Божья скука

Глава 1

Была тьма, скучная, вечная тьма, без планет, вселенных и богов, такая чёрная, что человеку и не представить, такая вечная, пустая и незыблемая, что и не понять. Не было ни пространств, ни времён, ни планет, ни измерений — настолько была она пуста. Собою тьма заполоняла всё, что можно было, всю неизгладимую бесконечность в бесконечности, так что даже масштаб её невозможно понять. Сколько бы она ни просуществовала — нам этого не понять, ведь времени не было; может, и существовала она всего секунду, но что это изменит? Она была темна и пуста.

Однажды посреди самой чёрной бесконечности неизвестно отчего и почему возникла маленькая, очень горячая частичка света, похожая на далёкую звезду в ночном небосводе, и начала постепенно расти, наливаться светом. И вдруг пустота превратилась во множество бесконечных и растущих галактик; вроде бы и что-то в них было, но они так и остались пустовать. Вроде бы и что-то случилось, но пустота так и осталась пустотой — она лишь обрела определённую форму. Частичка эта создала не только галактики и вселенные, она также извергла из себя некоего Бога — незримого, странного, непонятно откуда взявшегося. Он возник практически из неоткуда и толком сам не понимал, кто он, что делать и что вообще происходит. Понял он только, что практически вездесущ: мог он практически где угодно — хоть во всех пространствах сразу, во всех галактиках, во всех просторах. В общем, ему не нужно было ни зрение, ни чувства — ему что свет, что тьма, всё было едино.

Шли миллиарды и триллионы лет, но тьма всё ещё была безликой, хотя существовало время — вообще вопрос не ясен. Сколько бы пространств бог ни осмотрел — везде было темно и пусто, не было вообще ничего, лишь вечные далёкие, необозримые и бездарные пространства. Долго думал он, что же ему делать, ведь ни планет, ни галактик, ни звёзд, ни существ ещё никогда не было. Бог просто и не знал толком, что вообще может существовать. Помнил он только тот момент, когда зародился из маленькой частицы света, поразившей вместе с ним далёкие вечные просторы. Тогда создал он маленькую звезду, пылающую белым пламенем, прорывающую тьму миров. Но тьма была густа и практически беспросветна — ничего, кроме этой звезды, больше не существовало.

Среди вечных далеко простирающихся пространств скука была смертная, но разве мог бог умереть? Он, в общем-то, и сам не знал, что такое смерть; не знал он, зачем создан и для чего, зачем ему такая всевидящая сила среди необъятной бездны, в которой ничего нет — ни частички информации, ни единого смысла. Сел он на своё единственное творение и сидел, окутанный белым светом, в тишине — полной, глухой тишине, ведь ни звуков, ни движений не было. Сидел бог и думал: что дальше, что же вообще можно сделать? А если и можно — то зачем? Зачем эта звезда, зачем эти пустые галактики? Что это всё? Кто его создал и зачем? Так прошло множество миллиардов лет: бог всё сидел на своей звезде и сидел, и неведомо ему было, что же вообще происходит. Он сидел и думал, думал, думал, но наконец понял: если свет его сотворил, то, может, в творении и есть вся суть — некое занятие от скуки, а то что же делать. Решил он создать множество звёзд как символ создателя, являющих свет — свет во множественном явлении, среди бескрайних просторов пустой тьмы. И вновь потратил он миллиарды лет на освещение галактик; он был вездесущ и мог находиться разом практически везде, но и с учётом этого были уголки, куда не доносился свет. Осветив космос, он начал любоваться своим творением, подобно скульптору, сотворившему новое произведение. В этом вечном полёте и любовании забывался он на многие миллионы лет — просто летал, летал, смотрел, смотрел.

Спустя какое-то время богу опять наскучили тёмные пространства, пусть уже и не такие пустые, но всё же не было в них ничего: пустой свет, который уже, в общем-то, и не казался таким красивым. Долго думал бог, что же ему такое сотворить, ведь трудно из ничего вообразить хоть что-то — кроме света, богу всё было неведомо, он даже не знал, кто он и что ему делать, знал лишь, что способен творить, но вопрос «зачем и для чего?» оставался открытым. Наконец понял он, что в звёздах видит некую красоту — поэтому он их и создал. И решил он, что создаст величайшие громадины, бороздящие космос, со своими системами, своими связями и орбитами, ибо это было красиво. Только одного не мог он понять: из чего их делать? Ведь привычная нам материя была ему неведома. Тогда разозлился бог и полетел в далёкую тёмную неизвестность галактик. Он летел, летел — долго, долго, сотни и миллионы лет, летел и летел. Было ему грустно и скучно: что летит, что не летит — всё едино, все пространства одинаковы. Множество маленьких огоньков, пробирающих неизвестную тьму, уже не казались такими красивыми, такими новыми. Решил он лететь и дальше, пока не понял, что надо создать некую материю, некий материал. Наконец разозлился он — сотрясся космос — и забросил он в бесконечность нечто твёрдое. Удивившись, бог быстро догнал предмет и понял, что он был твёрд и холоден; в общем-то, это был камень. Сложно сказать, как создал его бог, но мы нарекаем его именно так. И создал он множество его подобий — больших, невесомых громадин. Долго он думал, какими их сделать, но у него вышло, что они сами стали формировать некие ровные и чёткие шары. Создав множество подобий, он решил немного передохнуть, взглянув на своё новое творение — свою новую картину, написанную на чёрном холсте вечности. Все они были так похожи и в то же время так самобытны: были они и синие, и зелёные, некоторые полыхали алым пламенем. Вдруг он заметил, что начали происходить некие процессы: на планетах начинались бури, формировались воды, сталкивались плиты, бушевали шторма.

Долго летал бог и смотрел на это, он был горд собой и своими творениями; далёк был простор его мыслей — куда ни глянь, везде была красота, им порождённая. Тьмы наконец-то стало меньше, великая бесконечность наконец-то стала хоть чем-то наполнена. Летал бог средь вселенных, любовался и думал, что ведь именно скука стала его двигателем: без неё он всё так бы и сидел на той далёкой пустой звезде среди бесконечных пустот, ничем не обременённый и забытый. Вдруг он понял, что коли он вездесущ и бесконечен, что он может всё, но при всём при этом он бесполезен: ради чего ему летать в этих безвинных пространствах? Что ни создай он планет — ничего бы не изменилось, всё так же бесконечно и пусто. Но больше всего он не понимал: если он мог появиться, то почему не может исчезнуть? Но последний миллион лет его существования был вполне продуктивен — он наконец-то обставил сущую пустоту хоть чем-то. Долго любовался он туманностями, дисками, скоплениями звёзд, отражениями планет. Всё было таким единым и в то же время по-своему самобытным и красивым в этом бесконечном пространстве. Но в какой-то момент он заметил, что на каждой планете что-то происходит: какие-то вечные смещения, вечные бури, пожары, извержения — и всё повторялось снова и снова, на каждой по-разному, со своими периодичностями и последствиями. Пролетая мимо огромного шара пламени, он остановился: как прекрасен был этот огромный объект, излучающий свет! Оглядевшись, он понял, что именно он освещает все планеты, окружившие его. Смотрел он на это, смотрел и понимал, что не будь этого огромного шара, то и планет этих, вероятно, не было бы, а если бы даже что-то и было — то было бы неразличимо, где они и что из себя представляют.

Решил он здесь осмотреться. Увидел девять планет, летающих вокруг этого громадного светила. Все они были очень разные, каждая — своего размера, цвета и состава. Его внимание привлекала планета, опоясанная неким кольцом; подлетев поближе, он понял, что оно состоит из множества частичек льда и пыли. На самой же планете, кроме тотального урагана, ничего не оказалось — даже видно толком ничего не было, и понял он, что на эту планету лучше со стороны любоваться, чем пытаться здесь найти что-то. Полетел он дальше, но везде где-то было очень отстранённо и темно, где-то всё было так раскалено, что что ни создай — оно плавилось прямо на глазах. И вот между двух рыжих планет он нашёл одну, в общем-то не такую уж и большую, но такую красивую планету. Снаружи она была окружена белыми пятнами, а на поверхности красовались необъятные просторы океанов и земель. Планета была прекрасна во всех пониманиях: и со стороны, и на самой поверхности выглядела прекрасно. Солнце здесь преломлялось из-за атмосферы, но всё было так прекрасно, что бог решил, что здесь можно будет сотворить нечто совершенно новое, ранее не виданное, ещё не созданное им. Но не всё так просто — волновал вопрос: зачем творить что-то осознанное? Ведь если каждое осознанное создание, заброшенное в этот мир, гаснет мыслью, как он, задаваясь вопросом «как и для чего оно создано?», то, возможно, это всё перерастёт лишь в бренность и тоску, а этого бог не хотел. Обрекать кого-то на такое ему не хотелось, ибо он и сам понимал ужасную пустоту своего существования, которая каждый раз пытается хоть как-то заглушить осознание бесконечной пустоты. Но как же создать некий смысл хоть одному осознанному творению, чтобы он свято и живо двигал его по пространствам этой небольшой планеты?

Тогда он решил сотворить нечто себе подобное — то, что ранее создавалось лишь раз в его обличье. И сотворил он некую сущность, обладающую плотью и сознанием; была она подобна самому богу, только более материальна. Решил бог смотреть, что же она будет делать, в чём будет суть её бытия — то, что недоступно ему. Наблюдал, наблюдал он за сущностью и понял, что она, в общем-то, ничего не делает: запрыгнула на самую крупную гору, села и сидит, смотрит лишь пустоту — и всё, будто камнем стала, как и всё остальное. Тогда обратился к ней бог с небес и спросил:

— Что же ты ничего не делаешь? Я же тебя создал не для скуки.

— Кто здесь? — прорекла сущность.

— Я — твой создатель, — ответил бог.

— Зачем же ты создал меня? Что я должен делать?

— Грустно, знаешь ли, мне стало от своей бесконечной бренности. Вот и подумал: может, кто-то здесь сможет радоваться своему существованию, — ответил бог.

— Но если даже ты не знаешь, что мне толком делать, откуда могу знать я, для чего создан? Я лежу уже тысячу лет, и ничего не меняется, везде одно и то же, — ответила сущность.

— Знал бы я, как дать тебе смысла и радости, да не знаю, в чём они состоят, ради чего твоё пребывание здесь обретало бы значимость, — сказал бог с грустью.

— Я ведь даже не могу исчезнуть, понимаешь? У моих дней нет ценности, они вечны. Чего же мне в них искать и зачем? У меня нет даже ни одной потребности, чего я могу желать и чем наслаждаться?

— Ты хочешь сказать: будь твои дни конечны, а жизнь наполнена некими желаниями, ты был бы куда живее и жизнерадостнее? — удивлённо спросил бог.

— Честно скажу, я не знаю. Я лишь предполагаю, я ведь толком не знаю, что вообще возможно.

— Может, будет у тебя некая потребность — потреблять опреденные плоды вот с тех деревьев через некоторое время, а сроку я дам тебе тысячу лет?

— Думаю, возможно, хоть это сможет меня порадовать. Может, я хоть в чём-то буду нуждаться и, обретя, стану счастлив, при этом понимая, что и этому придёт конец.

— Хорошо, я наделю тебя желаниями и прилечу через тысячу лет, чтобы забрать у тебя жизнь, — ответил бог.

Наделил он сущность желаниями и роком и улетел осматривать галактики. И вдруг понял, что, наверно, впервые он позабыл о своей пустоте, о просторах тьмы. До этого творил он из желания хоть что-то заглушить в себе, но сейчас он был лёгок — ведь создал подобие своё, некоего сына бесконечности, которого предстояло забрать обратно.

Для бога эта тысяча лет прошла, в общем-то, как мгновение. И вот, осмотрев в очередной раз простор вечности, он поспешил к своему созданию. Прилетев, он увидел своё творение: сущность лежала на той самой горе, что и раньше, и опять была незыблема. Прилетел бог и спросил:

— Что же лежишь ты, сын мой, растрачивая мгновения жизни? Ведь пришло твоё время.

Сущность покосилась куда-то на небо и сказала:

— Давно я тебя ждал. Я был счастлив и полноценен какое-то время, да вот мои занятия мне давно наскучили; еда уже не стала меня столь сильно радовать. Вот я лежу и так рад, что всё закончится!

— Но как же так? Ты должен быть опечален, что твоё существование прекращается. Ты же теперь не сможешь ничего по-настоящему ощутить и прочувствовать.

— Но всё, что мог, я ощутил ещё в первую сотню лет. Дальше всё, что я мог получить, не доставляло мне должного удовлетворения и смысла. И вот я лежу, любуюсь на небо и жду только твоего возвращения.

— Ты действительно желаешь, чтобы я забрал твою жизнь? — недоумевая, спросил бог.

— Да, и желательно побыстрее. Я всем доволен, мне нечего больше сказать; мне уже, в общем-то, ничего не нужно, я вполне всем удовлетворён, — ответила сущность.

— Покойся с миром, — ответил бог, и вдруг сущности не стало, ничего от неё, в общем-то, не осталось.

Загрустил бог, задумался, и стало ему тоскливо от того, что единственное его осознанное творение пожелало уйти из жизни осознанно и даже с большим желанием. Не обрёк ли он его на страдание, создав? Может, и его существование — это пустая тоска и страдание, а всё созданное им — лишь попытка это заглушить? Что же надо сделать, чтобы создать полноценную жизнь, полную смыслов и наслаждения от присутствия в этом мире?

Долго летал бог в собственных рассуждениях, далеко улетел он за просторы далёкой вселенной. В своих рассуждениях он всё-таки пришёл к одному: смысл рождается потребностью. Сущность была счастлива лишь тогда, когда видела смысл и наслаждение в чём-то, но бог подарил ей лишь одну потребность. Будь их больше или будь её жизнь короче — она бы не скучала и не задавалась бы никакими вопросами. Но что придумать, в чём сделать потребность? Бог этого не знал, но мысли на этот счёт у него были. Он понимал, что и ему самому было приятно и хорошо, когда он общался с сущностью, — он будто забывал о своих вселенских планах и на секунду становился будто счастливее.

Тогда полетел он обратно и сотворил зверей — множество видов, очень разных: кто-то летал, кто-то ползал, кто-то плавал. Срок жизни он сделал небольшим, но вполне достаточным для каждого творения, а чтобы жизнь была ценнее в процессе, были виды, представляющие угрозу другим, чтобы у одних было стремление, а у других — жажда. Утихомирил он в них разум, дабы знали они лишь главное — свои желания. Каждый из них знал своё место, каждый жаждал пищи, жаждал жизни, жаждал размножения. И вдруг бог понял: пока каждый зверь чего-то желает, его что-то держит в этом мире. Он впервые видел, как кто-то дорожит существованием, хотя понимал ценность он сам и сотворил. Решил он понаблюдать за своими творениями, опустился ближе к земле и вдруг увидел пролетающую птицу; в клюве она несла червя. Тот судорожно и хаотично дёргался, извиваясь, желая жить, в то время как птица стремительно и довольно несла добычу, способную помочь ей жить дальше. Долетев до гнезда, он увидел нескольких птенцов, раскрывших свои рты в ожидании еды. Бог видел страсть и жажду в полуоткрытых глазах этих слабых и вялых маленьких тушек; они хотели есть, они хотели выжить. Вопросы «зачем» и «для чего» их не волновали; они лишь действовали в выстроенных им рамках, но именно тогда они были живее всех живых.

Мир был велик, и полетел бог дальше изучать свои владения. Именно сейчас он почувствовал суть своего творения. Всё шевелилось, ползало и летало; одни гнались за другими, кто-то прятался, а кто-то плавал. Видел он фонтаны китов, витающих чаек, глубоководных чудищ — и именно сейчас всё стало полным. Вся разница от меньшего к большему создавала великую красоту и полноту. Хищник, поймавший жертву, и жертва, скрывшаяся в своей невинности, — всё было едино, единой частью большого круговорота, запущенного Творцом.

Отлетел бог недалеко, чтобы любоваться недавно созданной им картиной, да только не мог найти себе места — на что бы мог упереться или присесть. Тогда создал он Луну из камня и пыли — как обзорную площадку, как стул, чтобы присматривать за запущенным процессом. Можно подумать, не маловата ли богу Луна по размеру, но нет — для него размера как такового не существовало, он был вездесущ. А так как он не хотел загораживать свет своему новому творению, он сделал её небольшой: сидишь себе спокойно, любуешься, присматриваешься, когда хочется. И вдруг он понял, что Луна может отражать солнечный свет и впредь на неосвещённой стороне Земли будет хоть какой-то ориентир. Заменить Солнце она не сможет, но быть хоть какой-то частицей света — сможет.

Сидел бог на своём удобном ложе, наслаждался созданными им творениями и вдруг заметил, что судьба каждого зверя трагична: кого-то съедают, кто-то умирает от ран и болезней, но в каждом он видит лишь великую жажду выжить, жажду жить до последнего мгновения. В каждом пойманном зайце, в каждом съеденном жуке, в каждом израненном хищнике он видел великую волю жить. Значит, стремление и страдания есть вестники жизни? — подумал бог. Ибо каждый хотел еды и жизни, но, встречаясь с угрозой, был готов сделать всё что угодно, лишь бы задержаться в жестоком и беспощадном мире хотя бы на чуть-чуть. Именно это и радовало бога: он понял, как творить стремление — стремление существовать. Это было именно то, чего не было в нём. Он был бессмертен и вездесущ, в то время как звери могли только есть, спать и плодиться, но они боролись, они жаждали задержаться ещё на чуть-чуть, не зная даже о боге, о его творении и желаниях. Тут он вспомнил сущность, которую сотворил когда-то давно: она была умна и бессмертна, но она умоляла его лишь дать ей простейшее стремление и умереть побыстрее, ибо всё, что можно было получить, она получила, а что жизнь, что смерть — были для неё едины: что есть, что нет — и там, и там скука.

Устал бог смотреть на извечный круговорот жажды и страданий и полетел облетать бесконечные пространства галактик. Летел сквозь звёзды, облетал планеты, но всё никак не мог понять: может ли он создать хоть кого-то, кто сможет осознать суть происходящего, сможет понять, что он живёт, а не пребывает в вечном стремлении и вечной жажде? Долго он думал, пока не понял, что надо сотворить нечто среднее между зверем и самой первой сущностью. Звери знали своё назначение, а сущность осознавала суть происходящего; если найти нечто среднее между этим, может получиться существо, полное радости от осознания своего места и назначения, способное это осознать.

Вернувшись, бог создал человека, наделив его божественным началом — разумом, оставив при этом и лучшее от зверя, чего не хватало ему самому. Люди поначалу были подобны зверям, имея потребности, но при этом обладая куда большей осознанностью. Страданием была их жизнь, но приспосабливались они вполне превосходно. Смотрел на них бог и видел, как создают они первые общины, подобно стаям волков, только в них уже жила не только потребность в безопасности, но и нечто другое — роднил их общий дух. Отвлёкся бог на секунду, дабы взглянуть на рождение звезды, как люди уже освоили земледелие. Смотрел бог и удивлялся, как же быстро они освоили своё приспособление — разум. Но не утихала в них и жажда крови: периодические набеги, убийства, разорения между племенами были частью обыденной жизни человека. Да только человек умнее зверя, и методы его коварнее, а планы грандиознее. Непросто было выживать в те времена, и рад бы был бог вознаградить человека своими дарами, подарив ему всё что угодно, да только не хотел он обрекать род людской на скуку. Лишь в этом была грань, лишь в этом — вся гармония, которая в последнее время была его единственной радостью.

Но во всём этом бог видел радость человека, его попытку облагородить хаос жизни, сделать его чуточку легче, при этом лишь являясь его частью — таким же зверем, умеющим брать себя под узду.

Шли столетия, мир не стоял на месте, а бог лишь наблюдал: к чему же всё идёт? Неужели он создал что-то большее, чем он сам, — что-то, способное оценить по достоинству существование? Но как бы то ни было, при всех надеждах, возложенных на людей, не менялось одно. Сколько бы человек ни строил, сколько бы ни создавал и ни пытался просто жить — в нём кипела агония и злость к другому, к себе, ко всем, иному и напрочь сносила голову. Набеги, разорения, убийства, истребления — всё это было верными спутниками жизни человека, и вместе с увеличением прогресса лишь увеличивался прогресс ненависти и гнева, а значит, и орудия смерти становились всё прогрессивнее. Помимо палок и камней уже изготавливались стальные копья, метались не булыжниками, а стреляли из лука. Видел это бог и не понимал: откуда такой контраст? Только человек воссоздаёт нечто новое, способное облегчить его жизнь, наладить его удовлетворение — и тут же на всех парах рвётся в бой, желая кого-то убить, при этом имея риск погибнуть самому.

Развивались государства, возводились архитектурные сооружения, достигавшие таких высот, что бога брала гордость за масштабы ума такого маленького создания. Создавались законы, способные сдерживать и нормализовать жизнь; жизнь людская становилась чуточку легче. Но самое интересное было то, что люди изобретали богов — неких высших созданий, проясняющих возникновение всего сущего, и так им жилось легче. В бесконечной вере, утопая и бдя иллюзорное слияние с высшим, становилось легко и просто переносить множество тягостей, выпавших на долю людской жизни. Можно было бы подумать, что это могло смутить бога или огорчить, но нет — ему от этого становилось лишь лучше, ибо всё, что он делал, — это дарил, пытался создать и получить внутри себя хоть что-то. А видя, как человек счастлив в своём духовном расцвете, ему становилось неимоверно радостно за то, что хоть кто-то на это способен в безмерном холоде времени.

Прогресс шёл, мир развивался, и уже по меркам истории наступили Средние века — достижения в архитектуре, технике и искусстве. Уже многое и многих успел повидать бог — чуть ли не каждого человека, его быт, занятия и мысли. И зачастую человек был чем-то вечно озадачен, ибо стремление и потребность извечно жили в нём; не было в человеке покоя, лишь когда он спал, забывая обо всём, его душа тихонько выдыхала.

Но однажды, тихонько проникнув в комнату одинокого мужчины, он увидел, как тот чем-то водит по чистой белой ткани, натянутой на несколько упёртых друг в друга деревяшек. Присмотревшись, он увидел, как тот изобразил женщину, плавно выводя масляной субстанцией из своих баночек чёткие и плавные линии. Как красиво же это было! И заглянув в сознание художника, он видел, насколько тот был полноценен в этот момент — упоение искусством и радость вдохновения. Он чувствовал, видел и творил саму жизнь внутри себя. Хотя в остальное время жил он приземлённо, тратя накопленные деньги на инвентарь для рисования.

Бог ещё очень давно заметил эти божественные задатки своего творения. Но раньше он так чутко не присматривался к деталям в голове творящего. И тут он понял, что вот он — задаток бога: творец внутри человека, момент, когда тот становится богоподобен, становится тем, кем никогда не стать зверю.

Испытывая великую радость за достижения людей, особенно за то, что, пусть и не каждый, но некоторые способны быть ему чуточку ближе, бог видел и обратную сторону медали. Все достижения, пусть и были велики, но кровавым следом отпечатывалось на них жерло гнева и ненависти. Поселения переросли в государства, но и набеги переросли в войны. Теперь погибали не десятки людей, а тысячи. Но земли ещё было много, каждому могло хватить огромных владений, но нет — воевать и истреблять, это то, что оставалось в людях, и в этом они тоже немало преуспевали, придумывая всё новые и новые средства уничтожения. И может, кто-то и хотел жить в мире и гармонии, найдя своё место, но заблудших душ было куда больше; не зная, во что себя вложить, они жаждали только крови.

Шли века, история плавно менялась, но в том же режиме, что и была. Множество поколений сменяли друг друга, передавая лучшее. Извечны были трудности, извечной была жажда выжить, и вот уже решалась проблема хаоса, начинал появляться какой-то порядок, и жить становилось всё проще и проще. Одного бог до сих пор не мог понять: что же держит людей в этом мире больше — страх смерти или любовь к жизни? Что же важнее? Ведь, несмотря на море страданий и трудностей, всякий зверь бился до последнего издыхания, как и всякий воин, израненный войной, пытался выжить. Мир, созданный богом, был в определённой степени странен, и странность эту вносил человек: с любовью к жизни он принимал все меры для создания рисков для неё, проявляя агрессию и нападая. Были, конечно, люди по большей части безобидные, не способные причинить другому вреда, но в них зрела злоба, вынашиваемая столетиями; они не любили жизнь, они любили лишь свою ненависть.

Но тем не менее, как бы ни ужасна была тыльная сторона медали, бог был рад, что человека не так волнует проблема его существования, сколько стремления и чувства. Что по большей части человек чем-то озадачен — верой, идеей или попыткой выжить, — а не умиранием от скуки. У человека были условия, которые ему даровал бог; у бога же их не было — была лишь пустота.

Спустившись однажды на Землю в обличье самого обычного мужчины с густой бородой и в шляпе, он шёл как-то по полю и, повстречав мужичка средних лет в потрёпанной рубахе, спросил:

— Куда путь держишь?

На что тот ответил:

— Не видишь, что ли? Работаю я, — встряхнув лопатой у себя в руках.

— И давно ты здесь работаешь?

— Да всю жизнь, — говорил нехотя мужчина, по виду которого можно было понять, что диалог ему абсолютно не интересен.

— А для чего?

— Ты что, полоумный? Чтобы жить! — чуть разгневанно сказал мужчина и с недовольным видом пошёл своей дорогой.

Да, бог не так часто общался с людьми, потому и вопросы его могли казаться несколько странными. Бог не был расстроен ответами — он просто глубже понял, насколько этому простому работяге были безразличны подобные вопросы. Он работал — а значит, он жил; а если жил — значит, любил жизнь.

Но вдруг бог оглянулся вокруг: была прекраснейшая картина — просторные луга, синее небо, яркое солнце. А ведь многие годы он лишь смотрел со стороны, не погружаясь целиком в этот мир, хотя он был так прекрасен. Не холодная темнота, а светлые пространства, которые с ракурса человека кажутся великолепными. И тут он понял, что его собственное раздолье и было его проклятием, а умеренность и рамки были счастьем человека.

Не успел бог моргнуть глазом, как увидел, что, несмотря на великую страсть к самоуничтожению, человеческий род потихоньку начинает процветать. Техника и наука достигают расцвета и решают множество проблем. Проблема добывания пищи сводится лишь к деньгам, проблема безопасности и жилья — тоже. И вот уже в прошлом опаснейшие проблемы, угрожающие существованию, пропадают; важно лишь что-то делать, за что будешь вознаграждён, чтобы в дальнейшем жить спокойно. Множество революций и войн пережил человек, но он всё же создал жизнь, избавляющую его от первичных страданий и делающую его спокойнее.

Устал бог смотреть за этим театром и полетел на дальнюю звезду. По пути к ней ему встретилось много галактик, планет, чёрных дыр, пространств, но неизменным оставалась лишь пустота. Долетев, сел бог на неё и сидел. Слишком уж хорошей показалась ему жизнь человека: в своём просторе человек был богоподобен, а в своём стремлении — страстен и полноценен как зверь; тем самым он не знал сути, зная, что делать, и при должном осознании действительности любил жизнь — ведь ничего иного не оставалось, она всё-таки имела конец.

Вернулся бог обратно на Луну и увидел интересную картину: человек начинал скучать. Жизнь сводилась к рассуждениям о смыслах, ведь вопрос выживания утихал, и на мысли оставалось больше времени. В то время как кто-то изобретал орудие самоуничтожения, размахивая им направо и налево и обещая применить. Глупым это показалось богу: осознанный зверёк, получив все условия любви и наслаждения, вдруг хочет покончить со всем разом. Неужели века становления в жажде жить, в жажде покоя и любви были напрасны? Кому-то скучно, в ком-то всё так же кипит огонь прорывающей ненависти. Не мог понять бог этого. Он-то думал, что даровал надежду, но на самом деле, вероятнее всего, он совместил несовместимое — и именно сейчас это давало сбой. Человек остался тем же зверем, выражающим по-иному свою жажду. Да только методы его были глубже и сложнее — в общем-то, во всём. Даже скучал человек сильнее, чем бог, ибо пустота его была туманна, а в тумане порой видятся ужасы.

То, что некогда доставляло богу радость от созерцания совершенства его творения, теперь лишь вызывало множество вопросов и разочарований, замешанных на чувстве вины за обречённость.

Пусть всё было и шатко, но человечество было живо, с множеством глупостей, витающих над тёмной пропастью. Может, в этом и была суть человека?! Озадаченность пустыми проблемами, навязанными желаниями, радостью и непониманием — в этом и была жизнь, в этих мимолётных скитаниях. Тут бог понял, что, как бы то ни было, человек тоже знал своё место, подобно зверю, выражая это по-своему — криво, косо, но выражая. Ему же оставалось лишь смотреть на звёзды, в красоту которых он пытался поверить, хоть и не чувствовал этого по-настоящему, и творить, творить и творить. Ибо творение — единственная надежда.

И полетел дальше — освещать тьму.