлака и мёд. Хотя с практической точки зрения, заваривать пакетики лучше всего, — не надо чистить кан от заварки.

Следующая группа состояла из точно таких же специалистов, как и накануне. И радиалка повторилась: азимут, укладка, марш, стрельба, накаты, марш, возведение укрытий, наблюдение, целевая стрельба, марш, ночёвка на перевале, и наконец, марш обратно. В этот раз жратва у ребят закончилась очень быстро, — уже на перевале потрапезничать было нечем. Пришлось от щедрот своих поделить на всех два наших НЗ-шных сникерса, персчитать количество сухарей на всех, и сворачиваться обратно пораньше.

Проходя вниз мы, опять обошли Саида, сидящего на мосту. В этот раз Мадан залился радостным лаем. Дрыхнуть юниты разложлись на травке, около реки. Ни одежда, ни снаряжение толком ещё не просохли, — за бойцами приехал УАЗ. Почайковали с водителем, забрали у него цинки, батарейки, газеты, заварку, кое-какую мелочь из «PX», и распрощались.

В субботу мы весь день играли в шахматы. В воскресенье блаженно спали до полудня, а после полудня сидели в прохладе развалин, допивали вискарь. В оконный проём я поставил Саидовскую джезву для кофе и делал, не вставая, впрочем, с места, фотографии. За окном был склон и кусок альпийского луга.

В понедельник никто не появился, и самое главное, — связи не было. Во вторник по вечернему холодку появился Муммин снизу. За спиной его красовался зелёный «Элис», что меня несказанно удивило, — Саид маленькие рюкзаки не жаловал. Но более всего меня порадовал АК-47 со скошенным ДТК и деревянным прикладом, висевший у него на груди. Хоть о книгах и роликах по тактической стрельбе Муммин понятия не имел, однако интуитивно понимал, что оружие должно всегда быть при себе и желательно перед носом, даже когда ходишь в гости или в туалет. А вот местных солдат приходилось пинать, чтобы не таскали оружие в положениях «на плечо», да ещё со сложенным прикладом.

В любом случае, появление Саида в таком виде могло значить только одно — внизу неспокойно и надо менять место дислокации. В рюкзаке, как я и предполагал, было содержимое двух цинков, спальник, термос, пожрать и носки.

В принципе, к этому моменту мы с Енотом были готовы, так как много раз его репетировали. Муммин наблюдал за горизонтом. Я вытянул наши вещи на кариматах из палатки, и собрал всё в свой рюкзак за минуту. Потом я наблюдал, а Енот упаковал свой экспедиционный 100-л рюкзак. Пока я наблюдал, Енот успел переодеть Мумий-тролля в парку и панамку, а его ярко-синюю спортивную одежду упаковать в целлофан и запихать в рюкзак.

Потом мы потратили пару минут, чтобы запретить Саиду держать палец на спуске. Держать палец «на контроле» Саиду понравилось, а стволом он и так никогда не размахивал. Да и протокол «к бою» он без проблем заучил: подшаг вбок с одновременным понижением профиля и готовностью открыть огонь. На корточках он сидел очень низко, и сидеть в таком положении мог очень долго.

Новости снизу были вот какие: группа бандитов, вместе со сбежавшим в прошлом году Нуруллой, проявила себя всего в пятнадцати километрах от нашей теперешней дислокации. Мухамадди и его бойцы почти полностью снялись из лагеря, чтобы устроить облаву. Однако, ко вторым суткам преследования след потерялся. Но на этом плохие новости не заканчивались.

Воспользовавшись отсутствием начальства, куча личного состава базы свалила в самоволку. На сам опустевший лагерь было совершено нападение:

Сначала по расположению был открыт огонь. После пяти-семи минут ответного огня, боекомплект у солдат иссяк почти одновременно. При появлении неизвестного внедорожника, из которого велся по базе огонь солдаты разбежались. Экипаж внедорожника протаранил ворота и взял под контроль почти всю базу, не встретив сопротивления. Теперь из центра прибывает подкрепление для реконкисты базы обратно.

Глава 8

ЕНОТ ВКЛЮЧАЕТ ИНТУИЦИЮ

Пока он всё это рассказывал, мы успели сняться с места и протопать метров сто, потому что Енотыч отдал приказ немедленно выступать.

Мадан (без яркого банта на шее), трусил впереди, и звуков не издавал, (оно и понятно, — собака была пастушеская, немногословная). Набрали немного по высоте, и решили уйти с тропы. Остановились, присели, осмотрелись. Была тишина. Слева и справа от реки нависали склоны. Только один звук доносился главным лейтмотивом — журчание реки.

Как неуютно было мне покидать родной лагерь и по темноте валить в неизвестность. Вообще ходить в горах по темноте человека могут вынудить только исключительные обстоятельства. Ничего не видно и весьма травмоопасно.

В кишлак идти по темноте смысла не было — далековато для ночной прогулки. На тропе оставаться тоже было небезопасно, мало ли что…

Так что выход был один — выдвинуться восточнее, и попробовать пройти, по неизвестному нам троим склону. Даже Муммин на этот склон ни разу за всю свою жизнь не забирался, а уж он-то тут знал почти всё. Пару раз я тиранулся о склон кариматом, который торчал под клапаном параллельно земле. Под флисовкой я моментально взмок, но останавливаться и переукладываться, а также переодеваться на открытом пространстве не хотелось. На сыпухах пару раз сильно съезжал вниз, как на каменном лифте, а Енотыч шипел на меня «Тихо, блин!!»

Ночка была темноватая для лазания. Большие бульники мы преодолели за час, потом начался ещё один набор, потом мы вышли на нехороший такой отвес, с которого можно было укатиться в последний путь. Сделали сброс до камней, тем же путём, каким и пришли. В камнях и заночевали: двое спят, один караулит. Лежалось очень тяжело, по крайней мере, мне. Камни через каримат впивались в тело, лежать было неудобно и спина сразу начала ныть. Пришлось, стараясь не шуметь перевернуться на спину, упереться ногами в камень, который служил мне бруствером, и из такой не очень удобной позиции наблюдать. Уснул я, получив на это разрешение Енота, в этом же положении только под утро, и тут же Енот растолкал нас и велел собираться. Туман стоял над гранями высот, и привычный горный ландшафт смотрелся совершенно по-новому, как будто кто-то отпилил вершины склонов, превратив горную местность в равнинную.

Собравшись, прошли к реке, подождали, пока туман растает и огляделись. Пришли к выводу, что на склоне даже при дневном свете мы не смогли бы достичь никаких успехов. Умылись по очереди. По склону виднелись «бараньи лбы», что делало дальнейший маршрут нереальным. Перешли реку по камешкам, и сделали набор на одну из высот хребта.

Потом позавтракали на «холодную», запив шоколад тёплой водой из термосов и после непродолжительного отдыха стали делать сброс. Меня не покидало ощущение, что всё это очередной этап тренировки, только в роли тренируемых, — мы сами. Дорога наверх сулила неизвестность, а продуктов у нас было даже при строжайшей экономии не больше чем на неделю. На верху, у озера была база отдыха, которая могла с таким же успехом стать базой отдыха для бандитов. В принципе, мы с ними были в равном положении, с той лишь разницей, что злодеев было больше. Если верить сводке, которую передал Муммин — около 13 человек. Знакомых пастухов в кишлаке Саид предупредил смс-кой об опасности (на этот счёт у них каналы связи были продублированы многократно, — было чему поучиться). У нас троих были на клапанах рюкзаков размещены тёмные зонтики солнечных батарей, что решало проблему подзарядки аккумуляторов в телефонах, но сеть брала не везде. Решили пока посидеть на высоте и не в кишлак ни в лагерь не соваться. Так решил Енот. Следующая ночь прошла так же неопределённо.

На третий день мы сделали сброс по западной стороне реки, и остановились ввиду нашего лагеря. Всё утро лежали за камнями и наблюдали, и за четыре часа никакой активности вокруг лагеря и в лагере не нашли. Мадан, как индикатор присутствия чужих, тоже молчал. К обеду осторожно вернулись кружным путём к лагерю. Енот имел полезную привычку на гнездовье заходить делая петлю, (если враг будет скрадывать нас по следам, то так или иначе мы его увидим и встреча не будет неожиданностью). Встать компактно решили теперь не на полянке, а в развалинах.

«Развалины» — это было такое общее наименование. На самом деле, остовы двух одноэтажных зданий имели целую крышу и не очень ровный цементный пол. В принципе, для ночлега и укрытия было достаточно. Из здания можно было наблюдать практически на 360 градусов через окна, дверные проёмы и проломы в стене. Пустые оконные проёмы можно было использовать как бойницы. И самое главное — через «чёрный» дверной проём можно было эвакуироваться в небольшую расселину, и попытаться уйти вдоль реки на хребет (если повезет, конечно). Произведя ревизию пустым пластиковым бутылкам, валявшимся около здания, мы вдоволь запаслись водой на случай непредвиденной осады. Потом, Енот взялся караулить пространство, а мы с Саидом стали возводить из камней стенку, чтобы можно было отползти от здания к реке. В середине дня перекусили, потом посменно продолжили строительство. Как раз пришло сообщение от Мухамадди, чтобы мы вели себя осторожно и лагерь без причины не покидали.

БЛАГОУХАНИЕ ПРИЯТНОЕ ГОСПОДУ

В предвечерних сумерках за жителями кишлака на поляну прибыл целый конвой, состоящий из гантрака «Санг янг», автобусика — «тангемки» и УАЗа местных полицейских. Забрали всех одинадцатерых жителей, скот же и собак оставили Муммину.

В нашем тихом лагере стало шумно. Один из ягнят сломал при переходе лапу, и пришлось его зарезать, и распотрошить, прямо на берегу реки. Для того, чтобы снять с него шкуру Саиду пришлось сделать импровозированную вешалку из веток, на неё надели тушку, потом сотворили несколько точных надрезов пастушьим ножом и шкура отделилась от мяса. Требуху поглотила горная река. Муммин и его родня готовили плов.

Дым от всесожжения поднимался к небу, и будил что-то ветхозаветное в душе. Ведь и наш праотец Ной, причалив после потопа к материку, первым делом принёс жертву Богу — всесожжения. То есть зарезал ягнёнка и сделал шашлык.

Я видел, что Саиду нравиться декларировать своей кишлачной родне, что у него есть оружие, и он среди нас имеет, что называется, и долю и жребий.

На траве, между зданий и транспорта, развёрнутого носом по маршруту, расстелили вездесущие курпачи. Появились традиционные кухистанские вечные фарфоровые чайники и пиалки с кисушками. Прошёл намаз, потом началось пиршество. Честно говоря, мы соскучились по ароматным круглым лепёшечкам из тандыра, мясу во всех его проявлениях и неограниченному количеству твёрдого круглого сыра — курута, (памирский «эмэндэмс», как называл его Енот).

Я сначала удивлялся азиатскому обычаю «тасовать» чай, после того, как в чайник с заваркой добавляют кипяток. Обычно через две-три минуты, тот, кто производит заварку наливает чай из чайника в пиалку, потом обратно из пиалки в чайник, после чего процедура повторяется два-три раза. В этот раз я уже без спроса «тасовал» зелёный чай-пай, вызвав удивление у местных.

К 14:00 колонна с гражданским населением отбыла, оставив нам гору плова с бараньим мясом, коробочку с зелёным чаем и чайник с отколотой ручкой. Также, в отдельной кисушке были приготовлены бараньи шкварки, которые мы обожали брать с собой в радиалки. Всё это было утащено нами в здания.

Ещё одно преимущество зданий, — спать можно было, держа наши палатки убранными в рюкзаки. В случае резкого бегства, максимум нашего снаряжения оставался с нами.

Так прошло два дня. Два дня мы глядели через бойницы в стенах, не отрываясь, на одни и те же отроги одних и тех же гор. Днём, — залитых ярким солнечным светом, ночью — серебряным лунным. Утром — в тумане.

Джезву из окна убрали вовнутрь.

Единственным недостатком здания был ночной холод.

Глава 9

ПОПОЛНЕНИЕ

Утром мы видели стайки испуганных птиц, через двадцать минут послышался отдалённый рокот вертолёта. Видать кто-то из начальства совершал облёт, перед началом операции.

И да, действительно. К утру явился начштаба самообороны — подвижный и сухопарый Мухамадди (для нас — просто Михаил). Роста он был среднего, слегка полноват, на с военной выправкой, которая его стройнила. Держался раскованно, в чёрных волосах просвечивала седина.

Лагерь опять стал напоминать муравейник. Прибыла такая важная штука как ЗУ-2-23 установленная в кузове низенького китайского грузовика белого цвета. Михаил по секрету признался нам, что боялся оставить такой козырь в расположении (вдруг сломают или украдут).

Прибыли также интеллигентные молодые специалисты с октокоптером, который, к сожалению, имел радиус работы до километра, а видео с него приходилось переливать с камеры на ноутбук, и только потом отсматривать. Но это было большим подспорьем и позволяло заглянуть за перевал. Енот ожил, заломил набекрень панамку, и начал лихорадочную работу по приведению всего этого хозяйства в порядок.

Во-первых, пришлось снарядить джип с толковыми гонцами и заказать купить в городе автомобильной нитрокраски: кофейной, темнозелёной, чёрной. Пришлось убедительно доказывать Мухамадди необходимость посылать не одного человека, как это было принято у них, а троих минимум, как это принято у нас, чтобы не застали на дороге врасплох.

Пока ждали гонцов, подсчитали личный состав и закрепили за ними их порядковые номера. Весь этот молодняк предстояло обучить правилам безопасного обращения с оружием, навыкам работы парами, целеуказанию по часам, навыкам оказанию ПМП и многому другому.

Пришлось, чуть ли не в приказном порядке, заставлять личный состав скручивать свои кровоостанавливающие жгуты с прикладов (негигиенично, во-первых, во-вторых, резина трескается на солнце). Когда Енот взялся демонстрировать жгутование, растрескавшийся от висения на прикладе жгут Эсмарха в кульминационный момент лопнул, и командир попал своим кулаком с обрывком жгута себе же в скулу. Потом весь день ходил злой и ворчал себе под нос.

У нас уже два года как в индивидуальных аптечках были китайские реплики турникетов типа САТ. Один запасной мы подарили Саиду. В панамке и баллистических очках, в английской парке и вязанных памирских носках-гетрах, прокопченный на солнце Муммин производил впечатление бравого вояки. По крайней мере, с оружием он обращался более чем уверено, в отличие от вновь прибывших.

Создавалось впечатление, что оружие их тяготит, и им поскорее охота от него избавиться. Только на время сэлфи они оживали и начинали принимать такие кинематографические позы, что становилось страшно.

Лагерь гудел, как потревоженный муравейник: возводились каменные брустверы под руководством Муммина, на площадке около реки солдаты самообороны учились взаимодействию и взаимному прикрытию, чередуя круговую оборону с накатами влево — вправо назад — вперёд. Сразу всё дать было невозможно, однако необходимо было дать хоть что-нибудь. Пара огибала пару со спины, садилась на корты и имитировала открытие огня, потом роли менялись. Около зданий четыре человека разучивали смену магазина. В качестве подсумков для сброса решено было использовать противогазные сумки, всё равно противогазы в нынешнем положении, скорее всего, стали бы обузой.

Позже, тучный лысый медик европейского вида со странным позывным «тоденхильфер» прочитал всем лекцию по первой медпомощи и правилам эвакуации. Очень было интересно, например, я для себя отметил, что не знал важного правила: при ранениях в голову промедол раненому колоть нельзя. К вечеру гантрак привёз краску и началась вакханалия окрашивания личного оружия через трафареты из листиков местных растений. К пряным запахам горного лета стал примешиваться совершенно ксенобиотический запах нитрокраски. ЗэУшку эпидемия раскрасок тоже не обошла стороной. Из грузовика экипаж сделал кислотную сине — кофейно-чёрно-зелёную сказочную повозку, ну а зенитку пришлось растрафаретить кофейными цветами. Получилось весьма живописно.

Из своей панамки, (производства фабрики Ахунбабаева), я сделал треуголку и дефилировал по лагерю как пират. Пока я спал, Енот окрасил мою треуголку, используя как трафатет листики мяты. Через два дня запах нитрокраски выветрился, но панамка стала как будто бы тяжелее.

В экипаж ЗУ добавили ещё двух человек: одного в кабину — чтобы мог сменить водилу, в случае ранения, да и так, для безопасности, другого — в кузов, с той же целью. Хотя и впятером они ухитрялись спать на вахте одновременно, за что почти всегда бывали подвергаемы порицанию.

ЗэУ была нашим ферзём, и мало кто (кроме экипажа, Миши, Енота и меня), знал, что боекомплекта к зенитке было на две-три минуты боя.

Мухамадди, был не в восторге от этого: ему сообщили, что подкреплений больше не будет, а он так рассчитывал именно на подкрепление и на пополнение боекомплекта.

КОНТАКТ

Бой произошёл неожиданно, как и всё что происходит по воле случая, вне всяких планов.

Я сам видел только последствия того, что произошло. Муммин и Зариф, отправляясь на рекогносцировку, углядели на дистанции около километра чужих, которые открыли по нашему лагерю огонь, (неизвестно на что рассчитывая на такой дистанции). На обратный скат ближайшего склона выехала ЗэУха, которая тут же заглохла, не доехав до своего каменного капонира, сползла пару метров вниз и была зафиксирована водилой с помощью ручника. Через две томительных минуты раздался оглушительный рёв, а в горизонт полетели трассы. Зенитка открыла огонь, оглушив всех тех, кто находился рядом без наушников. С каждой очередью, она сползала вниз по «сыпухе».

Накануне этого события я спал урывками, поэтому к 20:00 решил всё-таки лечь спать. Не спеша улёгся в спальник в снаряжении, обувь всё-таки снял, так как ноги отекли и ныли. Раскрыл «Улитку на склоне», однако через пять минут строчки начали расплываться, и я заснул. Мне снился какой-то огромный металлический паук, который топает ногами, преследуя меня.

Я проснулся. Была стрельба. Едко пахло порохом. Кто-то орал фальцетом «Убили!!!!»

Отшвырнул спальник, влез в боты, выскочил из здания, где спал, и залёг на своей позиции лицом в противоположную от боя сторону, так как мой сектор был тыльным. Так и подмывало, повернуться и поглядеть на рубилово, но цена за любопытство могла быть очень высока. Тут рявкнуло так, что те, у кого не было наушников, неделю после этого ходили оглохшие.

После залпа ЗУ, чужие ретировались бегством, как это выяснилось потом.

В лагере поднялась несанкционированная пальба во все стороны, и только злостные окрики совокупно с пинками, успокоили личный состав. При пересчёте по «жёстким номерам», выяснилось, что один человек пропал. Потом потребовались минуты, чтобы принудить стрелявших перезарядить магазины: не очень-то весело начинать преследование с пятью патронами в магазине. Да и быстро менять магазы умели едва ли три-четыре человека.

На место происшествия вылетел коптер с Гопро, сделал круг и вернулся обратно, однако, времени переливать с него картинку не было. Вылет коптера, скорее имел психологический эффект, — продекларировать преступникам, что их видно издалека.

Через десять минут 29% личного состава, (в число которых входили мы с Саидом и экипаж ЗУ), осталось охранять базу, а 70% и один гантрак с ПКМ-ом развернулись в линию от склона до склона, насколько это позволяла долина реки. ЗэУшка наконец завелась, и встала в свой каменный капонир на склоне, до которого при контакте так и не доехала.

Двое бойцов пошли западнее (в наш тыл), ловить сбежавшего при начале боя архаровца. Вперёд вышел авангард, и дальше сближение с противником проходило скачками: авангард делал бросок и занимал позиции, сообщал что готов, после чего продвигались остальные. Через двадцать минут группы уже были на месте боя. Не спеша, под командованием Енота, понаблюдали, заняли господствующие высоты, опять пересчитались и только потом уже выслали к тропе человека, искушённого во взрывном деле (под прикрытием двух пар). Минированием преступникам заниматься было некогда, — надо было бежать. Преследование организовывать не стали — в этот раз повезло, в другой раз сами преследуемые могли напороться на засаду.

И вообще: погубить преследователей для умных злодеев было проще простого. Для этого им потребовалось бы с безопасной для себя дистанции (имея укрытие от ЗУ), просто спровоцировать ответный огонь. Те преследователи, которых не привалили свои в, первые минуты стрельбы во всех возможных направлениях, после хаотичной растраты БК, начали бы одновременно менять свои магазины. Тут-то их можно было хватать голыми руками. Да и боекомплект для ЗУ тратить не следовало — и так было, что называется, «кот наплакал».

Один упырь, который, расстрелял за рекордное время все свои четыре магазина в белый свет как в копеечку, нырнул за бруствер из камней и попытался вскрыть цинк штык-ножом от АК. Он пропорол себе копыто и долго оглашал клисуры дикими воплями, «А-а-а-а-и-и-и-я-я-я-я-я!!! Убили!!!»

Корпулентный Тоденхильфер сначала вырубил ему звук молодецким ударом по голове, а потом уже напялил медицинские перчатки и провёл все необходимые процедуры первой помощи.

Аргументы к наркозу кулаком были железные: чего зря людей-то в панику вводить?

Глава 10

ФИНИШНАЯ ПРЯМАЯ

Подкрепление прибыло на следующий день.

Это были резервисты. Судя по снаряжению, купленному на Зелёном базаре, — из глупых, но не из бедных. Не добавляли им блеска, ни перчатки с обрезанными пальцами, ни тельняшки, неизвестно для чего поддетые под выцветшие пустынные BDU, (секонд хенд с аэродрома). Но больше всего меня поразили очки: эти пижоны всерьёз думали защищать глаза в горах гражданскими стёклами в модных золотых оправах, хотя на базаре, я уверен, было полно штатовских и китайских баллистических очков со сменными линзами. Вокруг прибывших тут же собралось жадное до новостей, и свободное от вахты и работ по лагерю, общество. Пришлось придумать им занятия, чтобы не отвлекались. Резервисты держали указательные пальцы на спусках своих карабинов, снятых с предохранителей, вертели срезами стволов, направляя их в людей, иногда тыкали стволами друг в друга.

Деньги у людей наличествовали, — это было видно из одежды, а вот ум немного отсутствовал, потому что ни один из них не удосужился купить себе на том же базаре хотя бы дешёвый китайский нагрудник типа «чиком», более известный под названием «лифчик». Свои магазины у резервистов хранились в неудобном брезентовом подсумке на пуклях, который оттягивал поясной ремень и делал владельцев подсумка похожими на клоунов-буфф. Ещё поражали воображение песочного цвета ботинки, выкрашенные гуталином в чёрный цвет. Впрочем, двое из них приехав, тут же переоделись в тапки.

Один из приехавших, не снимая карабин с предохранителя, утробно гогоча, сымитировал досылание патрона, а потом надавил на гашетку, направив ствол на своего подельника. После такого, оружие у них отняли, дружески попинали и послали с одними штыками на поиски сбежавшего.

Мухамадди посадил меня переливать видео с камеры коптера на ноут, потом попросил сделать стоп-кадры для отчёта, к отчёту приложили Енотовские фото с места боя.

Убежавшего и его оружие приволокли через час. Автомат он бросил. Он думал залезть на тот самый склон, на котором мы втроём с Енотычем и Муммином чуть не убились ночью, и хорошо сделал, что не полез. Раненого в копыто открывальщика цинков и сбежавшего отправили в город на внедорожнике резервистов, (вместе с резервистами). Решено было о позорном проступке дезертира никому не докладывать, но представить его больным. Из оружия им оставили один карабин. Бьюсь об заклад, несчастный, с раной на ноге, по пути выдумывал историю о том, как он вступил в рукопашный бой с бандитами и вышел из него победителем, получив боевое ранение.

Утром накрапывал дождь, и на нашей стоянке стало грязновато. Небо нахмурилось. На следующий день речка вышла из берегов, и пришлось перетаскивать палатки и снаряжение, на более безопасное расстояние. Тоденхильферу мы организовали медкабинет-изолятор из кемпинговой палатки, оставшейся от курсантов. Там он, укрытый от посторонних глаз, разбавлял медицинский спирт мятным сиропом, который я варил в котелке, а потом охлаждал в реке. Вторым номером нелюдимый Хильфер пригласил к себе Муммина, и на это был свой резон: Саид не пил спиртного. За неделю ничего из ряда вон выходящего не произошло. Рано утром солнце окрашивало склоны в оранжевый цвет, темнота и холод отступали. К полудню начиналась жара, люди норовили забиться в тень, чтобы переждать полуденное марево. К вечеру наступала прохлада, потом солнце садилось и заметно холодало. От начальника штаба поступила просьба сходить к верхнему кишлаку Шайед, аккуратно совершить рекогносцировку двумя тройками. С большой радостью мы стали собираться на маршрут. Особенно оживились Саид с Маданом. Накануне «вылета» провели брифинг, состроили радиостанции, ещё раз распределили обязанности, кто за кем смотрит и кто что делает. Спать легли в 19:00. Рано утром, в районе 5 часов в маршевой одежде, подрагивая на утреннем холодке, по темноте выдвинулись на марш.

Когда обогрело солнце все шагали бодро и весело.

Через пятеро суток маршрута, когда мы набрали нужный темп, на нашем пути опять неожиданно оказалась пасека.