Большая семья

Хроники семейства Железниковых 1825 - 1995 г. г.

Автор составитель Железников Евгений Петрович

Отпечатано в 5 экземплярах.

Железников Е. П.

Красноярск 1995 г.

Часть 1

Чтобы безошибочно ориентироваться в воспоминаниях, которые я задумал оставить своим потомкам о семье Железниковых, я решил в самом начале привести список всех, кто носил эту фамилию от рождения, а также тех представителей женского пола, кто носил её в результате брачных уз.

Следует отметить, что до реформы 1861 года, ликвидировавшей крепостное право, крепостной крестьянин Василий Антонович и сын его Василий Васильевич носили прозвище — Железняки, по роду деятельности — мастеров кузнечного и каретного дела. Сведения о супруге Василия Антоновича почти полностью утрачены.

Дата кончины Ивана Васильевича и место захоронения неизвестны, последние слухи его здравствии относятся к 1936 году. О сыне его, Леониде Ивановиче, в 1945 году было известно: работал в г. Ростов-на-Дону на заводе «Ростсельмаш», в войну эвакуирован в г. Красноярск.

Агнесса Васильевна вышла замуж за Афанасия Корбань, имеет от него двух дочерей — Стеллу и Виолету, жива и здорова (на время печатания), проживает вместе с дочерьми в г. Москве.

Валентина Алексеевна вышла замуж за моего одноклассника Евгения Гоман. Была на фронте во время Великой Отечественной войны. По состоянию на май 1946 года, имела дочь двух лет и проживала в родном городе Георгиевске.

Приведены только достоверно известные даты. Об отсутствующих можно судить только приблизительно, по известным мне фактам. Известно, например, что Антонина Семёновна — супруга Ивана Васильевича, была младше мужа на 12 — 15 лет, откуда можно предположить, что она родилась в 1887–1890 годах. Дата её кончины неизвестна.

Дата рождения Марии Илларионовны может быть определена только приблизительно, тем же способом: она была младше своего мужа, Андрея Васильевича, на пять — семь лет. Возможный год ее рождения 1885-1887. Дата кончины ее неизвестна. В 1947 году она проживала в г. Кисловодске, работала мед. сестрой санатория, я навещал ее и вместе с нею посетил могилу её дочери, а моей двоюродной сестры — Евдокии Андреевны Железниковой, умершей от туберкулеза в возрасте 23 лет, не выйдя замуж. Вероятнее всего предположить, что и Мария Илларионовна покоится на том же кладбище.

Аграфена Николаевна, жена Алексея Васильевича, была старше своего мужа на пять лет. И дату ее рождения можно считать почти точной — 1905 год. В 1946 году она проживала вг. Георгиевске, в собственном доме по ул. Бассейной. Можно предположить, что если она сейчас жива, то проживает там же; если же ее нет, то похоронена она в г. Георгиевске.

МЕСТА ЗАХОРОНЕНИЯ

Центральное городское кладбище г. Георгиевска. Со слов родственников, оно функционировало еще в 1947 году. Сам я в последний раз был на нем в конце лета 1940 года, когда держал путь в Москву, на учебу в институт. До этого я бывал на нем неоднократно, начиная с 1930 года. Расположено оно было за городским парком, невдалеке от городской больницы и электростанции. Было оно тенистым и ухоженным.

Там похоронен родоначальник фамилии — Железников Василий Антонович. Очень скромное надгробие из красного мрамора, надпись: «Железников Василий Антонович», даты: «1825 — 1900» (числа и месяцы есть, но я не помню); «От скорбящего сына и внуков. Мир праху твоему».

Невдалеке и могила скорбящего сына — Василия Васильевича Железникова. Но надгробие и стела из серого мрамора значительно богаче, а надпись вселяет гордость за покойного: «Здесь покоится прах Почетного гражданина города Железникова Василия Васильевича». Даты: «1850 — 1921» (деталей дат я не помню). «От благодарных граждан города Георгиевска».

Рядом покоится Железникова Аграфена Михайловна. Могила оформлена просто — деревянным крестом с простой надписью. Объяснить это можно тем, что хоронили ее в стужу зимнюю, в голодный и холодный год. Вскоре же близкие покинули город. А оставшиеся невестки, которые при жизни свекрови не любили ее, рук к могиле не приложили.

На том же кладбище несколько могил детей Петра Васильсвича и Пелагеи Ивановны, умерших в раннем детстве: Владимира, Михаила, Александра, Клавдии. Никого из них я не помню, но, тем не менее, — это три моих родных брата и сестра родная.

В городе Грозном похоронен Железников Александр Васильевич, умерший в 1942 году. Сам я на кладбище нё был, но мои отец и мать на похоронах были и мне рассказывали.

В г. Пятигорске похоронен Железников Андрей Васильевич. Место захоронения неизвестно: в 1919 году по приговору Революционного трибунала он был расстрелян за участие в боях на стороне контрреволюционных сил в должности командира казачьей сотни.

Где-то в районе Мазурских болот находится могила, которой никто из родственников не видел, штабс-капитана Железникова Гавриила Васильевича, павшего в боях с немцами в 1915 году.

В городе Буденновске, Ставропольского края, на армянском кладбище, невдалеке от бывшей тюрьмы, покоится прах моего отца — Железникова Петра Васильевича, похороненного его детьми, подростками Юрием и Виктором. Юрию было немногим более 17, а Виктору — немногим более 15. Им пришлось самим и гроб отцу мастерить, и могилу копать. Даже подсказать было некому, и попали мальчики на армянское кладбище.

В городе Нальчике, Кабардино-Балкарской АССР, покоится прах Железникова Алексея Васильевича, безвременно умершего от острого воспаления легких.

В городе Батайске, Ростовской области, покоится прах моей матери — Железниковой Пелагеи Ивановны. Невдалеке от ее могилы похоронен ее сын, а мой родной брат — Железников Юрий Петрович. Мать умерла от рака пищевода, брат — от рака легкого. Там же похоронена и его жена — Нина.

В городе Ростове-на-Дону, на Братском кладбище, в зарослях кустов, находится могила моего брата — Железникова Виктора Петровича, безвременно погибшего в результате несчастного случая — наезд троллейбуса на вокзальной площади.

В г. Кисловодске покоится прах Евдокии Андреевны Жслезниковой, умершей от туберкулеза легких в возрасте 23 лет, так и не выйдя замуж. Красивейшая была девушка.

ТОВАРИЩИ ПОТОМКИ!

Когда вам доведется бывать в городах-курортах: Пятигорске, Кисловодске, Нальчике, в городах: Георгиевске, Батайске, Ростове-на-Дону, вспомните о могилах ваших предков и поклонитесь той земле, в которой покоится их прах.

Моя мать - Пелагея Ивановна Железникова

Отца моей матери, моего дедушку, — Снегирева Ивана Акимовича, и ее мать, мою бабушку, — Снегиреву Наталью Петровну я никогда не видел. Но знаю о них достаточно много: мать часто рассказывала о них с большой любовью и теплотой, особенно об отце, матери она сама не помнила, оставшись без матери трех лет.

Но материна старшая сестра, старше матери на 8 лет, Татьяна Ивановна, которую я знал очень хорошо много лет, многим с ней делился, дополнила мне образ моей бабушки.

История семьи Снегиревых, много раз слышанная мною и в детстве, и в юношестве, и в зрелые годы, такова.

В 1884 году Иван Акимович, достигнув двадцатилетнего возраста, решил жениться на шестнадцатилетней батрачке, но встретил решительное сопротивление отца, пригрозившего ему отказом в земельном наделе. Жили они тогда в Таврической губернии, где-то между городами Херсоном и Николаевом. Но Иван Акимович, хотя и слыл очень мягким и покладистым, любящим своих родителей, на сей раз взорвался и сделал по-своему: женился на батрачке Наталье — красивой и сильной телом, звонкоголосой в песнях, душевной и работящей.

Отец вынужден был выделить им пару лошадей, повозку и корову с телочкой. Земли не дал — слово свое сдержал.

Молодые, не раздумывая долго, потянулись за переселенцами на «вольные земли», коих было еще вдоволь в области терского казачества, и в том же 1884 году прибыли в район Горькой Балки, что расположена между селами Воронцово-Александровское и Степное. И начали лепить саман (крупные кирпичи из глины и соломы).

Вскоре дом из самана, с земляными полами, покрытый соломой был готов. А земля — вот она, глазом не окинешь. За два года прибавилось скота, урожаи на ниве были отменными, двор кишел курами, гусями и индюками. Нужны были только руки, а их было только четыре. Да и пара из них слабела с каждым днем — Наташа ждала ребенка. И Ивану Акимовичу приходилось туго, но он терпел, ждал наследника и опору.

Но. В мае 1886 года родилась девочка, которую нарекли Татьяной. Мать очень сокрушалась, зная необходимость сына, а любящий супруг ее успокаивал: «Будет нянька, будет и лялька!» Но целых восемь лет детей не было. Не было, несмотря на все старания бабок, молитвы матери, «слезы св. мученика», купленные по баснословной цене у паломников ко Гробу Господню, и настойки на листьях ливанского кедра. И только в марте 1894 года появилась на свет… еще одна девочка, получившая имя — Пелагея, моя мать!

Родительница была вся в слезах, считала себя виновницей перед любимым мужем. А он даже не упрекнул, все успокаивал: «Ничего, горлинка ты моя, ничего! В третий раз, может, повезет! Не повезло и в третий раз: в 1896 году родилась опять девочка — Настасья. Роженица была убита горем настолько, что с ней приключилась горячка и истерика.

Иван Акимович утешал жену, выхаживал и украдкой плакал: «Знать, Бог покарал за ослушание родителю!» Весной 1897 года, вечером за столом Наталья сказала мужу: «Слышь, Ванечка… Он не дал ей договорить: „Не слепой, сам вижу. Что ж, может повезет?!“

Она ночи напролет стояла перед иконами Матери Божьей и Николы-Чудотворца на коленях, молилась неистово, просила жалобно, плакала и жаловалась Богу! Просила прощения грехов и ниспослания благодати на чрево свое. Петь она совсем перестала, стала неразговорчива и задумчива, часто привлекала к себе детишек, гладила их по головкам и плакала. В душе ее было смятение: подходила косовица, Татьяна отцу еще не помощник — маловато силенок: Сама уже обрюхатела, опять все на него. Она с нежностью и затаен ной болью смотрела на мужа, понимая, как ему будет тяжело. Но ничего поделать не могла. И она поехала с ним в поле, не слушаясь его уговоров. Работала сперва, как в былые времена, почти до темна. Когда поднимала почти последний навильник, внутри у нее вдруг что-то резануло и как будто оборвалось, она упала и потеряла сознание. Подбежавший к ней муж увидел кровь и плод. Это был мальчик, но мальчик мертвый. Иван упал на землю и зарыдал.

Наталья умерла от потери крови через три дня. Ее похоронили рядом с сыном — их большой несбывшейся мечтою. Рыдал Иван Акимович, тихо плакала Таня, ревела, еще ничего не понимая, маленькая Пелагея. И только годовалая Настя возилась в золе у печки. За два дня Иван Акимович поседел полностью. По ночам он стал молиться, чего раньше не делал. С детьми был очень ласков, но малоразговорчив. Если случалось свободное время, он сидел у могилы жены или стоял подле нее. Так потянулись годы.

Вся тяжесть женской работы: дойка коров и кормление птицы, стирка и приготовление еды, уход за младшими сестрами легла на плечи девятилетней Тани. По вечерам отец при керосиновой коптилке обучал Таню чтению и письму, читал ей Евангелие или Псалтырь, любимые им стихи Никитина. Он переживал, что не может послать дочь в школу, которая находилась от хутора в тридцати верстах, Но ничего поделать он не мог. Обстоятельства были сильнее его желаний.

В 1899 году, когда Поле сравнялось семь лет, подошла к отцу Татьяна: «Папа, пора бы Полю в школу отдать. Пусть уж я останусь полуграмотной, но их-то (указав на меньших сестер) надо учить!» Отец согласился, и Поля начала учебу в Воронцово-Александровской церковноприходской школе, которую и закончила за четыре года с Похвальной грамотой, имея одни пятерки.

Сестра Таня часто навещала Полю: проведывала, как идет учение, привозила продукты и расплачивалась с квартирной хозяйкой. Летом 1903 года Татьяна повезла на ярмарку продавать кожи, которые скопились за несколько лет. На обратном пути она должна была привезти Полю, закончившую школу. Приехали домой обе очень радостные. Но Татьяна была какая-то нервозная, что не укрылось от такого внимательного отца, каким был Иван Акимович.

— Таня, с тобой что-то случилось, доченька?

— Да, папа. Но прямо боюсь и говорить-то!

— Ничего, выкладывай! Поймем тебя. Замуж собралась?

— Да. И человек любый мне подвернулся: собой хорош, не пьет, не курит, хороший мастер-скорняк. Деньгу такую зашибает, ой-ой! Предложение мне сделал.

— Ну что ж, пусть шлет сватов, коль люб тебе. Я перечить тебе не стану!

— Я договорилась с ним, что Настю я беру с собою, а Поля у нас такая умница и умелица — меня заменит!

В конце 1903 года Таня вышла за Василия Ивановича Долгова, который был старше ее на пятнадцать лет. С ним она прожила всю жизнь, прожила так, как можно только мечтать. В 1905 году она родила девочку — Марию. В 1910 — сына Дмитрия, в 1916 году — вновь родила девочку, назвав ее Фаиной. Как складывалась жизнь в ее семье, я опишу в разделе «Мое детство», потому что оно было тесно связано с этим семейством.

Одиннадцатилетняя Поля осталась с отцом. Все заботы по дому и хозяйству легли на ее плечи. И она оказалась достойной похвалы старшей сестры.

Но через три года, в 1906 году, отец вдруг привез на хутор женщину — Марию (отчество я запамятовал), которую я видел неоднократно. Кстати сказать, она провожала меня из своего дома в Москву, на учебу в институт. Мать о ней отзывалась очень тепло до самой старости.

А через пару лет произошло такое событие. Было это осенью 1908 года. На хутор заехал в поисках продаваемого сена сын известного в округе богача-скотовода — Аким Бабичев. Лет тогда ему было около 28, он закончил гимназию и какой-то петербургский институт. И очень приглянулась ему Поля. Стал уговаривать Ивана Акимовича отдать за него Полю, но получил отказ — Поле шел только пятнадцатый год. Уехал. Но через пару лет, в 1910 году приехал уже со сватами. И Поля пошла за него замуж. Свекр полюбил невестку, сына он любил очень. Он выделил сыну три дома в городе Георгиевске, два хутора с живностью: около 20 тыс. овец, около сотни лошадей, более пятисот голов крупного рогатого скота. И положил в банк на имя невестки 60 тыс. рублей золотом.

В 1913 году у молодых появился наследник — сын, которого нарекли Степаном. Отец и дедушка были в восторге, на невестку сыпались драгоценности, наряды, была приобретена карета, в которую запрягали четверку отличных лошадей. Молодая семья жила без забот и лишений. Но через пару лет Аким, возвращаясь из поездки по своим владениям, а дело было зимою, попал в полынью, вымок, обмерз и заболел. В середине 1915 года он, несмотря на все старания врачей-знаменитостей, умер. Поле был тогда 21 год.

Горе ее было велико: она всей душою полюбила мужа, а он в ней души не чаял. Но молодость — есть молодость. А время — лучший лекарь от душевных ран. Прошел еще год.

Осенью 1916 года, проезжая по улицам города, она стала замечать статного красивого молодого человека в потертом военном мундире, украшенном крестами. Человек передвигался бодро., но с применением костылей. Можно было легко определить, что ранен он в левую ногу.

Потом она встретила его в обществе, ей представили его: полный Георгиевский кавалер, герой Вердена — Петр Васильевич Железников, сын почетного гражданина города — Василия Васильевича Железникова.

В 1916 году они поженились. Перед венчанием она имела разговор со свекром, которому она всегда доверяла и знала его прекрасное к ней отношение. Разговор коснулся предстоящего события.

— Что ж, Полинька, в вечной печали жить нельзя. Конечно, мне жаль терять тебя и внука, но благоразумие подсказывает мне, что нужно тебя благословить. Да и парень тебе попался, прямо скажем, весьма достойный и из такой почтенной в городе семьи. Благословляю! Не забывай нас!

Ни она, ни ее свекор не знали тогда, да и не могли знать, что, кроме достоинств, у человека бывают и недостатки, и недостатки подчас весьма существенные. Но оставим мою мать с ее хлопотами о подвенечном платье, с ее думами и тревогами о завтрашнем дне. И расскажем о Петре Васильевиче Железникове, моем отце: о его детских годах, учебе, службе в армии, о войне, в которой он принимал участие. Доведем это повествование до его встречи с моей матерью.

Мой отец — Петр Васильевич Железников

Весной 1892 года Аграфена Михайловна поняла, что в семье предстоит пополнение. Она была в смятении, очень раздражительна и зла на всех и вся: во-первых, ей шел в то время тридцать шестой год; во-вторых, последнего, третьего ребенка, она родила семь лет назад — срок весьма немалый; в третьих, роды в те времена очень часто заканчивались похоронами. А избавиться от плода она не могла по двум причинам: она была очень набожна и боялась кары божьей, но пуще всего боялась умереть так рано, чем заканчивалась такая операция в те времена.

К этому времени она уже родила четырех сыновей. Старшему, Ивану, шел уже восемнадцатый год, последнему, Гавриилу, — восьмой. Предстояло родить пятого.

Мальчишки ей надоели, она их не любила, не находила в них душевной близости, поэтому давно молила Бога о ниспослании ей дочери-утешительницы. Ездила по монастырям, возлагая к чудотворным иконам дорогие подарки, истово молилась в храмах и дома, большую часть времени проводила в обществе монахинь и странниц, прося всех молится Богу за благополучный исход родов.

Во второй половине августа, в канун Великого праздника Петра и Павла, под малиновый звон соборных колоколов, призывавших верующих к заутрене, начались роды, которые через пару часов благополучно и закончились. О рождении очередного сына Василий Васильевич узнал еще в соборе, когда молился о здравии его дражайшей половины и даровании сына. Он не спеша опустился на колени, отвесил еще несколько земных поклонов, тяжело поднялся и направился к выходу, сопровождаемый недоуменными взглядами молящихся горожан. Выйдя на паперть, повернулся ко входу лицом, несколько раз перекрестился и быстро зашагал к дому.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж и услышав издали рев младенца, Василий Васильевич улыбнулся и подумал: «Счастлив и удачлив, видно, будет родившийся в столь великий праздник Апостолов божьих Петра и Павла!»

К жене его не пустила горничная, заслонив собою дверь: «Барыня не велела пускать никого, даже вас!» Он только хмыкнул в свою роскошную бороду, смешался и, ничего не сказав, ушел.

Спускаясь во двор, он встретил кучера с какой-то незнакомой женщиной — молодой, статной и красивой.

— Вот, — сказал кучер, — это кормилица младенцу, барин!

— А что, иль у барыни молока нет? — спросил он кучера.

— Не знаю. Велено было привезти — вот я привез.

Только через неделю Василий Васильевич удостоился свидания с женой. Она была уже в форме: властная, величественная, неумолимая. Голос у нее был еще более гортанным, похожим на клекот горного орла.

— Ты прости меня — не хотела выглядеть перед тобою слабой. Хотела девку, Бог не дал за грехи наши. И куда я их, идолов, нарожала? Царь, может, и порадуется, а для меня печаль. Богу, видно, так угодно. Как он там?

— Ты что ж, и не видела его целую неделю?

— А чего я найду в нем нового? Младенец — и есть младенец, сколь их уже было, со счету скоро собъешся! Ну, ступай. Вижу, дела тебя торопят. Назови Петром.

Так вошел в жизнь и пошел по ней маленький человек, вспоенный и вскормленный чужими женщинами — мамками и няньками, забавляемый дворниками и кучерами, воспитываемый горничными. Родная мать только иногда заходила в детскую посмотреть на него, очень редко гладила по голове. А когда он стал старше, то иногда по вечерам перед отходом ко сну, звала его в свой кабинет, протягивала ему руку для поцелуя, поднимала головку его за подбородок, пристально смотрела в глаза ему несколько секунд и говорила: «Ну, ступай, спокойной ночи!» Мальчик быстро уходил, опустив голову. И зачастую на носки его ботинок капали горькие слезы.

Кабинет Аграфены Михайловны находился на втором этаже. Размер занимаемой комнаты под кабинет был небольшой — около 25 квадратных метров. мебель и убранство были очень строгие и простые. Против входа стоял среднего размера двухтумбовый письменный стол на изогнутых ножках в виде львиных лап, полумягкое кресло с высокой спинкой. За спиной владелицы кабинета висела картина, на которой был изображен дюжий казак в папахе из золотистого каракуля, восседающий на белом жеребце, в бешмете с газырями. На поясе висел кинжал в дорогой оправе, на боку — кривая янычарская шашка. У стремени стояла молодая женщина вся в черном одеянии, которая подает всаднику кремневое ружье, завернутое в чехол из черного лохматого материала. Это был портрет отца и матери Аграфены Михайловны, писанный маслом каким-то офицером-уланом, принимавшим участие в боях с горцами. Рядом с портретом на гвозде висела казачья нагайка — подарок отца дочери, увлекавшейся в молодости верховой ездой. С другой стороны портрета висела полка с десятком книг богословского содержания, среди которых была Библия, читаемая почти ежедневно многие годы и заученная наизусть.

На самой светлой стене, освещаемой большим окном, расположенном напротив, висела красочная картина размером метр на полтора, изданная литографическим способом типографией Священного Синода Русской Православной церкви, с весьма мрачным сюжетом: гроб, над которым стоит, одетая во все черное, Смерть с неизменной косою. И надпись, под стать изображениям: «Сего никто не избежит!», «Аз есмь червь — а не человек!», «Здесь мрак и червь лютый!»

Если Аграфена Михайловна была не в отъезде, а она довольно часто выезжала на моления в монастыри, расположенные поблизости, где проводила по нескольку дней, то была целый день в кабинете: читала священные писания, молилась или вела конторские книги — сводила баланс производственной деятельности своего супруга. Или принимала сановных монахинь, с которыми вела многочасовые беседы, или слушала странниц, юродивых и кликуш.

Все чада и домочадцы в кабинет являлись только по вызову. Исключение делалось только для супруга — Василия Васильевича, да и тому входить без стука не разрешалось.

Дети, вызываемые в кабинет к матушке, трепетали. Войдя, они первым делом обращали внимание на висевшую плеть: если плеть на стене не висела — предстояла порка; если плеть была на месте, то предстоял «разговор». Она была немногословна, указывала на плеть и говорила: «Что, голубчик, отведать захотел? Последний раз предупреждаю!» И виновник какой-то невинной шалости или проделки в гимназии улепетывал из кабинета, спотыкаясь о двери кабинета от радости.

Плеть перепадала в большинстве случаев старшему — Ивану, который учился в гимназии неохотно, плохо и был горазд на всякие проделки. Но если уж Аграфена Михайловна наказывала, то от полной щедрости. После наказания говорила, для успокоения: «Ну, ступай! И помни, что за битого двух небитых дают, да их не берут!»

1899 год был для семьи Железниковых знаменательным: Ивана призвали на действительную службу в армию; Александр сдал экзамены и поступил в Петербургское училище, выпускавшее командный плавсостав флота; Андрей поступил в Ростовское офицерское училище; Гавриила приняли в Новочеркасский кадетский корпус; Петя поступил в георгиевскую городскую гимназию.

Учился Петя отменно — одни похвальные грамоты. Вел себя безукоризненно. Он закончил шесть классов гимназии. Из гимназии вынес отличное знание немецкого языка, немного хуже, видимо, знал язык греческий. И это не его хвастовство: я неоднократно сопровождал его в 1938-40 годах в поездках по немецким и греческим колониям, которых в нашем крае были десятки. И сам убедился, насколько отец прекрасно владел разговорной речью. Знал он, но средне, как сам говорил мне, и французский язык, которым овладел во Франции, во время участия в боях по защите крепости Верден, откуда он вернулся в 1916 году по ранению. Работая на Кавказе с населением кумыкской национальности, он в течение двух лет овладел полностью кумыкским языком, за что его очень любили местные жители.

Почерк у него был красивейший — настоящее каллиграфическое «рондо», бывшее в то время в большом ходу. И писал он весьма грамотно, излагал свои мысли кратко и красиво. Это дало ему возможность работать в тридцатых годах на должностях техника, инженера, руководителя партии, не только работать, но и быть авторитетом среди дипломированных специалистов-дорожников и мостовиков.

В 1906 году он получил от матери богатейший подарок — боевого коня ахалтекинской породы, казачье седло, винтовку и шашку — драгунский клинок. Кроме того, мать наняла ему казака-джигита для обучения верховой езде, вольтижировке, рубке, обучению стрельбе, тайно надеясь подготовить из него настоящего офицера-драгуна.

Он полюбил своего воспитателя казака, и лошадь, и ежедневные многочасовые упражнения на манеже и в тире. Работал как вол (по его словам) и добился замечательных успехов: с 1908 года ему не было равных на ежегодных состязаниях, которые проводились на казачьих празднествах, где он выступал вне конкурса, не имея казачьего звания. Так длилось до самого призыва на действительную службу в 1912 году. Он пошел служить рядовым Шемахинского драгунского полка.

Но в 1910 году между ним и матерью произошел случай, из-за которого он покинул родной дом навсегда. Я точно не помню причины, хотя отец и рассказывал мне, но мать в гневе полоснула его в кабинете нагайкой. Он ушел на частную квартиру и устроился работать приказчиком в контору к знаменитому миллионеру Кащенко, который имел монополию по всему Северному Кавказу в части скупки и переработки зерна, а также поставки его за рубеж. У Кащенко он проработал два года, до ухода на действительную службу. С отцом своим он иногда встречался, но с матерью не встречался вплоть до 1927 года. И эту встречу, хотя и смутно, я помню.

О службе его в армии, участии в боях на фронтах Первой мировой войныи заслугах, к сожалению, мало что известно. Вплоть до 1938 года, я ничего вообще не знал, никто из родных мне ничего не рассказывал. На мои расспросы отец отмалчивался, улыбаясь или отшучиваясь: — Пойдешь, послужишь, вшей покормишь и потужишь — все сам поймешь!

И только в 1938 году мать, под большим секретом, рассказала мне, что отец воевал очень храбро, за что награжден всеми степенями ордена Георгия-Победоносца. Ордена он где-то прячет, даже не посвящая в это мать. Мать же и объяснила мне такое поведение отца: — Отец был верным защитником царя и Отечества, а такие сейчас не в моде. Скольких таких похватало ГПУ, скольких поставили к стенке или отправили в Сибирь на каторгу. Прошу тебя никому о нашем разговоре ни слова, это может принести нам всем несчастье.

Но более года я не мог всего этого носить в себе. И вот в 1939 году, сопровождая отца в поездке по району (исполнял он тогда должность начальника районного дорожного отдела Архангельского района Ставропольского края)‚ я заявил отцу об известных мне обстоятельствах и просил его рассказать всю правду. Он надолго задумался, смотрел как-то удивленно на меня и решился. О своем воинском пути он рассказывал мне не менее десяти часов. А когда мы вернулись домой и поужинали, он принес и показал мне все четыре ордена Георгия, какие-то медали и нашивки. Через час примерно он все это унес. С тех пор никто их больше не видел.

Из его дорожного рассказа я узнал много подробностей, но, к сожалению, не все сейчас сохранилось в памяти. Главное, самое значительное, я запомнил хорошо: осенью 1914 года на русско-германском фронте команда из трех человек под руководством вахмистра Р., в которую входил и мой отец, получила задание взять языка. Им повезло — в ближайшем тылу немцев они захватили важную штабную персону и начали отход. Отход проходил хорошо, но когда до нейтральной полосы оставалось совсем немного, они натолкнулись на пулемет. Вражеские пулеметчики ужинали. Можно было их обойти, но велик был соблазн — добыть пулемет. Вахмистр остался с пленным, а отец и напарник бросились в траншею, молниеносно убили одного, второго оглушили и связали, захватили пулемет и пленного. Едва они выбрались на нейтралку, как за ними началась погоня. Всем уйти было невозможно. Вахмистр приказал отцу прикрыть уходящих с двумя языками.

Быстро установив трофейный пулемет и открыв огонь, отец задержал преследователей. Но уже полностью рассвело, уйти не было возможности. И ему пришлось держать оборону весь день, до наступления вечерних сумерек. На подступах к его обороне остались лежать десятки вражеских трупов. Ночью он вернулся с трофейным пулеметом.

Все участники этого рейда были награждены, отец получил свой первый крест св. Георгия-Победоносца.

Второй орден он получил в 1915 году на том же фронте. Шли ожесточенные кровопролитные бои, доходившие до рукопашных схваток. В одной такой схватке отец убил трех австрийских солдат. Покончив с третьим, бросил взгляд направо и увидел, что взводный офицер сражается со здоровенным австрияком, к которому на помощь бегут еще двое. Отец бросился наперерез тем двоим и молниеносно с ними покончил, а потом прикладом снес череп и третьему, наседавшему на взводного командира. Всего в том бою штыком и прикладом он уничтожил восьмерых. За подвиг в этом бою, за спасение офицера отец был награжден вторым орденом св. Георгия-Победоносца.

У меня никогда не возникало ни малейшего сомнения в том, что это было истинно. Воинское мастерство моего отца было очень высоко и отшлифованно, в чем я убедился неоднократно, чем и хочу поделиться.

Случай первый. Было это в 1936 году. На двуколке мы проезжали с отцом мимо воинской части, где на плацу отрабатывали бойцы приемы рукопашного боя. Подъезжая к обучающимся, отец сбавил ход лошади, а потом и совсем остановил ее. К нам подощел командир с двумя кубиками в петлице.

— Что интересного? Чего остановились? — спросил он отца.

— Да вот, смотрю и думаю: если так будете владеть оружием, то все погибнете ни за понюшку табака!

— А что, дядя, может, покажешь, как надо?

— А почему бы и нет! — Отец сошел с двуколки.

— Сидоров, дай-ка папаше винтовку.

Взял отец винтовку, подбросил в руке, глаза у него потеплели, потом снова стали строгими и совсем почернели. И он показал: ринулся на мишени стакой стремительностью, яростью, что и предположить было невозможно. За две-три секунды все мишени были исколоты, контрудары были отбиты, черепа разбиты прикладами — винтовка молнией носилась в воздухе: то прикладом вперед, то штыком. Приемы были настолько молниеносны, настолько отточены, что у командира отвисла челюсть.

— Да. Вот это бой! Ничего подобного никогда не видывал!

Отец улыбался, тяжело дыша. И посоветовал на прощанье:

— Так деритесь, воины, надежда и защита наша!

Случай второй. В 1937 или 1938 году, точно не помню, проезжали мы с отцом мимо воинского учебного стрельбища. Подъехав поближе, я увидел среди офицеров, командиров знакомого мне и отцу — Петра Васильевича, фамилии не помню, который несколько лет столовался у моей тетки Марии Илларионовны и был, по слухам, ее любовником. Он командовал много лет кавалерийским полком, расквартированным в городе Георгиевске. Отец с ним не виделся несколько лет.

Отец окликнул его. Петр Васильевич подошел, долго они с отцом вспоминали общих знакомых. И когда беседа уже подходила к концу, он предложил отцу:

— А что, не попробуешь ли, старый вояка, пальнуть на боевой? Слышал, что стрелок ты отменный!

— А почему бы и не попробовать, — ответил отец.

И мы пошли к огневому рубежу. Отцу дали винтовку и три патрона. Расстояние до мишеней было шестьсот метров, мишени были: в рост, поясная и голова. Отец лег, прицелился и сделал три выстрела почти одновременно, за четыре-пять секунд. И встал, немного возбужденный и какой-то виноватый. Ждали мишеней, с ними уже бежали красноармейцы.

— Торопишься, Петр Васильевич. Молоко, конечно, обеспечено — другого я от твоей скорости не жду.

— Посмотрим. Но противник-то ждать не будет!

Принесли мишени, все дружно ахнули: головная поражена в глаз; поясная — в грудь, рост — в центр живота. А отец расхрабрился и похвастался:

— Да это что! Я и в летящую птицу пулей попаду!

— Проверим, проверим хвастуна, — сказал командир. — Дайте ему еще один патрон. Попадешь — с меня бутылка шампанского, промахнешься — позор хвастуну. Согласен?

— Согласен, — ответил отец без раздумий. Зарядил, изготовился. Фуражка взмыла вверх, и тут же команда «давай» слилась с выстрелом. Через минуту командиры рассматривали испорченный козырек фуражки — лаковый козырек был испорчен совершенно. Отец ликовал!

— Качать его! — крикнул командир полка. И минут десять я видел, как взлетает тело моего отца. Меня переполняла гордость за него.

Случай третий. Осенью 1939 года к нам в дом прибыла целая делегация местного населения предгорий — кабардинцы и кумыки. Долго шел разговор на местном наречии. Потом отец рассказал мне, что его приглашают на охоту — дикие свиньи не дают житья, уничтожают урожай кукурузы, основной продовольственной культуры тех мест.

Мать была против участия отца в охоте. И считала так не без оснований — охота на диких свиней дело весьма опасное. Но отец её не послушал и принял участие. Он уехал надолго, захватив свою двустволку и боеприпасы. А дней через десять он вернулся, горцы доставили к нам домой на арбе, запряженной двумя волами, громадного секача, убитого отцом из двух стволов: одна пуля прошла через ухо, вторая попала в переднюю лопатку. Обе раны были смертельны. В убитом секаче было 18 пудов, около 300 кг. Стрелял отец при луне на дистанции около сорока метров.

Охотился он почти до смерти, особенно любил охоту на уток, перепела. Всегда бил птицу только на лету. Был весьма удачливым охотником.

Третий орден св. Георгия он получил в конце 1915 или в самом начале 1916 года. Немецко-австрийские части были выбиты из траншей и начали отступление. Полк, в котором служил отец, был брошен в преследование. Рубка была ужасная, все дороги были усеяны трупами неприятеля. Отец с группой драгун прорвался на пути отхода противника, разгромили какой-то крупный штаб, изрубив в куски сотни солдат и офицеров, захватили штаб и весь командный состав во главе с двумя генералами.

Вскоре после этого боя отца перевели во вновь сформированный Экспедиционный корпус, которому предстояло принять участие в боях с немцами на территории дружественной Франции. Так он оказался на защите крепости Верден.

Будучи уже взрослым человеком, я поинтересовался историей боев за крепость Верден. И только тогда понял моего отца. Бои под Верденом и за него продолжались более года и носили ожесточеннейший характер: в боях за овладение крепостью немцы потеряли более миллиона человек; на каждый квадратный метр площади, занимаемый крепостью, упало более четырехсот тысяч снарядов, мин и бомб; защитники крепости потеряли более девятисот тысяч человек. В истории Первой империалистической войны бои под Верденом именуются «Верденской мясорубкой».

В одной из контратак на захваченный немцами каземат дело дошло до ожесточенной рукопашной схватки, в которой военное счастье сторон колебалось, отец был ранен разрывной пулей в левую стопу. Пуля прошла навылет, вырвав кусок мяса и сухожилий. Контратакующие вынуждены были отойти на свои исходные позиции. Второпях забыли нескольких раненых, в том числе и его. Потеряв много крови, он ночью выполз из каземата, занятого немцами, и к утру перевалился через бруствер траншеи, занятой русскими войсками.

Его отправили в госпиталь, где сделали очень сложную по тем временам операцию, которая позволила ему до последних его дней ходить много и долго без видимой хромоты, хотя сквозное отверстие в стопе осталось на всю жизнь. Через пару месяцев его переправили в Россию, где ему вручили четвертый орден св. Георгия. Он стал полным кавалером ордена св. Георгия Победоносца. В родной город Георгиевск его доставил бравый солдат, увешанный орденами и медалями, которому был дан месячный отпуск домой.

Отец поселился на старой своей квартире, которую снимал перед уходом в армию, ему была назначена небольшая пенсия, продовольственный паек и назначена городским головою женщина в годах для ухода за раненым, до выздоровления. Так в конце августа 1916 года Петр Васильевич Железников, двадцати четырех лет от роду, отставной вахмистр-гренадер, оказался в родном городе Георгиевске, наедине с собой и бушующей где-то жестокой войной.

Семья: Петр Васильевич и Пелагея Ивановна

Узнав от городского головы, что сын находится в городе, Василий Васильевич поспешил к нему на квартиру. Сына застал дома в кровати, читающим газету. Он бросился к нему прежде, чем Петр успел опустить ноги на пол.

— Лежи, лежи! Тебе нельзя пока вставать! — проговорил скороговоркой отец, обнимая сына, укутывая его лицо густой бородой, пахнущей дорогими духами.

Отчего ж нельзя. Можно, еще как можно! — ответил Петр, быстро вскакивая и подхватывая на лету костыль. — Спасибо, папа, что пришел. Я рад тебе. И то сказать — сколько я тебя не видал! Постарел ты, но выглядишь еще геройски!

— Да что я. Ты-то как? Почему не в дом? Мне, право, стыдно от людей! Может, поедем, лошади у калитки!

Петр покрутил головою: — Нет, дорогой. Не могу! Как-нибудь проживу. Жениться вот задумал. Не знаешь ли ты, случаем, кто такая, что раскатывается в карете золоченой, запряженной четверкой гнедых цугом? Хороша мадмуазель — ничего не скажешь!

— Как не знать: вдовушка, сына малого имеет, ну и капиталы порядочные — в недвижимости, в банке, в живности. Бывшая жена Акима Бабичева — сына знатного и богатого скотовода Бабичева из степей Ногайских. А что, приглянулась? Не пойдет: больно уж умна баба, сколько женихов рядом ходят — боятся и подступиться. Так-то.

— А чего бояться? Баба и есть баба. А нашему брату, герою, стыдно пасовать перед богатой бабенкой! Так говорю? Аль нет?

— Так-то оно так. Но… Смотри сам. Завидная женщина!

После разговора с отцом Петр впервые надел мундир со всеми орденами, медалями и нашивками и отправился погулять на старый бульвар. Там и встретила его проезжавшая молодая вдова — Пелагея Ивановна Бабичева. Там и царапнул её вдовье сердчишко высокий чернобровый отставной вахмистр со смоляными вьющимися волосами, с ладной фигурой и подчеркнутой талией. А костыли? Они же ведь не навсегда!

Пелагея Ивановна не хотела пышной свадьбы: не так уж много времени прошло со времени кончины первого мужа — не хотела травмировать душу уважаемого ею свёкра, да и не след вдове закатывать пышные свадьбы. На свадьбу была приглашена старшая сестра Татьяна с мужем, свёкор со свекровью, отец, и мать жениха с братом и сестрой Петра, несколько его, Петра, друзей. Подруг и хороших знакомых Пелагея Ивановна в городе не имела. Отец её к этому времени был уже похоронен. Свекровь из-за болезни не приехала, а мать жениха, Аграфена Михайловна, не пожелала явиться, считая себя оскорбленной сыном, после приезда не явился к ней с повинной, приглашение прислал по почте, живя в городе.

Изготовление блюд было поручено шеф-повару ресторана, из ресторана же они доставлялись в дом, где доготовкой и сервировкой занимался ещё один повар того же ресторана; во дворе была устроена площадка для танцев, двор освещен разноцветными электрическими лампочками; на сутки был нанят духовой оркестр одного из полков местного гарнизона. Денег было истрачено много, но настоящего веселого праздника не получилось, да и не могло получиться.

Свёкор — Иван Николаевич Бабичев — перед самой свадьбой просил свою невестку отдать ему внука Степана, единственного наследника всего его богатого хозяйства, но она не пошла на это. И он был опечален отказом, хотя и понимал её и не осуждал. Но он очень тревожился за дальнейшую судьбу внука. В разговоре с невесткой он дал ей дельный совет: — Деньги начали падать в цене. Ты бы, Поля, перевела банковский вклад в недвижимость, а ещё лучше в золотые червонцы и изделия — они всегда будут иметь цену. Купи небольшой сейф и держи всё дома, ключи держи подальше, никому их не доверяй, даже мужу!

Отец жениха, Василий Васильевич, чувствовал, что сын держит его на расстоянии, а супруга исходит в буйстве приступами злобы. Никаких финансовых вопросов без неё решать он не мог, и помочь сыну в столь ответственный момент ему было не по силам. И на свадьбе он чувствовал себя каким-то приниженным, словно посторонним.

Жених был гол, как сокол. За душою были только долги. которые он успел уже наделать, кредиторы торопили, а расплачиваться было нечем. Как на это посмотрит жена? Как поведет себя эта богатая и красивая женщина, узнав о его порочных страстях, которые проявились ещё до ухода на действительную военную службу: он ночи проводил за биллиардным столом, играя по-крупному, ставя цель игрою нажить богатство, которое дало бы ему независимость и беспечную жизнь. Инода он выигрывал, и выигрывал крупно. Но на следующий день спускал всё и даже приплачивал из кармана или ходил в должниках. За время армейской службы он усердно «изучал» теорию и практику карточной игры, надсясь после войны нажить богатство. Но первые опыты, проделанные им по возвращении в Георгиевск, принесли ему в долг в размере почти двух тысяч рублей, срок погашения которого истекал, он уже получил несколько напоминаний об этом. Откуда будет свадебное веселье?

За неделю до свадьбы приехала старшая сестра Пелагеи Ивановны — Татьяна Ивановна. Хлопоча о свадебном наряде сестры и организации торжества, она нашла несколько вечерних часов, чтобы поговорить с сестрою с глазу на глаз, с целью предостеречь её от возможных сложностей.

Жених ей сразу не понравился: слишком интеллигентный и красивый, никакого дела в руках не имеет и не знает, настоящий «кот в мешке». В том, что он не сможет управиться с большим хозяйством сестры, она не сомневалась. Всё это она честно и искрение изложила сестре, но та, выслушав её, нахмурилась и в ответ сказала коротко: — Посмотрим. Что Бог даст!

Свадьба закончилась. Гости разъехались, Молодые супруги с сыном Стёпой остались жить в этом же доме. В нем они прожили до 1930 года почти безвыездно, там родились все дети от первого до последнего. Поэтому следует более подробно описать этот дом и его местоположение.

От самого центра города до выхода из города пролегала улица под названием Бассейная. Имя получила ввиду того, что на ней располагались два строения из красного кирпича — водоразборные будки. В них жили смотрители, которые отпускали воду в бочки и ведра за плату. Стоимость воды была — копейка за пару ведер.

Если пройти до центра по ул. Бассейной к выходу из города, мы нашли бы переулок Провиантский, который отходил от улицы налево. Третий дом от угла принадлежал Пелагее Ивановне Бабичевой- Железниковой.

Правильнее было бы сказать, не дом, а два дома: один большой, из красного кирпича, под железной крышей, с полуподвальным помещением. В полуподвале были расположены служебные помещени: кухня, ванная, прачечная, кладовки для хранения провизии, подвал. Чистый этаж имел шесть больших и две маленькие комнаты. Дом имел парадный вход, войдя в который можно было по широкой наклонной лестнице попасть в жилой этаж, а можно было и пройти прямо во двор или по лестнице спуститься в полуподвал.

Из жилого этажа можно было прямо спуститься во двор и через выход из полуподвала попасть туда. Отопление во всем доме было печное, водопровода не было. Во дворе была клумба цветов и площадка для танцев, оставшаяся после свадьбы.

Второй дом стоял рядом с описанным. Он был из красного кирпича, под черепичной крышей. Имел парадный вход с улицы в широкую застекленную веранду. В доме было три комнаты и кухня. Вход во двор был из веранды и из кухни. Во дворе этого дома была конюшня, где содержались лошади, и большой навес, высотою с двухэтажный дом: наверху хранился фураж, а внизу стояла карета, повозки, тарантас.

Оба дома считались одним объектом и имели один уличный номер — пять. В большом доме жили супруги Железниковы, в малом — обслуга: повар, горничная, конюх, кучер.

Левым соседом был Бурцев — заядлый голубятник, имевший до двух тысяч породистых голубей, продажей которых он и жил. К нему за голубями приезжали со всей России. Впоследствии хозяин этой голубиной фермы был назначен начальником городского отделения милиции.

Правым соседом была семья Трубицыных, имевшая большой дом и огромный двор с постройками, Имели они около десятка породистых коров и много пчел, жили на выручку от продажи молока и меда.

Через улицу жила семья Болтенко. Чем они занимались, не помню. У них была девочка Мотя, у которой было врожденное повреждение таза — ходить ей было очень тяжело. Эта девочка впоследствии была моей первой нянькой, очень заботливой и старательной. Я её, помню, любил. Последний раз я виделся с ней осенью 1946 года.

Левее дома Болтенко, наискосок от нашего дома, был дом, которыми владела семья болгар, фамилию их не помню. Они держали большой огород и теплицы, снабжали всю округу свежей, только с грядки, зеленью, на средства эти они и существовали. Мне почти ежедневно приходилось у них бывать: мать посылала за зеленью.

Через улицу, правее дома Болтенко, была булочная, принадлежавшая семье Плохих. Там и выпекали хлебные изделия, хлебный аромат стоял по всей улице. Изделия этих кустарей настолько были отменны, вкусны, ароматны, что я после них нигде подобного не встречал. Я любил по утрам бегать к ним и брать выпечку по заказу матери.

Прошло полгода, и Пелагея Ивановна убедилась, что муж её совершенно нс способен к ведению хозяйства. Присутствуя в доме, он как бы отсутствовал: состоянием дел на фермах совершенно не интересовался, не интересовало его и то, что происходило в доме. Не интересовало его и то, что подавалось на стол, он как бы не замечал стараний молодой супруги и искусства повара, Его тревожило только одно — где он проведет вечер сегодня.

Видя это, Пелагея Ивановна, находясь уже в положении, с помошью свёкра ликвидировала всё свое движимое и недвижимое, находившесся вдали от города. Оставила себе только три дома, расположенных в городе, да деньги и драгоценности, которые она хранила, по совету свёкра, в сейфе.

Вскоре произошел неприятный разговор о карточных и биллиардных долгах, которых к этому времени у Петра Васильевича набралось более четырех тысяч. Жена выслушала объяснение мужа молча, вышла из комнаты и вскоре вернулась, держа в руках пачку денег в пять тысяч. Молча передала их мужу и вышла, оставив его одного.

Она ушла в свою спальню, заперлась и дала волю слезам. А он спешно переоделся, начистил сапоги и понёсся к тем, кому был должен, чтобы рассчитаться с противниками и… предложить реванш! После расчета с долгами у него оставалась ещё довольно крупная сумма, около девятисот рублей. Он решил играть крупно, надеясь, что на сей раз ему обязательно повезет и он вернет жене всё, что взял у нее. Вернулся домой он под утро — бледный, осунувшийся, нервный. И сразу же лёг спать. Но сон не шёл: в голове проносились сцены игры, лицо жены и её молчание, слышались её упреки со слезами. Душа разрывалась. Но помощи он мог ждать только от жены — других источников не было. Перебирал варианты предстоящего разговора. И остановился на одном: сказать всё честно, дать обещание, что игру оставляет навсегда.

Разговора, как он ожидал и рисовал себе ночью, не произошло: говорил и клялся он, она молчала и плакала. Выслушав его, она принесла ему деньги для уплаты долга. Он взял деньги с опущенной головой, поблагодарил её сдержанно и вышел. Вернулся домой через пару часов. Он был нежен и внимателен к ней.

Через пару дней в город пожаловала старшая сестра — Татьяна Ивановна. Приехала по делам мужа — продать оптом выделанные шкуры, как она выражалась, — товар. Остановилась, естественно, у сестры.

Нашла она Полю подурневшей и скучной, Долго не могла понять причины, хотя и догадывалась, что связано это с поведением Петра Васильевича. К вечеру, когда Петра не было ещё дома, состоялся между сестрами откровенный разговор. Едва дослушав сестру, Татьяна Ивановна сорвалась и понесла:

— Как ты можешь, дурёха, терпеть подобное? Да он тебя по миру пустит с детишками! Гони его в шею!

— Как можно говорить такое, Таня? Муж он мне перед людьми и Богом! Давала я клятву быть ему верной и в радостях, и в печалях! Ну что поделаешь — Бог, видно, послал мне такое испытание. Нужно безропотно нести свой крест!

— Дура! Чистейшая набитая дура! — задыхаясь от злости и брызжа слюною, кричала Татьяна Ивановна. — Ишь, святоша какая выискалась! Какая придурь и приблажность! Ты вот что — не дури, сделай так, как скажу: предупреди, что долгов платить больше не будешь, это — раз. Второе — немедленно передай мне половину твоего состояния на сохранность, получишь в любое время назад. Сколько у тебя есть наличных?

— Сто двадцать тысяч в золоте и ассигнациях, да в безделушках что-то около тридцати тысяч!

— Боже мой, ну посмотри на эту дуру! За сутки выбросила своему красавчику десять тысяч! Держит прислуги полон дом! В карете золоченой разъезжает! Ты забыла, откуда ты взялись? Ты забыла, что до шестнадцати лет имела одно-единственное платьишко и сверкала голой задницей из-за неимения штанов? Забыла, как обмерзали ляжки? Ишь ты, из грязи попала в князи и вбила себе в голову, что Бог ей на тарелочке с голубой каемочкой будет ежедневно преподносить приятные сюрпризы! Нет, сестричка, будешь такой дурой, придется умываться горючими слезами! Пойдем к твоему хранилищу!

— На ключ, иди сама, делай как знаешь! — Пелагея Ирановна молча протянула сестре ключи от сейфа. И заплакала. Татьяна Ивановна ушла и вернулась примерно через час.

— Оставила тебе тридцать тысяч в червонцах и двенадцать тысяч ассигнанциями. И все твои побрякушки. По уму будешь тратить — хватит и этих денег на двадцать лет. Забрала в золотых девяносто тысяч, ассигнаций не брала. Счёту ты им не знаешь, Полина, А деньги счёт любят.

Через несколько часов Татьяна Ивановна уехала. Её приезд, разговор с сестрой и её решительные действия имели для семьи Железниковых благотворные последствия. Их можно сравнить с действиями ангела-хранителя семьи. Но об этом будет сказано ниже.

Вскоре мать объявила отцу о продаже кареты и четверки лоиадей и увольнении конюха и кучера. Вскоре они были проданы. В конюшне появились четыре породистых коровы, для ухода за которыми был нанят пастух. Доить коров мать начала сама. В этом деле она знала толк. делала это всегда с удовольствием и радостью.

Петр Васильевич всполошился от перемен и как-то, выбрав удобный момент после ужина, когда пили чай и болтали обо всем и ни о чем, спросил: — А что, мать, за нужда в переменах, которые ты затеяла? Что, жить нам не на что?

— Почему, деньги у нас с тобой есть, слава Богу, и хватит их, при экономном расходовании, нам на всю жизнь. Но зачем, скажи мне, нам карета? Ты в неё ещё ни разу не сел, я уже год, как не выезжала, да и куда выезжать? Кони жрут уйму овса, конюх и кучер скоро сопьются от безделья. А это всё денег стоит: Вон твой папаша носится по всему городу на дрожках о6 одну коняку, а он богат и знатен в гороле. Не так ли? А коровки молочко дают, а молочко все любят: и живущие, и те, кто родится!

— Может, мне на работу определиться? Предлагают!

— И сколько тебе предлагают жалованья?

— Не меньше тридцати-сорока рублей в месяц!

— Зачем тебе это, Петя? Нам ежемесячно только два квартиранта платят столько. А квартирантов у нас двенадцать!

Она вышла из-за стола, подошла к мужу и обняла его.

— Того, что ты уплатил картежникам, не заработать тебе и за двадцать лет, любимый ты мой! Не так ли?

Петр Васильевич всё это понимал и без этого разговора, но напоминание жены о прошлых проигрышах сильно задело его. Вспыхнув внутренне, он смолчал, поднялся из-за стола и вышел.

Дни текли чередой, один похожий на другой, со всеми радостями и заботами провинциального обывателя. Готовились к приему пополнения семьи. Однажды Петр вернулся домой взбудораженный, прямо с порога сказал:

— Что делается на белом свете! Царь отрёкся от престола. Что ж это будет с матушкой нашей Русью?!

Новость эта и другие, доходившие со страниц газет и из уст приехавших из Москвы и Питера солдат и офицеров, взволновали обывателей. Почти круглые сутки толпами собирались возле паперти кафедрального собора, слушали, митинговали. Но власть была на месте, всё также работал центральный базар, и лавочники, потягиваясь и зевая, по утрам снимали пудовые замки на дверях и распахивали свои лавчонки. Изменилось, и довольно существенно, одно — цена на продукты питания, на одежду и обувь, на текстиль.

В конце октября 1917 года у Пелагеи Ивановны и Петра Васильевича родился сын — Владимир. Забот прибавилось, но по вечерам, как всегда, Петр Васильевич пошел к собору «послушать брехаловку», как он выражался. Там увидел какие-то новые деньги, которые именовались «керенками», и услышал впервые, что есть какие-то большевики, которые хотят скинуть Керенского и взять власть в свои руки. А через несколько дней Петр услышал о революции и о первых декретах Советской власти. Всё это было для него необычно, непонятно, невозможно. Взбудораженный, он ходил по комнате днём и громко рассуждал вслух:

— Ну, что войну прекратить — это понятно, правильно. Сколько можно лить кровь. Но немец-то не побежден? А ну попрёт? Тогда как быть? Землю отдать крестьянам, — это тоже можно понять. Об этом и в окопах много слышал от солдат. Но забрать заводы и фабрики у хозяев и отдать их в руки рабочих?! Это какой-то абсурд: как сможет необразованная голытьба управлять ими? Чертовщина какая-то. А это: посадить на руководство государством и армией неграмотного мужика — ха, ха, ха! Какой-то хаос задумали!

Но через несколько дней в дом к Петру Васильевичу пришла делегация, назвавшаяся новой Советской властью, среди них был и его младший брат Алексей. Был он в казачьей папахе с какой-то красной ленточкой на груди, на боку болталась шашка. Петр посмотрел на них с каким-то удивлением, с улыбкой спросил:

— Зачем пожаловали?

— Пришли вот уведомить, гражданин Железников Петр Васильевич, что городской Совет новой власти национализирует два ваших дома, оставляя вам только этот, в котором вы проживаете. Вот постановление — распишитесь!

— Есть такое право — забирайте. Никаких росписей я ставить не буду и обращусь в суд. Действуют же законы?

Они ушли не спеша, как бы нехотя. Алексей несколько раз обернулся — он давно не видел своего брата так близко, хотя многое о нём слышал. И старался запомнить его.

Но и при новой власти всё шло так же, как и при старой: работали лавки и магазины, рынок, основа основ, квартаросъёмщики, проживающие в «экспроприированных» домах, регулярно приносили квартплату домовладелице. По городу маршировали три десятка Красной гвардии под командованием Алексея Васильевича Железникова. Всё так же гарцевали офицеры со своими денщиками, приезжая в город на обед. Увидя красногвардейцев, останавливались, смотрели на них с удивлением и даже заводили вполне мирные разговоры.

Василий Васильевич, узнав о национализации, сам явился в городской Совет и отдал всё недвижимое в руки Совета. Его поблагодарили за сознательность. Со следующего дня колбасный завод и бани перестали работать. Ночами слышались выстрелы, утром ходили слухи: убили какого-то активиста или, наоборот, какого-то казака, который пытался убить активиста городского Совета.

Воинские части, расположенные в пригороде, хранили до поры до времени нейтралитет. Но однажды командование прислало в городской Совет письмо, в котором говорилось: «В последние дни воинские части перестали снабжаться продовольствием: мясом, колбасными изделиями, хлебом. Предупреждаем: долго терпеть такое положение мы не будем, не доводите до того, что мы войдём в город и обрежем уши всем активистам городского Совета».

На следующий день активисты городского Совета прибежали на дом к Василию Васильевичу и умоляли его взять колбасный завод и бани назад, наладить заготовку и переработку мяса и возобновить поставку своей продукции армейским частям. Дед долго капризничал, открещивался от ранее принадлежавшего ему имущества, но в конце концов согласился. На этом городской Совет прекратил экспроприацию средств производства. И всё пошло по-старому.

Так и шло до середины 1918 года. Пелагея Ивановна вновь ожидала ребенка, третьего. Петр Васильевич днём возился с сыном Володей, читал, спал или бесцельно слонялся по двору, завязывал разговоры с соседями или горничной.

В начале августа он услышал, что в город прибыл его брат — поручик Андрей Васильевич Железников, которому в это время было 38 лет. Знал Петр и о крайнем монархизме Андрея. К нему он не пошёл, но его ждал, знал, что вот-вот он придёт к нему.

В один из августовских дней пришёл, но пришёл Алексей. Для Петра это была неожиданность. Обедали. Пригласили и Алексея. За обедом разговор не вязался, говорили о том о сём, беспредметно, но Петр чувствовал, что визит его не был просто так.

Когда ели мороженое, которое мастерски умела готовить Пелагея Ивановна, Алексей начал разговор с того, что времена наступают тревожные, что пора бы Петру определить свое положение в обществе: с кем он? Что негоже такому заслуженному и умелому вояке держаться за бабью юбку.

— Ты меня не учи! Молод больно. — В этот момент в столовую вошел, скорее всего, вбежал в полной форме, при оружии, поручик — Андрей. Братья обнялись, Андрей долго не отпускал Петра, похлопывал его по спине и приговаривал:

— Ну орёл! Ну орёл! Как давно я тебя не видел, как скучал. Молодец — орлом и выглядишь! Ну герой!

Когда уселись за стол, Андрей заметил Пелагею. Вскочил, ухватил её руку и поцеловал, а потом, не отпуская руки, лукаво улыбаясь, произнес:

— А женушка-то, Петя, у тебя прелесть.

Долго сидели, вспоминали фронтовые события, молодые годы, мальчишечьи проказы. Алексей сидел молча, слушал. Но вот Андрей, закурив папиросу, начал издалека:

— Куда это катится Россия, Петр, не понимаю. Армии практически не существует. В Москве и Питере сплошные митинги. Жрать нечего. Брат на брата идет со штыком. Ну и довели большевички Россию до ручки. Кругом запустение и хаос. А мы, здоровые и сильные, сидим тут у детских колыбелек, да баб ласкаем. Не так ли?

Петр при этих словах заерзал, кашлянул и отметил:

— Так-то оно так, так в чем же ты ищещь выход?

— Оружие в руки надо брать, чтобы пустить кровь всему этому большевистскому хамью!

— Так вот он перед тобою сидит, большевик, — Петр пальцем показал на Алексея, — без оружия можешь удавить!

— Какой из него большевик! Сопляк, которому матушка наша вовремя не надрала уши. Не поймёт этого — придётся уши ему отрезать! Я не о таких, а о тех, что там, с Лениным. Их нужно перерезать в первую голову. А таких, — он бросил взгляд на Алексея, — таких просто плетью проучить!

— Вот что, братья, пора внести ясность. Хочу, чтобы вы знали мое мнение: я присягал на верность Императору Николаю П, верховному руководителю нашего Отечества. И воинскую клятву я сдержал, о том говорят мои награды и раны. Но Император Николай II добровольно отрекся от престола. И ходят слухи, что почил он в Бозе. Никому я ничего не должен и не обязан. Большевики мне ничего плохого не сделали, правда, ничего и хорошего. Большевиков поддерживает почти всё крестьянство России, а крестьяне — наши русские люди. И выступать против них с оружием в руках, лить их кровь я не желаю. С ними идти против своих же русских, как ты, Андрей, проливать твою кровь — не хочу. Я — белобилетчик, с воинского учета снят, считаюсь негодным к воинской службе. Поэтому оставьте вы оба меня в покое — я ничьей крови больше не хочу. Вот вам мой последний ответ. Буду жить дома, держаться за сиську своей жены и воспитывать сыновей. Больно поздно, Поле пора ложиться, договорим как-нибудь.

С тем братья и разошлись. Больше Петр их не видел: Андрея — никогда больше, а Алексея увидел в начале 1920 года. События разворачивались быстро и грозно.

В ноябре 1918 года воинские части, расквартированные в пригороде, внезапно снялись и ушли в направлении города Минеральные Воды. Ночью обыватели услышали топот сотен лошадей, их ржанье, выкрики и стрельбу. Никто не выходил из своих домов, никто не знал, что делается в городе, кто наводнил город. А Пелагея Ивановна родила в эту ночь третьего сына — Мишу. Помогала при родах ей горничная, женщина опытная и добропорядочная.

Проснувшиеся обыватели города узнали — по пути из Нальчика на Минеральные Воды проходила в конном строю казачья часть. Утром их в городе не было. Но они успели перехватать и расстрелять всех активистов городского Совета. Спасся только Алексей Васильевич Железников, которого дома не нашли — он бежал в горы. С казачьим полком из города ушел и поручик Андрей Васильевич Железников, ушел восстанавливать на престол царя-батюшку.

В мою задачу не входит изложение истории Гражданской войны на Северном Кавказе. История эта изложена во многих источниках, с которыми можно ознакомиться в библиотеках. Скажу только, что разгром белогвардейщины был завершен в конце 1919 года. Пленённый поручик Андрей Васильевич Железников был расстрелян в городе Пятигорске по приговору Революционного трибунала. О чём было сообщено родным без указания места захоронения.

Город Георгиевск много раз переходил из рук в руки. Пётр Васильевич почти два года не бывал в городе, отсиживался дома. Несколько раз присылали ему повестки и белые, и красные. Но результат был один и тот же: от мобилизации его освобождали, никаких насилий он не испытывал. При белых — его выручали кресты, ранение, титул отца; при красных — его полная негодность к воинской повинности, титул отца, уважаемого в городе человека и участие младшего брата в организации Красной гвардии. Местонахождение Андрея скрывалось, в городе его мало кто видел, куда он исчез — почти никто не знал. Знала только жена да отец, с которым она поделилась. Но молчали они оба, не посвящая в это даже близких родственников. Никто ведь тогда не знал, чем закончится эта братоубийственная война.

К концу 1919 года в городе стало плохо с продовольствисм, а в начале 1920 стало совсем голодно: деньги в уплату не принимались, шли только вещи и драгоценности. Вот когда Пелагея Ивановна оценила дальновидность своего свёкра. Она пока не нуждалась, хотя пришлось сделать кое-какие изменения в домашнем укладе: были уволены пастух и горничная; из четырех коров были оставлены только две, самые лучшие, две других были разменены на отару овец. Таким образом был разрешен «мясной вопрос». Стали жить натуральным хозяйством: ей это было знакомо и привычно, а муж, по большой необходимости, постепенно втянулся.

В 1920 году она, Пелагея Ивановна, родила четвёртого ребёнка — девочку, которую назвали Клавдией. Но девочка пожила недолго — в мае её уже похоронили: воспаление легких. Лекарств и врачебной помощи в городе не было.

В июле того же года заболел младший сын Миша: горячка, понос, перешедший в кровавый. Через 20 дней его не стало, на городском кладбище появилась ещё одна могилка.

К концу 1920 года с хлебом и другими продуктами в городе стало совсем плохо. Чтобы добыть мешок муки или пшеницы, приходилось совершать турне по многим сёлам и хуторам. Поездки стали опасными: в пригородах разбойничали банды, грабящие и убивающие граждан; на железной дороге систематически происходили крушения составов. Крестьяне в селах запрятали хлеб глубоко и не спешили с ним расставаться даже за золото или барские наряды. В городе появились шайки жуликов и воров, крали всё: вещи, живность, домашнюю утварь.

Наступивший 1921 год был катастрофическим: засуха, недород на полях, саботаж с посевами культур, нарочитое умышленное поджигание поспевающей в полях реденькой пшеницы. Начался повальный голод. А матушка моя, Пелагея Ивановна, опять к концу года стала тяжелой. Она стала походить на скелет, обтянутый кожей. Отцу пришлось браться за хозяйство со всей серьёзностью, брать в руки косу, вилы, лопату, грабли. Вопрос стоял просто и строго: жить или умереть.

В конце 1921 года, когда отец находился вне города (он поехал за сеном, накошенным им летом), умер Василий Васильевич Железников — мой дедушка. Хоронили его без моего отца. А его мать, Аграфена Михайловна, направила свою дочь Агнессу Васильевну, одиннадцати лет, на воспитание к Петру Васильевичу с коротенькой запиской: «Ты обязан спасти и воспитать её. Больше некому». Так Нюра, как звали её в детстве, оказалась в нашей семье. Отец это принял, как должное, без всяких эмоций. Прожила она у нас до 1927 года. Внешне она была совершенно не похожа на Железниковых: огненно-рыжая, с обилием веснушек, широколицая. Но была очень сметливая и послушная девчонка.

Четвертого февраля 1922 года Пелагея Ивановна разрешилась сыном — Евгением, пишущим эти строки. Имя мне дала тетка — Татьяна Ивановна, приехавшая к сестре на роды. Привезла она два мешка муки и живую свинью — богатство по тем временам колоссальное. Отец и мать смотрели на неё, как на спасительницу — теперь можно дожить до урожая, который обещал быть в этом году отменным. Она в самые голодные месяцы 1921 года неоднократно приезжала, привозя подкормку нашей семье.

Ещё в 1920 году оба дома были конфискованы городским Советом. На этот раз навсегда. С этим был утерян источник дохода от квартиросъемщиков. Материн сейф был пуст и не закрывался, ключи от него валялись где-то в кладовой. Отец больше не мечтал о карточных выигрышах. Он мечтал о приобретении хотя бы одной лошаденки и повозки, без которых трудно было вести хозяйство. Мать обещала поговорить с Татьяной Ивановной и попросить у неё «взаймы».

В конце февраля 1922 года меня крестили в городском соборе. Татьяна Ивановна, приехавшая по этому случаю, привезла необходимые деньги для покупки пары лошадей и повозки. Отец был на седьмом небе, просил побыстрее передать деньги ему. Но ушлая тетка сказала:

— Петенька-голубчик, деньги мне привёзут к базару, вот пойдём вместе на базар и купим лошадей с повозкой. Он, конечно, не поверил ей, обиделся, но делать было нечего — пришлось ждать базара. Через несколько дней они пошли вместе на базар: он выбрал лошадей и повозку, а она оплатила. С базара они примчались на лошадях вместе, ликуя и гогоча.

Урожай 1922 года выдался повсеместно на Ставрополье отменным. И уже в конце года жить стало значительно легче: на базаре полки и прилавки ломились от кур, уток, гусей; мука и пшеница стояли рядами, овец были отары. И во дворе родителей моих было изобилие кур и гусей; уток мать презирала и посему не разводила. Молоко, творог, сметана, сливочное масло в доме были всегда. Яиц и птичьего мяса вдоволь. Жить было можно. Отец подрядился где-то на вывозку леса. Были и деньги на хлеб и сахар.

От посетившей родителей монашки пришла новость — из города исчезла в неизвестном направлении Аграфена Михайловна. Обеспокоенный отец навестил дом, в котором она жила последнее время. Дом стоял запертым. Открыв его и войдя, отец на столе обнаружил записку: «Меня не ищите. Я поехала жить к Алексею». Где живет Алексей, никто не знал. Дом закрыли и успокоились. Так тому и быть.

Наступил 1923 год. В феврале, когда на речке Подкумок стоял ещё ледок, Степан, которому было уже 9 лет, пошел кататься на коньках, захватил с собой и младшего брата — Володю. Провалились под лед. Из-за мелкоты утонуть они не могли, но искупались прилично. Степа был крепышом — ему купание сошло. А Володя заболел очень сильно — кончилось дело параличом и смертью в конце года.

Печалям отца и матери не было меры — рыдали несколько дней подряд. И после этого вся любовь отца обратилась на меня — единственного сына, рожденного им.

Урожай 1923 года не уступил прошлогоднему, если не превзошёл. Страна начала оживать. Поубавилось количество банд: часть их была истреблена войсками ЧОНа (части особого назначения), часть банд самораспустилась, не видя перспектив дальнейшей борьбы. На жел. дор. транспорте начал восстанавливаться порядок, возросла безопасность движения поездов. Начало более интенсивно развиваться частное предпринимательство в сфере торговли, быта, общественного питания. Появились разговоры о каком-то НЭПе. Кто-то говорил, что эта уступка капиталисту временная. Другие утверждали, что большевикам с хозяйством не управиться без капиталиста, как руководитсля. Всё было неясно, всё было противоречиво и спорно.

Настал и 1924 год, когда были изданы материалы по Новой Экономической Политике ВКП (б). И пошло-поехало. Рестораны, магазины, лавки и лавчонки стали возникать десятками, парикмахерские, фотографии, портняжные мастерские — сотнями. Из города потянулись люди на свободные земли, на хутора, где землю нарезали по принципу: сколько поднимешь, сколько одолеешь. Засуетился и занервничал мой отец, Петр Васильевич: ринуться бы на свободные земли, почувствовать себя хозяином-производителем, положить живот, но разбогатеть, доказать — на что ты способен. Но где взять деньги на постройку дома? Откуда их взять на покупку трактора марки «Фордзон», которыми обзавелись уже некоторые разворотливые землевладельцы? С каждым днем ажиотаж нарастал. А денег не было.

В конце 1924 года он уговорил мать попросить заём у Татьяны Ивановны. Мать обещала. И получила от сестры весьма крупную сумму. Но отцу сказала, что удалось занять только двести рублей, которых едва ли хватит на ремонт городского дома, который они собирались делать. Отец приуныл и стал готовиться к ремонту. Мать выдала ему двести рублей. Он ушел в обед, а вернулся только к завтраку следующего дня, и вернулся не один — сним пришли пять каких-то незнакомых матери типов. Они остались во дворе, а отец попросил мать в столовую. Он был бледен и измучен, весь подрагивал.

Он стоял перед матерью и плакал, стоял на коленях и униженно что-то бормотал, каялся, что никогда больше не позволит себе испытывать судьбу. Просил и умолял выплатить карточный долг в две тысячи рублей. Он надеялся, что выиграет так необходимые ему деньги, но… вновь проиграл. Мать плакала молча, ни в чем его не упрекая.

Потом она села. Слёзы текли у нее по щекам. И вдруг быстрыми движениями рук вытащила из волос тяжелый золотой гребень, подаренный ей первым мужем, сняла с шеи тяжелую дорогую золотую цепь, с которой она никогда не расставалась, метнулась кула-то в комнаты и быстро вернулась с золотым браслетом, украшенным камнями, и спешно, в каком-то исступлении начала снимать обручальное кольцо. Оно не снималось, мать с силой дернула, повредив кожу пальца, сняла и бросила его на стол: — Вот всё, больше у меня ничего нет! — разрыдалась и ушла.

Петр Васильевич был бледен, он долго стоял у стола, не смея притронуться к драгоценностям, он будто был в шоке. Потом, придя в себя, он медленными движениями собрал всё со стола и положил в свой карман. Повернулся, чтобы уйти, но медлил. Вынул из кармана обручальное кольцо и положил его на стол. И вышел медленно, еле передвигая ногами. Домой он не возвращался два дня.

Приехав в очередной раз и узнав всё от матери, Татьяна Васильевна носилась по комнате молнией, кричала на сестру, ругая её на чем свет стоит, слюна летела по стенам:

— Дуреха! Неужели не понятно, что он балбес чистейший! Да ему три копейки доверять нельзя! Ах, дурья твоя башка!

— Да пойми ты, Таня, что он хотел как лучше сделать. Он добрый и хороший человек. Не получается у него, разве ж он виноват? Виновата скорее я — я соврала ему и толкнула на это. Он так мечтает стать самостоятельным хозяином!

— Да чего ж ему не хватает?

— Нужен плуг, бороны, сеялка, веялка, каток и мечтает он о «Фордзоне». Спит и видит себя на тракторе.

— Скажите пожалуйста, спит и видит. Достаточно ему и ещё одной пары лошадей. Ну и святоша ты — всякому паскудному деянию найдешь оправдание. Вот что, давай деньги назад. Сама куплю ему что надо, как и лошадей. Ему ничего не говори. Пусть узнает о земле, в каком месте сможет получить. А там дело моё.

— Делай как знаешь. Тебе виднее! — С этими словами Поля передала деньги сестре, оставив себе на расходы.

Только в январе 1925 года отцу отвели землю в шестидесяти километрах от города, в пустынном углу, где в окружности в 15 километров не жила ни единая живая душа. Это совпало с приездом самого старшего брата Ивана Васильевича, пропадавшего бог знает где многие годы. Вскоре Татьяна Ивановна сообщила, что всё приобретено, и пригласила Петра Васильевича в станицу Червленную, где она жила. Пётр и Иван поехали туда на лошадях. А Пелагея Ивановна осталась в ожидании очередного ребенка. В конце марта 1925 года она родила мальчика, имя которому дали — Юрий. Начались новые хлопоты по уходу за малышом и по хозяйству. Помощницей в делах была Нюра.

Отпахавшись и отсеявшись, отец с братом Иваном вернулись радостные и возбужденные. Отцу не терпелось переселиться на новое место, где построена ими была только землянка. Он даже уверял, что малышу там будет очень хорошо: просторы бескрайние и воздуху чистого сколько угодно. Сейчас просто смешно мне: где тогда воздух был плох, кто его тогда мог портить, разве что лошади?

Переезд был осуществлен тольков 1926 году летом. Ехали на двух пароконных подводах со всем скарбом. Жара стояла невыносимая, и у каждой речушки задерживались: поили лошадей, кормили их, и опять поили, сами купались.

На место приехали темной ночью, остановившись возле какого-то бугорка, оказавшегося землянкой. Распрягли лошадей и пустили их пастись, зажгли переносной фонарь «Летучая мышь», улеглись и уснули мгновенно.

Проснулся я от истошного рева малыша Юры, лежавшего неподалеку от меня на досках, покрытых шубой и простыней. И сам я, испугавшись, громко заревел, вскочил с нар и выскочил вон, попав сразу в степь под щедрые лучи яркого солнца. Под голубым небесным сводом ярким ковром зеленела трава и радостно светились полевые цветы. Невдалеке работали мои родственники и ещё несколько незнакомых людей: они копали землю, сгружали кирпичи и саман с подвод, стаскивали бревна. Работа кипела.

Мать оставила работу и подошла ко мне, вытерла мне слезы и справилась о малыше. Узнав от меня, что он проснулся и ревет, бросилась в землянку.

Работа по строительству дома шла от восхода солнца и до полной темноты. В ней принимали участие и пять нанятых рабочих, торопились закончить дом к началу уборочной страды, урожай предвиделся отличный.

За полтора месяца был построен дом и сарай под одной крышей: фундамент бутовый, цоколь из красного кирпича, стены из самана, крыша черепичная. В жилой части было три комнаты и кухня; из кухни был ход в сарай, где содержались четыре лошади и две коровы. Рялом с домом был устроен погреб, облицованный кирпичом, потолок которого был выполнен в форме свода. Полы в доме были досчатые неокрашенные. К началу уборочной мы жили уже в доме.

Питьевая вода была в шести километрах от дома — там были родники и было небольшое, но очень чистое, заросшее камышом озерко. Доставляли воду в бочках и сливали её в резервуар вместимостью около десяти тонн. В этот же резервуар собиралась и дождевая вода, выпадавшая на крышу строений.

Никакой ограды двора не было — не от кого было просто отгораживаться. К урожаю готовились очень тщательно: подготовили точок для обмолота зерновых культур — очищенное от растительности место, хорошо утрамбованное; для извлечения арбузной мякоти были приготовлены сферические терки, приготовлены бочки для хранения арбузного меда — патоки.

И вот косовица началась. Зерновые валили косилкой-лобогрейкой. И название-то дали этой косилке очень меткое: работали на ней двое — один правил лошадьми и погонял их, а второй сбрасывал скошенное вилами — тройчатками. У сбрасывающего работа была трудная: безостановочно сбрасывать скошенную массу, под солнцем, при раскаленном знойном воздухе. Через час работы пот заливал глаза, рубашка липла к телу, ныли все мышцы. Поэтому менялись местами через час — больше никто не выдерживал и нагрузки и ритма работы.

Сваленное грузили на мажары — подводы конные, оснащенные сетками, — доставляли на ток, где начинался обмолот. Для обмолота хлеб равномерно расстилали на току, слоем 20-30 сантиметров. И запускали на ток лошадь, запряженную в каток, напоминающий по форме большую шестерню из камня, известняка-ракушечника. На лошадь сажали меня. И ну, поехали. Целыми днями приходилось сидеть на лошади, направлять и погонять ее. Когда снимали с лошади, то не мог устоять на ногах, всё шло кругом, очень болели ягодицы и копчик.

Потом солому убирали, зерно сгребали и переносили его на веялку с ручным приводом. Крутили её двое — одному это было не под силу. Из веялки выходило чистое зерно, которое загружалось в мешки.

За неделю всё было скошено и обмолочено. Урожай радовал всех: было собрано зерновых более пятнадцати тонн. Без передыху приступили к уборке бахчевых культур — арбузов, дынь, кабаков, которые предназначались на корм скоту.

Арбузы делились на два полушария, из которых при помощи терки извлекалась мякоть, сок, семечки. Полученное сусло отцеживалось, отжималось — получался сок. Этот сок уваривался до темно-коричневого цвета, и готовая продукция сливалась в двадцатипятиведерную бочку.

Не помню всех деталей, но хорошо помню: по скошенному полю важно расхаживали с полсотни жирных гусей, сотни кур паслись на сжатом пшеничном поле, яйца кур собирали ведрами, ежедневно забивались три-пять петухов для приготовления пищи, коровы давали ежедневно 18 — 20 литров молока каждая. Молока, масла, сметаны, творогу хватало вдоволь.

В 1927 году хозяйство было весьма основательным: три породистых коровы, две телочки, два бычка, около сотни гусей, более пятисот кур, четыре лошади. Урожай был ещё более весомый, чем накануне. Всю осень и зиму отец мотался между домом и базаром, до которого было около 20 км от нашего дома: продавал пшеницу, мед, птицу, привозя каждый раз обновы из одежды, обуви, белья. Семья начала жить вполне зажиточно. Откладывал отец деньги и на заветный трактор «Фордзон».

В начале весны, где-то в феврале месяце, в гости к нам пожаловала сестра матери — Татьяна Ивановна. Мать к этому времени ожидала очередного ребенка. Порядком изругав сестру, она настояла на немедленном отъезде матери и детей в город, где имелась хоть какая-то медицинская помощь. Отец согласился и отвез нас в Георгиевск. Для помощи ему по хозяйству, как помнится мне, была приглашена какая-то двоюродная сестра матери.

В марте 1927 года мать разрешилась мальчиком, которого нарекли Виктором. Он и был завершающим в нашей семье. Семья наша была уже большая: мать, отец и четверо сыновей.

К началу жатвы мать с детьми вновь вернулась на хутор, который получил к этому времени название «Серп и молот». Кто дал хутору такое название, я не помню.

Брат Степа, которому было уже 13 или 14 лет, был крепок физически и работал почти наравне с отцом. Не сидел без дела и я, хотя мне шел всего шестой год: гонял пасти гусей, кормил кур, собирал яйца, правил лошадью при обмолоте зерна на току. И это было не эпизодом, а повседневной обязанностью. Юра топал на слабеньких ножках по всему двору, часто без присмотра, а Витя был ещё в колыбели, под присмотром матери. Жили в постоянных заботах и труде, без роздыха и выходных.

Так жили мы на хуторе, среди полей и лугов, в постоянном труде до осени 1929 года. Вернувшись из поездки в город, отец очень долго шептался с матерью. Он был чем-то взбудоражен, взвинчен, резок с матерью. Из всего их разговора я понял, что мы скоро уедем в город и будем зимовать там. Вскоре отец и перевез нас всех в город, переправил туда коров и запас кормов, сам же вернулся на хутор, а вернулся оттуда только весною 1930 года. Больше я на том хуторе не был: отец продал всё движимое и недвижимое, испугавшись настойчивых слухов о раскулачивании и организации колхозов. Все мы стали вновь жить в городе Георгиевске, где осенью 1930 года я пошел учиться в школу.

Школа находилась в 150 метрах от нашего дома, была одноэтажной, из красного кирпича, под железной крышей. И входила она в разряд начальных школ города, ничем не отличалась от остальных подобных школ: с узкими коридорами, обшарпанными полами, уставленными черными партами, изрезанными вкривь и вкось перочинными ножичками учеников.

Первой учительницей была женщина, это я хорошо помню. Ни её образа, ни характера её моя память не сохранила. Это, пожалуй, единственный период моей жизни, который почти целиком утрачен моей памятью. Но кое-что всё же помню: книг у нас не было; буквари раздавали нам только на урок из расчета — один букварь на четырех; писали мы на тетрадках, сшитых из листов старых газет; после двух часов занятий на большой перемене выдавали каждому стакан кофе и кусочек темно-коричневого кекса, который доставлялся учениками из ближайшей пекарни; весною, в день Парижской Коммуны, ученики старших классов ставили спектакль: баррикады, их защитники, стрельба, размахивание флагами, революционные песни, которые распевались коммунарами в последние минуты их жизни — перед расстрелом.

Учась в первом классе, я приобрел себе друга, о котором вспоминаю всю жизнь с благодарностью. Звали его Шура (Александром), его фамилия — Беляев, было ему в ту пору шестнадцать лет. Жил в угловом доме на нашей улице, через четыре дома от нашего. Это был замечательный юноша, оказавший на нас, малолеток, огромное воспитательное значение. Возле него денно и нощно крутились около десятка таких, как я, первоклашек-второклашек. Для нас он был кумиром, скажи он — бросайся в огонь! — наверное, бросились бы.

В свои шестнадцать лет он многое знал, а ещё больше умел. Например, он соорудил самолет, пропеллер которого приводился в движение ножными педалями. Он самостоятельно передвигался по земле, и довольно быстро. А при испытании на выгоне, где пасли коров, мы помогали ему, буксируя самолет за веревки. И когда буксировщики развивали максимальную скорость, «включая максимальные детские мощности», самолет отрывался от земли, и Шурка летел! Сам я не видел, но наблюдавшие за этим и сам Шурка говорили нам об этом. Радостям нашим не было конца и краю, мы заболели авиацией, чему способствовало чтение, которое проводил наш патрон Шурка.

Летом 1931 года в городе были расклеены афиши, гласившие: «В воскресенье над городом пролетит самолет, совершающий агитрейс Осоавиахима! Он сделает посадку на выгоне за городом, где состоится митинг! Все на митинг! Рабочий и крестьянин! Седлай самолет!»

В те годы это событие было для горожан выдающимся. Мои потомки скажут: ну что в этом выдающегося? Конечно, для потомков это факт неприметный и незначительный. И поэтому решил я остановиться и объяснить подробнее.

Большинство жителей не видели самолетов даже в полете, никогда не были близко от летательных аппаратов, тем более никогда не совершали полетов. Только нскоторые участники войны видели на фронте разведывательные самолеты в воздухе. Самолет был для жителей города чудом, мечтой.

Во времена Великой Отечественной войны я видел в воздухе тысячи самолетов своих и фашистских, видел воздушные бои, бомбежки. Однако первый полет на самолсте По-2 сельхозавиации я совершил только в 1950 году, когда мне было уже 28 лет. А первый перелет из Магадана в пос. Сеймчан, на расстояние 500 км, я совершил на самолете Ил-14, в качестве пассажира, только в 1958 году.

Считаю необходимым привести и такие факты: мой сын Игорь совершил перелет на самолете Ил-18 по маршруту Москва — Магадан в возрасте шести лет. Мой внук, Евгений Геннадьевич Пучкарев, совершил свой первый перелет на самолете Ту-154 по маршруту Фрунзе — Красноярск в возрасте одного года. (1)

Сейчас Аэрофлот превратился в мощнейшую авиационную державу мира. И это произошло на моих глазах.

А тогда, в 1931 году, произошло вот что: в назначенное воскресенье в небе над городом появился самолет биплан, который, сделав круг над городом, пошел на посадку. Всё население города, бросив все домашние заботы и работы, устремилось к месту посадки. И стар, и млад, перегоняя друг друга, мчались за город. И конечно же, наша детская компания, под руководством своего предводителя, мчалась во весь дух к месту посадки — месту встречи с нашей мечтой. Миновав последние городские дома, мы увидели севший самолет, сил прибавилось, и мы с новой энергией устремились к нему. И были возле самолета одними из первых. Окружили самолет плотным кольцом, стали медленно приближаться к нему в надежде потрогать крылья, ещё недавно парившие в небесной голубизне. Некоторым это удалось, другие осмелели и более решительно двинулись к самолету, потрогал и я самолет, даже любовно погладил его.

Но случилось непредвиденное: нахлынувшая толпа смяла и нас, и пилотов, каждый хотел потрогать… и самолет не выдержал натиска — он был опркинут, изрядно помят, кое-где раздавлен. Толпа схлынула, некоторые, наиболее трусливые, галопом мчались к городу, другие — стояли с опущенными головами, молчали, ожидая кары.

Но кары не было. Пилоты поругались, походили вокруг самолета, покрутили головами и махнули рукой. Начался митинг, прошедший на высоком уровне, были зажигательные речи и призывы: «Летать выше всех, быстрее всех, дальше всех!» Ещё пару недель стоял самолет на том же месте, накрытый брезентом, под присмотром милиционера. Потом исчез.

С Шуркой Беляевым связано и ещё одно очень яркое воспоминание: персделав десятки детекторных приемников, Шурка приступил к постройке четырехлампового приемника на радиолампах «Микро», это я помню точно. Нам, мальчишкам, он доверил постройку батарси питания. Мы с увлечением мастерили из меди и цинка электроды, бегали по аптекам и знакомым в поисках маленьких стаканчиков, мастерили из досок и фанеры кассеты для установки стаканчиков, разводили нашатырь, коим заливали стаканы. Он был занят более квалифицированной работой — паял схему, делал шасси и корпус. И вот приемник готов: из наушников льется музыка и четкая речь дикторов радиостанции имени Коминтерна.

Все мы ликовали, прыгали от радости, ещё и ещё прикладывали наушники — работает отлично. В этот же вечер, вернувшись домой, мы с восторгом поведали о такой победе своим родителям. Следует сказать, что это был первый в городе радиоприемник. И вот что из этого вышло.

На следующий день, едва отсидев в школе уроки, мы бросились к своему предводителю. Но увы… в дом мы попасть не могли: все улицы, прилегавшие к дому, в котором проживал нащ кумир, были запружены народом. С великим трудом нам удалось пробраться до крыльца, но дальше нас не пустили. Внутрь дома пропускали по четыре-пять человек наиболее старых и почтенных. Через пять-семь минут они выходили, крестились, надевали папахи, смущенно говорили: «А ведь и взаправду говорит, нечистая сила!» Два дня мы не видели Шурки — он исполнял роль гида при сооруженном им радиоприемнике.

При непосредственном участии Шурки и его руководстве нами были построены десятки летающих моделей самолетов, управляемые повозки для катания с гор, различные игрушки-самоходы. Выдумки его были неистощимы. А как он мог объяснять самые сложные вещи малолеткам! Я до сих пор удивляюсь такому таланту педагога и наставника. Счастлив тот ребенок, который встретит на своем пути такого друга.

Забегая вперед, поведаю с грустью: в 1942 году, защищая Севастополь, я узнал от краснофлотцев, совсем случайно, что Шура Беляев скончался от ран в Ссвастополе в начале 1942 года. Он служил на одном из небольших кораблей Черноморского Флота в должности корабельного механика; во время налета вражеской авиации бомба попала в машинное отделение, взрывом Шуре оторвало обе ноги и руку. Через несколько часов он умер. Погиб талант-самородок, который мог бы, я в этом убежден, сделать много для развития техники в нашей стране.

Глубокой осенью к нам внезапно приехала младшая сестра матери — Анастасия Ивановна Стрельникова с тремя детьми: Антониной (р. 1922 г.), Клавдией (р. 1926 г.) и Николаем (р. 1929 г.). Она была вся в слезах, плакала и молилась несколько дней подряд. Нам, детям, ничего не говорили о постигшем её несчастье. Они жили до последнего дня на хуторе, где было у них большое хозяйство. Был у них и трактор «Фордзон», о котором так мечтал мой отец. Семен Стрельников развернулся во всю ширь: вел крупное хозяйство, многоприбыльное, с использованием наемного труда. От вступления в колхоз категорически отказался, был раскулачен (конфискована земля, скот, всё движимое и недвижимое) и взят под стражу. Ему была определена высылка навечно в районы Сибири.

Однажды утром сестры стали куда-то спешно собираться. Мать моя взяла и меня с собою. Нам, наконец, сказали, что сегодня дядю Семёна отправляют в ссылку, и мы идем с ним попрощаться. Мы двинулись к железнодорожному вокзалу, но, придя туда, узнали, что состав стоит за городом на запасном пути. Разыскали это место. Действительно, стоял товарный состав, совершенно пустой, а перед ним на земле сидели люди, с руками, закинутыми за спину. Вокруг них стояла охрана с винтовками и примкнутыми к ним штыками. Никому подходить не разрешалось.

Охраняемых было около пятисот — шестисот человек. Провожавших было раз в пять больше. Стоял сплошной рёв: ревели жены и дети ссылаемых, махали белыми косынками, пытались некоторые приблизиться и передать мешки с провизией, но охрана была неумолима.

Через час началась погрузка, двери со скрипом и визгом закрылись, запоры были обмотаны проволокой, охрана заняла места на тормозных площадках. Паровоз дал свисток, эшелон тронулся. Вагоны набирали ход, колеса начали свой перестук на стыках рельсов. Плач, рыдания, крики ещё более усилились. Через несколько минут хвост уходящего поезда был еле виден. Но толпа провожавших не расходилась до самой темноты. После этого Семена никто больше не видел: он погиб где-то в местах ссылки, тогда родным никто и ничего не сообщал. Сестра матери с детьми уехали утром следующего дня. Встретил я их только через пять лет в городе Грозном.

Осенью 1931 года большой дом наш был сдан в аренду приехавшему с семьей из Ленинграда инженеру-дорожнику Ковтун. Он был назначен каким-то большим начальником по изысканию дорог по Северо-Кавказскому краю. У них было двое детей: сын Аркадий, примерно шестнадцати лет, и дочь Муза, хорошенькая девочка лет десяти. Занимали они весь дом полностью, мы поселились в малом доме.

Отец не работал, ещё велика была безработица в городе, как и по стране в целом. Жили за счёт удоя коров, разведения кур, сдачи дома в аренду, да, видимо, старых запасов. Были у нас и две лошади, на которых отцу иногда удавалось что-то заработать. Но были все эти заработки временными. Серьезная перестройка в сельском хозяйстве нарушила привычные формы товарообмена, крестьяне-середняки были напуганы — базар опустел, цены на продукты стремительно поползли вверх. Началась новая голодная полоса.

В самом начале 1932 года наш арендатор дома инженер Ковтун получил назначение в город Буйнакск ДАССР, где должен был возглавить проектно-изыскательскую контору Дагдортранса — ПИК Дагдортранс. Он изъявил желание купить у родителей занимаемый им дом. И родители продали ему дом, оформив все документы до его отъезда.

Уже перед самым отъездом, дня за три, он предложил отцу ехать с ним, заверяя отца, что он хорошо устроит его, что будет у отца перспектива роста. И отец согласился. Продав лошадей, он высхал с инженером Ковтун в Буйнакск. Уехал и пропал почти на год: ни денег, ни писем, ни известий. Только от жены инженера мать знала, что её супруг, а наш папочка, жив и здоров.

Степа учился отвратительно, а я просто скверно. Он днями пропадал на голубятне, а я у своего патрона — Шуры Беляева. Уроки учить было нам некогда. Я хоть вёл себя хорошо, а Степа уже курил, замечен был в кражах голубей и бит за это подростками нещадно. Мать не могла с нами справиться. Правда, в ведении хозяйства мы ей помогали. В общем, хлебнула она с нами горя.

Но в начале 1933 года, когда в городе запахло настоящим голодом, появился отец — очень радостный, весёлый, шутливый. Он привез нам мешок фруктов, мешок грецких орехов, несколько кульков шоколадных конфет. Мы прыгали от радости. Матери он передал наряды и кучу денег. Он долго рассказывал о диковинном крае, где жизнь, что твой рай, о людях с непонятными нам нравами и обычаями. Мы охали и удивлялись. Заканчивая, он сказал: «Послезавтра мы уезжаем туда жить!»

Радовались все, исключая мать и меня. Мать плакала тихо, горькими слезами, понимая, что она навсегда покидает насиженное родовое место, лишается хозяйства — опоры семьи, лишается трезвого и умного советчика своего — сестры Тани. Она не верила в благоприятный исход очередной авантюры своего мужа, чувствовала надвигающуюся опасность для неё самой и её детей. Моим слезам была одна причина — так не хотелось терять своего патрона-наставника, с которым было интереснее день ото дня. Но ничего не попишешь.

В нашем доме поселилась мамина племянница с семьей. На неё было оставлено всё: дом, мебель, коровы. С собою мы взяли только одежду да мягкий инвентарь, который могли поднять.

Поездом доехали до станции Махач-Кала, сделали пересадку на поезд Махач-Кала — Буйнакск. И через три часа были на месте. От Махач-Кала до Буйнакска всего 45 км, но дорога всё время идет в гору, а маломощный паровозик тащил состав так тихо, что многие молодые люди спрыгивали с поезда и собирали цветы. Первая остановка Кум-Таркале поразила огромным конусом песчаной горы и обилием винограда, предлагаемого местным людом по очень дешевой цене. Отец вертелся, улыбался и всё говорил матери: «Вот видишь, куда едем — чистый рай!» Мать была грустна и молчала, виноград ела не спеша, без видимого желания.

До Октябрьской революции город Буйнакск носил название Темирхан-Шура. Маленький городок, расположенный в горах кавказского хребта, имел чисто крепостной гарнизонный характер, жители которого занимались снабжением и обслуживанием войск гарнизона, расположенного на окраинах города. В городе был прекрасный христианский храм, замечательное здание гимназии, оборудованное по последнему слову тогдашней техники, здание офицерского собрания с шикарной библиотекой. В центре города высилась громада Собора, обнесенного красивой чугунной решеткой художественного литья. К нашему приезду собор не работал, в нем шли работы по переоборудованию его в городской кинотеатр.

Из промышленных предприятий в городе находился в числе действующих только фруктово-консервный завод. Там консервировали черешню, вишню, яблоки, абрикосы, виноград и даже дыню. В городе было много булочных, пекарен, ресторанчиков, магазинов и всяких забегаловок. За городом, в лесу был отлично оборудованный Дом отдыха. На одной из окраин города была небольшая кожевенно-обувная фабрика, похожая на кустарный цех, но выпускавшая продукцию весьма высокого качества. Почти на каждой улице были крохотные сапожные и портняжные мастерские, мастерские чувячников и шапочников. Мастера по пошиву шапок были в особой чести: их продукция пользовалась большим спросом, располагались они на больших улицах. Прямо на тротуаре, против входа в мастерские, стояли рядами папахи из черного, серого, серебристого, золотистого каракуля. Папаха для горного жителя Дагестана всё — престиж, символ богатства и процветания, знатность рода и храбрость. И нет ничего важнее для горца в ансамбле его одежды, чем папаха и кинжал — они непременны и весьма значительны.

На любой из улиц можно было встретить множество мастерских кустарей по изготовлению холодного оружия, красивых кавказских поясов с подвесками фигур из чистого серебра с чернением, расписанных восточным орнаментом и надписями арабской вязи. На каждом шагу встречались мастерские ремесленников, изготавливавших из медного листа кувшины затейливой формы с длинными носами, различные блюда и котлы.

Как правило, в мастерских работал один или два человека. Мастера сидели прямо на земле перед низеньким столиком, на котором были укреплены тисы и непременно наковальня. Тут же рядом был и горн, раздуваемый небольшим мехом. Широкие двери мастерских с раннего утра до позднего вечера были раскрыты настежь. Зеваки, в числе которых частенько бывал и я, часами стояли у дверей, дивясь чуду превращения листа меди в сложное изделие. Все процессы проходили перед глазами. Никогда хозяин мастерской не запрещал стоять и наблюдать за его работой. Я не помню случая, когда бы к зевакам мастер показал недружелюбие.

Я часами простаивал у дверей мастерских, затаив дыхание, наблюдал за таинством превращения куска стали в кинжал, куска деревяшки и лоскутка кожи — в расписные ножны для кинжала; наблюдал за процессами гравировки и лужения. Моё воображение поражало таинство мастерства рук мастера, которые на глазах у меня превращали кусок плоского листа меди в сферические поверхности замысловатой формы при помощи маленького молоточка и наковаленки.

В определенный час дня над городом звучал призыв муэдзина с минарета городской мечети: «Правоверные! Помолимся Аллаху и апостолу его Магомету!» И мастера тотчас же бросали работу, мыли руки из длинноносых кумганов. Потом они расстилали коврики прямо на уличных тротуарах, становились на колени и долго молились. В моем воображении рисовались фантастические картины с участием этих бородатых людей, одетых в бешметы с газырями, с кинжалами в руках, на белых горячих скакунах, бросающихся в бой по призыву Аллаха!

В городе на каждом шагу можно было встретить аборигенов многих национальностей: кумыков, лезгинов, тавлинов, аварцев, чеченов, ингушей и других национальностей. Из аборигенов в городе жили в основном кумыки, конечно, жили и другие национальности, но их было весьма немного.

Жители города коренным образом отличались от аборигенов, спустившихся с гор ненадолго: продать на базаре свою продукцию или купить необходимые промышленные товары. Мужчины, проживающие в городе, расхаживали в дорогих папахах, в сапожках из мягкого шевро, одеты, как правило, были в дорогие шерстяные бешметы с газырями. На поясе — кинжал в дорогом обрамлении, с двумя маленькими ножичками. Пояс, на котором висел кинжал, с дорогими украшениями из серебра с чернением или позолотой. Вместо брюк носили они галифе, но без ширинки и без пуговиц. На бедрах эти галифе держались при помощи прочной веревочки, называвшейся учкуром. Кинжалы были узкими — лезвие шириною не более пяти сантиметров. Фигуры стройные, с развернутыми картинно плечами и чуть откинутой головой, походка была у них четкая, шаг укороченный, поступь мягкая.

Мужчины, спустившиеся с гор, коренным образом отличались от городских и костюмом, и поведением. На голове, как правило, круглая шарообразная шапка из овчины, надвинутая по самые брови, рубашка темных цветов типа «косоворотка», брюки прямые на учкуре, бешмет без газырей, на ногах что-то вроде ботинок, выкроенных из буйволиной сыромятной кожи, отличающейся удивительной прочностью и сшитой единым швом, идущим от носка по подъему. Крепились такие «пасталы» на ноге при помощи сыромятного ремешка. Пояс широкий из сыромятины, на котором болтался кинжал шириною в ладонь (сантиметров десять) и длиною около полуметра — оружие, прямо скажем, серьёзное.

Одежда истого горца была целесообразна, если учесть условия гор: камни, холод, опасности, возможные встречи с барсами, медведями, волками, дикими кабанами, и, конечно же, с кровниками, когда мощное вооружение решало вопрос — жить или умереть. А городские аборигены — это франты, для которых оружие — принадлежность туалета.

Женщины отличались ещё более: горянки были замотаны во всё черное, с ног до головы, в полном смысле этого слова: кроме кистей рук, всё было плотно закрыто, только через волосяную сетку паранджи можно было увидеть, скорее представить себе, лицо женщины. Горожанки, за редким исключением, ходили уже с открытыми лицами, наряженные в цветастые платья, в модных косынках, с прическами, украшенными дорогими гребнями.

В городе было много необычного, экзотического, поражающего воображение жителя русских городов. Но было в городе два объекта, которые и выдумать-то нельзя — нужно их увидеть, услышать, почувствовать дух этих объектов.

Первым из них стоит назвать городской базар, настоящий восточный базар с его шумом и гамом, неповторимой красочностью товаров и людей всех наций, с горами фруктов, овощей и плодов, с длинными рядами изделий кустарей из меди, золота и серебра, ковров и кувшинов, оружия и кавказских верховых седел, конной сбруи, украшенной серебром и позолотой. И нередкими сценками поединков между кровниками, встретившимися на базаре: звон клинков, кровь, трупы, вопли и визг женщин, одобрения в адрес победителя. Это были далекие и неповторимые видения.

И второй объект — скала под названием «Кавалер-батарея», в которую упиралась главная улица города, имевшая одноименное с городом название. Это было чудо природы.

Улица упиралась прямо в огромный камень, с первого взгляда — очень крупный, но ничем не примечательный. Но стоило взойти на этот камень, и мы сразу же попадали в мир чудес: на краю этого камня человек мгновенно превращался в орла, парящего на огромной высоте. Над тобою только голубое небо, а под тобою двухкилометровая бездна, на дне которой течет извилистая речушка Шуринка; низвергаются водопады, возле которых, как миражи, стоят, подрагивая, радуги, сияя всеми цветами солнечного спектра; чуть далее нагромождение залесённых остроконечных вершин, сверкающих изумрудом, а вдали сверкающие снега вершин Главного Кавказского хребта. Под твоими ногами пропасть, которая манит, приглашает: — Ну, ещё шажок! Только один шажок, и ты увидишь ещё более потрясающую картину!

Я на себе испытывал властное влечение бездны: страшно, сознание требует: «Назад!», но ноги маленькими шажками тянут в пропасть. Сам не видел, но мне рассказывали, что не однажды срывались в пропасть вполне взрослые и трезвые люди. Место потрясающее. Мне пришлось много поездить с отцом по высокогорным аулам Дагестана, повидать горы во всей их красе, но подобного я никогда не видел и не ощущал.

Аборигены Дагестана были народом, который достоин многих похвал за несомненные свои достоинства: гостеприимство, отвагу, честность, прямоту, искренность, большие достижения в мастерстве воплощения национального духа и колорита в изделиях народных умельцев. Конечно, как и у других народов, у них были и негативные черты: легкая возбудимость, перерастающая в бешенство, в немедленное желание сокрушить обидчика. А за обиду принимались зачастую совсем мелкие, ничего не значащие акты.

Например, один случай из тех времен: шли по тропинке горной два земляка — Мамед и Кемаль, Мамед был впереди. Вдруг Кемаль обогнал односельчанина и пошел во главе. Мамед остановился и окликнул попутчика: «Ты, видимо, считаешь, что я недостаточно храбр, чтобы идти впереди?» Ему ответил Кемаль: «Но и я не менее храбр!» Мамед выхватил кинжал и бросился в драку. Кемаль отбил несколько выпадов Мамеда и нанес ему смертельную рану. И этим была положена вакханалия смертей — право кровной мести, которая может продолжаться сотню лет, передаваясь из рода в род. И подобное разрешение мелочных споров было принято, не осуждалось и не преследовалось нашим советским правительством; тогда эти пережитки и уклад жизни горцев признавались нашим правительством, как и ношение холодного оружия. И я был часто невольным свидетелем подобного разрешения споров и актов кровной мести. И никого это не трогало.

В центре города Буйнакска была большая площадь, которая именовалась Соборной, впоследствии она получила название Красной площади. В центре этой площади стоял собор — сооружение грандиозное, построенное на века: надежно и крепко. В 1933 году пытались взорвать купол собора, но из этой затеи ничего не вышло: целую неделю гремели взрывы, летели крошки красного кирпича, а купол не поддавался. Из-за дефицитности взрывчатки идею эту отложили.

Площадь, как, впрочем, и все улицы, была вымощена булыжником и имела форму круга. По периметру площади были расположены строения: в одном из строений, занимавшем целый квартал, помещался Краеведческий музей и Проектно-изыскательская контора (ПИК Дагдотранса), где работал мой отец. В этом же доме нам дали квартиру из двух комнат с печным отоплением, с выходом во двор, в которой мы прожили до начала 1935 года.

На эту же площадь выходило и другое здание, в котором размещались Дом политпросвещения (ранее там было Гарнизонное офицеское собрание) и Городская библиотека, ранее принадлежавшая Городскому гарнизонному офицерскому собранию. В зданиях третьего квартала, образующего периметр площади, размещалась кондитерская, булочная, магазин канцтоваров и магазин хозяйственных товаров. Четвертым кварталом периметра площади был городской парк.

От площади отходило радиально пять улиц: улица главная — Буйнакская, упиравшаяся в скалу, которая была описана мною выше; ул. Базарная, которая вела к городскому базару и упиралась в него, и улица Вокзальная. Наименование двух других я не помню, хотя по одной из них ходил в школу в течение трёх лет. Бывают такие аномалии памяти.

Центральная часть города имела электрическое освещенис, все окраины освещались керосиновыми лампами. В городе была и телефонная сеть с незначительным количеством абонентов. Даже такая важная и крупная организация, в которой работал мой отец, телефона не имела и пользовалась рассыльными: для передачи записок или вызова сотрудника. В библиотеке, которую я посещал ежедневно, и в Доме политпросвещения я видел старомодные телефонные аппараты из дерева, с рогульками, на которых покоилась весьма затейливой конструкции телефонная трубка.

Учился я в Первой образцовой школе имени Нариманова. Прекрасное четырехэтажное здание из красного кирпича было просторным, светлым и очень чистым. Широченные коридоры, просторные классы, отлично оборудованные кабинеты. В кабинете «Ваяния и графики» столики и мольберты, масса фигур и моделей, на стенах картины, на шкафах из дуба, стоявших вдоль стен, гипсовые головы Сократа, Жан-Жака Руссо, Вольтера, Л. Н. Толстого и многих других знаменитых людей. Потолки в кабинете высоченные, много света и воздуха. Я ничуть не сомеваюсь в том, что и среди всех современных школ эта школа была бы признана образцовой. Даже и в те далекие времена в каждом классе были настенные часы и электрический звонок — сигналы о начале и конце урока подавались из учительской дежурным учителем, а не традиционной тетей Дашей.

И кабинет графики не был исключением. Кабинеты физики, химии, истории, литературы были оснащены специальной мебелью и картинами, приборами и посудой, застеклёнными книжными шкафами, в которых хранились книги и справочники, на шкафах стояли бюсты крупнейших ученых из области физики, химии, писателей и поэтов. Повторяю, ни до, ни после этой школы мне не доводилось видеть ничего подобного.

Учебников и в этой школе не хватало: их выдавали только на урок из расчета один учебник на двоих. Тетради выдавали взамен исписанных, после тщательной проверки классного руководителя. Вспоминая это, я всё больше прихожу к выводу, что подобный лимит на тетради был мерой правильной, приучавшей к рачительному использованию бумаги, чего не скажешь о нашем времени и нашем изобилии: сейчас тетради покупаются даже для первоклашки сотнями, благо заработки родителей высокие, а стоимость тетради ничтожна — две копейки за штуку. И ученики относятся к тетрадям соответственно: при первой же кляксе или помарке тетраль летит в мусоропровод и начинается новая. При каждой неудовлетворительной оценке, проставленной в тетради, ученик уничтожает тетрадь и заводит новую! А родители и не подумают проконтролировать расход тетрадей — мелочь! И воспитываем мы расточительное поколение.

Всё было бы хорошо, если бы мои успехи в школе радовали родителей. Но, увы: учился я весьма плохо. Классный руководитель часто вызывала мать на беседу и говорила примерно так: «Ничего не могу понять: мальчик способный, обладает прекрасной памятью, ведет себя примерно, а учится плохо. Вы повлияйте на него, помогите ему».

Всю дорогу от школы до дома мать выговаривала мне, стращала карами земными и небесными, читала нравоучения, но всё это было делом напрасным: школьные уроки меня совсем не интересовали. У меня было две страсти, которым я посвящал время и в школе, и дома, и в библиотеке города.

Первая страсть, жившая во мне, было чтение книг. Я почти сжедневно был в городской библиотске, где брал книги. Там скоро заподозрили, что я не читаю их, и сделали мне хорошую проверку. И убедились, что я не только внимательно читаю, но и прекрасно пересказываю прочитанное. Библиотекари очень удивились моей памяти, хранившей детали из прочитанных книг. И с этого момента я был для них самым желанным человеком. Через очень короткое время мне уже позволялось часами сидеть в запасниках книгохранилища, куда доступ читателям был запрещен.

Два года я провел в книгохранилищах, где просиживал по четыре-пять часов. Родные, бывало, искали меня по всему городу и не находили. Я никогда не открывал своего местонахождения. Была комната, в которой хранились изъятые в то время издания, подлежавшис, видимо, уничтожению.

В этой комнате я перечитал Историю Русского государства Карамзина, перечитал все о жизни Суворова, Кутузова, о жизни и деяниях русских царей. Просмотрел и прочитал фолиант под названием «Царские обеды», на каждой странице которого приводились многие интересные вещи: что подавалось, что государь и его свита изволили откушать, кто присутствовал на обеде. Издание роскошнейшее, каждая страница — просто картина, страницы переложены мягкой, тонкой и прозрачной бумагой. На дом мне давали всё, кроме, разумеется, запрещенных книг.

Мама в ту пору увлекалась Л. Н. Толстым, Ф. М. Достоевским, Джеком Лондоном, М. А. Шолоховым. Читала «запоем» только что вышедший роман «Тихий Дон». Два-три раза в семье устраивались вечерние чтения, отец, как правило, в них не участвовал. Читали стихи Пушкина, Толстого, Некрасова, Чаадаева, Рылеева. Читали и прозу, но значительно реже.

Основным чтецом был я. Читал с вдохновением, старался изо всех сил. И вскоре достиг в этом многого.

Стали к нам приходить на чтение многие жители двора. При чтении стихов Некрасова, Никитина, Кольцова и Тютчева, случалось, вся аудитория вместе с чтецом заливались слезами. Благодаря отличной памяти, я в те детские годы знал десятки стихов названных выше поэтов. Многие сохранились в моей памяти на всю жизнь.

Но не обошлось в эти годы и без потрясений для моей детской души. Нашел я и здесь «любителей техники», которые жили неподалеку. Решили организовать убежище пиратов с наблюдательным пунктом. Но для этого нужна была связь, современные средства, не более и не менее.

Главный пират поставил передо мной задачу: уходя из школы, открой окно на первом этаже. Ночью проникни через окно в школу и сними два электрических звонка, которые доставь на базу пиратов. Я не стану описывать всего, ограничусь тем, что задание было выполнено, хотя и не в полном объеме — мною был украден только один звонок. Отдал я его Главному пирату. Но звонок около двух недель валялся у него без дела — не было второго. Повторять «подвиг» я категорически отказался, несмотря на угрозы старшего пирата, который был старше меня на два-три года.

Через неделю, вернувшись из школы домой, я увидел в комнате отца, сидевшего за столом. Он был бледен, отчего волосы его и брови казались особенно черными. Он был не в духе. Нужно отметить, что никогда отец не срывал своего настроения на ближних, особенно на детях. Нотации читал редко, никогда нас не наказывал. Я подошел к нему. Он приказал мне сесть, вытащил из стола электрический звонок и положил его на стол.

— Что это такое? — спросил он.

— Звонок, — ответил я.

— Сам вижу, что звонок. Но откуда он взялся?

Я молчал, отец пристально смотрел на меня:

— Может быть, ты мне объяснишь — откуда он?

Я рассказал отцу всё как было, ничего не утаивая. Потом глухим голосом (он) сказал:

— Завтра отнесешь его директору школы и принесешь от него записку об исполнении!

Чуть слышно, еле шевеля губами, я ответил:

— Не понесу, хоть убей меня! Отец поднялся, сверкнул очами и вышел.

Я проклинал свой поступок, казнил себя, но твердо решил: — Не понесу! Вернулся из школы и с трепетом ожидал возвращения отца с работы.

Отец вошел в комнату как-то неожиданно для меня, хотя я и ожидал его давно. Прямо с порога: — Где записка? Я молчал. И тогда началось для меня что-то невероятное: он исхлестал ремнём ягодицы до такой степени, что сидеть на них было невозможно. В конце концов бросил, задыхаясь: — Завтра записка должна лежать на столе. Я не позволю жить в семье вору. Железниковых-воров не было и не будет!

Дни шли за днями, превратившись в кошмарную неделю: ежедневно он лупил своего любимца смертным боем. Но я стоял на своём. Лежать я мог только на животе — на спине не было живого места, почти не спал по ночам, плакал горькими слезами. Мать жалела меня, уговаривала выполнить приказ отца, предлагала пойти к директору школы вместе. Но я и слышать об этом не хотел. Через неделю лупить меня перестали, а звонок кочевал со мною до 1957 года, превратившись в символ познания добра и зла. Расстался я с ним перед отъездом в Магадан, в возрасте 35 лет.

Такая перетряска детского организма не прошла даром и имела весьма тяжелые последствия: я заболел расстройством нервной системы, так называемым лунатизмом, и излечился от этой болезни только через три года — прошло само собой, без врачебного вмешательства. Но эта встряска имела и положительные стороны: во-первых, я прочно усвоил, что нельзя брать того, что тебе не принадлежит, и усвоил это на всю жизнь; во-вторых, на всю жизнь усвоил, что перед тем, как что-то сделать, нужно хорошо подумать о последствиях твоих деяний; в третьих, я навсегда отказался от сомнительных кампаний, а если и попадал когда-либо в них, то никогда не действовал из чувства ложной солидарности, эффект стадности на меня не действовал. В-четвертых, я скоро открыл, что кроме мальчишек, есть ещё и девочки, что они более мальчишек начитаны, изобретательны и могут быть настоящими друзьями. Чтению я стал отдавать ещё больше времени, стал ещё более мечтателен, герои Жюль Верна, Майн Рида, Сетон-Томпсона стали мне близкими друзьями и приятелями.

Видимо, для того, чтобы заполнить всё мое свободное время, отец отдал меня в учение игре на пианино. Со мною занималась по договору с отцом, за определенную плату, пианистка городского кинотеатра Изабелла Моисеевна, фамилии её я не помню. Красивая тоненькая еврейка лет 35. Жила она с матерью — пожилой женщиной с красивыми вьщимися волосами с проседью, которая также играла на рояле. Квартиру они занимали большую и со вкусом обставленную. В огромном зале, площадью не менее шестидесяти метров, было много цветов в кадках, затейливые светильники в виде женщин из фарфора, держащих факел, маленький столик и банкетки, стоял рояль черного цвета «Беккер», какой-то сияющий и торжественный. В других комнатах мне не приходилось бывать.

Моя учительница, как я уже упоминал, работала в кинотеатре. Дело в том, что тогда звукового кино не было, и кинофильмы демонстрировались в сопровождении игры на пианино, а в столичных кинотатрах — игрою оркестра. По ходатайству Изабеллы Моисеевны мне было разрешено посещать кинотеатр бесплатно — неслыханная удача для мальчика. Фильмы шли в основном американского и английского производства, русских было мало и демонстрировались они редко. Наиболее нравились мне фильмы с участием Чарли Чаплина и Мэри Пикфорд, популярнейших тогда артистов кино.

Занимался я очень усердно, но без особого желания и любви. Бесконечные гаммы и упражнения иногда доводили меня до слез. Но учение подвигалось успешно, и учительница мною была довольна. Через год она подготовила меня к сольному выступлению на каком-то празднике в доме строителей и начала привлекать меня к работе в кинотеатре, где мы барабанили с нею в четыре руки какие-то занудливые пьески; играли, разумеется, по нотам. Она не пророчила мне музыкального будущего, но заверяла, что через пару лет я буду играть вполне прилично.

Но этому не суждено было сбыться. Я подрался с мальчишкой-аборигеном, жившим по соседству с нею, и шайка его друзей не давала мне проходу — колотили меня почти ежедневно. Я бросил посещать уроки музыки. Никакие уговоры матери, отца и, Изабеллы Моисеевны на меня не подействовали — бросил я музыку навсегда.

Появился у меня верный друг — одноклассница Верочка Димурова. Светленькая девочка с маленькими косичками с голубыми бантиками. Смешливая, подвижная, много читавшая и любящая поговорить. Отец её был директором кондитерско-конфетной фабрики. И на уроках она частенько сидела с конфеткой за щекою, отчего казалась смешною. Мы ходили в школу и из школы вместе, иногда она заходила к нам домой. Иногда приходила прямо из дома «за уроками» или «за помощью в решении задачки». Но это, конечно, была просто наивная чисто женская уловка — училась она получше меня. Иногда носились мы с нею по городу или городскому парку. Я просто полюбил эту девочку по-детски. Делились мы прочитанным, фантазировали, мысленно путешествовали, ходили в кино. И я, как рыцарь, вооружившись банкой краски и кисточкой, сделал надпись на знаменитой скале: «Женя + Вера = любовь!» И как-то показал ей. Она смутилась и убежала. Несколько дней старалась не оставаться со мною наедине. Но я всё же улучил момент и сказал ей: «Ладно, я сотру, не сердись на меня!» Она выслушала меня молча, опустив глаза и ковыряя носком ботинка землю, и промолвила тихо: «Ладно, не сержусь. А соскабливать надпись не надо — ещё упадешь и разобъёшься».

Семья Василия Антоновича Железникова. 1825 - 1900 г.

Василий Антонович родился в 1825 г. в семье кузнеца, имевшего до 1861 г. деревенскую кличку "Железняк".

Кузнец был крепостным богатого вельможи времен Екатерины II, который имел несколько деревень, населенных десятками тысяч крепостных крестьян. Одна из деревень, в которых родился Василий Антонович, располагалась в 20 — 25 верстах от губернского города — Воронеж.

До 12 лет Василий Антонович использовался на общих работах, а по достижении 15 лет барин распорядился отправить его в Москву для обучения каретному ремеслу, которое в эти времена очень ценилось.

Прошло два года учебы у лучших мастеров каретного дела Москвы. Барин известил учителей, что приедет к окончанию учебы своего крепостного сам, чтобы убедиться: чему его научили в столице.

Предстоял серьезный экзамен в присутствии барина, но семнадцатилетний Василий Антонович был подготовлен хорошо. Экзамен по рисунку и составлению чертежей он сдал блестяще, а когда перешли к кузнечному, литейному делу, он был удостоен похвал всех экзаменаторов. Когда же перешли к отделочным работам: чеканке, краскам и лакам, то восхитил даже барина и услышал его одобрения.

Мастера-каретники спросили барина: не продаст ли он новоиспеченного мастера, выкуп сулили большой.

Не удостоив мастеров ответом, барин пошел вон из мастерской, бросив на ходу: «Ты, Васька, не мешкая, собирайся домой, за тобой пришлю Игната».

В 1842 году Василий Антонович вернулся в родную деревню. Барин распорядился: «Быть Ваське подручным у отца, делать первую карету, да такую, чтобы зависть жрала сердце всех помещиков губернии».

Василий был единственным сыном у отца. Были еще две дочери, но сын был единственной опорой отца. И то сказать — признанный мастер каретного дела. И отец не жалел времени и сил, передавая ему, сыну, все секреты кузнечного мастерства, коими сам владел. (Он) очень чутко относился к воспоминаниям сына об учении в Москве, о тех секретах, которыми успел овладеть сын, Василий Антонович.

Сын не кичился ученостью, выполнял любую работу, указанную отцом, работал с интересом и прилежанием.

Через неделю барин привез с собой управляющего, которому дал задание: составить реестр всем материалам, которые необходимы для постройки карет. С тем и уехал, бросив на прощание: «Приобретать, не мешкая, строить — неспешно, с умом».

Первую карету строили более трех месяцев. Вышла она под восторженные крики деревенских жителей, ждавших её с нетерпением. Когда она была готова, прибыла четверка лошадей, на которых восседали управляющий и форейтор-кучер. Лошади все были чисто белой масти.

Быстро запрягли и укатили к хоромам вельможи. Тот немедля укатил в Воронеж. Возвратился барин только через неделю: гостил у друзей и приятелей.

Приехав домой, барин дал указание управляющему доставить отца и сына в барские хоромы. Когда они явились, барин поблагодарил их: «Уважили старика, потешили его», а отцу подарил ассигнацию достоинством в 25 рублей. Неслыханные для крепостного деньги, на них можно было жить два года целой семье. Антон Заплакал и повалился барину в ноги.

До 1848 года Василий Антонович был холостой, жил в доме отца, работал много, оттачивая свое мастерство в изготовлении карет. Слава его росла, росли и доходы: заказчики одаривали его дорогими подарками и деньгами. Жила семья безбедно, хотя и была в крепостной зависимости от барина.

В 1848 году с благословения отца и одобрения барина Василий Антонович женился на девушке, жившей неподалеку, которая была крепостной того же барина, но о ней сведения не сохранились.

В 1850 году жена подарила ему сына-первенца, порадовав и мужа, и свекра. И нарекли младенца Василием, Василием Васильевичем, будущим дедом Евгения Петровича, пишущего эти строки.

Василий Антонович выстроил себе дом и отделился от отца. В этом доме жена родила еще двух сыновей.

До отмены крепостного права в 1861 году Василий Антонович работал со своим отцом, не привлекая в кузню-каретную никого из посторонних, охраняя свои мастерство и секреты.

В год отмены крепостного права старшему сыну, Василию Васильевичу, было уже одиннадцать, и отец решил: пора ему впрягаться. И сделал сына подручным кузнеца-каретника, имея намерения обучить его всему, что знал и умел сам. Тем более, что после освобождения от крепости все заработанное шло в карман Василия Антоновича. Барину платил только за аренду той земли, на которой стояла каретная мастерская. Началась пора процветания семьи Василия Антоновича.

До 1872 года, когда Василию Васильевичу пошел 23 год, ничто не предвещало семейного скандала. Следует отметить, что характеры Василия Васильевича и ето отца, Василия Антоновича, были удивительно схожи: вспыльчивы до бешенства, до безрассудства. Вместе с тем они были быстроотходчивы и не мстительны.

Овладев всеми секретами мастера кузнеца-каретника, Василий Васильевич, присмотрев невесту, задумал жениться, о чем поставил в известность отца и мать.

Отец наотрез отказал сыну в благословении, заметив, что годы невелики, можно и подождать лет 5-7. Это вызвало у сына обиду и неприязнь к отцу, которая скоро перешла в конфронтацию, не только дома, но и на работе.

Однажды, работая у наковальни, Василий Васильевич работал тяжелым молотом, нанося удары по детали в том месте, куда указывал молоточек отца. Он ослушался указания отца и ударил по другому месту. Отец взорвался, а сын, бросив кувалду, тяжело дыша, вышел из кузни. Отец в ярости, с молотком в руке, бросился вон из кузни, надеясь покарать ослушника. Но сын дал деру. Озверевший отец в ярости бросил ему вслед молоток и проклятия.

Спрятавшись в зарослях камыша до темноты, Василий Васильевич твердо решил: в отчий дом не возвращаться. Связавшись через односельчан с матерью, он просил её принести его вещи и немного денег. Мать упрашивала его не покидать дом, просила его повиниться перед отцом. Но он твердил упорно: этому не бывать.

Мать сдалась, принесла ему одежду, заплечный мешок с провизией и 50 рублей денег. Под утро Василий Васильевич покинул родной дом навсегда, до конца своих дней он в родных местах не был.

Семья Василия Васильевича Железникова. 1850 - 1921 г.

Покинув отчий дом летом 1872 года, он долго не раздумывал — куда идти: только на юг, где никогда не было рабства, где живут свободные люди. Только на Дон, на Терек или Кубань.

Передвигался где как: пешком, на попутных повозках, подвозили его и бесплатно (ради собеседника), а где и за мизерную плату. Но глубокой осенью добрался он до города Георгиевска. Здесь он решил остановиться и перезимовать, уже близилось холодное время, а теплой одежды он не имел. А весною можно и дальше, так думал он.

Он и в мыслях не держал, что этот город станет для него последним в его жизни.

Осенним утром 1872 года, он отправился на рынок: посмотреть на местных и себя показать, послушать людей, проведать о возможной работе.

Потолкавшись среди галдящей толпы, он узнал, что кузнец очень нужен станичному атаману, станица имеет название Незлобная, расположена в 7 верстах от базара. Он тот же час отправился в станицу Незлобную пешком. По дороге он дважды справлялся у встречных людей: правильной ли дорогой идет он.

Через пару часов он стоял у ворот атаманского подворья. Дом большой и красиво отделанный, кирпичный, под черепицей. Во дворе флигель, сарай, конюшня, большая коновязь. Пока разглядывал хозяйство, к нему вышел мужик и спросил: «Кого ищешь?»

Василий Васильевич объяснил: нужен атаман, сам кузнец, ищу работу. На что получил ответ: «Кузнец нужен, нужен позарез, нам без кузнеца никак не можно: лошадь без подковы — не лошадь! А ты входи во двор, посиди и подожди, атаман сказал, что будет через час-полтора».

Из дома вышла в черном длинном платье молодая женщина явно не русской нации, она направлялась во флигель. Собеседник вполголоса обронил: «Атаманша из черкесов аль кабардинцев, точно не знаю, а брехать не хочу».

Из дома выскочила девочка-подросток и, прыгая по лестнице через три ступени, вихрем понеслась во флигель, на бегу бросая быстрый взгляд на беседующих мужчин. Собеседник дал комментарий: единственное дите атамана, любимица папаши, ветер, огонь и пламя в едином теле. На лошади — джигит в юбке, на скачках — всегда первая.

Через часок появился сам атаман и двое всадников, сопровождавших его. Спрыгнули с лошадей и привязали их к коновязи, бросив собеседнику Василия Васильевича: расседлать, укрыть попонами, через полчаса напоить и поставить к кормушкам.

Выслушав Василия Васильевича, атаман внимательно осмотрел его, задал несколько вопросов и сказал: «Нужен нам кузнец, но кузнец, а не трепло. Мои условия: рубль в день, харчи мои, жить будешь во флигеле, кузню покажу, с казачками не путаться — нагайкой шкуру сниму! Принимаешь мои условия?»

Василий Васильевич без робости сказал: «Да, принимаю». И перенес свои вещи во флигель, который был отдан ему полностью. Он начинал новую жизнь.

На следующий день атаман повёз его в кузницу, где Василий, осмотрев резаки, рашпили, кусачки и ухнали (специальные гвозди, которыми крепится подкова к копыту лошади), нашёл всё в порядке и заявил, что готов к работе.

Атаман наблюдал «в четыре глаза», как говорят в народе. После доклада о готовности он дал команду привести Черкеса, лошадь, носившую эту кличку.

Через десяток минут Черкес стоял станке для ковки, а часа через полтора атаман сидел в седле и гонял Черкеса на всех аллюрах, а после скачек придирчиво смотрел на ноги коня: не заковал ли его кузнец, не хромает ли лошадь, не жалуется ли на кузнеца.

Убедившись, что всё в порядке, атаман скупо похвалил: «Теперь вижу, что ты кузнец стоящий, даром хлеб не ешь». Атаман распорядился: «Кузницу закрыть, работа начнется завтра, ты, Василий, отправляйся во флигель, сохраняй ключ от конюшни, как собственный глаз».

Так начался новый этап жизни для Василия Васильевича: безмятежная, сытая жизнь без потрясений. Сколько продлится такая жизнь, он не знал. Весной 1873 года кузнеца Василия знала в лицо вся станица, и стар, и млад. Казаки вежливо здоровались, молодые казачки, и не очень молодые, при встрече здоровались, кокетничали с ним, иные недвусмысленно давали понять ему, что не прочь познакомиться с ним «поближе». Но Василий Васильевич сторонился и кокетства, и более близкого знакомства: он хорошо помнил условия атамана, хорошо понимал, чем всё это может кончиться. И держался замкнуто.

Как-то весною 1873 года атаман, полюбивший его, начал разговор такого содержания: «Вот ты, Вася, молодой и красивый парень, живешь на подворье атамана, а сидишь в седле как баба, которая впервые села в седло, над тобою смеются всё молодые казачки. Дам я тебе строевую лошадь, и дам тебе лихого казака-учителя. В свободное время тренируйся, уважь старика-атамана».

Чтобы как-то скрасить свое одиночество, Василий Васильевич ухватился за идею атамана.

К концу лета он выглядел в седле не хуже рядовых казаков, обучился езде на всех аллюрах, хорошо вольтижировал. Рубкой лозы и стрельбой из винтовки он не занимался.

Уже ходили по станице слухи, что такого мужика не худо бы принять в казачье сословие на станичном казачьем круге.

В декабре 1873 года в доме атамана праздновали шестнадцатилетие любимого чада — дочери Аграфены Михайловны, которая после этого дня считалась совершеннолетней и получала право на замужество по своему усмотрению.

Шел пир горой. Слово взял атаман, отец Аграфены, который допустил такие слова: «… с этого дня можешь подумать и о замужестве, о моих внуках…» После этих слов дерзкая девчонка, перебив отца, во всеуслышание заявила: «А я уже давно подумала и сделала выбор».

Гости пьяно засмеялись причудам избалованной девушки, но серьезного значения её выкрику не придали: все станичники знали, что в голове у неё только ветер и никого на примете у неё нет. Только отец, зная её, сконфузился и не стал допытываться, не желая скандала. Но сам запомнил это крепко.

Проснувшись утром, атаман опохмелился и тотчас же велел доставить дочь к нему. Он всем приказал удалиться и остался один.

Аграфена вошла и он спросил ее: «Так кого ты присмотрела? Кого хочешь иметь своим мужем? Отвечай!»

И она ответила: «Пойду замуж только за Васю-кузнеца».

Отец: «Но он же мужик, а не казак!» Она: «Не нужен мне казак, люблю я только Васю. И только за него пойду. Не посватает Вася — уйду в монастырь, без любого мне человека только там моё место!»

Из расспросов дочери атаман понял, что Василий ни сном, ни духом не ведает о дочкиных мечтах и затеях. Его разговор с Василием убедил атамана в том, что Василий не нарушал своих обещаний, никаких провокаций со стороны Василия он не установил.

Задача перед атаманом стояла очень сложная: либо потерять любимую дочь, либо прогнать из станицы нужного мастера-кузнеца, не повинного в этом деле.

И он решил: Василия оставить, взяв с него слово «не потворствовать глупостям» дочери; дочь уговорить, не торопясь; если возникнет необходимость, выпороть дочь нагайкой, но не допустить выхода замуж за мужика.

Он отвел для этого пару месяцев. Он надеялся, что дочь будет этого ждать. А случилось то, чего атаман не мог и подумать.

Василию с первых дней понравилась Аграфена, через полгода он любил её, пряча свои чувства от всех, включая Аграфену. Он убеждал себя: она моложе меня на семь лет, мы из разных сословий (я — мужик, она — казачка); он был верен своему обещанию, данному атаману…

Но Аграфена развила бурную деятельность, защищая себя и свою любовь: она ловила Василия и исступленно твердила ему, что она его любит и её девичье сердце чувствует, что и он любит её. Что она покончит с собою или уйдет в монастырь, если он от неё откажется. Что он обязан сказать ей: любит он её или не любит.

Василий не мог сказать ясно и четко «да» или «нет».

Эти преследования и поведение Аграфены стали известны атаману. Хорошо известно, что и стены слышат, и доброхотов не перечесть.

Кончилось это тем, что разъяренный отец исхлестал её нагайкой, надеясь, что с этим покончено.

Но он не знал силы любви и возможностей истово любящей души. Аграфена в ту же ночь пришла к Василию и сказала: «Скажи мне „да“ и мы будем счастливы, если „нет“, то я не хочу жить на этом свете. Так „да“ или „нет“?"

И Василий сказал «да». Она просила Василия переждать день, а следующей ночью они убегут на лошадях, которые она подготовит.

Следующей ночью, после полуночи, они ускакали в неизвестном направлении, не оставив даже записки.

Днём, достигнув крупного села под названием Солдато-Александровское, они попросились на пару дней к незнакомым жителям, где немного отдохнули и привели свою одежду в порядок.

Незадолго перед вечером их обвенчали. Она была предусмотрительна: захватила с собой метрическое свидетельство и деньги.

На следующий день они продолжили путь в направлении станицы Воронцово-Александровская, где жили дальние родственники Аграфены, которые укрыли их на одном из хуторов. Там они прожили около трех месяцев.

Отец после их побега известил всех родственников о случившемся и просил содействовать возвращению беглецов домой, сообщал, что он их простил и готов отпраздновать свадьбу.

Но они вернулись только через три месяца, захватив письма отца к родственникам. Да, отец (встретил) дочь и зятя без злобы. Да, была свадьба, на которой отец молодой семье подарил просторный дом в городе Георгиевске и десять тысяч приданого. Через три дня молодые отправились на новое место жительства. Где оба прожили безвыездно до самой смерти.

И началось! В 1875 году родился их первый сын, которого нарекли Иваном. В 1877 году вновь родился мальчик, имя ему дали Александр, в 1880 году родился мальчик по имени Андрей, в 1885 году рождается мальчик Гавриил, в 1892 году рождается пятый мальчик по имени Петр Васильевич — отец пишущего эти строки Евгения Петровича.

Раз начав, трудно остановиться. И Аграфена Михайловна продолжает: в 1900 году она рожает шестого сына — Алексея, и «под занавес», в 1910 году, выпускает на свет седьмого ребенка — девочку Агнессу. Агнесса Васильевна осталась единственной представительницей большой семьи Василия Васильевича. Живёт она в Москве с двумя дочерьми, носит фамилию Корбань (фамилия её мужа).

В дальнейшем описании мы обратим внимание на Ивана Васильевича и Петра Васильевича, давших продолжение роду Железниковых. Первый родил сына — Леонида Ивановича, второй дал троих продолжителей: Евгения, Юрия и Виктора.

Из шести сыновей Василия Васильевича четверо погибли в Первой мировой и Гражданской войнах, некоторые не оставили после себя никого.

Важно отметить следующий немаловажный факт: Аграфена Михайловна была первым представителем семьи Железниковых, в которой текла смешанная кровь казака Михаила и девушки знатного рода черкесской национальности (возможно, из адыгов или кабардин). Она была захвачена в плен казаком Михаилом при очередном казачьем рейде. Привез он её в 12-тилетнем возрасте и женился на ней, когда ей минуло 14 лет, уговорив её креститься в православную веру. Имя она носила — Айшет. Большие подробности неизвестны.

В 1874 году молодая семья Железниковых (Василий Васильевич и Аграфена Михайловна) поселились в городе Георгиевске, в подаренном атаманом доме.

Встал вопрос: что делать?

Следует отметить, что после окончания кавказской войны (1825 г.) Георгиевск получил название города-крепости. На окраине его всегда стояло не менее одного полка драгун, строивших пороховой завод и большие склады артбоеприпасов.

Василий Васильевич предлагал: построить кузню с дальней перспективой начать производство карет и повозок. Аграфена убедила его в другом: городские базары ломятся от живности, производство колбас, окороков и прочей продукции несложно, не требует больших затрат, не нужно иметь больших оборотных капиталов, возврат денег быстрый, если заключить договор с драгунским полком. Отец Аграфены был хорошо знаком с командиром драгунского полка. Кроме этого, она предложила построить вблизи казарм драгунского полка баню: это будет давать весомый и устойчивый доход. Аргументы Аграфены были очень убедительны. На ближайшей встрече с атаманом они ему изложили свой план и получили его одобрение.

После переговоров с командиром драгунского полка атаман заехал в дом молодоженов и с радостью сообщил: драгуны согласны и будут содействовать выполнению плана.

Колесо предпринимательства сделало первый оборот. Срочно заложили строительство первой бани и, закупив первую мясорубку с необходимыми чанами и противнями, начали строить примитивную коптильню.

«Колбасный завод» расположили во дворе, наняли первого наемного рабочего, который резал (овец) и разделывал овечьи туши и помогал Василию Васильевичу крутить мясорубку. Начали с малого: в день перерабатывали не более 50 кг мяса. С каждым днём переработку увеличивали. За поставленную продукцию полк расплачивался в тот же день. Прибыль вся уходила на достройку первой бани.

С вводом в эксплуатацию бани прибыль значительно возросла. Была заложена вторая городская баня, потом третья и четвертая. К 1880 году были построены и введены в эксплуатацию четыре городских бани, перестроено колбасное производство, куплен участок леса в нескольких верстах от города, на берегах речки Подкумок, одного из притоков р. Кума.

Деньги маленькими ручейками сливались в общий солидный ручей. Уже в городском банке лежало несколько тысяч, которые приносили свой доход.

Обретя экономическую свободу и независимость, Василий Васильевич в 1885 году задумался: для чего эта изнурительная суетная жизнь, не приносящая радости и покоя душе?

После долгих раздумий, не учившийся в школе ни единого дня, Василий Васильевич решил: нужно обратить свои прибыли на благо горожан, среди которых он жил и работал, среди которых предстояло жить его детям и внукам. И решил он направить свой капитал на просвещение граждан города. Он решил построить образцовую мужскую гимназию.

Поделившись с Аграфеной, он не встретил с её стороны понимания, между ними появилась трещина отчужденности, которая год от года только расширялась. Но Василий Васильевич твердо шел по задуманному им пути.

Городской голова взял на себя обязанность: отвести земельный участок и оплатить проект. Место под строительство гимназии было отведено на базарной площади, проект составлен.

В 1887 году начались строительные работы, а в 1900 голу строительство комплекса закончилось. Фасад гимназии выходил на базарную площадь, здание четырехэтажное, во дворе было построено несколько одноэтажных особняков для директора гимназии и ведущих учителей.

В 1892 году родился пятый сын — Пётр, которому довелось начать и закончить гимназию, построенную на средства его отца — Василия Васильевича.

В 1939 году в 9-м классе учился и я — Евгений Петрович. Меня, как и моего отца, учила Колпакова Валентина Николаевна, знавшая Василия Васильевича, она была классной дамой для первоклашки Петра Васильевича и преподавателем литературы.

В 1946 году, закончив воевать, я посетил родной город. Валентина Николаевна была еще жива. Меня приняла её сестра, опекавшая Валентину Николаевну, и предупредила, что у сестры парализованы ноги, передвигается в инвалидном кресле. Затем она открыла дверь в зал и сказала: «Валя, к тебе гости».

Я стоял у закрытой двери, сказал первые слова: «Здравствуйте, Валентина Николаевна!» Она посмотрела в мою сторону через лорнет и почти крикнула: «Железников? Женя? Какая радость! Как я счастлива, ты жив! Подойди поближе и сядь». Она указала мне на мягкий стул.

Я был удивлен и поражен её внешним видом, она была прежней: красивая высокая прическа, в волосах голубая лента, всё та же белая кофточка с манжетом из гипюра, всё тот же черный галстук, всё та же плиссированная темная юбка.

Разговорам, расспросам и воспоминаниям не было предела: обо мне, моем отце и моем деде. Я ушел от неё умудренным и обогащенным. И ушёл навсегда. Ушел с мыслью: мне повезло, что у меня были такие учителя, как она, как математик Карамбиров, как Агриппина Георгиевна Хоролец, к которой я просто пылал юношеской любовью. Да и многие другие, которых я помню вот уже шесть десятков лет и более.

Но вернемся к основному, к дальнейшей жизни Василия Васильевича.

После освящения гимназии городской совет при городском голове ходатайствовал перед царским правительством о награждении Василия Васильевича медалью, которую он получил в 1892 году, носилась она на груди на серебряной цепочке. В 1893 году по ходатайству военного ведомства он был награжден как патриот, содействующий Русской Армии.

Началось признание заслуг, известность в городе среди граждан. Это и приятно и стимулирует к новым успехам.

В 1895 году он решил построить женскую гимназию. И построил на Новом бульваре. Красивое здание в два этажа, очень оригинальное, украшенное по фасаду. И не только построил здание. Он узнал от городского головы, что давно лежит проект перестройки улицы, именуемой Новый бульвар, который из-за скудости городского бюджета не воплощён в жизнь. По этому проекту предстояло: по оси улицы (длиной около километра) спланировать и построить пешеходную полосу шириною шесть метров, по обе стороны её посадить акации и декоративный кустарник, устроить скамейки типа парковых. Проложить по обе стороны домов пешеходные тротуары шириною 1,5 — 2,0 метра, вымостив их обожжёным кирпичом.

Познакомившись с проектом, Василий Васильевич дал слово городскому голове взять расходы на себя. К концу 1904 года женская гимназия и Новый бульвар были построены и введены в эксплуатацию.

Открывая гимназию, глава городского управления на торжественном собрании объявил, что он поставил перед городским управлением вопрос о присвоении Василию Васильевичу Железникову почетного звания «Почетный гражданин города Георгиевск». В 1905 году Василий Васильевич Железников получил грамоту о присвоении ему этого звания.

В начале 1918 года, когда в Георгиевске появилась немногочисленная группа коммунистов, среди них был и младший сын Василия Васильевича — Алексей. Эта группа захватила власть в городе и начала экспроприацию богатых. Следует заметить, что полк драгун находился еще в городе, но в «политику» не вмешивался.

Василий Васильевич явился в городское управление (к коммунистам) и заявил, что он добровольно отказывается от всего, чем владел до сих пор, и просил принять это имущество, выдав ему лишь документ о его добровольном шаге.

Коммунисты одобрили его добровольный шаг, мигом отстучали на машинке сответствующий документ за подписью председателя городского Совета, секретаря Совета и городского комиссара по экспроприации собственности у буржуев.

И скрепили свои подписи гербовой печатью головы, своей печати они еще не имели. Получив такую бумагу, Василий Васильевич отправился домой. Впервые освободившись от тяжелой ноши, он облегченно вздохнул.

Через десять дней к нему домой пришла вся троица коммунистов, подписавшая акт в приеме имущества, и попросила Василия Васильевича забрать всё имущество в свою собственность. Убеждали его, обещали покровительство и другие блага. Василий Васильевич был растерян и смущен. Он не понимал причин, а посему решил сослаться на года, на усталость, на то, что хочет спокойно жить. И не соглашался взять назад свое имущество.

После ухода коммунистов заехал атаман, который был у командира драгунского полка, а сейчас возвращался в свою станицу. Он-то и приоткрыл секрет появления коммунистов и их странного поведения. А события развивались так.

После отречения Василия Васильевича от имущества уже через два дня остановился колбасный цех, а через три дня остановились бани, с базаров исчезла живность. Командованию драгунского полка стало известно, что эти объекты находятся в прямом ведении у нового городского правления (коммунистов).

Десяток всадников-драгун во главе с командиром полка прибыли в городскую управу, где командир полка произнес короткую, но «красочную» речь: «Мы пока нейтральны и в политику не вмешиваемся, но раз вы взяли власть, то должны её исполнять. Даю вам срок, господа коммунисты, три дня до начала поставок мясной продукции и возобновления работы бань. Через трое суток мы приедем, но тогда… тогда мы обрежем ваши уши и выдернем ноги из тех мест, откуда они растут. Как видите, не всякая кухарка может руководить государством! До встречи!

На следующий день после уговоров Василия Васильевича городской революционный Совет дружно и единогласно покинул занятые кресла и, под покровом темноты, растворился.

Василий Васильевич не получил никакого образования, но был очень умен от природы, добр к своим детям, очень хотел дать им всем отличное образование и имел для этого деньги. Дети его любили и связи с ним не порывали до самой смерти, последовавшей в январе 1921 года. Сопровождали его все родные, уцелевшие после Первой мировой и Гражданской войн, и многочисленные толпы горожан. На месте его захоронения благодарные граждане города поставили памятник из черного мрамора с надписью: «Железников Василий Васильевич, 1850-1921, почетный гражданин города». Черта и под нею надпись: «От благодарных (граждан) города».

Я был у памятника в августе 1940 года перед отъездом на учебу в институт. Больше я ни разу не навещал могилу деда, но от всех родных, особенно от отца, Петра Васильевича, слышал очень много хороших рассказов, которые породили во мне восхищение и любовь к нему.

Аграфена Михайловна с 1900 года всё более и более отделялась от мужа и воспитания детей. Она нашла себя в молитвах, посещении церквей, монастырей. Ежедневно в доме, на её половине, шли многочасовые чаепития и разговоры со священниками, монахами, странниками и паломниками в Иерусалим. Долгие чтения Библии и Псалтыря, толкования статей и т.д…

После смерти Василия Васильевича дом она свой забросила и запустила, жила у сыновей, но долго не уживалась.

Зимой 1929 года она приехала к сыну Петру Васильевичу. Она зашла в дом, поклонилась Петру Васильевичу и его супруге — Пелагее Ивановне и сказала просто: «Хотите или нет, но принимайте: приехала к вам умирать». Её поселили в моей комнате, где она прожила ровно год. Умерла она в моем присутствии, я побежал к матери на кухню сказать, что бабушке плохо. Когда мать пришла, она была уже мертва.

Похоронили её невдалеке от могилы Василия Васильевича — её супруга. На её могиле был поставлен большой крест, на котором прибита доска с надписью: «Железникова Аграфена Михайловна, 1857–1930 годы. Мир праху твоему».

На этом закончим очерк о семье Василия Васильевича Железникова. С персонажами этой семьи мы ещё встретимся в очерках о семьях их потомков — Петра Васильевича и Евгения Петровича.

Семья Петра Васильевича Железникова. 1892-1943

Петр Васильевич был рожден пятым ребенком в семье Василия Васильевича и его супруги Аграфены Михайловны. Появился на свет Божий в августе 1892 года.

В 1910 году он закончил полный курс гимназии, где хорошо и настойчиво учился языкам — латинскому, греческому, немецкому. Давалась ему и математика. Закончил гимназию успешно и отказался от учебы в институтах Москвы или Ростова-на-Дону, хотя отец советовал, обещая хорошее содержание.

Он поступил иначе. Сразу же после окончания гимназии пошел работать на мельницу, принадлежавшую трем братьям Кащенко. Его приняли с поденной оплатой — рубль в день. Это была — свобода. В начале он исполнял роль мальчика-рассыльного. Отчий дом покинул, снял хорошую комнату, за которую платил три рубля в месяц. Питался, в основном, в так называемых «обжорках», которые работали по принципу: при входе плати 5 копеек, ешь все, что угодно, «от пуза». Двухразовое питание «от пуза» стоило в месяц около трех рублей, вместе с квартирой уходило шесть рублей в месяц, а получал он 24-25 рублей. Оставалось у него свободных денег 20-22 рубля, это были деньги очень большие.

Лаковые сапоги стоили тогда менее трех рублей, модный костюм-тройка стоил от семи до двенадцати рублей.

За один месяц работы «мальчиком на побегушках» он оделся, как мечтал.

В скором времени начальство заметило, что «мальчик» весьма умен и воспитан, хорошо одет, а самое главное, имеет почерк по высшему стандарту каллиграфии, стилем «Рондо» владеет в совершенстве.

Начальство предложило ему заняться наемом и увольнением кадров с оплатой полтора рубля за отработанный день. Он стал получать в месяц от сорока до пятидесяти рублей.

Жениться он не думал, невесты не искал, любил сидеть дома, читал романы или разучивал на гитаре романс. Играл на мандолине, исполнял романсы отменно: у него был музыкальный слух и удивительно сильный и чистый тенор.

Спиртного на дух не переносил, пиво любил. Не курил, занимался спортом. И ожидал наступления 1912 года — когда ему предстояло идти в армию, на действительную службу.

В церковь он не ходил; набожным не был, хотя собор посещал, чтобы встретиться с хористами, он сам посвятил этому хору пять лет, когда учился в гимназии.

В отчий дом он дорогу забыл, встречался с отцом и братьями только у себя в комнате или случайно на улице. Все приглашения посетить «отчий дом» он с гневом отметал, оправдываясь тем, что не хочет встречи с матерью, которую не любил.

Появилось и новое увлечение, игра в биллиард, которую он осваивал быстро и основательно, имел надежду разбогатеть игрой на биллиарде, делая крупные ставки. В этой игре он добился значительных успехов. О нем говорили знатоки, как о взошедшей звезде, как о «короле биллиардного стола». Но больших денег не было, и он оставил свою мечту на «потом», поигрывал «по мелочи». К чему привел Петра Васильевича биллиард вы узнаете, прочитав «Общий очерк о семействах Железниковых».

Получив повестку о призыве на действительную службу, он никого из родных не известил и отправился с радостью в полк, стоявший где-то под городом Иваново.

В 1913 году он дослужился до звания «вахмистр» и через полгода ожидал демобилизации.

Но… человек предполагает, а Бог располагает. В 1914 году началась Первая мировая война. И он в первые недели оказался в гуще кровавых событий.

Сражался честно и храбро, к концу 1915 года заслужил два ордена «Святой Георгий». Подробнее о его наградах читайте в «Общих очерках…»

По договору между правительствами России и Франции был подготовлен Особый экспедиционный корпус из самых отличившихся солдат и офицеров, который был переправлен во Францию морем. Корпус принимал участие во многих сражениях, в том числе и в обороне крепости Верден.

Под Верденом Петр Васильевич был ранен: разрывная пуля разнесла стопу левой ноги так, что опытные русско-французские хирурги еле-еле собрали до кучи. Он был награжден третьим крестом и морем же отправлен в Россию.

В Георгиевске он появился на костылях, городская управа сняла для него хорошую комнату и приставила к нему женщину для помощи инвалиду и оказания услуг, назначили ему пожизненную пенсию, которой хватало для безбедного житья.

Впервые выйдя на прогулку в город, во второй половине лета 1916 года, Петр Васильевич встретил проезжающую в карете Пелагею Ивановну Бабич — вдову богатейшего скотопромышленника, Акима Бабича, умершего незадолго перед этой встречей.

Пелагея Ивановна в девичестве носила фамилию Снегирёва. О ней, её отце и двух сестрах подробно изложено в «Общих очерках…»

Вскоре, осенью 1916 года, Петра Васильевича и Пелагею Ивановну Бабич соединили брачные узы.

Скоро в их семье начали появляться дети: Владимир, Михаил, Клавдия. Вся тройка не выжила — умерли в детстве. В 1922 году, в 1925 ив 1927 Пелагея Ивановна родила: Евгения, Юрия, Виктора, которые пережили своего отца, Петра Васильевича. По состоянию на июнь 1995 года в живых остался только один — Евгений Петрович.

Евгений Петрович был любим отцом, над его воспитанием отец трудился вплоть до июня 1941 года, когда сына призвали на действительную службу, и он ушел из отчего дома навсегда. Война не позволила встретиться Петру Васильевичу с сыном Женей.

Петр Васильевич умер в 1943 году, в феврале.

Покинув родной город в 1930 году, Петр Васильевич перевёз семью в г. Буйнакск Дагестанской АССР, где семья прожила до лета 1935 года.

В 1935 году семья была перевезена в Грозный, где прожила всего один год — до лета 1936 года.

Петр Васильевич работал нач. дорожного отдела Урус-Мартановского района.

Летом 1936 года семья перекочевала в с. Степное — районный центр Ставропольского края, где Евгений Петрович пошел учиться в 7 класс, там же закончил и 8 класс.

Летом 1938 года семья переехала в районное с. Архангельское Ставропольского края, а Евгений Петрович был отправлен к родственникам, дабы проучиться 9 и 10 классы в лучшей школе перед поступлением в институт.

В Георгиевске я жил у вдовы самого младшего брата — Алексея Васильевича Мазарини, сменившего в годы гражданской войны фамилию Железников на фамилию Мазарини. Учился я в 9 классе Первой образцовой школы, которую построил на свои средства Василий Васильевич Железников.

Осенью 1939 года я вернулся в с. Архангельское и заявил отцу и матери, что десятый класс буду заканчивать, живя в семье. Мать поддержала меня, и я не вернулся в Георгиевск. Причины у меня были основатёльные, но я хранил их в тайне от всех до 1949 года.

Но об этом случае я подробно пишу в «Общих очерках…».

Десятый класс я начинал и закончил в селе Архангельское. Получил «золотой аттестат», дающий право поступить в любой институт страны без вступительных экзаменов.

Мною был выбран московский Энергетический институт, куда и отправил свои документы. Выехал в Москву с заездом в Георгиевск и Пятигорск. Приехавший в Пятигорск отец проводил меня в путь до Москвы.

В этот период отношения между мной и отцом были очень непростые. Описания их я вынес в «Общие очерки…»

Прибыл я в Москву на Курский вокзал, где меня встретила Татьяна Ивановна, проживала она в то время в г. Люберцы в бараке, со своим сыном Дмитрием Васильевичем Долгих. Барак (2-х этажный, деревянный) принадлежал заводу Сельскохозяйственного машиностроения, на котором Митя работал токарем. Он родился в 1910 году, было ему 30 лет, но он был холост.

Через день я посетил Московский Энергетический институт, куда ранее подал заявление и надеялся, что меня примут без вступительных экзаменов. Аттестат давал мне такое право. Но в приемной комиссии в институте мне сказали, что по положению без экзаменов они уже приняли 60% от числа набора, что я не могу быть принят. Они рекомендовали мне подать заявление в аналогичный институт, расположенный в городе Иваново. Я отказался, ко мне подходили несколько «купцов» из других московских вузов, и я остановил свой выбор на Московском институте Химического машиностроения, который располагался на улице Маркса 21/4. Так я стал студентом этого института.

Мне дали место в общежитии студенческого городка, который был в ста метрах от станции метро «Сокол». Жил я в корпусе номер 1 на шестом этаже. В этом же корпусе проживало много студентов ВГИКа и других институтов.

Проучился я всего пять месяцев, не закончил даже первого семестра. В январе забрал документы и уволился «по собственному желанию». А причиной увольнения послужило вот что: перед отъездом в Москву, поссорившись с отцом, я дерзко заявил ему, что помощь от него не приму, а если он пришлет деньги, то я их верну ему обратно. Он дважды присылал, я дважды отсылал деньги назад.

На получаемую мною стипендию прожить было трудно, но можно. Но в конце 1940 года было введено платное обучение. И я растерялся, просить родных о помощи не позволяла «гордость», а родственникам я даже не сообщил, боясь, что они уведомят родителей.

К этому времени вся семья перехала из райцентра Архангельское в райцентр Новоселецкое, на расстояние всего 60 км. Вот сюда я и направил свои стопы, уезжая из Москвы. Отец и мать о моем появлении молчали. Виктор, мой младший брат, учился в пятом классе, Юра закончил семь классов, был мобилизован для получения специальности в ФЗО г. Пятигорска.

Никто меня о моих намерениях не спрашивал, никто не подал советов, но я сам твердо решил: надо работать и работать хорошо, чтобы как-то сгладить свою дерзкую выходку.

На третий день после приезда я уже работал в средней школе (директор Бошман, немец). После долгой беседы Бошмана со мною, в присутствии завотделом РОНО (Гамаюнова, имела орден Трудового Красного Знамени), мне поручили преподавание математики в 9 и 10 классах, а также уроки черчения. Понимая мое положение, мне дали еще ставку ст. пионервожатого. Общий мой заработок был почти равен заработку отца. Все были довольны.

В январе или феврале по стране проходил Всесоюзный комсомольский кросс. Я был главным руководителем этого мероприятия в школе. Дружины школы показали хорошие результаты. Я был награжден нагрудным знаком «Активист комсомольского кросса СССР», мне была дана путевка в Ялту (санаторий № 9 ЦК ВЛКСМ).

Вернулся Евгений Петрович из санатория в самом начале июня 1941 года домой. А дома никого, дом на замке, соседи рассказали: Виктор в пионерском лагере, Петр Васильевич носится по району, строит мосты, а Пелагея Ивановна уехала на недельку в Георгиевск, днями обещала вернуться. Соседи передали мне ключи от дома и повестку: срочно явиться в райвоенкомат. Срок явки прошел уже пять дней назад.

Навестил свою подружку Людмилу Алексеевну Иваненко — учительницу русского языка и литературы, с которой работал в одной школе. Она меня накормила и проводила домой.

Утром я предстал пред ясные очи райвоенкомата. Ими был старший лейтенант Сазонов, который, нагнав на меня страху, предложил в течение дня пройти медкомиссию, после чего явиться к нему на беседу.

Через три-четыре часа комиссию я прошел, получил на руку заключение: здоров, может служить в любых частях РККА, включая авиацию.

Состоялась беседа: мне предложили несколько военных училищ на выбор, в том числе, помню, Горьковское авиационное и Тамбовское танковое. Я категорически отверг предложенное, заявил, что не собираюсь служить в армии пожизненно. Если нужно, то я готов к призыву на действительную военную службу. Как-нибудь отслужу пару лет и буду свободен как птица.

Выслушав меня, ст. лейтенант, улыбаясь, произнес: «Ну-ну, герой!» и вручил мне повестку, где значилось: явиться в райвоенкомат в 10.00 для отправки в часть, имея при себе: бритвенный набор, ложку, миску, смену белья. Вручая повестку, он произнес: «Очень скоро ты пожалеешь, что не послушал меня!»

Выйдя от военкома, я засел в ближайшую парикмахерскую, где постригся наголо и купил бритву. Тогда мне еще нечего было брить, но раз написано — я исполнил.

На следующее утро Люда пошла меня провожать на сборный пункт военкомата. Меня тревожило только одно: никого из родных не было рядом. Хотя бы мать была рядом. Я вспомнил и оформил на получение расчета по месту работы доверенность на имя своей мамы. Доверенность я передал Люде.

Автобус, который должен был довезти до ближайшей ж. д. станции, задерживался. И вдруг, о чудо! Я увидел бегущую ко мне маму, она несколько минут назад вернулась домой, соседи сообщили ей обо мне. Бросив вещи, она побежала к райвоенкомату и едва успела увидеть меня.

Минут десять мама и Люда просили меня писать чаще, быстрее сообщить, где буду служить, обещали навещать меня. Я хорохорился, обещал служить хорошо и через год, заслужив отпуск, приехать к ним сам. И никто из нас не знал тогда, что Люду я вижу в последний раз в жизни, а к маме вернусь через пять кровавых лет войны.

Раздалась команда: «По машинам». Автобус тронулся, унося меня от матери надолго. Кончилась моя жизнь в семье Петра Васильевича и Пелагеи Ивановны Железниковых.

Семья Евгения Петровича Железникова

Вся жизнь Евгения Петровича может быть представлена несколькими периодами:

I период — с 10 июня 1941 года до 31 декабря 1945 года; .

II период — с 31 декабря 1945 года до 20 октября 1957 гола;

III период — с 20 октября 1957 года до 7 декабря 1977 года;

IV период — с 7 декабря 1977 года и далее, пока не завершен

Первый период начался в тот памятный день, когда Евгения Петровича увез служебный автобус, надолго оторвав от семейного очага Петра Васильевича, от горячо любимой мамы — Пелагеи Ивановны.

Через пару дней сопровождавший нашу команду младший лейтенант довез нас до города Майкопа Краснодарского края и сдал «поштучно» командованию танкового полка, расположенного на окраине города, номер которого мною прочно забыт.

Нас разместили в зале клуба части, разъяснив: коек и обмундирования для вас пока нет, скоро будут, заявка уже подана; спать временно придется на полу. Туалет и умывальники есть, ваши столы в столовой вам покажет дежурный по столовой, баня будет в субботу, покидать часть без разрешения командования запрещено, старшим вашей команды назначается старший сержант Железников. «Старший сержант, встаньте и покажитесь!»

Я встал, показался, но твердым голосом заявил: «Мне никто и никогда звания не присваивал, это, видимо, ошибка».

На что получил сразу же очень «аргументированный» ответ: «Командованию лучше известно, кто рядовой, а кто старший сержант, запомните это!»

Кто из нас мог тогда знать, что через десяток дней наша судьба, как и судьба всего народа, всей страны круто изменится, разломившись надвое: «до войны» и «после начала войны».

А пока мы от подъема до отбоя шагали по учебному полигону с палками вместо винтовок, остервенело «кололи» мишени воображаемого противника, отбивали выпады «противника» или занимались шагистикой.

И никому из отцов-командиров не пришла в голову «дикая» мысль: научить нас главному — например, стрелять из боевой винтовки. Автоматов тогда еще не было.

Наступила долгожданная суббота — банный день! И нас повели в баню и даже помыли-таки. Назад шли отдохнувшие и повеселевшие, бодро горланя строевую песню: «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин, и Первый маршал в бой нас поведет!» Под «Первым маршалом» подразумевался тогда К. Е. Ворошилов.

Одна строевая песня сменялась другой: «Мы врага разгромим малой кровью, могучим ударом!» Так с песнями вошли во двор части и остановились у входа в столовую, на фронтоне которой висел матерчатый кумачовый лоскут с изречением все того же Первого маршала: «Каждый налетчик разобьет свой медный лоб о наш пограничный столб!»

После ужина нам объявили: завтра, 22 июня, весь полк выезжает на воскресник: будем помогать строителям быстрее закончить строительство нефтепровода Майкоп-Туапсе.

22 июня 1941 года, после завтрака, мы погрузились в автомашины, оборудованные сиденьями из досок, и колонна тронулась в путь: с песнями, шутками, подначками.

Погода была чудесной: ни облачка, теплый ветерок, тепло, не жарко. По дороге зелени, цветочных клумб очень много; сохранились еще цветущие плодовые деревья.

Место работы было в 20 — 25 км от окраины города в гористой местности, поросшей мелким кустарником и островками дубняка и чинари. Воздух был чист и свеж, дышалось легко.

На месте работы уже ждали нас строители-консультанты, груда кирок и лопат, тачки. После инструктажа нас развели по участкам и работа началась.

Командование части обещало нам достать обед в 13.00; до прибытия обеда нас просили работать без перерывов и не увлекаться длительными перекурами.

Но в 12.30 примчались на мотоцикле два офицера из штаба полка, они всех работающих собрали и объявили: немцы, нарушив Пакт о ненападении, сегодня утром бомбили наши аэродромы и города, они перешли нашу Государственную границу и продолжают бои на нашей территории. Это война, тварищи! Есть приказ: работы прекратить, срочно вернуться в казармы полка.

Мы вернулись в часть, кто в казармы, а мы в зал клуба, где находились ранее.

Сигнал «Отбой» в этот день не подавали, никто не ложился спать, готовили танки к походу, занимались погрузкой имущества и продовольствия. Около полуночи, когда на землю спустилась темнота южной ночи, загудели моторы танков, и они поодиночке стали выкатываться за ворота части.

К нам в клуб вошел офицер и сказал: «Клуб не покидать до утра, утром к вам придет новый хозяин, до встречи после войны. Прощайте!»

До самого рассвета мы не сомкнули глаз: обсуждали события воскресного дня, до хрипоты спорили о сроках разгрома немецких фашистов. Большинство сходилось на том, что максимум через три месяца мы победим. Нет, не устоять им против нас более трех месяцев!

Утром 23 июня 1941 года явился нам «новый хозяин» в образе молоденького лейтенанта. Он поздоровался с нами, попросил нас построиться, произвел перекличку, а после окончания попросил нас собрать личные вещи, заметив, что отсюда уйдем навсегда.

Когда мы исполнили его просьбы, он коротко бросил нам: «А теперь следуйте за мною». И пошел к выходу. Привел нас в нашу столовую, накормил завтраком, вызвал в обеденный зал заведующего столовой и распорядился: выдать каждому сухой паек на трое суток.

Получив положенное, мы пришли, следуя за ним, на жел. дор. вокзал. Часа через два пассажирский поезд мчал нас куда-то. Наш сопровождающий на все вопросы: отвечал однообразно и коротко: «Имею приказ доставить вас в воинскую часть IV.ОК». И всё.

Через пару дней наш поезд, громыхая на стрелочных переводах, лязгая буферами, начал тормозить и остановился против главного входа в вокзал, и мы увидели название станции — Грозный. Нам была дана команда: «Приехали! Забирайте вещи и выходите, сбор у главного входа в вокзал. Не отлучаться. Я к военному коменданту».

Я был очень рад такому повороту событий: в 1936 году в этом городе я закончил шестой класс, в этом городе жила семья моего дяди Михаила, работавшего мотористом на Новых промыслах, проживала тетка Татьяна Ивановна — родная сестра моей мамы, проживали две семьи моих кузин. Все они знали меня с раннего детства, любили меня и баловали. В этом городе я впервые в жизни видел звуковой фильм, здесь было много моих друзей, которых я надеялся встретить. Я ликовал, в голове рождались идеи, одна ярче другой.

Пока я пребывал в радужных мечтах и воспоминавиях, пришла машина, грузовая, на которой была будка без окон, типа «вахтовки». Мне она показалась очень странной и подозрительной.

Мы погрузились в машину, сопровождавший нас лейтенант проверил, как мы разместились, захлопнул двери будки и закрыл их на крючок, оставив нас в полной темноте. Сам лейтенант сел в кабину машины — и машина понеслась, подпрыгивая на дорожных выбоинах, ухабах и рытвинах.

Скоро мы почувствовали духоту, запахло пылью, хотелось пить, а главное хотелось видеть дорогу, чтобы сориентироваться — куда нас везут. Но увы! Часа через полтора бешеной скачки машина внезапно остановилась, дверь открылась, и мы, очумевшие от дикой болтанки, вышли на волю, дико озираясь по сторонам. Я, знавший город и его окрестности, не мог даже приблизительно определить, где я нахожусь.

Мы оказались на какой-то строительной площадке грандиозной стройки: вокруг были навалы леса, штабеля пиломатериалов, масса арматурной стали, штабеля стальных труб, асбоцементных, керамических. Во всех направлениях шли открытые траншеи, какие-то огромные котлованы и отвалы земли, вынутой из них.

Где-то у самого горизонта мы увидели очертания города-призрака. А вблизи от нас было только одно сооружение: навес огромных размеров величиной с футбольное поле, покоящийся на столбах. Под навесом стояли столы из неструганных досок и таких же скамеек. Видимо, это была временная столовая на десять тысяч посадочных мест, а может и более. В трехстах метрах от «столовой» было еще одно сооружение, похожее на общежитие или казарму.

Вскоре мы увидели группу офицеров, идущую к нам. Их было трое: майор, капитан и лейтенант. Майор, подойдя к нам, поздоровался, представился командиром строительного полка NN, ведущего стройку этого объекта, и отдал приказ о зачислении всех нас в состав полка: «Лейтенант Рождественский, вся группа направляется мною на пополнение вашей роты. Принимайте и командуйте!»

Через минуту майор и капитан удалились, а лейтенант Рождественский остался с нами.

Усадив нас на ближайшую кучу бревен, он стал знакомиться с нами, с каждым отдельно, после чего объяснил нам, что мы будем выполнять вручную земляные работы при помощи лопаты и тачки, потом будем вести сооружение опалубки, укладку арматуры и, наконец, укладку бетона. Наш объект неподалеку. При этом он махнул рукою в направлении объекта.

Из дальнейшей беседы и его ответов на наши вопросы мы поняли: кормить нас будут по второй норме, подъем в шесть утра, завтрак в 7.00, заканчивается в 7.30. Работа на «объекте» начинается в 8.00, рабочий день продолжается 12 (двенадцать!) часов с перерывом на обед.

Далее мы узнали: завтра мы будем обмундированы, обмундирование второй категории (бывшее в употреблении) ‚ казарм и кроватей нет, спать будем на открытом воздухе на дощатых лежаках, при дожде будем укрываться навесом. Всякие увольнительные в город запрещены, выходных не будет вовсе, в выходные дни работать будем на два часа меньше, чем в будни. Объект срочный. ГКО (Госкомитет Обороны) установил сроки ввода очень жесткие.

До отбоя (22.30 по местному времени) мы были свободны, бродили по «объектам», присматривались и оценивали положение. А оно было безрадостным, все мои радужные мечты и надежды улетучились, «как дым, как утренний туман».

Лежа на жёстком ложе, я смотрел в небо на яркие звезды и думал: а каково там?

Сон не приходил, настроение было паршивое, а при таком настроении и воспоминания были подстать душевному состоянию. Вспомнилось, как летом 1935 года, купаясь в пруду, я начал тонуть и почти утонул: наглотался воды и потерял сознание. Спас меня парнишка 17-18 лет: он прибуксировал меня к берегу, вытащил из воды и привел в сознание, не покидал меня, сидя рядом до тех пор, пока я не начал плакать, пока не задал ему первый вопрос: «Кто ты? Как твоя фамилия и имя?» Он ответил мне: «Зовут меня Иваном, фамилия моя — Башмак. Тебе рано еще заплывать так далеко от берега, береги себя». И пошел в воду. А я посидел на берегу, оделся и поехал домой, дома, разумеется, я об этом никому ничего не сказал. Но никогда не забывал своего спасителя — Ваню Башмак.

Воскресив в памяти этот эпизод, я вспомнил другой, не менее важный для дальнейшей моей жизни эпизод, происшедший со мною в том же 1935-36 гг. в Грозном. Он состоял вот в чем.

Наделённый хорошей памятью и способностями, я, включая шестой класс, учился без труда, как говорят, «хватал все на лету», не утруждая себя домашними заданиями, зубрежкой стихов. Но главный грех состоял в том, что я был дерзок, частенько уводил мальчиков с уроков на стадион или парашютную вышку. Все знали, что заводилой всего этого был я. Моя бедная мама страдала больше всех: её очень часто вызывали «на ковер».

Мне, конечно, после каждого вызова мамы попадало отца ремнем по спине или «пониже от спины, где прикрепляются штаны». Преподаватели школы меня не любили, мягко говоря. И утоляли свое мщение тем, что «не баловали» меня оценками.

Подавляющая часть оценок были тройки, несколько четверок, на пятерки негласно приняли «табу». Я отвечал той же мерой, особенно не любил я учительницу по географии и, конечно же, всю географию. Целый год я игнорировал этот предмет, при вызове отвечал, что «не учил, урока не знаю и знать ничего не знаю».

Из шестого переводили в седьмой без экзаменов. Но учительница-географ настояла на педсовете, что мне нужно сдавать экзамен. Педсовет решил назначить мне экзамен, назначена была комиссия из трех человек: завуч нашей школы, географ из близлежащей школы, наш преподаватель географии.

Меня ознакомили под расписку, строго предупредив, что буду оставлен в шестом классе на второй год, если получу на экзамене «неуд»! Это было за две недели до каникул.

Я струхнул. Мать, предупреждённая школой, плакала два дня, за эти дни я услышал от неё много горьких слов, но самым страшным для меня был ее вопрос: «Через два дня приезжает отец, чем мы его порадуем?»

Отец в это время находился в Степновском районе Ставропольского края, где принимал дела, имущество районного дорожного отдела, готовил жилье для семьи: после окончания моей учебы предполагался переезд семьи в с. Степное.

Это обстоятельство повергло меня в уныние и сломило меня. Я просил мать: «Ничего не говори папе, не жалуйся ему, доверь мне в последний раз, я сам все скажу папе, поверь — все будет очень хорошо».

На следующий день я пришел в кабинет завуча школы и смиренно попросил: «Если можно, назначьте дату сдачи экзамена через пять дней после окончания занятий шестых классов. Мне же нужно подготовиться к экзамену». Просьба моя не вызвала противодействия: она формально была справедлива.

Завуч согласилась, но покачала головою: «И ты на что-то еще надеешься? Помогут ли тебе эти четыре дня. Пусть будет по-твоему!»

Ушел я от завуча окрылённый: у меня до экзамена было времени около двух недель, а за две недели — можно сделать невероятное — выучить, например, весь учебник наизусть, я был уверен в своих силах.

Я немедленно взял учебник в руки, расположился в кровати и начал читать. Прочитал раз, прочитал второй раз и третий. На это ушло у меня около трех суток. Я уже многое знал, включая цифры и географические названия. И у меня ещё оставалась уймища времени.

Далее я стал читать выборочно, останавливая внимание на наиболее трудных понятиях, повторением добиваясь твёрдого запоминания. Когда до экзамена оставалась неделя, я был уверен, что сдам экзамен на отлично. И даже во сне видел таблицы, цифры, карты и снимки из книги по географии.

За два дня до конца занятий в школе приехал отец, как всегда сияющий радостью от того, что он наконец-то дома, среди любящих людей. Он радостным голосом стал рассказывать нам о с. Степном, о жилом доме, о фруктовом саде и прочих вещах, интересовавших маму.

Потом задал маме вопрос, когда Женька полностью будет свободен от школы и готов к переезду. На что мама ответила ему: «А ты спроси его самого».

Отец перевел свой взгляд на меня и спросил: «У тебя, Женя, все благополучно в школе? Когда ты будешь свободен и готов к отъезду?» Глядя прямо в глаза отцу, я, ничуть не смущаясь, четко ответил, что дела школьные у меня отличные, а готов к отъезду я буду тогда-то (я назвал дату следующего дня от даты экзамена).

Отец назвал меня «молодчиной», а мама глухим голосом сказала: «Ну и хвастун растет». На этом разговор закончился, и отец отправился к родному брату Александру Васильевичу, который обещал отцу содействие в переброске семьи в с. Степное.

У меня не оставалось другого выхода, как доказать отцу и матери, что я слов на ветер не бросаю: сказано сделано! С небывалым рвением я начал грызть «гранит науки».

К назначенному сроку я пришел в школу для сдачи экзамена. Принимали экзамен в пустом классе, за одним столом сидела «тройка» экзаменаторов, на столе лежали билеты, все, как надо. И экзамен начался.

Мне предложили взять билет, подготовиться и о готовности дать комиссии знать.

Взяв первый билет, я прочитал все четыре вопроса и заявил: «Я готов к ответу без подготовки». Меня уговаривали сесть и обдумать, но я настоял, взял указку и подошел к карте. Впервые в жизни я видел перед глазами текст учебника, даже точки и запятые. Я ничего не думал, не вспоминал, я просто читал текст, просто читал!

По окончании моих ответов мнения «тройки» экзаменаторов разделились: двое выставили мне оценку «отлично», а учительница настаивала на оценке «удовлетворительно», мотивируя тем, что это случайность. Сошлись на том, что стоит поставить оценку «хорошо».

Завуч спросила меня, доволен ли я оценкой? Я ответил, что недоволен, что мне нужна только оценка «отлично»! После чего географичка кинула: «Да, наглости тебе не занимать!» Воцарилось временное молчание, которое нарушила завуч: «Ученик прав, но для этого нужно взять ещё один билет и ответить на поставленные в нём вопросы. Согласен ли ученик?» И я твердо ответил: «Давайте три по вашему выбору, я не возражаю».

Взял второй и все повторилось: едва я прочитал комиссии вопросы, как перед глазами возникли страницы учебника, которые я считывал. Завуч и географ соседней школы выскочили из-за стола, стали трясти меня за плечи с ликующими возгласами: «Поразительно! Феноменально!»

Завуч сказала во всеуслышание: «Женя, комиссия ставит тебе по экзамену оценку „отлично“, но дело разве в этом? Мы хотим понять тебя. Пожалуйста, давай продолжим эксперимент, при любых твоих ответах это не повлияет на твою оценку. Проверим ещё на двух-трех билетах твои способности, если ты, конечно, пожелаешь. Согласен?»

Я согласился, и эксперимент продолжился: я отвечал ещё три билета, все повторялось с прежним результатом. В конце эксперимента завуч с трепетом объявила, что открыли нового человека с феноменальной памятью.

Я на этом экзамене понял, что сделал открытие самого себя, что повлияло на всю мою жизнь. Забегая немного вперед, скажу, что начиная с первого дня учебы в седьмом классе, я не знал других оценок, кроме пятёрок («отлично»). С 7 по 10 класс я получал только «пятерки», закончил среднюю школу с Золотым Аттестатом, в 1944 году сдал 16 экзаменов при Военной Академии, в 1956 году закончил ВУЗ с отличием, не получив за пять лет учебы ни одной оценки ниже «отлично», что особо отмечалось на выпускном вечере: «За всю историю существования института мы впервые выпускаем человека, не знающего иных оценок, кроме „отлично“», — так говорил директор при вручении дипломов.

Если я прочитывал трижды, например, поэму В. В. Маяковского объемом в 103 страницы, то после этого читал её наизусть с начала до конца и наоборот.

Почему я остановился на столь пространном описании столь, казалось бы, незначительного эпизода? Я хотел сказать моим далёким потомкам: познайте себя и свои возможности, используйте свои возможности на благо себя, семьи, России.

Вот какие воспоминания пришли мне в голову в первую ночь пребывания в городе Грозный.

С утра началась гонка со столовой, затем поездка за амуницией, а после обеда началась изнурительная тяжелая работа на стройке: лопата сменялась тачкой, забой в котловане — отвалом грунта. И всё бегом, бегом, бегом. После отбоя валились с ног от усталости на лежаки, а то и прямо на землю и засыпали мигом от усталости и изнеможения, а утром просыпались с болью во всех мышцах. И так продолжалось целых два месяца до 10 сентября 1941 года. Немцы наступали, сводки боевых действий с каждым днем были все мрачнее.

Мы строили завод номер 504 Нефтехимического комбината. Этот завод строился для получения из нефти церизина — пушечного сала для смазки стволов артиллерийских и танковых пушек. Конечно, из нефти должны были получать и другие продукты.

В самом начале сентября нас, человек сто, освободили от работы, собрали вместе, поменяли обмундирование, которое за два месяца работы превратилось в лохмотья, выдали шинели, хотя стояла жуткая жара. И 10 сентября 1941 года пассажирским поездом отправили в город Махач-кала — столицу Дагестанской АССР.

Менее десяти часов занял наш путь до Махач-кала. В дороге мы не успели даже выспаться, как услышали басовитые гудки пароходов: железнодорожный вокзал был рядом с причалом морского порта.

Вскоре появились провожатые от военной комендатуры, повели нас пешим порядком на юг. Дорога все время шла вблизи от морского порта, был слышен морской прибой, в воздухе носились чайки, с моря дул легкий освежающий ветерок.

Шли молча часа два. Пришли к стоящим у самого берега нескольким домам барачного типа. Тут нам предстояло жить, но никто не знал — сколько времени.

Пресной воды не было, не привозили. Умывались прямо морской водой, в которой было немало песка. Нужна была сноровка: набегающая волна порой окатывала ноги до колен.

Привезли амуницию, полностью сменили обмундирование, выдали обувь: ботинки, портянки, обмотки.

И стали мы походить на солдат Гражданской войны, которых мы видели только в кино. Выдали материал для подворотничков.

Выдали петлицы, приказали прикрепить к петлицам знаки различия. Мне были выданы шесть «треугольников» (по три на каждую петлицу) ‚ что соответствовало званию старший сержант, должности — помощник командира взвода. Только сейчас я убедился, что кто-то когда-то где-то присвоил мне это звание, не спросив меня и даже не сообщив мне об этом.

Началась «боевая» работа: обучение подшивке подворотников, наматыванию портянок, накручиванию обмоток. И многим другим премудростям.

Железников Евгений Петрович. Война

Подвоз питьевой воды был вскоре налажен. Люди прибывали ежедневно сотнями. Поступало оснащение: походные кухни, средства связи. К концу сентября личный состав был почти полностью принят, и командование решило начать формирование подразделений: взводов, рот, батальонов и полков. Прибыл и командир вновь формируемой стрелковой дивизии подполковник Гузь.

Дивизия получила номер 345 СД. В дивизии формировались 1060, 1061, 1065 СП (стрелковый полк), а также 905 АП (артиллерийский полк), 793 ОБС (отдельный батальон связи). В 793 ОБС был назначен командовать капитан Бегинев, а комиссаром этого батальона стал старший батальонный комиссар Бунивер. Я был назначен помощником командира взвода штабной роты 793 ОБС. Ротой этой назначили командовать старшего лейтенанта Подопригора Михаила Архиповича. В штабной роте служил в должности младшего сержанта будущий народный художник Белоруссии и академик Художественной академии СССР Савицкий Михаил Андреевич.

Следует отметить, что из 8.000 человек личного состава дивизии с высшим образованием было всего 11 человек, с законченным средним образованием — 60 человек. Совсем неграмотных было более 4 000 человек, т. е. более половины личного состава, что затрудняло подготовку дивизии к боевым действиям. Была и другая серьезная проблема — весь личный состав прибывал в основном из районов кавказских республик (Дагестан, Чечня, Азербайджан, Грузия и т.д.), поэтому многие из состава дивизии с трудом понимали или вообще не понимали языка друг друга, более того, они не понимали офицеров, что создавало непреодолимые трудности в процессе боевой подготовки и управлении подразделениями.

В бараках на берегу моря мы прожили до 20 октября 1941 г., после чего дивизия была переброшена в г. Дербент.

Наш 793 ОБС разместился в здании сельскохозяйственного техникума. Примерно 25 октября я был вызван к полковому комиссару Пичугину, где мне было объявлено, что я назначен заместителем политрука роты с повышением звания до старшины роты (четыре треугольника в петлице и большая звезда на рукаве).

В Дербенте начались планомерные занятия по изучению материальной части средств связи: радиостанций 6-ПВ (полковая артиллерийская), РБС, телефонных аппаратов, аппаратов УНАФ и УНАП. Также начались полевые занятия тактического характера. В Дербенте мы пробыли примерно до 10 декабря 1941 г.

10 декабря 1941 г. день выдался дождливым, дождь лил всю ночь. Примерно в 10 часов вечера 10 декабря была объявлена боевая тревога. Мы все построились и под дождем пешком отправились на погрузочную площадку, где нас ожидал длинный состав красных вагонов. Погрузка заняла часа три, и в полночь без всяких гудков эшелон ушел в неизвестном направлении. Только утром 11 декабря выяснилось, что мы движемся в направлении Ростова-на-Дону — так нам сказало командование. На некоторых станциях эшелон задерживали. 23 декабря рано утром, на рассвете, в густом тумане эшелон прибыл на станцию Туапсе. Мы выгрузились и пешим порядком направились куда-то в гору. Когда туман рассеялся, мы увидели город Туапсе, бухту, море и пароходы. Нам приказали тщательно замаскироваться в кустах. В тот же день, едва опустилась ночная мгла, мы пешим строем прибыли в порт, где нас ожидал теплоход «Михаил Калинин», на который мы и были погружены.

Сразу же после погрузки нам выдали сухой паек на три дня по нормам действующей армии (примерно 900 г. хлеба на день, 250 г. колбасы, примерно столько же селедки и т.д.). А главное нам впервые выдали боевое оружие: винтовки, пистолеты, патроны. Без звуковых сигналов теплоход отошел от причальной стенки.

На борту личный состав занялся жратвой. Селедка требовала воды, качка усугубляла положение, началась морская болезнь. Командование под предводительством капитана Бегинева (командира 793 ОБС) устроило в трюме возле ящиков со снарядами попойку. Свечи, освещавшие трюм, упали на подстилку, на которой спали уже пьяные командиры (их, командиров, было трое). В трюме возник пожар, огонь подбирался к снарядным ящикам. Среди личного состава, находившегося в трюме поднялась паника. Все кинулись к выходным люкам и загородили доступ морякам-спасателям, которые вынуждены были обойтись с нами круто, применив силу, но пожар удалось потушить.

О случившемся был извещен командир дивизии подполковник Гузь, который находился на другом корабле. Он срочно собрал военный трибунал дивизии, который приговорил капитана Бегинева и двух его собутыльников к расстрелу. Ставка верховного командования заменила расстрел разжалованием в рядовые, оставив их в том же батальоне. Капитан Бегинев и один из осужденных вместе с ним погибли 26 декабря в первом бою, даже в первые часы боя.

Следует отметить, что вместе с «М. Калининым» в строю шли еще пять гражданских судов с охранением из военных кораблей. На следующий день плавания, после полудня, мы были атакованы девяткой «юнкерсов». Они шли на большой высоте. Большая высота и интенсивный огонь зенитных орудий наших военных и гражданских кораблей не дали «юнкерсам» нанести нам существенные потери. На другой день налет повторился с тем же результатом. Третий день плавания обошелся без происшествий. В ночь на пятый день я вышел на палубу и увидел вдали огненные всполохи, которые я принял за зарницу. Я спросил проходящего морского офицера: «Куда мы идем?» Он ответил: «Сам не видишь? Скоро будем в Севастополе.»

Перед рассветом я увидел очень смутные очертания берегов справа и слева — мы вошли в Северную бухту Севастополя. Стояла предрассветная тишина, надвигался туман. Мы подошли к берегу в том месте, где река Чёрная впадает в Северную бухту, примерно в 300 м. от дороги, проходящей вдоль Графской балки в направлении железнодорожной станции «Мекензиевы горы». Едва мы бросили якорь, как густой туман окутал и бухту, и пароходы.

Немцы нас явно «прозевали», хотя и находились от места нашей выгрузки в 400 — 500 м. Мы почти благополучно выгрузились, и только после этого немцы открыли беспорядочный артиллерийский огонь. Снаряды разрывались в воде бухты, но мы были недосягаемы, находясь под защитой большой сопки. У её основания был собран командный состав и поставлена задача на немедленную атаку немецких позиций. Атака готовилась 2-3 часа. Нам были выданы топографические карты полосы наступления.

Примерно в 8-00 26 декабря мы атаковали противника вдоль Графской балки с задачей овладения станцией «Мекензиевы горы». Атака была дружной и стремительной, бой длился весь световой день. Бой затих после взятия станции и продвижения за пределы станции на 1000 — 1500 метров. Это было уже в 22 часа того же дня, т. е. с наступлением темноты. Дивизия потеряла в этом бою до 60% своего состава.

Второй штурм Севастополя немцами провалился. Мы удерживали свои позиции до 20 мая 1942 г. Образовалась стойкая оборонительная линия.

Первый бой для необстреляных бойцов был жестоким и кровавым. У всякого, наверное, остались свои впечатления. Я не испытывал страха, находясь с винтовкой в первых цепях наступающих. Я бежал, не оглядываясь назад, и не видел ни убитых, ни раненых — они оставались позади; горланил во всю мощь своих легких «ура» и стрелял на ходу, не видя цели. В этот день было возбуждение и радость от того, что немцы бегут, что мы одерживаем над ними победу.

Страх пришел позже, на следующий день. Утром, взяв с собою двух бойцов, я должен был вернуться к месту высадки, где оставались принадлежащие нашей роте материальные ценности. Для этого нам пришлось пройти по месту вчерашнего боя. Поле боя нас ошеломило, привело в ужас, волосы на голове подымали шапку. И было от чего: среди кустарников в самых различных позах лежали убитые, на больших кустах и деревьях развешаны окровавленные руки, ноги, внутренности. Деревья и кустарники были иссечены осколками мин и снарядов. В моей душе поселился страх, который исчез только через два года.

Вскоре после боя меня вызвали в политотдел дивизии, где сообщили мне, что я представлен к званию «младший политрук» (это два кубика в петлице и звезда на рукаве). Одновременно мне предложили подать заявление для вступления в ВКП(б). Мне сообщили, что командование обеспечит поручительство. Одним из поручителей был комиссар батальона товарищ Бунивер.

Началась будничная фронтовая жизнь в осажденном городе-крепости Севастополе. Через несколько дней наша штабная рота связи получила радиостанцию типа РСБ-ФТ (радиостанция скоростного бомбардировщика), которая была смонтирована на машине ЗИС-5. Обслуживали ее два краснофлотца, которые поддерживали связь дивизии со штабом Приморской армии и соседними дивизиями. Для этих же целей нам было выделено три телеграфных аппарата типа СТ-35 (советский телетайп 35 года). Этот аппарат был очень удобен тем, что передавал непосредственно алфавит азбуки.

Через две недели штаб дивизии и штабная рота связи были размещены в недостроенных подземных хранилищах горючего. Размеры подземных залов были весьма внушительны — высотою до 20 метров и площадью 900 — 1000 квадратных метров. При попадании авиабомб звуки не были даже слышны, ощущалось только легкое подрагивание внутренних стен. В этих помещениях мы базировались до 20 мая 1942 г., до начала последнего штурма Севастополя.

В начале третьего штурма немцам удалось на противоположной сопке разместить корректировщика, который зорко наблюдал за выходом из нашего убежища. В дневное время мы несли большие потери от залповых артиллерийских обстрелов. Так, в конце мая был иссечён осколками снаряда командир штабной роты Михаил Архипович Подопригора. Ночью мы его похоронили во дворе теперешней Нефтебазы, укрываясь от осветительных ракет.

В 1985 г. мы с Марией Владимировной посетили город Севастополь, были на территории Нефтебазы, отыскали явные признаки бывшего захоронения, но труп, по свидетельству властей, был перенесен в братскую могилу на центральном воинском кладбище.

В конце мая 1942 г. немецкая авиация начала проявлять активность. Самолеты противника по 20 — 30 машин начали бомбить наши позиции и сам город Севастополь, сбрасывая десятки тысяч бомб на город. Числа 25 мая немцы перешли в решительное наступление, сбили нашу дивизию с позиций на ст. «Мекензиевы горы» и ворвались в расположение штаба 345 стрелковой дивизии. Были организованы контратаки, куда бросили всех связистов, поваров, комендантский взвод. Контратакующим удалось оттеснить немцев до высотки 61.0. На этой высотке, находившейся в непосредственной близости от Графской балки, закрепилось мое подразделение, в составе которого были: ст. сержант Дрожак и старшина штабной роты Александр Луганский.

В окопах на высоте 61.0 мы держались весь световой день. Стараясь уничтожить нашу малочисленную группу, которая насчитывала 18 человек, немцы не стали употреблять свою живую силу, а использовали свою бомбардировочную авиацию. Днём на нашу позицию налетало до десятка Ю-88, они сбрасывали до сотни авиабомб каждые 30 минут. Дым сгоревшего тротила заволакивал все траншеи, дышать было нечем, дым ел глаза и вызывал удушливый кашель. Результат всех этих бомбежек — попадание одной бомбы непосредственно в окоп, гибель одного человека — младшего сержанта, армянина Авитисяна. Мы выстояли, дождались темноты и прихода сменившего нас подразделения, после чего отправились в район расположения штаба дивизии.

Штаб дивизии получил приказ отхода на Инкерманский завод шампанских вин. Но сделать это было совсем непросто: дот, стоявший на левом берегу реки Черная, был занят противником. Начальник штаба дивизии полковник Пичугин предложил мне и комиссару Буниверу (подвернулись под руку) составить план эвакуации штаба дивизии. Мне пришла в голову мысль провести группу по заболоченной местности, заросшей камышом, у самого устья реки Черная. В полночь мы этот план осуществили. Воды было по грудь, расстояние всего 60 — 80 метров мы прошли незаметно и достигли скал. Таким образом нам удалось попасть на завод шампанских вин.

На подземном заводе стояли чаны высотою в пару этажей, в каждом из них хранилось до 1000 кубов вина. Люди безумны даже во время смертельной опасности. Многие кинулись добывать вино котелками, ведрами и тут же, не отходя от чанов, напивались вусмерть. В связи с этим командир дивизии Гузь отдал приказ, согласно которому замеченный в употреблении вина подлежал расстрелу на месте, а командир любого ранга, не расстрелявший подчиненного, также должен был быть расстрелян без суда и следствия. И показал личный пример, которому я был свидетелем: он принародно застрелил своего адъютанта-лейтенанта М. (фамилию его я не помню).

Зима прошла вполне благополучно. Питание было достаточным. Из-за отсутствия водки и наличия больших запасов шампанского каждому офицеру выдавалась одна бутылка шампанского, рядовым — бутылка на двоих.

К концу июня сложилась драматическая ситуация: связи с полками не было, были ли в наличии эти полки никто не знал, полностью была нарушена система продовольственного снабжения и снабжения боеприпасами. Всего реально от дивизии осталось 300 — 350 человек, измотанных полуторамесячными непрерывными боями, бессонницей и голодом. И никаких перспектив на улучшение в будущем. Это была катастрофа.

В ночь на 30 июня командир дивизии издал приказ малыми группами пробираться в город, сосредоточиться на Малаховом кургане, где нас должны встретить ответственные работники штаба Приморской армии, которые укажут полосу обороны и снабдят нас питанием и боеприпасами. Одной из групп командовал сам полковник Гузь. В эту группу входил начальник штаба дивизии комиссар дивизии полковой комиссар Пичугин и начальник особого отдела, фамилию которого я позабыл.

В три часа ночи группы начали выход из ворот завода и по тропам, в полной тишине, карабкаться наверх сопки, пытаясь достичь запасных траншей и ранее отрытого противотанкового рва.Группа из 12 — 15 человек, которую я вел, без потерь достигла противотанкового рва, по которому прошла до Малахового кургана. На Малаховом кургане мы встретили бригаду подрывников из состава морской пехоты. Они нам пояснили, что им поставлена задача подорвать орудия батарей, которые были установлены на Малаховом кургане. Ни представителей штаба Приморской армии, ни полковника Гузя со своей группой на Малаховом кургане не было. Моряки в разговоре сообщили нам, что штаб приморской армии эвакуирован в бухту Круглая, откуда будет эвакуация всех войск из Севастополя. Мы двинулись в штаб Приморской армии, чтобы проверить слова морских пехотинцев и получить новую боевую задачу.

Придя туда, мы встретили двух-трех офицеров штаба, которые и подтвердили информацию, полученную нами от морских пехотинцев. Сами они занимались уничтожением документации: горели костры, в которые бросались папки документов. Офицеры дали нам совет двигаться в сторону бухты Круглая, откуда предполагалась эвакуация остатков армии, и мы двинулись.

Утро 1 июля было жарким. Немецкие самолеты на бреющем полете расстреливали всех бредущих в направлении мыса Херсонес. Они настолько низко летали, что было ясно видно улыбки немецких летчиков. Хотелось пить, мы с трудом передвигались, не обращая внимания на обстрел с самолетов, на кипящую перед нами землю. Нами овладела апатия и безразличие. Жизнь теряла свою ценность.

Утром, часов в 8, наша маленькая группа дошла до скалистых обрывистых берегов мыса Херсонес, в районе 35-й батареи береговой обороны, где сосредоточилось несколько тысяч таких же голодных, усталых, безоружных людей. Тем, у которых не было боеприпасов, а их было большинство, было приказано спуститься по лестнице, вырубленной в скалах, до берега моря. Там, в скалах, были естественные проемы, укрывающие от огня — последний, заключительный аккорд человеческой трагедии!

До нашего прихода туда там уже скопились тысячи раненых, голодных, безоружных людей, страшно мучающихся жаждой. Пресной воды поблизости не было, воображение людей распалялось видом морских волн, в которых плавали десятки трупов. В таких условиях мы прожили последние четыре дня: без еды, без воды, без боеприпасов.

Наверху энтузиасты, имевшие боеприпасы, организовали что-то вроде обороны. Днем немцы теснили обороняющихся к самому обрыву, а ночью обороняющиеся атаковали немцев, пуская в ход штыки, ножи, лопаты. Дрались с упорством и отвагой обреченных, пытаясь прорвать плотное кольцо немцев и уйти в горы, где надеялись начать партизанскую борьбу. Иногда отдельным личностям это удавалось, но стоило это очень большой крови. Даже прорвав кольцо немцев люди попадали в руки местного населения, которое сотрудничало с немцами и было настроено против русских и советской власти. Некоторые находили на берегу разбитые лодки, обломки досок, сооружали утлые плотики и под самодельным парусом пытались ночью уйти в открытое море, надеясь, что их подберут проходящие корабли или катера. Но это были надежды обреченных, т. к. мало кому удавалось избежать пленения или гибели.

У самого берега, под скалой, разыгрывались настоящие трагедии. Одна из них происходила на моих глазах. Шесть моряков, державшихся вместе, все израненные, потеряв всякую надежду на выживание, покончили жизнь самоубийством, используя один пистолет и последнюю обойму патронов. И таких примеров можно привести много.

2 июля, в середине дня, я сидел под навесом скалы. Внезапно совсем близко к берегу разорвался тяжелый артиллерийский снаряд. Его осколок размером 5×0.5×0.5 мм., пробив сапог, вонзился в мою правую голень, к счастью, не повредив кость. Сапог быстро наполнялся кровью, пришлось его снять и сделать перевязку. Это было первое и последнее ранение за всю войну.

На следующий день нога опухла, и я наступал на нее с трудом. В момент ранения рядом со мной сидел человек лет 45 — 50, одетый в форму рядового, но по его фигуре и выправке в нём узнавался командир, может быть и высокого ранга. Он начал со мной разговор с того, что сказал, кивая на мою форму и знаки отличия: «Что, молодой человек, играем в героя? Да вас в этой форме немцы расстреляют в первую же секунду как увидят. Не дурите. Небось в нагрудном кармане и партбилет храните?» Я сидел молча и не отвечал ему. Он продолжил: «Если уж суждено погибнуть, то пусть это будет от немецкой пули, а если суждено выжить, то мы должны еще драться и отомстить за поруганную честь. Мы не должны забывать старую русскую пословицу „русские прусских всегда бивали, русские войска в Берлине не раз бывали“. Так то, молодой человек. Помолчав, он добавил: „Я надеюсь выжить и еще повоевать и вернуться с победой в эту пещеру за своими документами. Так что не дурите, молодой человек, сохраните себя для великого дела, для своей матери наконец.“ он говорил спокойно, тихо, с достоинством. Я слушал молча, чувствуя его правоту.

3 июля, утром, я решился. Доковылял до двух трупов недавно умерших солдат, снял гимнастерку с одного из них, потом снял свое обмундирование и превратился в безликого рядового. Потом я завернул в тряпку офицерское удостоверение, партийный билет и закопал их в нише, где сидел.

В ночь с 3 на 4 июля прогремел взрыв страшной силы. До нас дошли слухи, что была подорвана береговая батарея № 5, что защитников наверху почти не осталось и утром предстоит встреча с немецкими войсками.

Произошло это так. Рано утром, 4 июля 1942 г., немецкие танки и пехота подошли к самому обрыву скалы, внизу которой находились мы. Раздался переданный по мегафону на русском языке приказ «Русские! Выходите наверх. Кто останется в скалах у моря будет расстрелян!» Мы поднялись и пошли. Мне помогал карабкаться наверх по уступам лестницы тот самый мой незнакомец, который был в последние дни со мной. По моей скромности я не удосужился узнать хотя бы его имя. В нагрудном кармане моей гимнастерки находилась солдатская книжка на имя Михайлова Якова Ивановича — рядового.

Одолев последнюю ступеньку лестницы я увидел стоящий в пяти метрах от лестницы танк и рядом с ним рыжего немца в одних трусах и сапогах и направленный на меня автомат. Меня поддерживал мой незнакомец. Я поднял обе руки, а он поднял правую руку, т. к. левой поддерживал меня. Немец стволом автомата сделал знак «проходите». Мы прошли в 2-3 метрах от него. Другие немцы показали нам направление, куда идти. Отовсюду в этом же направлении шли наши солдаты. Когда мы достигли необходимой площадки, другие немцы дали нам знак «садись».

Сбор военнопленных шел очень быстро. Часа через два на сборной площадке сидело 15 — 20 тысяч человек. Появился переводчик, говорящий по русски. Немцы заволновались, ожидая чего-то. Это «что-то» не замедлило появиться. Это был взвод автоматчиков с большими немецкими овчарками, которые окружили всех пленных по периметру площадки. Вскоре к площадке примчались несколько легковых, с открытым верхом, автомашин. В каждой из них сидело по 2-3 высших немецких чина, увешанных крестами. В первой машине сидел главнокомандующий группой войск, взявших Севастополь, генерал-фельдмаршал Манштейн — ярчайшая звезда немецкого генералитета. С ним в машине сидел еще один генерал, возможно, его адъютант. В машине находились две громадные собаки, одна из которых выделялась необыкновенным окрасом (коричневая с белыми пятнами). Пассажиры из первой машины даже не ступили на землю. Они смотрели на пленных. Один через лорнет, другой — через маленький бинокль. Были они всего минут 10 — 15, в течении которых к ним подбегали высокого ранга офицеры, видимо, для получения указаний. Вскоре весь автокортеж умчался в город.

И началось! Переводчик в мегафон объявил: «Евреи, выходите! кто не выйдет и будет нами опознан, будет расстрелян на месте!» Медленно начали выходить люди в офицерской форме. Среди вышедших я узнал своего комиссара батальона Бунивера. Через десяток минут немцы бросились в сидящую толпу и пинками и прикладами вытолкнули еще человек 20. Всего на сборной площадке оказалось евреев человек 40. Команда автоматчиков с собаками отвела эту группу на расстояние 250-300 метров и на виду у всех расстреляла.

Последовала новая команда переводчика: «Комиссары и политруки, выходите! Кто не выйдет добровольно, будет расстрелян!» Начали выходить политработники. Их набралось более сотни, хотя точных данных я не имею. Команда автоматчиков с собаками окружила их, заставила построиться в колонну по пять человек и увела. Потом я узнал, что все они оказались в тюрьме и дальнейшая их судьба мне неизвестна, хотя ходили слухи, что они были уничтожены в тюрьмах на румынской территории, а некоторые прошли все муки ада в лагерях уничтожения в Германии.

Последовала новая команда: «Офицеры всех рангов, выходите! Кто не выйдет и будет нами обнаружен, тот будет расстрелян на месте!» Вышла весьма значительная группа, ориентировочно человек 800-1000. Тем же способом их увели в сторону города. О судьбе их во время войны я ничего не знал. После победы, в 1947–1960 гг. мне приходилось встречать представителей командного состава. Я узнал, что некоторые из них были уничтожены немцами, большинство же было освобождено из немецких лагерей нашими войсками, которые передали их руководству НКВД - КГБ. Все они были судимы за «измену Родине», получили срок от 8 до 15 лет с отбыванием в лагерях. Многие из них погибли в ГУЛАГах Колымы, Норильска и других местах своей Родины. Только некоторым довелось выйти и быть реабилитированным.

На поляне оставалась еще очень большая группа рядовых, многие из которых были ранены и имели вид голодных, полураздетых людей, судьба которых была неопределена. Всех подняли на ноги, построили в колонну по пять, окружили автоматчиками и собаками и повели в сторону города Севастополя. Вечером нас загнали за колючую проволоку и оставили в покое до утра. Разумеется, никто и не подумал накормить нас и дать воды. Спать пришлось прямо на голой земле.

Утром 5 июля нас подняли, построили в колонну и в том же сопровождении повели далее. К полудню нас привели в маленький городишко под названием Бахчисарай, воспетый пушкинским гением. Нас ввели за проволочное заграждение, устроенное на большой площади пологого склона. В пределах проволочного заграждения никаких строений не было. Вдоль проволочного заграждения с фасадной стороны протекал арык с пресной водой светло-желтого цвета. Все вошедшие в зону бросились к нему и стали жадно пить, напившись, отходили от него, а через несколько минут вновь возвращались и опять пили жадно. Сказывалось долгое отсутствие питьевой воды, а морская вода, как известно, жажду не утоляет.

Через пару часов ворота открылись и в зону въехала телега, на которой стояли две деревянные бочки, наполненные едой. Изголодавшиеся люди быстро организовали громадные очереди, мобилизовав для этого все возможности: котелки, каски, пакеты. Раздатчики орудовали черпаками, наливая из бочек еду, равно как и раздавая удары черпаками по спинам. Раздатчики были крымскими татарами. Они со злорадством кричали: «Налетай, русские свиньи! Блюдо из лучшего ресторана Ялты». Это была холодная не кипяченая вода, в которой были разболтаны отруби и больше ничего, даже не посоленная. Так мы жили пять дней — днем страдали от жаркого солнца, а ночью стучали зубами от холода и ливневых дождей. Днем нам запретили подходить к арыку для питья. Всякий, кто подходил, рисковал быть застреленным, в результате чего весь день нас мучила жажда.

На пятый день, примерно 10 или 11 июля было объявлено, что будет формироваться команда для работ. Каждому, надеясь на лучшее, хотелось покинуть лагерь. Вскоре начали выпускать за ворота по пять человек, набрали тысячу человек, и ворота захлопнулись. Я в это число попасть не смог, хотя и прилагал немалые усилия. Первая тысяча ушла без меня, куда — неизвестно. Через некоторое время начали формировать вторую колонну, в которую я также не попал. Я попал только в третью колонну.

Впереди шло несколько автоматчиков, замыкали колонну автоматчики с собаками, по бокам нас охраняли немцы с собаками. Колонну вывели на асфальтовое шоссе Бахчисарай-Симферополь. Задняя охрана немцев включала несколько автоматчиков на велосипедах. Была дана команда «бегом». Мне было тяжело так передвигаться из-за раненой ноги. Колонна стала растягиваться. Тогда немцы пристрелили трех отстающих, это подействовало. Через несколько километров они повторили. Расстреляли еще несколько человек и темп передвижения возрос.Таким образом мы пробежали 22 км — половину пути. Нас остановили возле какого-то безымянного ручья, дали полчаса на отдых. Мы напились воды из ручья, посидели и даже полежали. И снова в путь. В том же темпе мы пробежали остающиеся 20 км.

Колонны ввели в большой двор, огражденный 3-х метровой кирпичной стеной (г. Симферополь). Во дворе было несколько водопроводных колонок и длинные здания типа бараков. Это был бывший симферопольский склад хлебопродуктов. Через 2-3 часа нам впервые выдали буханку белого хлеба на четырех человек и четыре чайных ложки патоки тоже на четырех человек. Мы вольно ходили по двору, грелись на солнце, спали в тени зданий. Разбинтовав ногу, я увидел, что рана загноилась, вокруг раны было множество вшей. Я очень тщательно выстирал бинт, а потом под сильной струей промыл рану, оставив ее открытой до высыхания бинта. Еще большее удивление вызвало появление русских в белых халатах, которые несли с собою два ведра какого-то раствора. Они прямо во дворе мазали раны и обязательно давали каждому полстакана раствора марганцовки для предупреждения дизентирии. Моя рана была еще не забинтована и подверглась санитарной обработке, после чего я её перебинтовал.

Наше новое «жилище» показалось нам сущим раем. Кормили нас хоть и простой, но вполне доброкачественной пищей, немецкая администрация и охрана в лагере нам не докучали.

Но хорошее отмеряется малыми дозами. Через пять дней нас построили в колонны, пересчитали и повели на погрузочную площадку железной дороги, где нас ожидал длинный состав товарных вагонов. Вскоре состав тронулся в неизвестном направлении.

Не помню, сколько часов мы ехали, но не более двух суток. Рано утром нас выгрузили и колонна двинулась в город Херсон, где ввели нас во двор местной тюрьмы. Мы пробыли там остаток дня прибытия и ночь, а утром следующего дня нас вывели из тюрьмы и под охраной повели на запад. Знатоки этих мест пустили слух, что колонну вели в Одессу, как рабов, обещанных Антонеску. Впоследствии оказалось, что вели нас в город Николаев, который был в 120 км от Херсона. Вели нас со скоростью 30 км в день. За нами шли подводы с продовольствием; у каждого селения нас ожидали толпы сердобольных украинских женщин, раздававших всякую снедь: отварной картофель, овощи, пышки, пирожки, молоко и т. д. В общем, мы не голодали.

Было две попытки побега, которые закончились плачевно. Бежавших всенародно секли кнутами, а двух организаторов побега расстреляли.

На второй день пути мне повезло — недалеко от меня остановилась порожняя подвода, на которой ранее везли продукты. Управлял лошадьми старый немец в форме Вермахта. Он присмотрелся к колонне и пальцем показал мне и еще двум, тяжело идущим раненым, чтобы мы заняли место в повозке. Возница довольно понятно изъяснялся на русском языке. Он оказался гражданином Австрии, которая была захвачена немцами. Не скрывал, что не переносит «швабов», пояснил, что в первую Мировую войну был взят в плен русскими, работал где-то в донских степях и очень уважительно относился в разговоре к русским людям. Он даже дал нам по сигарете. Он объяснил, что нас ведут в город Николаев на работу по восстановлению города. С ним мы проехали оставшиеся 80 км.

Нас привели в город Николаев и разместили в поселке Тимвод, который ранее принадлежал судостроительному заводу. Весь поселок состоял из множества двухэтажных бараков, обнесенных по контуру толстенной и высоченной кирпичной стеной. На стене была надпись метровыми буквами «лагерь военнопленных». Разместили нас по шесть человек в комнате площадью 16-20 квадратных метров. Ежедневно на шесть человек приносили две буханки белого хлеба (300-350 г. на человека). Как и ранее, на каждого человека выдавалась одна чайная ложка патоки или заменялось это ложкой маргарина. Общий стол (дважды в сутки) состоял из овощной баланды ничем не заправленной. Пищеблок находился во дворе, рядом с ним была довольно внушительная свалка отбросов. Питания не хватало, но поддерживать жизнь можно было. Были такие пленные, которыми руководил только желудок, а не разум. Они вечно рылись в отбросах, приобретали дизентерию и погибали. В тяжелых случаях дизентерии немцы, опасающиеся эпидемии, еще живых грузили на подводы и вывозили на кладбище, расположенное за стеною лагеря, и хоронили живых. Меня такая перспектива не устраивала, и я взял себе за правило, что лучше быть голодным, но здоровым и живым. Этому правилу я строго следовал.

Посреди городка была площадь, именовавшаяся «аппельплатц», где нас ежедневно по утрам’ строили, считали, нарушителей режима пороли плетьми, беглецов, пытавшихся удрать, вешали на стоящей на площади виселице. Тут же зачитывали приказы и распоряжения коменданта лагеря.

Однажды, в конце июля, нам объявили, что скоро предстоит для нас работа, в связи с чем будет сделана перепись покомнатно, где должна быть указана рабочая специальность. Мне пришлось задуматься, т. к. я до армии нигде не работал и специальностями не владел. При составлении списков я указал специальность маляра, надеясь, что кисточкой-то махать я сумею. Вскоре нас, человек 200, привели на вокзал и разместили в товарных вагонах, стоявших на запасном пути. На каждом вагоне обозначили специальность: «маляр», «сапожник», «токарь», «пекарь». Вагоны снаружи запирались на замок. Весь состав охранялся только немцами. Но работать маляром мне не пришлось, а пришлось работать лопатой, ломом и киркой, разбирая завалы. рухнувшей кровли и стен после бомбежек. Работа началась числа 15 августа. Нас выводили небольшими группами, человек по 10-20. Охранял группу, как правило, украинец, состоявший на службе у немцев.

Я принял решение — бежать во что бы то ни стало. На мое счастье один из конвоиров, молодой симпатичный парень, Назаров Николай, живший в г. Николаеве по улице Морской №, затеял со мной разговор, пытаясь выяснить, офицер я или нет. Я сказал ему, что я офицер, после чего он предложил мне бежать, обещая оказать возможную помощь. В очередное свое дежурство он принес сумку от противогаза (такие сумки были у многих военнопленных), в которой были подержанные полуботинки, легкие брюки и малинового цвета выцветшая сорочка. Он сообщил мне свой адрес, куда я мог прийти после побега. Я составил дерзкий план побега в утренние часы прямо от охранявшего наш вагон немца. Датой побега я определил 1 сентября 1942 г. Вечером я, отдав свою пайку хлеба, подстригся, побрился и тщательно умылся под краном. Наш вагон был крайним и находился в 50-70 метрах от типовой станционной железобетонной ограды, высота которой была 2 — 2.5 метра. 1 сентября, рано утром, часов в шесть, нас построили перед вагоном, я занял место в заднем крайнем ряду. Моросил дождь, еще не поднялся туман. Я пристально наблюдал за поведением охранявшего нас немца. Он стоял напротив центра вагона, медленно и лениво вращал головой, бросая взгляд направо, вдоль всего состава, потом медленно поворачивал голову налево. Как только он начал поворот головы направо, я бросился налево, понесся вихрем к заветной стенке. Достигнув ее, я на руках легко перемахнул стенку.

На мое счастье на другой стороне был грузовой двор, по рельсам которого сновали маневровые составы. Ухватившись за поручень тормозной площадки, через несколько минут я был уже далеко от места побега. Находясь на площадке движущегося состава, я начал лихорадочно переодеваться. Как только состав замедлил движение, я спрыгнул на землю и направился в сторону открытых ворот грузового двора.

Выйдя в город, я осмотрелся, увидел старенького гражданина и подробно расспросил его, как пройти на улицу Морскую. Он спросил меня, какой мне нужен номер дома, на что я ответил, что нужен номер 11. Через час-полтора я постучался в дверь дома номер 5. Меня встретила девушка, которой я сказал условное слово: «Я от Николая.» Вечером пришел с работы Николай и объявил мне, что на следующий день отведет меня к нужному человеку. Меня привели в небольшой частный домик по улице Красногвардейской 17. Хозяин был молод и приветлив. В этой семье я прожил четыре дня, готовясь покинуть город и перейти линию фронта, либо уйти в леса Сумской области, где было развито партизанское движение. Хозяин же убеждал меня остаться в городе, где было организованное подполье, которому были нужны люди, знакомые с военным делом. Мне эти предложения были непонятны, я был далек от тех задач, которые передо мной ставились. Поэтому, поблагодарив за оказанную мне помощь, за кров, хлеб-соль и карту по маршруту Николаев-Кировоград-Сумы, я решил двигаться в леса к партизанам.

Уборка полей еще не закончилась, стояла прекрасная теплая погода. Одинокий парень с изможденным видом, с косой на плече и узелком с самой нехитрой провизией был неотличим от окружающего народа, снующего повсюду. В кармане у меня лежал пропуск на имя Назарова Николая, дающий право передвижения в пределах города. Необходимо было перейти по мосту притока реки Буг, который охранялся многочисленной стражей из состава румынской армии. Собравшись духом, я бодро взошел на мост, не вызвав подозрения охраны и благополучно перешел на другую сторону притока. Путь на север был для меня открыт, до заветной цели оставалось пройти километров 250.

В течение трех дней я достиг города Кировограда, обошел его стороной и продолжил путь. Проблем с питанием не было, т. к. в любом малом поселочке сердобольные украинские женщины не отказывали в кормежке. Кормили отличными борщами, варениками и яичницей. Почти двухнедельное голодание и месячное недоедание превратили меня в ходячий скелет, обладающий непомерным аппетитом; поглощая пищу, я не мог утолить голод. И это продолжалось не менее полуго- да. Самое страшное коварство заключалось в том, что есть нужно было понемногу, а я не придерживался этого правила. Через неделю у меня начались страшнейшие запоры, вздутия живота, сильные боли, значительно усложнившие мое продвижение к цели. Я вынужден был обратиться за помощью к жительнице одной из деревень, которая посоветовалась с фельдшером из ближайшей деревни и принесла так нужные мне снадобья. Но вслед за этим пришла другая беда — я на- чал страдать многодневным поносом.

В ста километрах от города Сумы я заметил большую концентрацию немецких войск. Хозяин, у которого я ночевал, объяснил мне, что немцы устроили блокаду лесных массивов, хватают всех кто направляется в леса без разбора. В конце разговора он сказал мне: «Поворачивай, парень, на восток. Здесь ты долго не прошагаешь». Взвесив все за и против, я принял решение круто повернуть на юго-восток в общем направлении на Днепропетровск — Запорожье, где не было интенсивного движения немецких войск в сельской местности и можно было свободно идти в сторону востока с общим направлением на Сталинград. Осенью 1942 г. немцы были у стен Сталинграда и вели бои на Кавказе в районе Моздока (на реке Терек).

Такой вариант был Плох тем, что для его выполнения нужно было пройти 1200-1600 километров пешком, но я все же вынужден был избрать этот путь. Достигнув Днепра, я переправился через него на рыбачьей лодке и взял направление на Ростов-на-дону. Не доходя до Ростова, я остановился на ночь в станице Недвиговской, где имел продолжительную беседу с местным населением. Из разговоров выяснилось, что Ростов и окрестности забиты немецкими войсками. Таким образом, вариант перехода фронта вблизи Сталинграда стал бесперспективен и опасен.

Местные жители подсказали мне другой вариант, который мне очень понравился: из Недвиговки идти на Азов, в котором немцев не было, а из Азова держать путь на поселок Белая Глина, который находился в стороне от немецких коммуникаций. От Белой Глины имелось два варианта: первый — двинуться в Ногайские степи, где фронт не был сплошным и переход линии фронта облегчался; второй — двигаться от Белой Глины в сторону Буденновска и далее на Моздок, где местность лесистая и переход линии фронта также сравнительно облегчен. Я выбрал второй вариант и направился в сторону Буденновска. В Буденновске я до этого никогда не был, но местность вплоть до Моздока я неоднократно посещал и поэтому хорошо знал. К этому следует добавить, что в Буденновске проживала моя мать и два младших брата. Где находился отец я не знал, т. к. в начале войны он был призван в армию и находился в станице Невинномысская.

28 ноября без особых приключений я добрался до города Буденновска. Расспросив жителей, я отправился по адресу, где жила моя семья. Найдя этот дом, я смело и свободно вошел во двор и попал в гущу немецких солдат, которые квартировали в этом доме. не показав своим видом смущения, я вышел со двора и вошел в соседний маленький домик, где расспросил жителей о своей семье. Мне ответили:"Как же, знаем Полину Ивановну. Они купили домик по улице Щорса возле городской тюрьмы.» Пройдя метров двести по указанной улице, я увидел на противоположной стороне улицы своего отца Петра Васильевича. Я окликнул его: «Петр Васильевич!» Он остановился, потом перебежал улицу, обнял меня, приговаривая: «Вот так встреча!» И он повел меня домой. Мы вошли во двор и начали подниматься на крыльцо. На крыльце у двери он оставил меня, шепнув: «Я пойду и предупрежу мать.» Я услышал голос отца за дверью:

— Иди, мать, посмотри, я тебе гостя привел.

Мать открыла дверь и закричала: «Сынок, милый мой!» Она вдруг пошатнулась и стала падать на пол, я еле успел ее подхватить. В доме жили: отец, мать, сестра отца — Агнесса Васильевна Корбань, эвакуированная из Нальчика, с полуторагодовалой дочерью Стеллой, два моих родных брата (Юрий 1925 г. рождения и Виктор 1927 Г. рождения). Прожив у родителей неделю и узнав о расположении войск немцев, я собрался уйти из дома и перейти линию фронта. Мать слезно умоляла меня погостить хотя бы еще неделю. Она так просила и плакала, что я остался.

Однажды отец вернулся из города в возбужденном состоянии и сказал мне что из достоверных источников узнал о том, что бои за Моздок немцы проиграли, что они отступают и что скоро в Буденновске будут советские войска. Скоро потянулись колонны отступающих немцев. Немецкие спецкоманды начали поджигать государственные учреждения и заводы, весь город был в огне. А утром в город вошли советские войска. Еще через день приехали представители власти и горвоенкомата. Я явился в горвоенкомат в первый же день, представился и попросил направления в воинскую часть. Мне ответили, что меня зарегистрировали и сказали ждать повестку. Повестка пришла через четыре дня. Я одел заплечный мешок, распрощался с родными и ушел второй раз на фронт. Было это примерно в начале декабря 1942 года. Перед самым моим уходом отец сильно заболел, стал терять голос, с постели не вставал, сильно исхудал и в начале февраля 1943 г. скончался. Юра и Виктор сами сделали отцу гроб, сами откопали могилу и похоронили отца на армянском кладбище недалеко от дома, где-то возле тюрьмы. В марте или апреле 1943 г. мой брат Юрий Петрович был мобилизован в армию и воевал где-то в Кубанских плавнях, был ранен и демобилизован. Мать осталась с младшим сыном Виктором Петровичем и прожила в Буденновске до апреля 1946 г.

12 марта 1943 г. наши войска освободили Ростов-на-Дону. Группа бывших военнопленных следовала во втором эшелоне армии-освободительницы. Мы вошли в освобожденный город на второй день после окончания боев. Город был разбит, многие крупные здания были превращены в руины, под ногами хрустело битое стекло. Нашу группу привели в уцелевшее здание авиационного техникума с небольшим двором и очень красивыми металлическими решетками ограды. У калитки и ворот стояла охрана из автоматчиков. Нас накормили и развели по комнатам, объявив, что выход в город запрещен и будет разрешен только после проверки документов, которых не было у большинства в нашей группе. Начались вопросы и допросы, написание объяснительных записок о том, где, когда и при каких обстоятельствах попал в плен, в каких лагерях содержался и т. д. Эту работу проводили работники СМЕРШа. 20 марта процедура проверки была закончена, мы ожидали назначения в войсковые части. О, как мы заблуждались! После завтрака нас построили в колонну по четыре и держали так около получаса. Часов в 10 утра появился взвод автоматчиков и взвод собаководов со злющими овчарками. Колонну вывели за ворота на грязную, слякотную дорогу. Принявший нас конвой, а это были войска НКВД, распорядился: «Всем сесть на землю! Руки за спину. Шаг в сторону считается побегом, оружие будет применено немедленно. Всякое неподчинение конвою карается расстрелом на месте!» После этого была дана команда встать, и маршировать вперед держа дистанцию. Нас провели по городу и вывели на Новочеркасское шоссе. По обочинам еще лежали латки снега, земля была напоена влагой, но день был ясный, солнечный, безветренный. Однако вскоре погода стала быстро портиться. Солнце исчезло, подул холодный встречный ветер, повалил снег, ограничилась видимость. люди шли через силу. Колонна потеряла дистанцию и растянулась. Через пару часов мы уже не видели строгого конвоя и злых овчарок. Но мы продолжали упорно идти. Хорошо, что мы знали основное направление и место назначения — город Шахты.

В Новочеркасск мы входили группами по 20-30 человек без всякой охраны. Нам пришлось расспрашивать жителей о дороге, ведущей в город Шахты. Большие группы еще более раздробились, и в г. Шахты я входил вместе с четырьмя товарищами. На сей раз мы, умудренные опытом, не спешили и пришли в часть только через три дня: отсыпались, отдыхали, чистились, отъедались. Мы пришли на пересыльный пункт НКВД, где нас ни о чем не спрашивали. Из нашей колонны, отправленной из Ростова, подходили люди еще в течение 3—5 дней. После сбора всей колонны нас построили и пешим маршем отправили в город Новошахтинск в лагерь при шахте им. Кирова. Рядовые, включая старшин, работали на шахте. Офицерский состав, начиная от младшего лейтенанта, от работ на шахте был освобожден. Мы явно. бездельничали, слоняясь по двору и лежа на нарах. Кормежка была весьма удовлетворительная, по второй группе тыла. Работающие на шахте получали дополнительное питание, но работа там была и тяжела и опасна.

Когда мне наскучило бездельничать, я обратился к руководству лагеря с просьбой отправить меня на работу в шахту, высказав свое сожаление по поводу того, что в то время, когда на фронте острая нехватка личного состава, нас удерживают без всякой пользы. Начальник лагеря ответил мне, что канцелярия ждет ответов на вопросы, которые поставлены перед службами отдела кадров СА, и что если мне надоело бездельничать, то я могу в шахту.

Я вышел на работу в шахту, где работал вначале лесогоном, потом помощником крепильщика, затем помощником машиниста врубовой машины. День ото дня отношение со стороны руководства лагеря ко мне улучшалось. Начальник лагеря при встрече подавал мне руку, подолгу задерживался со мной в разговоре, а однажды сказал: «Скоро мы расстанемся с вами. Через неделю вы поедете в воинскую часть. Компрометирующих вас материалов нет. Поздравляю вас, Евгений Петрович.»

20 сентября 1943 г. во дворе лагеря был выстроен весь личный состав. Начальник лагеря назвал фамилии 75 человек, в числе которых была и моя фамилия, и объявил о том, что всем поименованным на работу не выходить, и что на следующий день они будут направлены в воинскую часть. Сопроводительные документы будут вручены Железникову Евгению Петровичу. 21 сентября я получил пакет с документами с надписью: «Город Красноармейск, Сталинградской облас- ти, в/ч № (номера я не помню)». На словах мне пояснили, что ехать надо до Сталинграда, а оттуда пригородным поездом до города Красноармейска.

В Красноармейск мы прибыли только 25 сентября 1943 г. Нашли воинскую часть, у ворот которой стояли два автоматчика. Перед входом я построил всю толпу и проверил наличие, после чего ввел всю команду во двор. На меня произвели большое впечатление некоторые детали: находившиеся во дворе солдаты были выше среднего роста, плечисты, с прекрасной выправкой. В штабе приняли от меня пакет и сказали, что распределение по ротам будет производиться на слелующий день, а пока следует расположиться в бараке. Я задал вопрос сопровождающему: «Где вы набрали таких бравых солдат?» На что он ответил вопросом: «А знаете ли вы, в какую часть прибыли? здесь нет рядовых. Здесь все бывшие офицеры, включая подполковников. Наша часть называется 4-й отдельный офицерский батальон, который находится в резерве Ставки Верховного Главнокомандующего тов. Сталина. Только он определит, где и когда вы будете использованы, чтобы кровью смыть позор вашего плена.» В этом батальоне я прослужил до 25 ноября 1943 г. Два месяца сплошных маневров: обкатка танками, штурмы преград и т. п.

25 ноября весь батальон отправился на железнодорожную погрузочную платформу, все 800 офицеров с погонами рядовых. Погрузка прошла быстро, без сутолоки. Рядовой Железников Евгений Петрович, автоматчик 4-го отдельного штурмового офицерского батальона, лежа на верхних нарах, под стук колес мчался к фронту. Минули станцию Грязи, потом Смоленск и вот конечная станция Красное, где и разгрузились. Переждали день. Ночью местные проводники повели нас на позиции 274-0ой Ярцевскои стрелковой дивизии 113-го стрелкового корпуса, которым командовал генерал-лейтенант Олешев. Шли мы по лесным болотам и хлябям, По диким густым лесам. Через несколько часов оказалось, что проводники вывели нас не туда, куда надо. При попытке развернуться на лежневке у нас утонули обе походные кухни, в результате чего мы на два дня оказались без питания, только на третий день нам подвезли сухой паек. Когда мы прибыли на место, то оказалось, что траншеи залиты водой. Дело было перед рассветом. Немцы вели сильный артиллерийский и минометный огонь. И нам, измученным, голодным, грязным ничего другого не оставалось как спуститься в эти траншеи. Было это 29 ноября 1943 г. А 30 ноября нам предстояло штурмовать сильно укрепленную местность. По замыслу командования мы находились на острие атаки, должны были прорвать линию обороны. Для развития успеха в прорыв должны были войти две дивизии.

Больших морозов не было, но кругом лежал снег, а в воде плавали тонкие льдинки. Для обеспечения операции на 1 километр фронта было сосредоточено 300 артиллерийских и минометных стволов, десятки реактивных установок «катюш», сотни реактивных снарядов большой мощности типа «Иван Грозный», которые запускались вместе с упаковкой. Нам выдали белые маскхалаты и стальные нагрудники, которые не пробивались винтовочной пулей даже с близкого расстояния, их я видел впервые. Они несколько уменьшали потери, но очень мешали в бою. Перед штурмом предполагалась артподготовка длительностью в 2 часа. В период атаки нам должна была помогать штурмовая авиация Ил-2. В ночь перед боем мы не сомкнули глаз, стояли в траншее, вода доходила до груди. Где это происходило? Это было между Оршей и Витебском, поблизости от деревушки Лобаны.

Утром 30 ноября, после артподготовки и сигнала к атаке мы дружно выскочили из траншеи и увидели, что заснеженное предполье было абсолютно черным, перепаханное снарядами. Без боя мы заняли первую и вторую траншеи немцев, в которых находилось 10-15 немецких солдат. В третьей траншее мы взяли в плен человек 50. Наши автоматы, как и немецкие, побывавшие в болотной воде, стали отказывать. В третьей траншее мы захватили много немецких ручных гранат, которые имели длинные деревянные ручки, ими можно было драться как молотком. Немцы бежали к четвертой траншее, мы догоняли их. Перед четвертой траншеей произошел рукопашный бой, бились гранатами и прикладами. В этом бою мы взяли еще 30 человек немцев. В рукопашном бою немец ударил меня по ребрам левой стороны груди, я упал и начал задыхаться. Товарищи мои пришли на помощь, и мы вместе заняли четвертую линию траншей.

Сгустились сумерки. Мы доложили командованию обстановку и просили постановки дальнейшей задачи. Командование нам ответило, что задачу мы свою выполнили и что дивизии, которые предназначались для ввода в прорыв не готовы и будут введены позже. Нам предложили построить жесткую оборону. А как ее построить? Подвоза боеприпасов не было, артиллерийская поддержка смолкла. И справа и слева появились немецкие танки. Короче говоря, нас выбили из четвертой линии, потом из третьей, второй, и перед самой темнотой мы оказались в траншее, откуда начали атаку. Сколько в этом бою было убито и ранено, я не знаю, но знаю точно, что когда утром 1 декабря в тыловом лесочке был выстроен весь батальон, то из 800 человек, вступивших в бой, в строю осталось 37 человек. Перед этими остатками батальона во всей красе появился командир 113-го корпуса генерал-лейтенант Олешев. Если учесть его роскошные усы, бурку и папаху, то он был похох на Чапаева. В своей речи он расхваливал нас за молниеносность атаки и заявил, что такой лихой атаки он не помнит со времен гражданской войны, что мы настоящие орлы русского воинства, что он поздравляет нас с окончанием государственной проверки, что все мы награждены медалями «За отвагу» и имеем право одеть офицерские погоны. Тут же нам всем были выданы медали.

Помятуя о том, что в то время не было звания «младший политрук» или «политрук», я задал генерал-лейтенанту вопрос о том, как мне быть. Он велел одеть погоны старшего лейтенанта и дал указание отметить это в приказе. Нас отпустили.

Мы разыскали пустые землянки на возвышенном месте, где было сухо и тепло, сходили на пункт и получили сухой паек за два дня. Внешний вид каждого из нас был ужасен: болотная грязь облепила нас с головы до ног; мы были мокрыми и дрожали от холода. Почистившись и поев, мы рухнули и мгновенно уснули. Но не тут-то было, через час появился посыльный из штаба, который передал, что меня вызывают в штаб дивизии, располагавшийся в двухстах метрах от нашей землянки, возле противотанкового рва. Адъютант командира дивизии предупредил, что представит меня членам военного совета 3-его Белорусского фронта. Я вошел в большую комнату, хорошо оборудованного блиндажа, и увидел, что за столом сидят четыре генерала. Их фуражки, украшенные дубовыми ветвями, лежали на столе перед владельцами. Я представился: «Старший лейтенант Железников прибыл по вашему распоряжению.» Возникла пауза, после которой один из генералов сказал: «Что-то по погонам не видно что это старший лейтенант.» На что я немедленно ответил: «Я же не с про- гулки явился к вам и в лесу нельзя отыскать звездочек для погон.» Другой генерал, видимо почувствовав неловкость, сказал: «Перейдем к делу.» Мне начали задавать вопросы о моем образовании, особенностях характера, о желании получить новую специальность. Один. из генералов изрек, что из меня может получится хороший офицер-артиллерист, второй заявил, что у меня достаточно опыта и хорошие теоретические знания, и предложил послать меня на курсы по подготовке командиров рот и батальонов. Самый старший генерал заключил: «Не будем торопиться. Вы, старший лейтенант, подождите в передней, мы вас вызовем.» Я вышел. Через 10 минут меня вызвали и старший генерал, держа в руках бумагу, сказал, что меня решили послать в Москву на курсы усовершенствования офицерского состава 3-его Белорусского фронта для получения специальности первого помощника начальника штаба полка или начальника штаба полка. Мне дали предписание убыть в Москву на следующий день, Т.е. 2 декабря 1943 г. Документы и направление я получил в канцелярии тут же. Также мне выдали Талоны на получение продовольствия в пути следования. В душе я прыгал от радости.

Вернувшись в землянку, я лег на лежак, но уснуть не мог до самого рассвета. Подумать только! После столькой крови и мытарств судьба подарила мне возможность учиться в филиале военной академии, что в течении года я буду жить в Москве, где в Переведеновском переулке, во дворе пищекомбината им. Микояна жила Корбань Агнесса Васильевна, родная сестра моего отца. Москву я знал хорошо. Часов в 10 утра 3 декабря 1943 г. я был у армейских складов продовольствия, от которых ходили машины до Смоленска, где они загружались продовольствием. В Смоленск они шли порожняком. Устроившись в кузове одной из машин, я ждал отправки. Едва мы тронулись, как на переднем крае начался сильнейший артобстрел. Видимо, немцы готовили контрнаступление. Через пару часов машина доставила меня прямо к железнодорожному вокзалу станции «Смоленск», который был разбит, уцелел один зал ожидания, да и тот был без крыши. Оказавшись в муравейнике людей всех возрастов и званий, которые сидели, лежали прямо на бетонном полу, я быстро нашел местечко, лег на бетон и мгновенно уснул. Сколько я спал — не помню, но был разбужен стайкой девушек, разместившихся возле меня, которые объявили: «Солдатик, поезд уже подали, скоро посадка. Вы, вероятно, на Москву?» Я попытался подняться, но у меня ничего не получилось. Внутри грудной клетки разлилась боль, горло заложило, сильный отек лишил меня речи. Девушки поняли что я беспомощен. Когда объявили посадку, они помогли мне дойти до вагона, отвоевали верхнюю полку и помогли мне залезть на нее. До Москвы мы ехали четверо суток и всю дорогу они меня опекали: приносили лекарства и кипяток. Из разговоров я узнал, что все они — москвички архитекторы, что были в Смоленске по поводу восстановления города. Одна из них дала мне московский адрес и пригласила в гости после моего обустройства в Москве.

Прибыв на Белорусский вокзал, я вышел на площадь и встретил трех своих офицеров по четвертому штурмовому батальону: лейтенанта Андрея Гриня и еще двух, фамилии которых я не помню. Они тоже получили направление на учебу, куда следовал и я. В ближайшей военной комендатуре, куда нас доставил офицерский патруль т. к. ему не понравился наш внешний вид, мы узнали, что нужный нам КУОС 3-его Белорусского фронта размещается в городе Подольске. Через несколько часов мы прибыли в горох Подольск, где нам указали здание, в котором размещались эти курсы. Здание было трехэтажное, с плоской кровлей, с широкими коридорами и большими аудиториями. Командовал этими курсами полковник Хасман, факультетом начальников штабов полков и их помощников руководил полковник Кравченко, очень заслуженный офицер, который в последних боях за Москву был ранен и контужен; у него подергивалась щека, он был раздражителен до бешенства, но отходчив и справедлив. Факультет разбивался на группы численностью по 10-12 человек. Я попал в группу полковника Талиева Владимира Николаевича (по национальности он был осетин). Полковник был высокий, статный красавец-мужчина, но совершенно одинокий (его жену и единственного сына расстреляли немцы, когда захватили военный городок где-то в Белоруссии). Нашими преподавателями были убеленные сединами заслуженные офицеры, одним из которых был полковник Харитонов, служивший ранее в лейбгвардии его императорского величества. Он преподавал нам тактику боя пехоты и офицерскую этику. Сам он был образцом для подражания: мундир его всегда был отглажен, сапоги начищены до зеркального блеска, всегда он носил кавалерийские шпоры. Мы размещались в классных комнатах, где проходили занятия. Занятия ежедневно длились 12 часов, отдых давался только в воскресенье. Все житейские блага были в одном здании: столовая, где кормили три раза в день (жиденько, но вкусно), в подвальном помещении были душевые, отделанные плиткой, мрамором и зеркалами. «Слушатели» — так нас именовали, если не нарушали дисциплину, ежедневно могли пойти в краткосрочные увольнения, а те, кто увольнялся с поездкой в Москву, мог покинуть часть в 18.00 каждую субботу и вернуться только к завтраку понедельника.

В одном из увольнений с поездкой в Москву я, как обычно, решил навестить тетку и ее семью. Это было в марте 1943 г. У тетки я застал гостью — Раевскую Марию Владимировну, приехавшую в Москву в Институт усовершенствования врачей. Работала она в это время в городе Батайске, а зашла к тетке по рекомендации главного врача Батайской больницы Пантуса Петра Матвеевича, который был связан с Агнессой Васильевной узами долголетней дружбы.

Встретив Марию Владимировну я понял что это моя судьба. Завязалась переписка, которая длилась до конца войны. В декабре 1945 г. я приехал в город Батайск, разыскал Марию Владимировну и 31 декабря 1945 г. повел ее в местный ЗАГС. И сейчас (31 декабря 1995 Г.) мы готовимся отпраздновать «золотую свадьбу». 21 сентября 1995 г. я диктую, а она пишет эти строчки.

Проучившись около года, мы готовились к государственным экзаменам по 16 дисциплинам, куда входили: тактика наступательных и оборонительных боев, огневая подготовка, взаимодействие родов войск, военная топография, средства связи, химическая защита войск и другие дисциплины. Экзамены проходили в присутствии генералов штаба 3-его Белорусского фронта с участием генералов Военной Академии и под их председательством. Экзамены по всем 16-ти дисциплинам я сдал на «отлично», а по топографии и вождению войск в ночных условиях заслужил наивысшую оценку комиссии. «На этого офицера можно положиться. Он выведет подразделения в нужное место при любых обстоятельствах, " — так сказал один из членов комиссии.

После сдачи экзаменов все слушатели во Главе с преподавателями выехали в Литву в город Каунас, где разместились в бывших литовских казармах офицерского корпуса. Это на левом берегу рекиНеман, отчего эта часть города называлась Понемунь, вблизи от моста речушки Есся, притока реки Неман. Фронт стоял в нескольких километрах от города Каунас. Нас возили во фронтовые части для прохождения практики в боевых условиях. Фактически мы были наблюлателями в штабах полков и дивизий. После месячного срока практики мы вернулись в литовские казармы. Был подготовлен парад, после которого нам выдали свидетельства об окончании курсов и направления во фронтовые дивизии. Я получил назначение на должность 1-го помощника начальника штаба полка (ПНШ-1). Направили меня в 192-ю Оршанскую Краснознаменную стрелковую дивизию 113-го стрелкового корпуса, которым командовал уже знакомый мне генерал-лейтенант Олешев. Дивизией командовал генерал-майор Басанец, к которому я и попал на первичный прием. Штаты были заполнены, свободных мест ПНШ-1 в дивизии не было. Мне предложили вольную жизнь, ожидание, когда в каком-либо полку убудет ПНШ-1. А пока мне предложили следовать за штабом дивизии и ждать, что я и делал целых три недели.

Такое положение мне вскоре надоело и я обратился к командиру дивизии. В беседе со мной генерал Басанец сказал: «Ну, места нет. Я не имею права назначить вас на другую офицерскую должность. Вот вчера был ранен и отправлен в госпиталь мой адъютант, но я не имею права назначить вас даже на эту должность, Т.к. по штату мне положен адъютант со званием не выше лейтенанта, а вы — старший лейтенант. Я могу вас назначить своим адъютантом только при вашем согласии временно. Пойдите и подумайте, согласны ли вы исполнять эти обязанности.» Подумав, я решил, что это не для меня, но и бездельничать мне осточертело. Я дал согласие на временное исполнение этой должности и исполнял ее в течение двух недель. По инициативе генерала я был направлен первым помощником ПНШ-1 в 427-й стрелковый полк, которым командовал майор Никулин, начальником штаба полка был капитан Ключников Михаил Александрович. С этим полком была связана вся моя дальнейшая воинская служба. Начальник штаба вскоре погиб на пути к линии фронта. Он был разорван невесть откуда прилетевшим тяжелым снарядом. Меня перевели на должность начальника штаба полка. Это было перед самым штурмом Кенигсберга.

В осенне-зимнем наступлении 1944 г. 113-й стрелковый корпус, куда входила наша 192-я СД, стремительным наступлением и преследованием отступающего противника вышел на государственную границу с Германией в Восточной Пруссии. Впереди протекала речушка Шешупе, которую мы без большого труда перемахнули и ворвались в Восточную Пруссию. Общая нацеленность была на столицу этой земли и мы устремились на Кенигсберг — цитадель прусского милитаризма, откуда немцы угрожали своим соседям. Пора дать хоть малое представление о крепости Кенигсберг. Весь город был окружен двенадцатью мощнейшими фортами. Каждый форт имел ограждение в виде высоких кирпичных стен толщиною 3-4 метра и высотою до 4-8 метров, также имелось множество подземных переходов и подземных казарм, складов боеприпасов. В каждом форте находился гарнизон защитников численностью от тысячи до трех тысяч человек. Отступающие от границы немецкие войска укрылись в фортах, нам предстояло взять их штурмом. Каждый из 12-ти фортов имел свое имя (чаще всего имена коронованных особ).

Наш 427СП занял позиции на аэродроме Проверен, имевшем служебное здание, увенчанное готическим шпилем, на котором мы устроили наблюдательный пункт. С этого НП хорошо просматривался двор и все строения за высоченной стеной форта Шарлоттенбург, который был в восьмистах метрах от НП. С этого шпиля вела корректировку стрельб по форту приданная нам артиллерийская батарея особой мощности (калибр 300-400 мм.). Вблизи от этого форта и наших позиций было несколько небольших городков, население которых покинуло жилье и укрылось в городе. Наиболее близко от нас располагался городок Зидлунг, а чуть дальше — Медгетен. Совсем близко от наших позиций проходил судоходный канал, соединявший город с Балтийским морем. Перед выходом в Балтийское море был городок Фишхаузен, а у самого конца канала была морская крепость Пиллау. Все эти объекты пришлось брать нашей дивизии и нашему полку. Штурм Кенигсберга был назначен на 6 апреля 1945 г., а закончился 9 апреля 1945 г. полным разгромом немцев и пленением многотысячного гарнизона. 10 апреля 1945 г. наш полк был выведен из города Кенигсберг и размещен в 20 км. от города в лесу неподалеку от действующей железной дороги. Построив временные дощатые домики, мы разместились в них и приводили аммуницию в порядок, отдыхали, хорошо питались и ждали приказа. 15 апреля в нашей дивизии был назначен парад-смотр, который был проведен на высоком уровне. Нам дали понять, что в боевых действиях дивизия принимать участие больше не будет, что вскоре нас отправят на Родину, где расформируют и демобилизуют.

Шли дни, а мы все ждали. И вот настало 9 мая 1945 г. Ночью мы получили известие, что Германия капитулировала и что одержана полная победа над врагом. Я это известие получил от дежурного по штабу в два часа ночи, лежа на постели. Сон сняло как рукой. Я выскочил из палатки и из пистолета салютовал Победе. Казалось, что на нас напали: все стреляли из автоматов, винтовок и пулеметов.

12 мая 1945 г. мы Получили приказ о подготовке к выезду. 15 мая мы уже были в эшелонах и мчались под перестук вагонных колес на восток. Станцию назначения нам не называли. В Москве нам даже не дали выйти из вагонов. Стрелки перевели на Окружную железную дорогу и далее без передышки помчали нас на восток. О конечном пункте нам каждый день говорили разное: то Тюмень, то Новосибирск, то Иркутск, то Чита. И вот однажды утром мы проснулись и увидели, что находимся в какой-то пустынной степи, а вдоль эшелона гарцуют на лошадях мужчины, женщины, дети, что-то кричат на непонятном нам языке. Из всех криков мы поняли одно, что эшелон находится за границей СССР в Монгольской народной Республике. Вскоре наш эшелон тронулся и прибыл в город Баин-Тумень. Никакого города на самом деле не было, а были лишь станционные здания и голая пустынная степь. Мы разгрузились и взялись за лопаты чтобы построить землянки. На другой день, когда мы проснулись и вышли из землянок, то увидели сотни юрт монголов. Командование сказало нам, что мы тут задержимся до расформирования и демобилизации. Эшелоны прибывали ежедневно. Около 10 дивизий разгрузилось на этой станции, сотни танков и тысячи артиллерийских орудий заполнили степь. Мы недоумевали, для чего это нужно. Мы тогда не могли даже подумать, что нас привезли на вторую войну, что нам предстоит «легкая прогулка» по Маньчжурии и «проверка боеспособности» квантунской армии японцев. С первых же дней прибытия во всех подразделениях дивизии началась усиленная пропаганда. Всему личному составу внушалась мысль, что квантунская армия очень сильна и имеет мощное первоклассное оружие, что границы Маньчжурии укреплены тысячами долговременных точек сопротивления и укомплектованы командами «смертников», что на территории Маньчжурии имеются сотни подземных аэродромов, на которых базируются многочисленные авиационные средства, отличные по своим тактико-техническим данным. Нам внушали, что на Большом Хингане укрепления укомплектованы «смертниками», прикованными цепями к пулеметам и пушкам, и что штурм их будет весьма тяжелый и кровавый. Я, как и многие другие офицеры, не верил всем этим «сказкам». Интуитивно мы чувствовали, что эта пропаганда ничуть не отличается от недавней пропаганды о немецкой армии, немецких городах и поселках.

Чрез пару недель после прибытия в Монголию нас начали выводить на исходные рубежи для наступления. Вскоре было опубликовано заявление Советского Правительства о вступлении СССР в войну против Японии. Однажды утром я повел группу офицеров на рекогносцировку. По склонам Большого Хингана мы поднялись на высоту до 1000 метров, осмотрели подходы к границе, определили маршруты наступления и сели передохнуть. Солнце только-только поднималось. С нашей высоты были видны многочисленные колонны танков и автомашин с прицепленными артиллерийскими орудиями. С подъемом солнца в сторону границы прошли многочисленные эскадрильи советских бомбардировщиков, потом их сменили штурмовики в сопровождении истребитлей. Так я встретил начало советско-японской войны. Через два часа наши войска пришли в движение. Мы начали спуск к подножию Большого Хингана. Для нашей дивизии и полка этот манчьхжурский поход оказался почти бескровным. В тот же день мы овладели укреплениями японцев на границе Большого Хингана. Мы увидели убитых японцев и брошенную технику: орудия начала века, винтовки 50 — 60 летней давности. Нам придали автобатальон, на машины которого мы погрузились и бросились в погоню за удиравшими японцами. Примерно 30 км., не встречая сопротивления, мы гнались за японской армией. Достигнув столицы провинции Же-Хе, городка Таоянь, лежавшего в котловине гор, мы встретили слабое оборонительное сопротивление: из городка было сделано несколько артиллерийских выстрелов по нашей колонне, в результате чего один человек был убит и двое, но (?). Мы остановились и рассредоточились, приготовившись к серьезной атаке. Наша многочисленная дивизионная артиллерия дала по городку два мощных залпа. Уже после первого залпа на крышах всех домов были вывешены белые флаги. Колонна наших войск спустилась в город, где на площади стояло 5000 японцев и лежала груда оружия.

В этом городке произошел интересный эпизод. Осматривая город, мы наткнулись на здание банка, внутри которого мы обнаружили мешки с денежными знаками — юанями. Считая, что это уже макулатура, мы потоптались, попинали носками сапог мешки и ушли. Кто бы мог подумать, что через две недели мы будем получать денежное содержание, наполовину состоящее из этих самых юаней. Я получал 1500 рублей советских денег и 1500 юаней, которые были ценнее наших рублей (за 200 юаней можно было купить меховое кожаное пальто, а метр шелка стоил всего 5 юаней). Мы были очень смущены и сожалели, что не взяли себе по мешку в банке.

Путь до Мукдена был таким-же легким и бескровным. За всю кампанию 427 СП понес потери в числе всего 11 человек, большинство из которых погибло по собственной глупости. Тяжелым было то, что до Мукдена и при возвращении на Родину пришлось топать пешком почти 2000 км. Только на отдельных участках нам давали автомашины, которые подвозили нас на 100-150 км. После Таояня, на пути к Мукдену, в каком-то маленьком городишке пришел приказ о присвоении мне звания капитана. Командир дивизии сказал мне, вручая орден Красной Звезды: «Награждаетесь за мужественное поведение в походе.Я часто видел Вас в строю среди солдат, хотя Вы имели верховую лошаль и тачанку.»

Не доходя до Мукдена 10 км. наша дивизия была остановлена. В Мукдене была принята капитуляция Квантунской армии. Это произошло 3 сентября 1945 г., но мне не пришлось присутствовать при сдаче в плен самурайских генералов, которая происходила в самом Мукдене.

Наш 427 СП был остановлен на станции Оловянная, где и началась демобилизация всей 345-й дивизии. Я был направлен в 23-й ОПРОС (Отдельный Полк Распределения Офицерского Состава), который располагался в поселке Песчанка в 8 км. от города Читы. Предварительно я должен бы сдать архив 345СД в городе Куйбышеве. В помощь мне было выделено 2 рядовых, один из которых был моим ординарцем. Кроме того, мне было разрешено после сдачи документов убыть в краткосрочный двухнедельный отпуск в город Батайск, где проживала моя будущая супруга Мария Владимировна Раевская. 31 декабря 1945 г. в городе Батайске я оформил законный брак с Марией Владимировной, которая взяла мою фамилию. Брак был оформлен по офицерскому удостоверению личностьи и еще лет 20 в паспорте моем жена не числилась, но однако мы прожили вместе 50 лет.

10 января 1946 г. я прибыл в Читу и встал на учет в 23-м ОПРОСЕ. В феврале 1946 г. в штабе Забайкальского военного округа мне предложили должность начальника штаба полка мотодивизии в части, расположенной на Курильских островах. Но было условие — семью не брать. Я отказался и меня демобилизовали.

Две войны были закончены. За бои против немецко-фашистских войск я был награжден медалью «За Отвагу», орденом «Красная Звезда», орденом «Отечественная Война» I степени, медалью «За победу над Германией», медалью «За оборону Севастополя» и медалью «За взятие Кенигсберга». За участие в войне против Японии я был награжден орденом «Красная Звезда» и медалью «За победу над Японией». В мирное время мне вручались медали к юбилейным датам победы над Германией. Второй орден «Отечественная Война» I степени я получил уже в Красноярске к 40-летию победы над Германией.

2-31 2-32

Мирная жизнь

В середине февраля 1946 г. меня вызвали в штаб округа, где молча сунули два фолианта. Ткнув пальцем, полковник буркнул: «Распишитесь!» В этих книгах значилось, что мне положено выходное денежное пособие в сумме 65 000 рублей, сухой паек на 15 суток, отрез на пошив мундира и шинели — подарок американской армии и еще один отрез — подарок от английского правительства. Я купил два чемодана, в которые еле втиснул все что мне дали. Мне выдали проездные документы до станции Батайск Северо-Кавказской железной дороги. В конце февраля я покинул Читу. Стоял дикий мороз за 50 градусов. С большим трудом, дав взятку проводнику, я сел в поезд, который тогда шел до Москвы 12 суток.

В Батайск я прибыл в конце марта 1946 г. меня встретила моя теща — Софья Михайловна Раевская, которая проживала в то время по улице Ворошиловская 130. Из разговора с ней я узнал, что моя жена находится в санатории города Таганрога, куда попала после болезни. Я сказал, что готов ждать ее возвращения, но теща меня не послушала и дала телеграмму. К вечеру Мария Владимировна уже была дома. Вскоре я съездил в г. Буденновск Ставропольского края и привез свою мать Полину Ивановну. 26 мая 1946 г. я вышел на работу на должность завотделом подсобных предприятий Батайского горкомхоза. Таким образом, закончив все свои воинские дела, я «перековал мечи на орала» и начал гражданскую жизнь.

5 марта 1947 г. у нас родилась очаровательная девочка-смуглянка весом 3 кг. 150 г. и ростом 51 см. Назвали мы ее Татьяной, что в переводе означает «устроительница всех дел». 16 октября 1954 г. у нас родился сын, который весил 4 кг.600 г. и которого нарекли Игорем.

до 1957 г. наша семья проживала на частных квартирах города Батайска. В городе я работал на различных должностях: начальником ремстройконторы горкомхоза, электромонтером мостопоезда № 403, электромонтером электроцеха НОД-2, электрообмотчиком 6-го разряда ростовских электромеханических мастерских, слесарем-электриком 7-го разряда, старшим техником, лаборантом электроиспытательной лаборатории Северо-Кавказской железной дороги.

23 августа 1951 г. я уволился по собственному желанию и поступил в Новочеркасский инженерно-мелиоративный институт, который находился в г. Новочеркасске по улице Пушкинской. Институт я закончил с отличием в июле 1956 г. 5 июля 1956 Г. я был зачислен старшим техником в Государственный проектный институт «Водоканалпроект» в городе Ростове и немедленно командирован в Алтайский край в г. Рубцовск, где проводил изыскания места водохранилища на реке Алей. 20 ноября 1956 г. я был переведен на должность инженера ВИК (Водопровод и Канализация), где и проработал до 10 октября 1957 г. Уволился в связи с заключением трудового договора моей жены и отъезда в город Магадан.

Жена моя работала в Батайске начиная с марта 1943 г. врачом маляриологом, заведовала малярийной станцией, затем заведующей паразитологическим отделом горсанэпидстанции. 27 сентября 1957 г. она заключила договор с магаданским облздравотделом и уже 30 октября 1957 г. была назначена на должность эпидемиолога областной санэпидстанции, а затем в ноябре 1963 г. переведена на должность заведующей эпидемиологического отдела. С этой должности в мае 1977 г. она ушла на пенсию.

В Магадан мы ехали тремя этапами. Первый, от Батайска до Москвы, где сделали краткосрочную остановку примерно на неделю. Из Москвы мы выехали поездом до Владивостока, где ожидали очередного рейса теплохода (парохода) из г. Находки в бухту Нагаева. Мы провели там до двух недель в ожидании, живя на квартире у родного дяди Марии Владимировны Юрия Михайловича Фивейского. 25 октября на теплоходе «Русь» («Каширстрой»?) мы отправились в бухту Нагаева. Шли морем четыре-пять суток и прибыли в порт назначения 29 октября 1957 г. В Магадане было очень холодно, была дикая пурга, повсюду были глубокие сугробы. Вещи сбросили прямо в снег. Мы не учли, что нас может встретить такая погода, поэтому мы и дети были очень легко одеты. На Игоре вместо нормальной теплой зимней обуви были летние туфельки.

Квартиры не было. Вся надежда возлагалась на клочок бумаги с адресом (своеобразное рекомендательное письмо), который я получил в Ростове от студента, с которым я был едва знаком. Студента этого звали Эдуард Кучегура. Мать Эдика жила в Магадане по улице Коммуны 10 кв. 1 и работала продавцом в продовольственном магазине. Надежда Григорьевна Кучегура жила в деревянном двухэтажном бараке и имела две комнаты площадью 20 и 9 квадратных метров. Маленькую комнату она любезно предложила нам, разрешив пользоваться большой комнатой в ее отсутствие. Мы разместились всей своей семьей в девятиметровой комнате на двух железных кроватях. У нее мы прожили около двух лет и расстались друзьями. Милая добрая женщина!

После настоятельных требований мне, работавшему в то время старшим инженером ГПИ «Дальстройпроект», дали комнату в одноэтажном доме барачного типа по улице Загородная 14 комната 26 размером 15 квадратных метров. Рядом с нашей комнатой была большая общественная кухня на 13 квартир, в которой был кран холодной воды.

Рядом с кухней располагался общий туалет. Горячего водоснабжения в доме не было.

Таню мы определили в 4-й класс школы №, а Игоря устроили в детский сад № 11, затем перевели в детский сад недалеко от облсанэпидстанции. Впоследствии Игорь учился в школе № 2, которую и закочил.

В конце 1962 г. мы наконец получили благоустроенную квартиру по адресу: ул. Горького 7, кв. 22, где и прожили до декабря 1977 г. Отправив двумя контейнерами вещи морем, 4 декабря мы вылетели в Красноярск самолетом Ил-18. Предварительно мы произвели обмен магаданской квартиры на однотипную в Красноярске по улице Матросова 12. Приехав в Красноярск, мы остановились у Тани, которая была в то время на последних днях беременности. Ночью 8 декабря мне пришлось вызвать «скорую помощь» и отправить ее в роддом. 9 декабря у Тани родился второй сын, которому дали имя Евгений. Еще до отъезда в Красноярск Мария Владимировна, будучи в отпуске, приобрела садовый участок в товариществе «Склад топлива» Красноярской железной дороги, за который уплатила 2200 рублей. В выборе и оформлении сада ей помогал зять Геннадий Васильевич Пучкарев.

В 1972 г. Игорь закончил магаданскую среднюю школу № 2, После чего им была предпринята первая попытка поступления в МФТИ (экзамены в МФТИ принимались во Владивостоке на месяц раньше чем в Москве). После неудачной попытки он с матерью отправился в Москву, где сдавал экзамены в МИЭТ (г. Зеленоград). Там его ожидала очередная неудача. После этого он вернулся в Магадан, где был призван на военную службу в ракетные войска ПВО и был отправлен в учебный отряд, располагавшийся на станции Раздольное Приморского края, где и прослужил 6 месяцев. После окончания «учебки» ему присвоили звание младшего сержанта. Вскоре его отправили для продолжения службы в ракетный полк ПВО в г. Магадан, где он и отслужил до демобилизации. Домой Игорь пришел во время торжественной демонстрации 1 мая 1974 г. (это ошибка я был демобилизова 11 ноября 1974 г.) Пробыв дома несколько дней, он выехал в Москву, где, пользуясь льготами, поступил на подготовительные курсы в МИЭТ. Через год (примерно полгода) после окончания этих курсов он был зачислен на 1-й курс МИЭТа без экзаменов. Закончил он этот институт в 1979 г. (в 83-м) и получил направление в Северное (Сибирское отделение) отделение филиала Академии Наук СССР в г. Красноярске, где начал работать младшим научным сотрудником на вычислительном центре.

Потомки вполне резонно могут задать вопрос по поводу причин, толкнувших семью Евгения Петровича на столь отчаянный шаг — отважиться на поездку в район Крайнего Севера с двумя маленькими детьми (Тане было 10 лет, а Игорю — 3 года). Было ли это расчетом или легкомысленным безрассудством. Жизнь в Ростовской области была очень тяжелая, питание стоило очень дорого, снабжение было отвратительное, поэтому все свободное время было занято поиском продуктов питания. За 12 лет супружеской жизни мы, отказывая себе во всем, смогли приобрести железную кровать, диванчик и шифоньер кустарной работы. Семья обносилась окончательно. Квартиры не было и перспективы тоже. Вот из-за всего этого и хотелось если не в петлю, то бежать на край света.

Представитель магаданского облздравотдела в г. Ростове т. Сартан предложил Марии Владимировне коэффициент к зарплате 1.7, надбавки по 10% через каждые полгода, в перспективе квартиру, а также «подъемные» для переезда семьи в г. Магадан и провоза вещей единовременно 30 000 рублей. Договор заключался на 3 года, после чего мог быть расторгнут. По словам представителя, снабжение Магадана велось по высшей категории. Мы не верили, но решили рискнуть.

После переезда от «подъемных» у нас осталось только 12 000 рублей. Цены в магазинах в то время были такие (цена за килограмм): мясо говяжье — 2р.20к., мясо баранины — 3р., икра красная — 4р.50к., горбуша соленая — 67к., балык кеты — 4р. Обилие продуктов и цены на них нас просто поразили. Яблоки китайские высшего качества стоили 1р. за кг. Мы брали их ящиками по 20 кг. В магазинах продавцы уговаривали покупателей взять хотя бы 100 г. икры: «Жаль бедную, сохнет в бочках.»

В договоре было указано, что отпуск предоставляется один раз за 2.5 года работы и при уходе в отпуск оплачивается проезд в любой конец Советского Союза (бесплатный проезд — раз в три года). Длительность отпуска 66 рабочих дней за каждый проработанный год, а за два с половиной рабочих года выходило 165 рабочих дней, Плюс дорога туда и обратно, плюс выходные и праздничные. Общее время отдыха составляло, таким образом, 8 месяцев. В первый же месяц мы получили зарплату (Евгений Петрович — 1800р., а Мария Владимировна — 2000р.). С этого времени семья стала хорошо питаться, появились излишки денег, и исчезла проблема, как дожить до зарплаты.

В конце нашего пребывания в Магадане общий заработок составлял 1200 руб. новыми деньгами, что позволяло откладывать на счет в сберегательной кассе 200 — 300р. ежемесячно. Это дало возможность одеваться, ездить регулярно в отпуск, отдыхать на Черном море (Сочи, Лоо), покупать мебель, помогать родственникам и детям, которые учились в институтах.

В первый отпуск мы отправились на теплоходе «Каширстрой». Ввиду того, что администрация нарушила договор, мы имели право расторгнуть договор и вернуться в г. Батайск. Отпуск мы проводили в г. Ростове, Ейске, Москве, Владивостоке. Насмотревшись на тяжелые условия снабжения этих городов, мы решили вновь вернуться в Магадан, заключив договор на очередной 3-х летний срок. В конце этого срока мы получили квартиру в г. Магадане, чем были вознаграждены за пятилетнее терпение.

После возвращения в Магадан Мария Владимировна, оставив меня с детьми, отправилась в двухнедельную командировку на Чукотку. Такие командировки случались несколько раз в год за весь период работы в Магадане. На хозяйстве дома оставалась подрастающая Танюшка. До 1 января 1965 Г. Евгений Петрович работал в здании института «Дальстройпроект» сначала старшим инженером-гидротехником, а затем начальником технического отдела. С января 1965 г. перешел на работу в отдел изысканий этого же института. С этого времени начались бесчисленные и длительные командировки по населенным пунктам магаданской области, Чукотки и Якутии. Проводилась работа по изысканию строительных площадок. Проще назвать пункты где я не был.

12 лет я был только гостем в своей семье, когда приезжал с отчетами, получал задания, а затем летел самолетом, трясся в вездеходах, на лошадях или оленьих упряжках. Последние два года из Магадана не выезжал, работая начальником комплексной центральной экспедиции на Новой Веселой, которая располагалась на берегу бухты Гертнера по соседству с рыбокомбинатом. Там я занимался ремонтом автомашин высокой проходимости (вездеходы, буровые установки), а также разработал и осуществил в металле шурфопроходочную машину. 10 лет в бесконечных поездках, частая перемена мест базирования партии, тяжелый рабочий коллектив к 50 годам вымотали последние силы и привели меня к твердому убеждению что нужно уходить на пенсию, на отдых. И вот 5 декабря 1977 г. мы оказались в Красноярске и подвели тем самым черту своей трудовой деятельности.

Год после приезда мы были заняты строительством на садовом участке, воспитанием младшего внука Жени и восстановлением здоровья. Через два года мне надоело безделье, и я решил пойти работать на красноярский радиотехнический завод, куда был принят 29 февраля 1980 г. на должность электромонтера по обслуживанию оборудования высоковольтных подстанций, где проработал до 10 ноября 1982 г. В это время я почувствовал быстрое ухудшение зрения. Работать стало опасно и я подал заявление об увольнении. Через полгода я полностью ослеп, появилась плотная катаракта обоих глаз, наступило «темное время», когда я не мог обходиться без поводыря.

Мы обратились в красноярский глазной центр, а точнее в третье отделение, которым заведовала Валентина Николаевна Маркина. Она сделала мне операцию по удалению катаракты на левом глазу и вставила искусственный хрусталик. Через два месяца в этом же отделении была сделана такая же операция на правом глазу. Правый глаз оперировала врач-окулист Лариса Петровна Пац. Эта операция также закончилась успешно. В ходе операции выяснилось, что левое веко поражено раковой опухолью — меланомой. Для удаления опухоли Маркина В.Н. сделала дополнительную операцию, после которой было проведено лечение (мне замораживали ткани жидким азотом и провели несколько сеансов точечного радиологического облучения). В результате принятых мер я был выписан с хорошим зрением на оба глаза без ношения очков. После восстановления зрения мы с Марией Владимировной поступили на работу вахтерами в Красноярское Хореографическое училище. Материальной нужды мы не ощущали, но безделье нас угнетало. Это было наше последнее место работы. Мы закончили работать там в 1988 г. и с этого периода находились на пенсии.

По состоянию на сентябрь 1995 г. мы живем вполне обеспеченными пенсионерами. Евгений Петрович получил инвалидность I группы и как ветеран Отечественной войны, имеющий рабочий стаж 51 год, получает пенсию 780 000 рублей. Мария Владимировна, имеющая рабочий стах 50 лет, получает пенсию 375 000 рублей. общий доход составляет 1 155 000 рублей. Чтобы понять, много это или мало, приведу некоторые цены на продукты питания (сентябрь 1995 г.): хлеб - 2.300 руб., масло — 21.000 руб. (за кг.), молоко — 1.700 руб. (за литр), мясо — 14-15 тыс. руб. /кг.

Великим благом нашей семьи является то, что в Красноярске живут все три семьи: семья Железникова Евгения Петровича, семья Железникова Игоря Евгеньевича и семья нашей дочери Татьяны Евгеньевны Пучкаревой. Мы встречаемся не реже чем раз в неделю, по телефону ведем разговоры ежедневно. При затруднениях мы оказываем содействие друг другу, при этом никто ничего не жалеет. До сих пор мы, старшее поколение, не ощущаем себя забытыми или брошенными, радуемся успехам своих детей и внуков. Не это ли является высшим человеческим благом, счастьем всего семейного клана?

В заключение еще раз о наших детях и внуках. Наша дочь Татьяна, как я уже писал, родилась 5 марта 1947 г. в городе Батайске. 11 классов она закончила в школе №1 г. Магадана. В 1970 г. в г. Владивостоке Татьяна закончила финансово-экономическое отделение Дальрыбвтуза и выехала на работу в г. Красноярск. В 1968 г. во Владивостоке она вышла замуж за Геннадия Васильевича Пучкарева, который в то время проходил там воинскую службу. 19 декабря 1968 года у них родился сын, прекрасный черноволосый смуглый мальчуган, которого назвали Олегом. Это наш первый внук. Еще до годовалого возраста его привезли в Красноярск в семью Пучкарева Василия Ивановича и Анны Ивановны. В Красноярске Олег рос, учился в школе и техникуме, служил в армии. В 1991 г. Олег женился на Опрышко Евгении Валерьевне.

Второй сын у Татьяны и Геннадия появился 9 декабря 1977 г. По желанию отца его назвали Евгением. Женя был тоже смуглым черноглазым смышленым ребенком. В 1995 Г. он закончил в Красноярске 11 классов в школе № 5 (гимназия с углубленным изучением иностранных языков) получив по окончании серебряную медаль. В том же году он поступил на юридический факультет КГУ на заочное отделение.

О своей жизни Татьяна и Геннадий, видимо, напишут тогда, когда, как и мы, пойдут на пенсию.

Теперь о нашем сыне Игоре. Он также родился в г. Батайске 16 октября 1954 г., учился в г. Магадане, где окончил среднюю школу, отслужил в армии два года (об этом я уже писал выше). Женился Игорь в первый раз в 1981 г. на Ольге Александровне Лободе, а в 1982 г. 6 апреля у них родился сын, которого назвали Дмитрием. Но семейная жизнь у Игоря и Ольги Александровны не сложилась, и они разошлись, когда Мите было еще три года. После развода Ольга Александровна оставила фамилию Железникова. Второй раз Игорь женился на Ольге Николаевне Кладовой, а в 1989 г. 19 октября у них родился сын, которого назвали Денис. Вот пока и все наши внуки, которых в сумме четверо (трое в Красноярске, а один — в Нефтеюганске (Митя)). Жизнь продолжается. Игорю также предоставлена возможность написать о своей семье и детях, когда появится подходящее время.

Мария Владимировна Железникова

Моя жена — Мария Владимировна Железникова (Раевская). Родилась Мария Владимировна 10 мая 1919 г. в г. Иркутске. Родители Марии Владимировны: отец — Раевский Владимир Николаевич (родился в г. Вязьме 20 апреля 1897 г. потомственный дворянин, погиб в ноябре 1938 г. в г. Владивостоке. Расстрелян. В 1986 г. посмертно реабилитирован.), мать — Раевская Софья Михайловна (Фивейская). Софья Михайловна родилась в г. Иркутске 19 марта 1897 г. и умерла 18 апреля 1985 г. в г. Москве. Раевский Николай Иванович (дедушка М.В.) — потомственный дворянин, родился в г. Вязьме в середине ХХ века и умер примерно в 1921-22 гг. в г. Иркутске. Николай Иванович получил два высших образования, имел дипломы врача и юриста, многие годы работал присяжным поверенным в г. Иркутске. Медицинское образование он получил, видимо в Петербурге, где и женился на Марии Владимировне Смельской (бабушка Марии Владимировны). Мария Владимировна Раевская (Смельская) была по национальности полька. Она родилась, вероятно, в Петербурге примерно в 1860 г., а умерла в 1934-35 гг. в г. Иркутске. данных о родителях Николая Ивановича и Марии Владимировны не имеется.

У Николая Ивановича и Марии Владимировны Раевских было два сына: Степан Николаевич (родился в г. Вязьма примерно в 1886 г. и умер в 1975 г. в г. Ростов-на-дону) и Владимир Николаевич. Степан Николаевич был юристом и работал присяжным поверенным в г. Иркутске. Владимир Николаевич (отец М.В.) учился в Томском университете на медицинском отделении, но в 1917 г. был мобилизован в армию. Он прошел курсы ротных фельдшеров и служил в армии ротным фельдшером в г. Иркутске и Чите. Сопровождал эшелон возвращавшихся на родину бывших пленных чехов до Манчьжурии. В 1922 г. с женой Софьей Михайловной и двухлетней дочерью Марией он прибыл в город Владивосток, где и остановился на постоянное жительство. Всю оставшуюся жизнь во Владивостоке Владимир Николаевич служил в торговом флоте, плавал на пароходах то помощником капитана, то суперкарго на зафрахтованных судах. Более тридцати раз бывал за границей.

У Степана Николаевича Раевского была дочь Елена (в замужестве Цинбал) примерно 1910 г. рождения, она умерла 1981 г. в Г.Ростов-на-дону. С детских лет до замужества она воспитывалась в г. Харбине при монастыре, а затем была репатриирована в Россию вместе с семьей. У нее было два сына: Евгений Дмитриевич и Дмитрий Дмитриевич (Жоржик). У Владимира Николаевича и Софьи Михайловны Раевских было двое детей: Мария Владимировна и Татьяна Владимировна. Мария Владимировна с двух до восемнадцати лет проживала с родителями и сестрой Татьяной в г. Владивостоке. За это время дважды с родителями выезжала на Командорские о-ва и о-в Беринга. Первый раз в 1923 г., где 15 ноября и родилась Татьяна Владимировна, а второй раз в 1929 г. Оба раза родители жили там по году.

В декабре 1937 г. отец был репрессирован. В 1938 г. Мария Владимировна поступила в Иркутский медицинский институт, который окончила 15 августа 1942 г., после чего была направлена на работу в Голумейский район Иркутской области в поселок Чернушки заведующей врачебным участком. В январе 1943 г. была отозвана Иркутским облздравотделом и направлена на работу врачом в освобожденные от немцев районы страны.

Несколько слов о Фивейских, дедушке и бабушке. Дедушка Фивейский Михаил Александрович, сын причетника Фивейского Александра Ивановича, родился 14 ноября 1859 г. в Арзамасском уезде Нижегородской губернии, закончил Казанскую духовную академию. Через два года получил звание кандидата богословских наук, преподавал словесность и богословие. С 1900 Г. настоятель Иркутского кафедрального собора, архиерей, а затем архиепископ. Умер в декабре 1929 г. в г. Иркутске, где и похоронен с подобающими почестями со стороны кафедрального собора (Старый собор).

Бабушка Фивейская (Айгустова) Клавдия Алексеевна родилась в г. Красноярске в 1871 г., дочь коллежского секретаря. В 1888 г. закончила девичий институт Восточной Сибири в г. Иркутске с отличием.

В семье Михаила Александровича и Клавдии Алексеевны было 13 детей. В раннем детстве умерло трое, а девять дожило до глубокой старости.

Теперь вкратце о родителях Клавдии Алексеевны Фивейской (Айгустовой). Отец Айгустов Алексей Николаевич, дворянин, уроженец Черниговской губернии (год рождения неизвестен, умер в 1871 г.), имел чин коллежского асессора. От первого брака он имел трех детей: Александра 1863 г., Николая 1867 Г. и Ольгу 1869 г. От второго брака имел одну дочь — Клавдию 1871 г.

Жена Алексея Николаевича, Апполинария Артемьевна (в девичестве Райская), после смерти мужа переехала в г. Иркутск и работала там воспитателем в женском училище. Отец Айгустова Алексея Николаевича, Айгустов Николай Алексеевич, был боевым генералом и имел многие боевые награды. Внук его, сын Айгустова Алексея Николаевича, Николай Алексеевич, тезка своего деда, был генерал-губернатором Енисейской губернии. В 1905 г. в чине генерал-лейтенанта был уволен со службы по состоянию здоровья. На этом заканчивается отрезок нашей семейной хроники.

Вам ее продолжать…