Букварь моего детства

Ароматы детства

Чистые, незамутненные запахи детства будоражат память и возвращают нас в далёкие счастливые годы. Разве можно забыть аромат ёлки, запах зимы, влажного асфальта, воды и мокрой земли, прибитой тяжёлыми каплями дождя? Вспоминая какой-то запах, я неизменно вспоминаю и событие, связанное с ним.

Середина пятидесятых. Мне четыре года. Большой трехэтажный дом, населённый многодетными семьями. На каждом этаже длинные коридоры и двери, двери, двери. Наступает вечер, и в каждой маленькой комнатке женщины стряпают ужин, чтобы накормить семью. Дом наполняется всевозможными запахами еды: щей, жареной рыбы, домашних пирогов. Но были и другие запахи неизвестные мне. Об одном из них я и хочу рассказать.

Летом мы всей семьёй ходили гулять в парк Пушкина. Помимо запахов цветов и скошенной травы, в парке всегда присутствовал особый аромат, перебивавший все остальные. Когда мы выходили из парка и шли к Волге, запах постепенно исчезал. На берегу пахло водой, песком и рыбой, но стоило нам вернуться обратно как запах появлялся снова. Мне он напоминал запах какой-то еды, но какой именно, я не знал и спросить родителей не решался.

Секрет этого аромата открылся много лет спустя. Оказалось, что запах шёл со стороны пивного завода, располагавшегося неподалёку от парка. Это был аромат солода. Он и перебивал все остальные летние запахи.

Больница

Возможно, память и не сохранила бы так явственно это событие, если бы тогда я не был серьезно болен. Случилось это за несколько часов до Нового года.

На фотографии, сделанной в тот день, я сижу на диване. Левая рука лежит на валике, правая — на колене. На мне рубашка из толстой материи с крупными белыми пуговицами, на ногах валенки. Остриженная голова откинута назад и прислонена к спинке дивана, я грустно смотрю в объектив. Через несколько часов приедет скорая помощь и меня увезут в больницу.

В тот день мы всей семьёй наряжали ёлку. Температурить я начал за несколько дней до Нового года. В нашем огромном доме-улье тогда свирепствовала дифтерия. Детей было много, играли все вместе и заражались по цепочке.

Новогодний день был волнительным. Несмотря на жар, я помогал взрослым наряжать ёлку, скорее мешал, чем помогал. После каждой попытки приблизиться к коробке с игрушками я оказывался на уютном диванчике рядом с братом, которого к этой процедуре тоже не допускали. Он, в отличие от меня, не обижался и принимал всё как должное.

За несколько часов до Нового года температура подскочила до тридцати девяти. Я начал бредить. Отец побежал вызывать скорую. Единственный телефон находился на первом этаже, у дяди Симы. Когда приехали врачи, я был уже одет. Папа взял меня на руки и понёс в машину. Последнее, что я увидел, был один из врачей опрыскивающий нашу ёлку каким-то раствором.

В больнице меня отвели в комнату с зелеными стенами и большим корытом у стены. Тогда я ещё не знал, что это была ванная. Старушка в белом халате посадила меня на детский стульчик и открыла кран. Я смотрел на тоненькую струйку воды, вытекающую в корыто, и беззвучно плакал. Женщина гладила меня по голове и что-то говорила. Голос у нее был ласковый, как у мамы.

Потом она взяла меня на руки, посадила в центр корыта и стала медленно поливать тёплой водой. От её голоса и воды я перестал плакать. Меня привлекло ржавое пятно у сливного отверстия, чем-то похожее на паука. Я с испугом смотрел на него, но «паук» не шевелился, и я успокоился.

После ванной меня отнесли в палату, уложили в просторную кровать, накрыли одеялом, выключили свет, и я сразу уснул.

Проснулся утром от странного скрежета по стеклу. Был солнечный день. Окно покрывали морозные узоры. Скрежет доносился снаружи. Я увидел, как в центре узора появляется прогалина, и в ней появился чей-то глаз. Прогалина расширилась, и я разглядел папино лицо. Он улыбался и смотрел на меня. Потом внезапно исчез, так же, как и появился. До сих пор не знаю, было ли это на самом деле или мне лишь привиделось.

Боцман

Однажды в нашем доме появился морячок. Он ходил в тельняшке, в брюках-клёш, а на голове у него красовалась фуражка с крабом. Жил он под лестницей, в маленькой комнатушке. С утра до вечера болтался во дворе, проявлял интерес к старшим ребятам, собирал их вокруг себя и рассказывал истории из морской жизни. Иногда к нему захаживали дружки, которые звали его смешным именем Сундук.

Когда никого не было, он сидел в детском грибке, курил и наблюдал за нашими играми. Если что-то шло не так, то он вмешивался, поучал, а непослушным отвешивал оплеухи.

Как-то морячок заприметил меня. Не знаю, чем я его привлек. Может, тем, что носил моряцкую кофточку с накладным воротником и бескозырку. Костюм, видно, ему понравился, и он спросил, как меня зовут. Тогда я ещё картавил и букву «р» не выговаривал. Имя «Юла» его сильно позабавило.

— Такому «карасю» в бескозырке в самый раз имя «Боцман», — сказал он, отсмеявшись.

А потом, посмотрев на ребят, угрожающе добавил:

— Кто Боцмана обидит, тот будет иметь дело со мной!

Так у меня неожиданно появился взрослый защитник, чему я был очень рад. Правда, длилось это недолго.

В конце осени Сундук внезапно исчез. В наш двор несколько раз заглядывал участковый и расспрашивал ребят о морячке. Позже мы узнали, что Сундук убил человека, что он вовсе не моряк, а уголовник и теперь находится в розыске.

После исчезновения моего «защитника» я перестал быть неприкасаемым, и доставалось мне от ребят больше, чем другим. А кличка «Боцман» продержалась недолго.

Через год наша семья переехала на новое место жительства.

Вафельные трубочки

Вафельные трубочки с миндальным кремом продавали по воскресеньям при входе в Струковский парк. Всю неделю я спрашивал маму, когда же наступит воскресенье. Она догадывалась, почему я его так жду, и часто этим пользовалась. Если я вёл себя плохо, она говорила, что награды я не заслужил и в воскресенье мы никуда не пойдём. Поэтому я старался быть послушным.

Осенью будку, где продавали моё любимое лакомство, закрыли на ремонт. Всю зиму я тосковал и ждал, когда же наступит лето и мы снова пойдём в парк.

И вот, когда пришли теплые дни, мама повела нас с братом гулять. Подойдя к парку, она дала мне десять копеек, и я тут же побежал к будке. К моему удивлению, вафельных трубочек там не оказалось. Теперь продавали бисквитные пирожные и газировку. Конечно, пирожные я тоже любил, но трубочки с миндальным кремом нравились мне куда больше.

Однажды, уже будучи взрослым, я увидел в кондитерском отделе предмет моей детской страсти и, не раздумывая, купил сразу несколько штук. Выйдя из магазина, не выдержал и надкусил одну. Вкус показался странным. Я надкусил ещё раз и вдруг понял: крем был другим. Может, весь секрет заключался именно в миндальном креме?

Для меня же вафельные трубочки с миндальным кремом из далёкого детства так и остались самым вкусным лакомством — с незабываемым вкусом.

Вобла

В середине пятидесятых в нашем городе ввели карточную систему на продукты. Время было голодное. Отоваривались по карточкам недалеко от нашего дома во дворе-колодце, в киоске. Выбор был скудным: крупы, растительное масло, мясо раз в месяц.

Обычно в продуктовый день мама оставляла нас у соседей, но в этот раз все были заняты, и она взяла нас с собой.

У киоска стояла небольшая очередь, хотя сегодня был «мясной день». Оказалось, что мяса в ближайшее время не ожидается, и вместо него предлагали волжскую воблу.

— Конечно, вобла — не мясо, супа или щей из неё не сваришь, — сказала мама, — но можно есть с кашей или картошкой.

Мы пристроились в конец очереди.

Разложив воблу по авоськам, мы пошли домой. Каждый нёс свою добычу. Наши авоськи с торчащими из ячеек сухими рыбьими хвостами походили на ежей.

Дома мама выложила воблу в большой цинковый таз. От рыбы пахло солью или верёвками, на которых её сушили. Я взял одну рыбину и, не зная, что с ней делать, постучал ею по столу — как это делали взрослые у пивнушек. Звук был глухой и, как мне показалось, несъедобный. Позже я понял, что это было не так.

Видя, что мы голодны, мама взяла несколько рыбин покрупнее и очистила их от чешуи. Потом двумя пальцами стала отщипывать кусочки мяса, которые сворачивались и напоминали стружку. Рыбный запах усиливался, слюнки текли.

Пока варилась картошка, мама по-братски разделила очищенную воблу: две большие части — нам, одну поменьше — себе.

Когда картошка была готова, мы с жадностью накинулись на еду. Тогда мне казалось, что ни одно блюдо не может сравниться по вкусу с воблой и картошкой в кожуре. Правда, потом очень хотелось пить. Зато с каким удовольствием после рыбной трапезы выпивалось несколько кружек холодной воды.

Громкоговоритель

Наша узкая комната была разделена занавеской на две части. В большей стояли диван, стол, несколько стульев и родительская кровать. Меньшая была приспособлена под кухню: у стены столик, полка с кухонной утварью, примус и несколько стульев.

Самым ценным для нас с братом был чёрный громкоговоритель, висевший над дверью. По нему передавали новости, музыку, футбольные матчи и литературные передачи. Репродуктор работал круглосуточно. Мы просыпались под звуки гимна и утренней зарядки, слушали новости и классическую музыку.

Больше всего нам нравились передачи для детей. В определённый час мы усаживались на табуретки напротив громкоговорителя и ждали начала. После короткого музыкального вступления из чёрной «тарелки» раздавался мягкий голос радиоволшебника Николая Литвинова:

— Здравствуй, мой маленький дружок. Вот мы и снова встретились. Устраивайся поудобнее. Сегодня я расскажу тебе сказку про мальчика Пепинчика…

Голос нашего любимого радиосказочника завораживал нас. Мы, как загипнотизированные, смотрели на чёрный диск на стене, из которого доносились голоса любимых артистов: Бабановой, Вестника, Яншина и, конечно же, Литвинова. Литературные передачи были одними из самых счастливых часов моего детства.

Дядя Миша

Как-то ранним утром нам принесли телеграмму. Мама развернула её и прочитала вслух: «Буду проездом тчк. Встречайте в воскресенье 17.00 тчк. 1-й вагон от головы поезда тчк. Миша».

Дядя Миша был старшим братом папы. Он работал проводником поезда Москва — Ашхабад и жил в Москве. Когда поезд проходил через наш город, он всегда посылал телеграмму.

Вечером на семейном совете решили, что на встречу с дядей Мишей папа возьмёт меня, а мама останется дома с братом и сестрой. Брат и сестра отнеслись к этому решению спокойно.

Весь следующий день я не находил себе места. Каждые полчаса подбегал к маме и спрашивал, который час. Она терпеливо отвечала, что ещё рано и нужно подождать, пока папа вернётся с работы.

Вернувшись домой, папа, наскоро перекусив, пошёл к соседу дяде Юре узнать, отремонтировал ли он наш старый примус? Его долго не было. Я сидел на кухне у репродуктора, слушал музыку и изредка поглядывал на дверь. Наконец папа вернулся и стал рассказывать маме, почему примус не работал. Я слушал его невнимательно: мне казалось, что он забыл, что нам пора ехать на вокзал встречать дядю Мишу.

Наконец папа надел свой праздничный пиджак и посмотрел на меня: — Ну что, готов? Поехали? — Поехали, — радостно ответил я.

До вокзала нужно было ехать трамваем две остановки. Мы приехали за десять минут до прибытия поезда и сразу пошли на перрон. Поезд пришел без опоздания. Мы стояли и смотрели на подъезжающий паровоз. Когда пыхтящий гигант поравнялся с нами, машинист дал гудок. От неожиданности я испугался, забежал за папу и прижался к нему. Машинист, высунувшийся из окна, рассмеялся и приветливо помахал мне рукой.

Паровоз проехал ещё метров пятьдесят и остановился. Мы с папой ускорили шаг. У первого вагона нас ждал дядя Миша. Почти все пассажиры уже вышли, и он направился к нам. Они с папой радостно обнялись. Дядя Миша был в сером костюме с блестящими пуговицами, а на голове у него красовалась фуражка с красной звёздочкой. Увидев меня, он подошёл, взял на руки и подбросил вверх.

Потом он повёл нас в своё купе. Меня дядя Миша угостил пастилой, а папе вручил длинную, пахучую дыню. Встреча оказалась короткой. Вагон неожиданно дернулся, и мы поспешили к выходу. Стоя на перроне, мы махали рукой до тех пор, пока поезд не скрылся за поворотом.

Если бы

В детстве у нас было много разных игр. Мне особенно запомнилась игра, которая начиналась со слов «если бы». В жаркие дни мы усаживались под старым тополем, единственным деревом во дворе, и начинали играть.

Кто-нибудь брал в руки первый попавшийся предмет и, передавая его соседу, говорил: — Что ты будешь делать, если это не камень, а лягушка?

Тот, кто получал «лягушку», должен был быстро придумать, что бы он с ней сделал. Каждый старался выдумать что-нибудь необычное, чтобы рассмешить ребят.

Помню, когда очередь дошла до меня, я снял с головы бескозырку и, передавая её соседу Мишке, сказал: — Что ты будешь делать, если это не бескозырка, а самолёт?

Мишка взял мою бескозырку, встал и, сильно размахнувшись, швырнул её. Бескозырка, пролетев по воздуху, скрылась за каменным забором, за которым располагались автомастерские.

Ёлка страны

В тот год мне исполнилось пять лет, и это была моя пятая новогодняя ёлка. Первые три я не помню, о четвёртой остались невеселые воспоминания, накануне Нового года меня увезли в больницу. А вот пятую я запомнил на всю жизнь. Это была главная ёлка страны.

Попал я на неё случайно. Дядя Петя, младший брат папы, который в то время работал осветителем в Колонном зале Дома Союзов, вручил мне пригласительный билет на самый веселый новогодний праздник моего детства.

А началось всё с того, что на зимние каникулы мы с папой поехали в Москву навестить его родственников. Поезд пришел с опозданием, и до проезда Соломенной Сторожки, где тогда жила родня, мы добрались затемно. Большая папина семья встретила нас очень тепло. Именно тогда я впервые увидел бабушку Степаниду и дедушку Ивана.

В Дом Союзов мы с дядей Петей приехали пораньше. Поднялись по мраморной лестнице на балкон, где располагались осветительные приборы. Впервые главную елку страны я увидел сверху. Она поразила меня своей высотой и гигантскими игрушками. Под самым потолком сияла большая звезда.

Когда Колонный зал начал заполняться, мы спустились вниз. Дядя оставил меня одного и снова поднялся на балкон. В зале было много ребят разного возраста, и мы расположились вокруг ёлки. Заиграла музыка, появились Дед Мороз и Снегурочка. Представление началось.

В конце праздника мы, взявшись за руки, водили хоровод вокруг елки и пели новогодние песни.

Подарки в жестяных коробочках с изображением Дома Союзов на фоне Кремля, вручали из окошка снежного домика. Внутри были шоколадные конфеты, мандарины, орехи и яблоко. Несколько конфет я привез брату. Они, правда, потеряли свою первоначальную форму, но брат был очень рад. Фантики от редких конфет я хранил долго. Они напоминали мне новогоднее представление в Колонном зале.

Жук-олень

В жаркие летние дни ребята постарше шли купаться на Волгу. Самый короткий путь к реке проходил через Струковский парк. Тогда он был запущенным и больше походил на лес, где преобладали старые дубы.

Те, кто по разным причинам игнорировал купание, шли в парк охотиться на жука-оленя. Мы с братом, с разрешения мамы, тоже участвовали в этих походах. Нам было интересно наблюдать за ловцами жуков.

Некоторые рогачи достигали восьми–девяти сантиметров и имели огромные «рога». Чтобы поймать такого жука, нужно было ловко лазить по деревьям и внимательно осматривать ветки: с земли обнаружить их было почти невозможно. Ловец карабкался на дерево со стеклянной банкой, куда сажал пойманного жука. В банку клали траву и дубовые листья.

Почувствовав опасность, жуки-олени иногда перелетали с одного дуба на другой. Охота длилась почти весь день, и счастливчикам удавалось поймать два-три экземпляра.

Потом мы возвращались во двор, находили укромное место и устраивали поединки рогатых жуков, меняя победителей и побежденных в надежде увидеть новые приемы боя.

Сегодня жук-олень занесен в Красную книгу как малочисленный вид. Его численность резко сократилась. Причин много: массовые вырубки лесов, санитарные «чистки», коллекционеры и даже птицы, активно нападающие на рогачей.

Зимние забавы

Зимой, когда на улице было холодно, мы с братом играли в коридоре. Когда теплело шли во двор. Больше всего нам нравилось гулять после снегопада.

Мы забирались на двухметровый кирпичный забор и прыгали с него в сугроб. Когда это надоедало, прокладывали лыжню вокруг двора, но быть «первопроходцами» быстро утомляло. Во-первых, ездить по кругу было скучно, а во-вторых, от снега, забившегося под крепления, лыжи часто слетали с валенок.

Тогда мы шли на маленькую горку напротив подворотни, выходившей на центральную улицу города. Это был скорее холмик, но когда его заметало снегом, он увеличивался в размерах в несколько раз.

Поскольку у нас с братом была всего одна пара лыж, мы катались по очереди. Первым съезжал я, потом брат. Он был очень осторожным мальчиком и не хотел возвращаться домой с разбитым носом. Дело в том, что в подворотне даже при сильном снегопаде снега почти не было — разве что у самого входа. Поэтому при хорошо укатанной горке нужно было притормаживать, чтобы не влететь туда.

Если попытка оказывалась неудачной и я всё-таки влетел в подворотню, брат молча брал лыжи и уходил домой. Он бережно к ним относился и не хотел царапать. Я не возражал — знал, что упрашивать его бесполезно. Да и без брата я чувствовал себя свободнее и мог делать всё, что хотел.

Искатели приключений

Весной, когда набухали первые почки и по улицам бежали ручьи талого снега, двор наполнялся детворой. Песочница, после долгой зимы, оживала. На островках асфальта девчонки играли в классики, а на подсохших проталинах ребята рубились в «ножички», изредка поглядывая на кирпичный забор, за которым стояло несколько раскуроченных старых машин.

Из автомастерских доносился волнующий запах бензина, слышались удары молотков, жужжание электродрели и громкий мужской говор.

Каждый мальчишка из нашего дома мечтал незаметно пробраться во двор автомастерской, вскарабкаться на старую полуторку, отвинтить какую-нибудь деталь от мотора или карбюратора и, не будучи обнаруженным, вернуться с «добычей». Потом нужно было показать трофей ребятам и заслужить их восхищение. Храбрецов уважали и принимали в свою компанию.

Однажды и я побывал за забором. Добыча оказалась скудной. К тому же, ползая по машине, я весь вымазался в мазуте, за что получил от мамы серьёзный нагоняй.

Куряжки

В морозный день, когда изо рта шёл пар, мы шли к тиру, располагавшемуся в подвале нашего дома. Спускались по крутым ступенькам, останавливались перед железной дверью, из-за которой доносились глухие хлопки выстрелов, а затем подходили к мусорному контейнеру и выискивали в нём картонные гильзы.

Отобрав лучшие, мы направлялись к трансформаторным будкам. Там, встав в кружок, зажимали гильзу во рту и, глубоко вдыхая морозный воздух, шумно выпускали пар. У некоторых получалось удивительно правдоподобно, совсем как у настоящих курильщиков.

Безобидная игра длилась до первого появления взрослого. Увидев подозрительный кружок у стены, нас тут же разгоняли по квартирам.

Лимон

Когда сестра и брат заболели ангиной, мама стала лечить их народным средством - керосином. Сестра мужественно перенесла лечение, а брат поднял такой крик, что в комнату несколько раз заглядывали соседи.

Я сидел на диване, ожидая своей участи. Но вдруг мама передумала. Посадив брата рядом со мной, она сердито сказала:

— В коридор ни ногой! Сидеть дома. Остаётесь с сестрой. Я пошла в гастроном за народным средством… лимоном. Понятно?

Брат, услышав слово «народное», уже собрался зареветь, но мама строго посмотрела на него.

— Это другое средство… вам оно понравится.

С этими словами она надела пальто, достала кошелёк, позвенела мелочью и вышла.

Сестра, зная наши хитрости, пересела поближе к двери, раскрыла учебник и стала читать. Она была старше меня на девять лет, училась в гимназии. Мы с братом звали её «няней» и старались слушаться, хотя получалось не всегда.

Мама вернулась быстро. В маленьком пакете лежал желтый круглый фрукт. Она усадила нас за стол, вместе с сестрой, и стала готовить чай. Лимон лежал на блюдечке и источал свежий, незнакомый запах. Мне хотелось взять его в руки и надкусить. Фрукт чем-то напоминал яблоко.

Когда чай был готов, мама нарезала лимон тонкими кружочками. В каждом поблескивали мелкие зернышки. Затем кружочки разрезала пополам и обильно посыпала сахаром. Нам с братом это «народное средство» сразу понравилось. Мама положила в каждую чашку по две дольки и разлила чай.

— Пейте осторожно, чай горячий. А после — обязательно съесть каждую дольку. Понятно?

Мы кивнули и, дуя на чай, стали осторожно прихлебывать. Лимон с сахаром оказался кисленьким, но вкусным. Чай мы выпили до дна.

— Теперь съесть лимон. В нём всё лечебное, — сказала мама и строго посмотрела на брата.

Брат нехотя подцепил дольку ложкой, откусил крошечный кусочек и скривился так, что меня передернуло.

Мама посыпала дольку сахаром:

— Ешь и не привередничай.

Брат закрыл глаза, сунул дольку целиком в рот и начал жевать. По его лицу я понял, что это вкусно.

— Мам, а можно мне тоже сахаром посыпать? — спросил я.

Мама кивнула. Я посыпал дольку, взял её двумя пальцами и съел. Вторую ел уже без сахара, за что получил мамину похвалу.

Лечение прошло удачно, без слёз и истерик. Через несколько дней брат с сестрой выздоровели.

Матушка река

В конце пятидесятых годов берег Волги в черте города был диким и неухоженным. Пляжа не существовало, набережная появится гораздо позже. Летом горожане собирались шумными компаниями и ехали отдыхать за Волгу.

На другой берег переправлялись паромом. В центре размещались машины и гужевой транспорт, а по периметру, на скамейках, — пассажиры. Позже появятся двухпалубные водные трамвайчики с холодным жигулевским пивом в буфете.

Паром причаливал к пристани «Село Рождествено». Отдыхающие с сумками, наполненными малосольными огурцами, хлебом, сушеной воблой, варёной картошкой, зеленым луком, редиской и другой снедью, поворачивали вправо, шли мимо густого ивняка и выходили на дикий песчаный берег.

Основная масса семей с детьми располагалась под раскидистыми ивами. Женщины стелили одеяла и раскладывали еду. Мужчины с бидончиками кваса или пива шли к воде, рыли в песке лунки и ставили туда напитки — охлаждаться.

Дети играли у реки. Мы с братом собирали волжских устриц. Их тогда было так много, что мы сгребали устриц в кучи и просили маму сосчитать, у кого больше. К нашему удивлению, всегда выходило поровну, несмотря на разный размер куч. Потом шли купаться. Там, за Волгой, мама научила нас плавать по-собачьи.

Вечером, загорелые и веселые, шумной компанией возвращались к парому. Откуда-то появлялся гармонист, и свободный от машин пятачок превратился в импровизированную танцплощадку.

Наша улица

Наша улица особенно запомнилась мне в дни демонстраций. Первомайские праздники мы любили больше — было тепло. В этот день семья наряжалась: папа надевал кожаную курточку и серые довоенные клёш-брюки, мама белую кофточку и голубенькое платьице. Брат щеголял в вельветовой куртке и брюках, а я в костюме маленького юнги: тельняшка, белая кофта с тёмно-синим откидным воротником и черные брюки.

Но самым ценным были новые ботинки, которые родители покупали нам к Первому мая. Я так любил свои коричневые, что, идя в колонне, останавливался, плевал на пальцы и любовно натирал носки, вызывая смех у взрослых.

Улица была удобна еще и тем, что можно было не идти на площадь Куйбышева. Она находилась совсем рядом. Многие жильцы выносили стульчики, усаживались у стен домов и наблюдали за демонстрантами, которые кричали приветствия и подшучивали над нами.

Праздник заканчивался к середине дня. Двор оказывался захламлен первомайской атрибутикой: разноцветными шариками, лентами, декоративными цветами и прочим мусором, принесенным с улицы.

Наш дворник, убирая этот хлам, незлобиво ворчал. Мы, чувствуя вину, помогали ему в уборке.

Опасные игры

Дворовые игры были неотъемлемой частью нашей жизни. Через них мы познавали мир, друзей и самих себя.

Наш двор был небольшим, но места хватало и для лапты, и для чижика, и для салочек, казаков-разбойников, ножичков, вышибал и даже футбола. Во всех играх присутствовала выдумка. Из-за непредвиденных обстоятельств правила менялись, а иногда рождались новые игры, порой с плачевным финалом.

Мне вспоминаются несколько особенно опасных: «песчаные бомбы», «стеклянный бумеранг», «карбид», «дымовуха».

«Песчаные бомбы» считались наименее опасными. В газету насыпали пыль и песок, сворачивали в несколько слоёв и бросали в удачный момент. С хлопком вырывалось облако, напоминавшее взрыв.

«Стеклянный бумеранг» был самым страшным. Он появился после неудачных футбольных матчей, когда мяч разбивал окна. Осколки запускали в сторону кирпичного забора. Иногда стекло разбивалось, иногда перелетало через забор, а порой неожиданно возвращалось назад. Увернуться удавалось не всем. Часто игра заканчивалась кровью и просуществовала недолго.

«Карбид»: серые кусочки бросали в лужи, которые шипели и бурлили. Для эффекта жидкость поджигали.

«Дымовуха» тоже была связана со спичками. Разбитый теннисный шарик заворачивали в фольгу, поджигали и тут же тушили. После чего поднимался густой, едкий дым.

За все эти игры нам крепко доставалось от родителей. Одни сменялись другими, но искоренить их не удавалось. Точку поставило время. Дворовые игры стали историей, как и само понятие «двор» и «дворовое сообщество». Пустые, безжизненные дворы тому доказательство.

Подарок

Лицедействовать я начал с трёхлетнего возраста. Всё началось с большой деревянной машины, которую подарил мне на день рождения сосед дядя Юра.

— Ну, именинник, принимай подарок! — сказал он торжественно. — Только не лихач, езди по правилам.

Тогда я не понимал, что именно сказал наш самый лучший сосед по дому, но подарок пришёлся мне сразу по душе. Я залез в огромный деревянный автомобиль, схватился за гладкий маленький руль и тут же «включил мотор». Мотор заурчал моим голосом, чем вызвал общий смех у взрослых.

Вечером родители накрыли общий стол. Пришёл и дядя Юра с двумя дочками Галей и Людой. Галя была моей ровесницей, Люда на год младше сестры.

Когда все собрались, я, не спрашивая никого, снова залез в машину и начал показывать спектакль одного актёра. Я крутил руль, урчал, трясся, изображая, как машина едет по кочкам. На одном воображаемом крутом повороте я даже «выпал» из машины и покатился по полу, потом замер, показывая, что получил серьёзную травму.

Наградой за мини-спектакль стали аплодисменты гостей, оценивших мой актёрский талант. Больше всех хлопала Галя. Она была в восторге от моего выступления.

Когда взрослые перешли к своим разговорам, Галя подошла ко мне и попросила повторить номер. Мне стало обидно: попросила только она одна. Поджав губы, я вышел в коридор. Там уже вовсю шла игра. Я присоединился к ребятам, позабыв, что у меня сегодня день рождения.

Регулировщик

В нашем доме было несколько «богатеньких» ребят у которых имелись трёхколёсные велосипеды. Владельцы демонстративно колесили по длинному коридору до лестничной площадки, потом останавливались передохнуть, с насмешливым видом наблюдая за нашими доморощенными играми.

Иногда кому-то из ребят разрешали прокатиться на велосипеде — конечно, не просто так, а за красивый фантик или крышку от бутылки.

Однажды, когда велосипедистов собралось больше четырёх, я предложил им придуманную мной игру. Они согласились.

Я побежал домой, взял круглую палочку, сделанную папой, надел офицерскую фуражку с кокардой, подаренную всё тем же дядей Юрой, и вернулся в коридор.

Сначала играть со мной хотели не все, но, видя, как я бойко верчу палкой и командую движением, ребята постепенно подключались.

Число участников росло. Вскоре к велосипедистам присоединились и «безлошадные». Они крутили воображаемые рули, урчали на весь коридор, изображая водителей машин.

Игра в регулировщика нравилась многим. Я видел, как ребята с уважением смотрят на меня и ждут моих указаний, куда ехать, когда останавливаться, кого пропустить первым. В этой игре я чувствовал себя самым главным человеком в коридоре.

Иногда под моё командование попадали и взрослые, случайно оказавшиеся там в разгар игры. Им тоже доставалось и, что странно, многие из них с удовольствием включались в процесс и выполняли мои указания с тем же усердием, что и ребята. Это еще больше возвысило меня в их глазах.

С приходом весны и приближением лета интерес к коридорным играм стал затухать. Им на смену пришли дворовые. Мне пришлось повесить палочку и фуражку регулировщика на гвоздь, до следующей зимы.

Сабли

Однажды папа вернулся с работы с длинным узким свертком из плотной бумаги. Мы с братом сразу бросились к нему и стали просить показать, что он принёс. Папа положил свёрток на шифоньер и сказал, что развернет его только после ужина.

Мы быстро поужинали и стали ждать, но папа не спешил: ел медленно, поглядывал на нас и загадочно улыбался.

После ужина он подошел к шифоньеру, достал сверток, развернул его, и показал нам две алюминиевые сабли. Мама, увидев такой «подарок», только всплеснула руками. Она сразу поняла: ничего хорошего из этого не выйдет.

Сабли нам понравились. Они выглядели почти как настоящие. Мы с братом выбежали с ними в коридор и начали хвастаться папиным подарком. Весь вечер за нами ходили ребята, всем хотелось пофехтовать. Количество друзей у нас резко выросло.

Но праздник длился недолго. Старший по этажу дядя Миша, заметив опасное махание саблями, тут же конфисковал «холодное оружие». Было много слёз и обещаний, но дядя Миша оказался непреклонен.

Тогда к нему пошёл папа. Его долго не было. Вернулся он сердитый и сказал, что если кто-то из нас выйдет с саблями за порог комнаты, то лишится их навсегда. Насколько я помню, мы это обещание с братом сдержали.

После такого ультиматума мы заскучали. И вот тогда я придумал игру в казаков. Брат, несмотря на свое старшинство, был мальчиком не слишком активным и часто поддавался моим авантюрам.

Когда дома никого не было, мы доставали сабли, забирались на высокую родительскую кровать, садились на подушки, как на коней, и битва началась. Побеждал тот, кто дольше удерживался на «коне». Иногда азарт захлестывает, и дело доходило до крови.

Сбитые костяшки на руках первой заметила мама. Она сразу догадалась, откуда взялись подозрительные «цыпки». На её вопросы мы только пожимали плечами и молчали, как партизаны.

Однажды мы так заигрались, что не успели прибрать за собой. Мама обнаружила помятую кровать и всё поняла. Вечером, когда папа вернулся с работы, она намекнула ему, что на их кровати кто-то «топтался». Отец сразу разобрался в происходящем и положил сабли на верхнюю полку шифоньера, строго приказав больше к ним не прикасаться.

Мы терпели несколько дней, боялись наказания. Первым не выдержал я. Брат уговаривал меня не лезть за саблями, но я его не послушал.

Одному играть было скучно, и я стал уговаривать брата. В конце концов он согласился, но только на полу. Без «коней»-подушек игра показалась мне неинтересной, и я предложил перенести сражение на диван.

На диване было куда интереснее: он был покатый, подушки скатывались, проигравший падал на пол. Всё выглядело почти по-настоящему, и риск был соответствующий. Я уже несколько раз задел брата по руке, а он однажды сильно уколол меня в грудь. Царапина оказалась неглубокой, но азарт только рос.

Я стал чаще побеждать, и это задело брата. Он начал размахивать саблей сильнее и перешёл от уколов к рубящим ударам. Один из них пришёлся мне по лбу. Это была уже не царапина, кровь пошла сразу.

Брат испугался, побежал на кухню, нашел тряпку, намочил её холодной водой и стал прикладывать к ране.

Игру пришлось прекратить, нужно было заметать следы. Брат предложил надеть шапку, чтобы родители ничего не заметили. Идея была глупая. Тогда я вспомнил про Сашку Карпова, у которого отец работал санитаром в больнице.

«Может, у него найдётся что-нибудь, чтобы остановить кровь?» — подумал я и побежал к нему.

Сашка тоже был один дома. Мы нашли йод. Он обмакнул ватную палочку и осторожно приложил её к моему лбу. Резкая боль и терпкий запах ударили в нос. Я не выдержал и заплакал. Сашка растерялся. Всё решилось само: я позорно сбежал из его квартиры, вытирая слёзы рукавом перед дверью своей.

Увидев зеленое пятно у меня на лбу, брат от удивления раскрыл рот. Мы поняли: наказания не избежать.

Когда из гимназии вернулась сестра, мы сидели на диване и оба плакали. Увидев, что со мной случилось, она попыталась отмыть зелёное пятно водой, чтобы скрыть рану. Было больно, но я терпел.

Вечером наше непослушание раскрылось. Наказание оказалось словесным, лечение - домашним. Пришёл сосед дядя Юра и намазал рану какой-то вонючей мазью. Через несколько дней она начала подсыхать.

А сабли после того рокового сражения исчезли. Скорее всего, папа незаметно отнес их на помойку.

Тёзка

Вечером, когда вся наша семья собралась ужинать, кто-то постучал в дверь. На пороге стоял сосед — дядя Юра.

— Принимаете пропащего? — спросил он, смеясь. — Вот, принёс вам наших деревенских яблочек. Угощайтесь.

Он поставил ведро на пол, достал самое большое яблоко, обтер его о рукав рубашки и протянул мне.

— Угощайся, тёзка.

Папа предложил соседу поужинать вместе с нами, но тот отказался, сославшись на занятость.

Когда дядя Юра уже собирался уходить, я подошёл к нему и спросил:

— Дядя Юра, а как вы меня обозвали?

— Когда? — удивился он.

— Ну… когда яблоко дали.

— А-а-а… Я сказал: «угощайся, тёзка».

— Во-во! Тёзка — это обзывалка?

Дядя Юра и родители рассмеялись.

— Нет, — сказал он. — Это не обзывалка. Тёзкой называют того, у кого с тобой одинаковое имя. Вот тебя как зовут?

— Юра, — растерянно ответил я.

— Правильно. А меня?

— Дядя Юра.

— Видишь? Ты — Юра и я — Юра. Значит, мы с тобой тёзки!

— Не-е-е, — возразил я. — Не одинаковые. Я — Юра, а ты — дядя Юра.

И снова все рассмеялись. Я смотрел на родителей и не понимал, что такого смешного сказал.

Тут вмешался папа.

— «Дядя» — это не имя. Так дети называют взрослых: дядя Юра, дядя Миша, дядя Петя. Слово «дядя» не в счёт. Понял?

Я кивнул, хотя так ничего и не понял.

Сосед распрощался и, уходя, сказал:

— Пока, тёзка!

На следующий день после работы он снова забежал к нам и принёс тоненькую книжку.

— Вот, Юра, — сказал он. — Это Агния Барто. Здесь есть стихи про тёзок. Прочитать?

Я кивнул. Мне нравилось слушать детские стихи. Дядя Юра открыл книжку и начал читать:

ДВОЙНЯШКИ

Мы друзья — два Яшки, Прозвали нас «двойняшки». — Какие непохожие! — Говорят прохожие.

И должен объяснять я, Что мы совсем не братья, Мы друзья — два Якова, Зовут нас одинаково.

— Посмотри, какие здесь замечательные картинки.

Я взял книгу и стал рассматривать рисунки. Яшки были совсем не похожи, а имена у них одинаковые. И тут своим маленьким умишком я начал понимать, что же значит слово «тёзка».

Дядя Юра оставил мне книгу и ушёл.

Потом, когда я научился читать, она стала моей любимой. А стихотворение «Двойняшки» я даже выучил наизусть.

Трофейный чемодан

Раз в год в наш дом приходила медсестра делать прививки. О её появлении нас заранее предупреждали ребята со двора. Малышня тут же разбежалась кто куда.

В нашей комнате, рядом с шифоньером, стоял большой трофейный чемодан, в котором мама хранила бельё. Он был наполовину пуст. Я давно облюбовал этот чемодан и несколько раз уже прятался в нём. Это был мой секрет и о нём никто не знал.

На моё счастье, мамы дома не оказалось. Она куда-то вышла, а брат играл во дворе. Я быстро залез в чемодан и затих.

Вскоре вернулась мама и занялась своими делами. По стуку посуды я понял, что она готовит обед.

Я притаился в чемодане, как мышка, и прислушивался. Наконец кто-то постучал в дверь. По голосу я узнал нашу медсестру. Узнав, что меня нет, она направилась в другую квартиру. Мама выбежала вслед за ней — во двор.

Пока её не было, я решил сменить позу: ноги сильно затекли. Я приоткрыл крышку и только высунулся из чемодана, как в комнату неожиданно вбежал брат. Увидев меня, он остолбенел, потом распахнул дверь и закричал:

— Мам, мам! Он здесь!

Секрет моего исчезновения был раскрыт.

Мама усадила меня на табуретку у двери и стала ждать возвращения медсестры. Я смотрел на дверь и потихоньку плакал. Когда же врачиха появилась, я ревел уже во весь голос. Держали меня вдвоём.

После прививки я сидел на диване и смотрел в окно. С братом и мамой не разговаривал до самого вечера.

В трофейном чемодане я больше не прятался. А через год наша семья переехала на новое место жительства. При переезде чемодан оказался таким громоздким, что его оставили дворнику нашего двора. Тот был этому несказанно рад.

Уха

Егор Степанович Зайцев слыл в нашем доме лучшим рыбаком. Он никогда не возвращался с рыбалки без улова. С папой они были в дружеских отношениях, работали в одном цеху.

Однажды Егор Степанович пригласил папу на рыбалку. Решили выехать пораньше, порыбачить и вернуться домой вечером. Мы с братом тут же стали просить взять и нас. Папа согласился, Егор Степанович не возражал.

Рыбное место находилось недалеко от Волги. Это было небольшое озерцо, которое при разливе соединялось с рекой. Рыба заходила туда, а при спаде воды не вся успевала уйти обратно. Так объяснил нам Егор Степанович.

Когда мы пришли на место, я вдруг заметил, что у папиного друга нет удочек. Зато за плечами у него висел большой рюкзак. Расположившись у ближайшей берёзы, он вытащил из рюкзака сетку — бредень. Потом углубился в ивняк и вернулся с двумя шестами. Привязав сетку к шестам, он разделся до трусов и полез в воду.

Папа, который плавать не умел, тянул бредень у самого берега.

Первый улов оказался скромным: две крупные рыбины и несколько раков. Зато второй нас порадовал. Мы с братом насчитали пять средних рыб, трёх окуньков и несколько маленьких колючих ершей.

Егор Степанович сразу бросил ершей в котелок, сказав, что без них не бывает настоящей ухи, а крупных раков велел нам складывать в вырытую им яму и следить, чтобы они не расползались. Мы подталкивали раков ветками, выполняя поручение.

Озерцо действительно оказалось рыбным. Не прошло и часа, как ведро наполнилось рыбой, а котелок крупными раками.

Потом Егор Степанович ловко развёл костёр. Папа, брат и я занялись рыбой: её нужно было почистить и порезать на куски, а раков переложить в котелок. Нам было жалко и рыбу, и шевелящихся раков. Заметив это, папа отправил нас на берег Волги — собирать сухой хворост. Мы обрадовались возможности уйти и не видеть, как взрослые разделывают рыбу и варят раков.

Когда мы вернулись, красные дымящиеся раки уже лежали на газете. Рыба для ухи была почищена и порезана.

Пока уха варилась, папа показал нам, как правильно разделывать раков и что в них можно есть. Мясо нам очень понравилось, а вот разделывать их оказалось непросто.

Но больше всего нам запомнилась уха, сваренная Егором Степановичем на костре. Это была первая уха в моей жизни.

Фикус

Наша семья из пяти человек жила на первом этаже в полуподвальном помещении. Узкая комната походила на пенальчик. Места было мало, зато имелся широкий подоконник, на котором я мог улечься в полный рост. Чтобы придать комнате уют и тепло, мама накупила домашних растений и расставила их на подоконнике. Папа называл это «ботаническим садом».

Из всех растений мне больше всего нравился высокий фикус, так называла его мама. Он возвышался над остальными и казался настоящим деревом, с которого время от времени осыпались маленькие листочки с редкими зубчиками. Сначала я складывал из них разные фигурки. Потом стал использовать как ладьи. А когда лодок для игры не хватало, я незаметно срывал с фикуса зелёные листочки.

Мама, заметив мой нездоровый интерес к цветку, запретила рвать листья, объяснив, что фикус может заболеть и засохнуть.

Зимой, когда фикус сам обильно терял листву, мама уже не ругала меня, уверенная, что портить растение ради игр нет необходимости.

Я играл один. Брат не составлял мне компанию: он считал мои занятия глупостью и предпочитал, сидя на диване, рассматривать картинки в книгах. Каждый был занят своим делом. Маму это устраивало — она всегда чем-то была занята, а мы ей не мешали.

Зимний день начинался с того, что я двигал к окну табуретку, усаживался поудобнее и сквозь поредевшие ветки комнатных растений наблюдал через полуподвальное окно за прохожими.

Через узкое прямоугольное окно я не видел людей во весь рост, оно их словно «отрезало». Мне были видны только ноги, но и этого хватало. Детское воображение дорисовывало всё остальное. Так было даже интереснее.

Иногда «картинка» становилась полной: мимо проплывали санки с ребёнком или пробегала собака. Но никто никогда не останавливался у нашего окна, чтобы заглянуть и поинтересоваться, кто там живёт. А мне так этого хотелось. Я даже иногда стучал по стеклу, пытаясь привлечь внимание, но никто не реагировал.

Насмотревшись на ноги прохожих, я переключался на фикус. Убедившись, что мама и брат на меня не смотрят, я слегка тряс растение, и оно щедро одаривало меня зимним листопадом. Я собирал листочки, сортировал их по цвету и размеру. Жёлтых было больше. Они годились для вражеской флотилии.

После сортировки начиналась игра. Жёлтые сталкивались с зелёными. Чтобы всё выглядело правдоподобно, я находил сухие веточки, ломал их на маленькие части, заострял ногтем, прокалывал листочки в двух местах - получались паруса. Жёлтые для этого не годились. Паруса крепились к жёстким зеленым листьям, по форме напоминавшим лодки.

Жёлтую флотилию я выдвигал на середину подоконника, и там и происходило главное сражение. Игра сопровождалась громкими звуками и отвлекала брата от книг. Он откладывал их, подходил ко мне и молча наблюдал. Ненадолго. Смотреть ему было скучно, и он возвращался на диван. Я же мог играть часами.

Была и еще одна причина, по которой меня тянуло к маминому «ботаническому саду». Листочки фикуса, несмотря на свой безжизненный вид, пахли свежей весенней травой, только что пробившейся из-под снега. Я любил этот запах и после игры долго не мыл руки, мне казалось, что от них пахнет весной. Мама это знала и перед обедом или ужином просила мыть руки с мылом. Я делал это неохотно, чем очень её смешил.

Однажды цветок завял. Может, пришёл его срок, а может, он заболел. Мама убрала фикус с подоконника и поставила на его место растение с колючими листьями. С тех пор я стал реже подходить к окну. Я скучал по фикусу. Мне не хватало листочков, пахнущих весной.

Несколько листьев мне всё же удалось сохранить. Я заложил их в самую толстую книгу в доме и, когда никого не было в комнате, доставал её, раскрывал, раскладывал сухие листочки на ладони и нюхал. Увы, они уже не пахли. Зелёные когда-то, они превратились в желтые сухие кусочки, а со временем — в труху.

Однажды, вспомнив о них, я открыл книгу на нужной странице и не нашёл ничего. Листочки исчезли бесследно. Горевал я недолго: к тому времени у меня уже появились другие интересы и другие игры.

Храбрецы

Недалеко от нашего дома, на улице Куйбышева, находился Дом промышленности - самое высокое здание в городе. В центре у него был двор-колодец, куда можно было въехать через автоматически открывающиеся ворота. В глубине двора, напротив ворот, стояла будка охранника, а рядом — бочка с сургучом. Именно сургуч нас и привлекал: каждому хотелось выудить из бочки мягкий пахнущий комочек и слепить из него фигурку.

Добыть сургуч было непросто. Сначала нужно было перейти на противоположную сторону улицы и ждать, когда ворота откроются для въезжающей или выезжающей машины. Потом, выбрать момент, незаметно проскочить во двор, сунуть заранее приготовленную палку в бочку, накрутить на неё сургуч и успеть выбежать обратно на улицу. Тот, кто возвращался с добычей, получал почетное звание «Храбрец».

Однажды я тоже решился на вылазку. Но всё пошло не совсем гладко. До бочки я добрался быстро, накрутил сургуч, повернулся, и вдруг увидел охранника, идущего мне навстречу. Ни свиста, ни криков ребят я не услышал.

Выбора не оставалось. Я бросился во двор. Охранник не спеша пошёл за мной, уверенный, что деваться мне некуда. Я дёрнул первую попавшуюся дверь — закрыта. Отбросив палку с сургучом, побежал к угловой двери, из которой как раз выходила уборщица с ведром и щеткой. Я юркнул в проём закрывающейся двери и оказался внутри здания.

Пробежав по длинному коридору, я свернул налево и выскочил в вестибюль с главным входом. Между служащим в будке и проходом для посетителей была щель. Я в неё протиснулся. Пока работник соображал, что произошло, я уже открывал тяжелую дубовую дверь.

Когда я выбежал на улицу, ребята встретили меня аплодисментами. Это была награда за смелость и находчивость. Но в компанию храбрецов меня так и не приняли, потому что я вернулся без сургуча.

Цирк шапито

Цирк шапито приезжал в наш город каждое лето. Располагался он в углу Струковского парка. Мы всем двором приходили туда, усаживались в сторонке и наблюдали, как рабочие возводят огромный брезентовый купол. Потом появлялись маленькие вагончики для артистов и подсобки для животных.

Артисты заботились о своих питомцах: кормили их, чистили, выводили на прогулку. Нам было интересно всё. За короткое время мы со многими перезнакомились. Нам разрешали гладить осликов, кормить дрессированных собачек, но больше всего мы любили общаться с клоунами.

Без грима они выглядели как обычные люди, занятые своими делами.

Из всей клоунской труппы мне особенно понравился худенький клоун с маленькими усиками под носом. Его звали Хасан. Он показывал нам фокусы. Некоторые из них были совсем простыми. Один я даже разучил и показывал дома родителям.

Наше общение длилось недолго. За день до представлений территорию с вагончиками обнесли сеткой, и туда стали пускать только артистов и обслуживающий персонал.

В один из выходных мы всей семьёй пошли в цирк. Многих артистов на манеже я не узнавал — костюмы и грим делали своё дело. Но моего любимого клоуна я узнал сразу. Он бегал по манежу, выворачивая носки ног в стороны. Ему доставалось больше всех: его толкали, обливались водой, ставили подножки. Но в конце он всегда выходил победителем. Хлопали ему громче всех, может, ещё и потому, что он умел жонглировать, ходить по проволоке и делать кульбиты.

В начале сентября цирк уехал. Мы с ребятами пришли прощаться. Хасан подарил мне открытку с забавным человечком в котелке и с тросточкой. Я долго хранил её как память о передвижном цирке шапито.

Чапаев

Ранней весной, когда середина двора еще представляла собой грязное месиво, а единственный пятачок асфальта был занят девчонками, мальчишки шли к памятнику Чапаеву играть в салочки. Мы с братом отправились вместе с ними.

Памятник стоял на площади Чапаева. Увидев многофигурную скульптуру, я спросил брата:

— А где Чапаев?

— Вон тот дядя на коне, с саблей и в папахе. Это и есть Чапаев.

Скульптура была окружена трехступенчатым барьером. Перед началом игры ребята договорились, что бегать можно только вокруг памятника и по барьерам. Выбрали водящего и разбежались.

Из-за того что я был самым маленьким, играть меня не взяли. Сначала я просто наблюдал, потом стал ходить вокруг памятника. Когда и это надоело, я начал приставать к ребятам с просьбами взять меня в игру.

Видимо, я был совсем невыносим, потому что самый высокий из них Вовка Свинолупов поднял меня на руки и посадил на самый верхний барьер. Испугавшись высоты, я стал звать брата, чтобы он помог мне слезть. Но брат, увлеченный игрой, не реагировал. Тогда я закричал во всю глотку.

Прямо напротив памятника находилось здание обкома КПСС, у парадных дверей которого всегда дежурил милиционер. Услышав мой крик, он оглушительно свистнул. Мальчишки испугались и разбежались, забыв обо мне. Брат, добежав до угла дома, остановился, но возвращаться не решился, он боялся, что его арестуют.

Милиционер снял меня с барьера и повёл к обкому выяснять, где я живу. Брат вышел из укрытия и поплелся следом. Я сказал милиционеру, что это мой старший брат, и попросил отпустить нас домой. Он подозвал брата, объяснил, что возле памятника играть запрещено, и только потом отпустил.

Вернувшись во двор, мы ничего не стали рассказывать ребятам. Даже если бы рассказали, они бы просто посмеялись. На следующий день мальчишки снова пошли играть на площадь Чапаева. Мы с братом остались во дворе.

Чудо-самокат

В детстве игрушки были дефицитом. Во-первых, их мало продавалось, во-вторых, стоили они дорого. Поэтому игрушки часто делали сами родители. Таких умельцев было немало.

Одним из них был наш сосед дядя Юра. Женщины в доме называли его «рукастым». Он чинил швейные машинки, часы, приёмники и мастерил детские игрушки. Своим дочкам он сделал деревянную машину, на которой мы катались по длинным коридорам нашего этажа.

Однажды зимой брат принёс домой с улицы небольшое сосновое бревнышко. И как раз в это время у нас в гостях был дядя Юра. Мама стала ругать брата и уже собиралась вынести деревяшку за дверь, но сосед её остановил. Он вспомнил, что мы давно просили сделать нам самокат, но то не было подшипников, то трубы для руля.

Увидев бревнышко, он вдруг оживился.

— Ребята, — сказал он загадочно, — сегодня вы будете кататься на самокате.

Он вышел и вскоре вернулся с инструментами и деталями, которые хранил у себя. Дядя Юра повертел сосновый брусок, как папа Карло из «Золотого ключика», положил его поперек перевернутой табуретки и стал пилить на деревянные диски. Нас усадили на диван, чтобы не мешали Мастеру.

Сняв кору, он отшлифовал кругляшки наждачной бумагой, и они превратились в колёса. В комнате запахло сосной, как на Новый год.

Когда самокат был готов, его вынесли в коридор и предложили нам с братом испытать обновку.

Самокат служил долго и радовал всю детвору дома. В отличие от других самодельных, он был тихим и не доставлял хлопот многочисленным жильцам нашего этажа.

Шкатулка

В холодные зимние вечера мы уходили играть в коридор или к кому-нибудь в гости. Если же оставались дома, лепили фигурки из пластилина, рисовали, слушали радио, играли в чапаевцев.

Иногда сестра возвращалась из гимназии с подругами. Тогда они готовили стенгазету, мастерили самодельные игрушки или шкатулки из открыток.

Мне хорошо запомнился один такой зимний вечер, когда к сестре пришли подруги делать шкатулки. Мы рассаживались вокруг стола, и свет от оранжевого абажура падал на открытки, делая их особенно яркими и праздничными. Сначала открытки нужно было разобрать по размеру — этим занимались мы с братом. Тематику изображений выбирали сестра и её подруги.

Ценность шкатулки зависела от правильного подбора открыток и аккуратности их сшивания. Мама снабжала девочек ножницами, швейными иглами с широким ушком и разноцветными нитками мулине. Для точного соединения открыток сестра пользовалась разными выкройками. По ним шкатулки получались самых разных форм: круглые, продолговатые, пятигранные и даже в виде вазы.

Готовые шкатулки девочки забирали с собой, их нужно было отнести в гимназию, где обычно проходил конкурс «Умелые руки».

Одну шкатулку сестра оставила дома. Она долго стояла на столе и со временем перестала казаться вещью и стала привычной, необходимой. В ней мама хранила письма и счета за квартиру. Шкатулка пережила открытки, конкурс и гимназию, сохранив в себе не только бумаги, но и тихие зимние вечера под светом оранжевого абажура.

Щи из топора

Мы с братом сидели за кухонным столом и рисовали. Я выводил Чапаева на коне, брат срисовывал с марки крейсер «Аврора».

Мама собиралась готовить ужин. Открыв продуктовый шкаф, она, глубоко вздохнув, сказала: — Ну что ж, сегодня на ужин будем готовить щи из топора!

Мы с братом перестали рисовать и уставились на маму. Сказку про то, как солдат варил кашу из топора, мы слышали по радио, а вот как варят щи из топора — было для нас внове. Да и топора у нас дома отродясь не было.

Мама, увидев наши вытянутые лица, рассмеялась: — Сегодня, ребята, будем есть сычевские щи. Такие щи ваша бабушка варила в деревне Сычёвка, когда я была ещё маленькой девочкой. Щи простые, но зато сытные.

Мы отложили рисунки и стали наблюдать, как мама готовит щи из топора. Она достала большую чашку, накрошила в неё хлеб, добавила мелко нарезанный репчатый лук, картошку, плеснула подсолнечного масла. Потом залила всё домашним квасом, который у нас не переводился всё лето. Тщательно перемешав, спросила: — Ну что, ребята, готовы есть сычевские щи?

— Да! — ответили мы в два голоса.

Мамины щи из топора нам очень понравились. Позже я узнал, что если в сычевские щи добавить яйца, огурец и рубленую зелень, то по вкусу они будут напоминать самую обыкновенную окрошку.

Эхо

Настоящий лес был на другой стороне Волги. Чтобы попасть в него, нужно было сесть на паром, переправиться на левый берег, пройти большое поле, выйти к селу Рождествено и только за ним войти в лес.

Впервые я услышал эхо, когда мне было четыре года. Всю дорогу я просидел на папиных плечах, и только войдя в лесную прохладу, он опустил меня на землю. Потом сложил ладони рупором и громко крикнул: — Ого-го-го!

И тут же из глубины леса отозвалось: — Го-го-го!

Я так испугался папиного крика и ответного голоса, что уткнулся ему в грудь. — Ты что, испугался? — смеясь, спросил папа. — Это эхо, сынок. Его бояться не надо. Давай позовём его вместе.

— Раз, два, три… Ого-го-го!

Я закрыл руками уши.

Первое знакомство с эхом у меня не состоялось. Зато второе расставило всё по своим местам.

Это случилось, когда я прятался от местной шпаны в заброшенной трубе. Туда меня загнал мальчишка-беспризорник, часто побиравшийся на Ленинградской. Я хорошо запомнил его по ржаво-коричневой шевелюре. Свои звали его Ржавым. Он стоял у входа в трубу и кричал, чтобы я вылезал. Тогда, сидя в темноте, я вдруг понял: бояться нужно не эхо, а этого мальчишку, который без всякой причины хотел меня побить.

Ржавый не знал, как выкурить меня из трубы. Он бегал от одного конца к другому, рычал от бессилия, потом, плюясь и матерясь, куда-то исчез. Я долго сидел, не решаясь вылезти, но потом подумал, что не может же он ждать бесконечно. Когда я выбрался, его уже не было.

С тех пор эхо у меня долго ассоциировалось не с папиной прогулкой в лес, а с той злополучной трубой, где я впервые понял, чего действительно стоит бояться.

Юла

Долгое время моей любимой игрушкой была юла. Полы в нашей комнате были в щелях, и юлу нужно было раскрутить так, чтобы она ни в одну из них не угодила. Но если это всё же случалось, юла издавала громкий скрежет и останавливалась. Я раскручивал её снова, ложился на пол, клал голову на руки и завороженно смотрел на вращение.

Игра длилась недолго поскольку шум отвлекал сестру от уроков. Она убирала юлу и сажала меня рядом с братом на диван рассматривать картинки в книге.

Однажды я спросил маму: — Почему юлу назвали так же, как и меня?

Мама улыбнулась: — Нет, сынок, это разные названия. Тебя зовут Ю-р-р-а, — она раскатисто произнесла букву «р», — а игрушку — ЮлА.

— А почему тогда меня во дворе все зовут Юла? — Потому что ты пока не умеешь выговаривать «р», и вместо Юра у тебя получается Юла. — А почему сосед дядя Юра меня не поправляет? — Потому что он понимает: ты ещё маленький. Это скоро пройдёт.

Тогда я мало что понял. Но через год, когда буква «р» наконец подчинилась мне, всё прояснилось - и произношение, и ударения. Правда, к тому времени юла куда-то исчезла. Может, сломалась, а может, её просто убрали, чтобы я не мешал взрослым заниматься своими делами.

Я — самая красивая буква

Когда брату исполнилось семь лет, мама стала учить его азбуке. Мне тоже хотелось знать буквы. Однажды, когда мама устала и мы остались одни, брат вдруг спросил: — Какая твоя самая красивая буква?

Я ткнул пальцем в «Я». — Почему? Я пожал плечами и сказал: — Она похожа на маленького человечка с ножками.

Брат пододвинул азбуку поближе и стал внимательно разглядывать букву. — Никакой это не человечек, а карлик с большой головой и оттопыренной ножкой.

Мне стало обидно. Не зная, что ответить, я взял букварь и пошёл к маме, которая гладила бельё. — Мам, а почему буква «Я» стоит последней? — Не в книжке, а в азбуке, — поправила мама.

Брат подошёл к нам. — Про эту букву есть интересная история, — сказала мама и рассказала её.

Жила-была буква «Я». Очень уж она была хвастливой: «Я самая умная! Я самая красивая! Я самая сильная!» Надоело буквам слушать хвастунишку, и отправили они её в самый конец азбуки, чтобы не было слышно её хвастовства. С тех пор буква «Я» стала последней.

— Вот видишь! — обрадовался брат. — Вовсе она не красивая, а хвастливая! — Ну и пусть, — сказал я. — А для меня она всё равно самая красивая.

Я сел на диван и стал рассматривать картинки. Мне очень хотелось услышать истории про каждую букву, но отвлекать маму от работы я не решался.

Прошло много лет. Я вспомнил тот вечер, мамин рассказ и наш дом на улице Льва Толстого. Так сам собой сложился мой букварь — маленькие истории детства, по одной на каждую букву.