Болотная война

Глава 1. Где прячется фронт

Эпиграф:

"Wir sind die Moorsoldaten

und ziehen mit den Spaten

ins Moor."

"Болотные солдаты,

Идём среди проклятых

Болот."

Концлагерь Бергенмор,

Нижняя Саксония, 1938

Музыка пришла с утра. Кто-то в штабе снова включил старую пластинку запрещённого Мусоргского — «Рассвет на Москве-реке», — и теперь она стелилась по болоту, будто пафосное извинение за весь вчерашний артобстрел.

Было туманно и влажно — то ли утро, то ли просто ещё один день. С восточной стороны болота, в шалаше, обложенном консервными банками и лозунгами вроде «Не квакай — копай!», солдат с позывным Лапа штопал свою перепонку. Ночью на него свалился мокрый обломок — последствия дальнобойной гадючьей «поздравительной» дротиковой артиллерии. На дротике было каллиграфически выведено: «С днём рождения, Жабкин!»

— Им бы только отметиться, — проворчал Лапа, отрывая кусок бинта. — То у нас Жабкин родился, то у них Гадюкин обрезался. Всё повод.

Рядом, на полусгнившем плоту, дремал Квашкин, механик от бога и подлец от природы. Он ладил катапульты из ивовых прутьев, собирал из семикондукторной тины рации с камышовыми антеннами, и мог устроить кражу-продажу провианта в две стороны сразу — на обратной передаче.

— Ты бы поменьше философствовал, — буркнул он, не открывая глаз. — Тут за мысли тоже теперь — на пять суток без комаров, шоб губа закатилась.

— Я не думаю, я — воюю, — с достоинством ответил Лапа. — Или, во всяком случае, числюсь в ведомости боевых доплат.

Из соседней канавы вылезла санитарная пиявка в белом бинте и сказала деловито:

— Не шевелись, не порти гемоглобин. Ваша кровь идёт в резерв. Мы помогаем болотам Зимбабы.

Лапа поджал лапу. Квашкин присел и тихо спросил:

— А они правда есть — эти Зимбабы?

— Не знаю, — ответил Лапа. — Но кровь берут исправно. Значит, где-то есть.

С той стороны, где начинается туман и заканчивается вера в смысл происходящего, с глухим кряканьем ожили жабьи катапульты. Над болотом пролетел комок тактической грязи, описал недоумённую дугу и упал на собственную штабную избушку.

— Опять без спутника! — заорал кто-то в кустах. — Кто заряжал? Где приказы?

— Никаких приказов! — бодро ответил Квашкин. — Всё — на добровольных началах. У нас тут народная война.

Народ, судя по издаваемым звукам, матерился, используя родное квакание и вражеское шипение.

На противоположном берегу, где гадюки, как утверждала пропаганда, ели младенцев и разрушали экобаланс, было спокойно. Из-за веток выглянул гадюк из политотдела с лупой и начал на солнце выжигать дротик. Осторожно, почти любовно, он выводил на нём черными точками: «За родину, за чешуйку!»

— Видал? — кивнул Лапа. — У них там культура. Мы — грязь кидаем, они — по буквам пишут.

— У нас зато ларьки с сушёными комарами, — философски возразил Квашкин. — И лозунги. Вон, смотри, новый появился: «Патриотизм — не повод голодать!»

— Ага, — кивнул Лапа. — Я там один раз поел — и сразу стал патриотом, чуть икры не наложил от гордости.

В небе, как неуместный символ надежды, нарезала круги беспилотная стрекоза-разведчик. Висела, жужжала, снимала.

— Кто там у нас был героем вчера? — спросил Лапа. — Опять этот, как его… Жабаев?

— Гомбожаб. Теперь у него отпуск и три лапы.

— Хорошо живёт. Скоро на курсы администраторов двинет.

Жужжание стихло. Где-то вдалеке взвизгнула сирена, подавая сигнал к паузе между атаками. Пиявки свернули палатку и ушли с лозунгом «Ваша кровь — наш капитал».

Квашкин достал жестянку с надписью «Гадючьи чешуйки — для иммунитета», протянул Лапе.

— На, жуй. Нам тут жить.

Туман не рассеивался. Издалека снова заиграл Модест Петрович. Война давно вошла в привычку.

Глава 2. Где рождается и умирает стратегия

Если у войны было лицо, то у этой их было два: оба не женские, оба с бородавками. Одно вещало с квакающим прононсом, другое гнусавило с легким ядовитым шипением. Впрочем, оба лица редко показывались публике без хорошего жирного грима.

Утром, когда солнце всё ещё сомневалось, стоит ли подниматься, а стрекозы спали на зарядных травинках, в главном штабе жаб — точнее, в большой плоскодонной лодке, замаскированной под плавучую рощицу, — началось заседание.

Президент Жабкин вошёл с опозданием и лёгким запахом болотного крема. Камуфляж на нём сливался с лужей — идеальный политик: не видно и не слышно, пока не поздно.

Он ткнул ластой в карту, где болотные зоны были раскрашены тошнотворными оттенками коричневого и серо-зелёного. В центре — розовая линия фронта. Она шевелилась: кто-то остроумный выложил ее из личинок комара.

— Товарищи, — начал Жабкин, — мы — сила света в царстве трясины. Но… (он сделал паузу, как будто проверяя, все ли слушают, или кто-то уже подсчитывает мошкару на лампе) …победа должна быть гуманной!

Генерал Квак-Квак, тяжелый и добросовестный служака, с орденами из консервных крышек, хмыкнул:

— Но мы уже взяли Гнилую Кочку, товарищ Президент. Потерь — минимум. Пехота на плаву. Дух — устойчивый. Не отдавать же...

Жабкин почесал бородавку.

— А кто там жить будет, генерал? Мы? Или нам опять этих гадов кормить? Отвести войска. И герою… как там его? Гомбожаб Жабаев? — звезду на пузо, отпуск на речке, и потом в любую администрацию. Пусть укрепляет кадры. Кадры решают всё не хуже артиллерии.

В углу адъютанты нервно пролистали папки. Жабаев уже вчера получил три грамоты и подписал обязательство на фронт не возвращаться.

— Мы строим мир, — продолжал Жабкин. — Мир, в котором квакать будут спокойно все. С чувством. Без шипения и угрозы ядом.

Генерал кисло кивнул. У него дома было трое головастиков, все как один — с плосколапием, а медицина — платная. Мир ему нравился, когда о нём говорили вслух, но семью надо кормить и покупать справки.

Тем временем в штабе гадюк — напротив, за чёрной линией кустов — разворачивалась почти та же картина, только с другими лицами и мордами.

Президент Гадюкин, в черном комбинезоне с надписью на спине «Тише ползёшь — дальше уползёшь», расхаживал вдоль карты, где зоны помечались разными оттенками яда: от «умеренно токсично» до «предвыборно смертельно».

Он говорил как в шипящую рацию, медленно, с нажимом:

— Братья. Мы — щит болотной стабильности. Но... победа не должна нарушать экобаланс. Я повторяю: э-ко-ба-ланс.

Полковник Ужиков, бывший инструктор по хвостовой борьбе, не выдержал:

— Жабы отступают. Мы можем взять Кочку, Впадину и даже Полупень. Прикажете?

Гадюкин щурился внутренним прозрачным веком. Это означало глубокую озабоченность или раздражение. Иногда — то и другое сразу.

— Вы с ума сошли? Это же гуманитарная катастрофа! Кто эвакуирует личинки, а потом потребует их возвращения? Кто откачает лишнюю воду? А потом отчёты, конференции, мины... Нет. Развернуть полки. Убедите их, что наступление в обратном направлении это не бегство.

— А наш герой, — неуверенно вставил штабной майор Гадюня, — Гадин Гадьюк. Что с ним?

— Две медали Святого Ужа на затылок. И в санаторий на полуостров. Пусть расслабится. С лягушачьей икрой и полным комплектом спа. Героев беречь надо, как торговые точки. А то они нам навоюют.

В кабинете повисла тишина. На стене мерцал экран с данными: «Потерь: нет. Продвижений: нет. Имидж: стабилен. Рейтинг: 146%. Население: минус 1.5млн.».

— Стабильность, — сказал Гадюкин, — важнее победы. А победу... мы уже как бы почти имели.

Он подошёл к полевой мини-бочке с отборной кровью нации, откупорил пробку, понюхал — и улыбнулся.

— Главное — чтобы болото верило. В угрозу. В героев. В заботу. А всё остальное — секретные детали стратегии.

Глава 3. Пиявки мира

Нейтральная зона начиналась с таблички:

«Мир начинается с торговли. Осторожно, скользко».

Здесь не стреляли. Здесь списывали, сбывали, меняли и перевязывали. Вопреки всему — в том числе здравому смыслу — здесь даже дышалось легче, как будто болотный газ уважал коммерческую этику и уходил на экспорт сам.

Посреди всего стояла лавка Дуремара.

Лавка была сооружена из того, что плохо тонуло и совсем не горело: доски от старых лодок, таблички «Проход запрещён», пустые бочки из-под импортного кровезаместителя.

На фасаде висела потускневшая вывеска:

«Лечим и лечимся. Всё по рыночным ценам. Пиявки сертифицированы».

Пиявки действительно были. В белых халатах, с маленькими бейджами: «Гематолог 1 разряда», «Зав. сосудом», «Старший по фильтрации». Они шмыгали туда-сюда, качая кровь в бочки, сортируя её по вязкости и происхождению. У каждой бочки — табличка:

«Гадючья. Без яда. Группа 3. Для раненых Зимбабы»,

«Жабья. Обогащённая. Для отчёта за границу»,

«Смешанная. Не для употребления. Только на экспорт».

На кривом крыльце сидел сам Дуремар. Бывший фельдшер, бывший агитатор, бывший кто угодно — теперь просто фронтовой лавочник. Он пил самогон болотного розлива из стакана с выбитым дном и делал вид, что всё это ему надоело.

— Кровь, — сказал он в пространство, — не вода. Её качать несложно. Сложно — объяснить, зачем. Но мы объясняем.

Рядом на ящике сидел жабий интендант в слегка потёртом мундире и смотрел на ценник.

— Мне бы три литра гадючьей. Но чтоб без яда. У нас после прошлой партии медпункт вспух. Пациенты шипят на санитаров, а те без денег и не квакнут.

Из тени показался гадючий интендант. Он держал бланк со штампом «Гуманитарная нужда».

— А у меня жабья заканчивается. Что-нибудь для детского питания есть?

— Только с кислородной пенкой, — ответила пиявка, не отрываясь от бочки. — Можем добавить лозунгов и реклам. У нас акция:

«От детей соседнего болота — с любовью». Журналисты млеют, а любой проверяющий тает.

Где-то за лавкой продавец особого товара, сарацин из южных топей воскликнул:

— Подходи, да! Пиявка в аренду на полчаса, оплата наперёд, вторая в зад бесплатно! Сосну в подарок!

Дуремар медленно кивнул, как человек, видевший слишком много норм и недостаточно нормальности.

— Вот раньше, — сказал он, — кровь добывали с боем. А теперь — с печатью и квитанцией. Продвигаемся.

Жаба-интендант закурил.

— У вас тут стабильно.

— Стабильно — это когда все стреляют, а ты — жив и с профитом.

У кромки зоны пиявки вывесили флаг: белый, с красной каплей в центре. Ни кваканья, ни шипения. Только шлёпанье медсестринских хвостов и осторожное деление жидкости на «во благо» и «в заём».

Издалека донёсся вой сирены. Видимо, у кого-то опять закончился лимит на мир.

Дуремар крякнул, встал и огляделся.

— Всё, что между двумя выстрелами, — это бизнес. А всё, что после — статистика. У меня обе цистерны заполнены. Так что, господа… запасайтесь. Пока дышим. И пока на экспорт не ушло.

Глава 4. Темнеет — значит живы

Ночь над болотом — как старая простыня: ничего не видно, но что-то прилипло. Из темноты пахнет сыростью, махоркой и жареными стрекозами.

На передовой — два окопа. Один с левой стороны тины — жабий. Второй — гадючий, с правым уклоном и системой нор.

Между ними — ни мира, ни войны. Так, болотистая неопределённость.

В жабьем окопе сидел солдат Квакша. Его лапа была перевязана бинтом, на котором медбрат Пупырчик успел нацарапать фломастером:

«НЕ СТРЕЛЯЙ — Я УЖЕ В ОТПУСКЕ».

Рядом — Мык-Квак, младший пулемётчик, жующий корку лотоса из восточного пакетика.

— Слышь, Квакша, а когда всё это закончится?

Квакша смотрел в небо. Там ползли стрекозы-дозорные, каждая с фонариком, пищалкой и надписью «Подними голову!» на брюшке.

— Когда пиявки нажрутся. Или Дуремар станет президентом.

— А если серьёзно?

— Тогда никогда.

Из соседней траншеи раздался звук — не то зевок, не то шипение. Потом голос:

— Эй, квакальники! Есть зажигалка?

— Шо, шнурок, тоже спички мокрые, — ответил Квакша. — А вот махорка норм. Хочешь — натянем верёвку, покурим вместе.

С гадючьей стороны вылез тонкий, вытянутый в профиль силуэт. Солдат Гюрза. Уже не враг, ещё не друг — сосед по фронту.

Он спустился в нейтральную ложбинку, сел рядом с окопом. Квакша кивнул, без лишних слов протянул самокрутку. Курили вдвоём, передавая друг другу дым и молчание.

— Вчера, — сказал Гюрза, — к нам приехал комиссар. Говорил: «Вы оплот стабильности». Я его спросил: а сколько стоит оплот на рынке?

— И?

— Он сказал: «Дорого, если свежий». И уехал.

Квакша усмехнулся. Потом достал из-под мха банку с сушёными комарами. Предложил. Гюрза отказался — у него свои, с приправой.

— Ты где до войны был? — спросил Квакша.

— В парке. Детей пугал. А ты?

— В оркестре. На тростниковой флейте. Третье дыхание портил.

— Зря мы не торгуем, — сказал Гюрза. —Хотя куда нам до пиявок. Те сосут официально...

С неба упала стрекоза, что-то прожужжала, потом заискрилась и заглохла. Солдаты переглянулись.

— Разрядилась, — сказал Квакша. — Или дезертир. Летающий. Теперь свободный.

Тишина. Потом снова Гюрза:

— Иногда думаю: если бы мы просто остались по разные стороны болота — без лозунгов, без присяги — может, жили бы. Может, даже хуже, но дольше.

Квакша пожал плечами.

— А может, и нет. Зато сейчас у нас привилегия: можем сгнить, но под аплодисменты.

Издалека донёсся вскрик жабьего радио:

«Славься, болото, где герои идут в отпуск, а война идёт по плану!»

Оба кивнули.

— Нам тут жить, — сказал Квакша.

— Или хотя бы дожить, — добавил Гюрза.

Они докурили, потушили окурки в мягком мху, вернулись каждый в свой окоп. В тумане снова завыли комары, кто-то щёлкнул предохранителем. Стрекозы продолжили дозор.

А на линии фронта, как ни странно, на пару часов установился мир. Спящий мир.

Глава 5. Жабу надувать, змея запускать

В подвале у старой кувшинки, где когда-то было то ли общежитие для мокриц, то ли архив забытых лозунгов, теперь заседало Молодёжное Объединение Подводного Понимания. Сокращённо — МОПП.

Иногда — «моппи», если неформально.

Здесь собирались те, кто ещё не научился кричать «ура», но уже устал слушать, как это правильно делать. Головастики в очках, ужики с хакерскими хвостами, юные тритонки в футболках с надписью на грудях «Я не воюю, я этим дышу».

В центре — самодельный круглый стол из жёрдочек и фанеры. На нём лежала карта болота, разрисованная фломастерами: синим — жабья территория, зелёным — гадючья, красным — зона «запретных для обсуждения вопросов».

Слово взял Юк, вчерашний головастик с редкой способностью думать до кваканья:

— Нас учили, что «гадюка — угроза». Нас учили плавать в каске и с достоинством. А по итогу — пол-болота в отпуске по ранениям, другая половина — в санатории по дурости.

— Помните лагерь «Квак-Патриот»? — пискнул другой. — Утром зарядка под лозунг «Крепи икру и оборону», потом разбор сказки «Три гадюки и один герой», а вечером — строевой марш на подводных ластах.

— А у нас был «Гадюка-юниор», — втёрся ужонок Шик. — Там мы тренировали бросок дротика в макет жабы. Нам говорили: «Быстрее жалишь — дольше живёшь!». Потом конкурс на лучшее шипение в честь легендарного атамана Гадьеры…

Юк встал. Он ненавидел вставать, потому что в детстве за это сразу заставляли горланить гимн с лапой у груди.

— Это всё — не воспитание. Это инструкция по разрушению. Нас не учили жить — нас тренировали как живые мины.

— Мои родители — в разных окопах, — сказала смазливая тритошка Тю с татуировкой «404 — мир не найден». — По ночам встречаются на нейтралке. Передают друг другу пирожки и патроны. Завтракают и стреляют. В небо, конечно.

— А что мы хотим? — спросила юная лягушонка по имени Ля. — Мир? Свободу? Или просто выключить радио?

Все замолчали. Потом ужонок кивнул:

— Я хочу уроки музыки. Чтобы ноты, а не команды.

— Я — книжку, где жаба дружит с гадюкой. Без пропаганды.

— А я хочу просто выбрать: квакать или молчать.

Юк достал из-под стола свернутую в трубочку бумагу.

— Это чертёж. Мост. Между окопами. Без флага, без лозунгов. Только путь. Кто хочет — поможет. Построим.

— А если нас поймают?

— Нас и так всех считают будущими врагами. Хуже уже не будет.

Кто-то затушил фонарик.

В темноте зашептали юные голоса:

«Плавать — не маршировать. Думать — не шипеть. Жить — не убивать».

И болотная вода впервые за долгое время дрогнула не от взрыва, а от чего-то нового — возможно, надежды.

Глава 6. Мирная миссия с пролонгацией

Пиявка Главпий с рождения страдал анемией — то есть сочувствием. В смысле, сочувствием к любой теплой жидкости. Особенно если она оплачивалась не из его кошелька.

Когда война на болотах затянулась дольше, чем предсказывали даже оптимисты с катарактой, Главпий понял: пришло их время.

— Дипломатия? — булькнул он, листая отчёты. — Это прекрасно. Главное — чтоб с подогревом.

На столе гуманитарщика — всё строго: карты поставок крови, биржевые сводки, списки раненых, которые "ещё могут быть донорами", списки "добровольцев", которые ещё могут быть ранеными.

На стене — слоган из прилипших водорослей:

«Мир через биологическое сотрудничество»

Именно под этим девизом стартовала СПОК — СпецПиявочная Операция Координации. Официально — гуманитарная инициатива. По факту — логистика сбора и перераспределения донорских жидкостей.

— Нам надо больше нейтралов, — говорил Главпий на совещании. — Юных, свежих. Эти головастики с плакатами — отличные волонтёры. Им скажи "экология" — и понесут что угодно, всех сметая на пути.

— А флаг рисовать каким цветом? — спросила Пиявка Второго Разлива, отвечающая за пиар.

— Радужным. И чтоб надпись — «В будущее по частям, но с любовью!».

Параллельно пиявки основали «Независимый центр восстановления мира» (НЦВМ). Там выдавали бумажки с печатями, справки «о полном нейтралитете», сертификаты на пересадку и переливание.

На презентации проекта отставной фельдшер, а ныне - главный гуманитарий и миротворц Дуремар появился в смокинге из болотного камуфляжа, поднял фужер с настойкой на хвощах и сказал:

— Мы за мир. Особенно если за него платят вовремя.

Пиявки аплодировали насосанными трудовыми губами.

Чтобы усилить влияние, Главпий отправил «медицинские караваны» в оба штаба — к жабам и к гадюкам. Внутри — радужные флаги мира и толстая папка:

«Расценки на экстренные мировые инициативы. Прейскурант временный, но гибкий».

Жабкин посмотрел, покряхтел:

— А в рассрочку?

Гадюкин шипел долго, невнятно, но подписал.

Так начала работу крупнейшая в истории болот нейтральная сеть донорских станций и пунктов взаимопонимания. На деле — точки откачки и сбыта биоресурса.

На мирных акциях пиявки раздавали брошюры:

«Как отличить агрессию от плотного питания?»,

«Нейтралитет как образ жизни и налоговый вычет»,

«Переливание без предвзятости: за мир, против холестерина».

Сложился слоган кампании:

"Мы не выбираем, откуда течёт. Мы — за то, чтобы текло!"

И на время война, кажется, чуть замедлилась. Потому что, когда кровь откачивают аккуратно и много, стрелять становится лениво.

Глава 7. В глубокой... трясине

В тылу всё было спокойно. Подозрительно спокойно. Как в тех старых лягушачьих сказках, где «герой вернулся домой и увидел, что дом — уже не его».

У киоска с чешуйками для иммунитета стояла очередь. Спокойная, молчаливая. Только иногда кто-то переглядывался:

— Вчера забрали сына тёти Квакуши. Головастик, ещё и хвост не отсох...

Из подворотен, из лотосовых подвалов вытаскивали по спискам и без списков. Переписывали фамилии. Сравнивали размеры лап.

Ночные облавы стали делом рутинным — как роса или налоги.

"Добровольцам" скручивали лапы и грузили в белые микроавтобусы.

В тылу гадюк жизнь определялась анатомическими особенностями. Там "добровольцев" связывали в узел и микроавтобусы были зелёными.

Комиссии по мобилизации работали круглосуточно. На входе — вывеска:

«Любовь к болоту измеряется длиной службы».

Внутри — таз с грязью для снятия отпечатков лап или хвостов, стенд с образцами униформы, плакаты с улыбчивыми бойцами в стиле «среднестатистический герой».

И инструкция по составлению прощального письма. Бланки недорого.

— А если у меня аллергия на насилие? — спросил как-то ужонок призывной комплекции.

— Это временно, — сказали. — Мозги можешь отправить домой, всё равно промоем до блеска.

Чтобы ускорить процесс, появилась новая инициатива:

«Патриотизм за вознаграждение».

Кто сдаёт троих уклонистов — получает купон на лапки тараканов. Если пятерых — дают лапки жареные, с чесночком.

Потом забирают и наевшегося лапок активиста.

Жилые кувшинки были в панике. Родители прятали детей под мхом, маскировали в кочках, отправляли «на реабилитацию к кузнечикам».

На ЖабТВ вышел новый сериал:

«Даёшь героя в каждую лужу!»

Каждая серия — хроника торжественной отправки, речь комиссии, слёзы матери. В конце, вместо возвращения героя — титры:

«Поддержи нашего! Переведи икру — с пометкой "на броню"»

Права на гадючью адаптацию сериала выкупило ГадТВ.

А по вечерам — «прямое включение с фронта». На экране: солдат, у которого вместо каски — повязка с логотипом спонсор.

— Как вам служится?

— Служу болотной стабильности! Мама, я в окопе!

В подвалах снова собиралась молодёжь из МОПП.

— Они теперь ловят по запаху, — говорил тритон Трэш, — У кого от кожи не несёт учебниками — считай, в списке. Не студент же.

— Надо подделать документы, — предложил головастик Юк. — Пусть думают, что мы все уже были на службе. Или умерли. Или в пиявочном санатории. Или умерли в санатории.

— А если и эти отсрочки отменят?

— Тогда скажем, что были добровольцами в программе «Болото — территория диалога». Их же слоган — им и отвечать.

Тем временем, Дуремар открыл сеть новых ларьков:

«Всё для бойца и донора. Нет лапки — нет проблем. Купи замену у соседа»

В гадючьем варианте лапка заменялась хвостиком.

В тылу новости становились анекдотами, а анекдоты — сводками.

Болото пело марш, но его никто уже не слушал.

Глава 8. Послужил — отдохни. Но недолго

Гомбожаб Жабаев возвращался в родное приграничье как герой. На пузе у него поблёскивала звезда — вручённая лично Президентом Жабкиным за «умелое овладение стратегической Кочкой и отказ от её удержания по гуманным причинам».

На заболоченной жабьей платформе с чучелом дрозда в военной фуражке его не встречал никто. Пустовала и платформа на гадючьей половине станции. Только ветер гонял по путям старую картонку, непонятно, с чьей стороны:

«Спасибо за службу! Теперь отработай!»

— Я по отпуску, — пробурчал Жабаев клерку в здании районной администрации.

— Встань в очередь. Герои — по вторникам, трудоустроенные — в приоритете.

В очереди перед ним беспрерывно сморкалась хромая жаба с бинтом на глазу, скучала натурализованная партизанская гадюка с дипломом «Героический вклад в подкоп», нестроевой головастик тихо протестовал с табличкой «Вернулся, но не в ту сторону болота».

— Какие у вас есть должности для героев? — спросил Жабаев, когда подошла его очередь.

— Есть вакансия: инспектор по проверке качества плакатов с лозунгами. Нужно смотреть, чтобы буквы были ровные, и чтобы «враг» был написан с маленькой буквы.

— А что-нибудь... без букв?

— Можем предложить должность «лицо кампании по реабилитации от реабилитации». Участвовать в ток-шоу, пить болотную воду, говорить, что всё было не зря.

— А отпуск?

— Вам же дали. Почётный. Две недели на территории брошенного полигона. Палатку принесёте свою. Или купите у нас — по спеццене для героев выйдет недорого.

Он пошёл. Медаль на пузе звенела, стукаясь о звезду. На выходе висел плакат:

«Наш герой — наша гордость! Пожертвуйте ему сушёного комара»

Но коробка под ним была пуста.

Во дворе он встретил соседа, приятеля с детства Гадина Гадьюка — тоже «отпускника». На затылке его золотились пятна "Святого Ужа".

— Ты по какой статье? — спросил Гадьюк, стряхивая грязь с хвоста.

— За «высокую моральную стойкость при избежании боя». А ты?

— За «непревзойдённую эффективность при отходе».

Посидели. Помолчали.

— Чего хочешь? — спросил Жабаев.

— Хотел спать без криков. Есть без приказа. Думать без цензуры.

— А получил?

— Билет в обратную сторону. Через две недели опять туда. Сказали: «война — процесс, а не событие». Никто больше не хочет в герои. Скоро и тебя выдернут.

Вдалеке крякнул катапультный выстрел. Местное ПВО демонстрировало, что оно есть и война не кончилась. Звук был привычный, как звон будильника.

Оба посмотрели туда, где крутилось облачко дыма.

— Вернуться — легко. Остаться — сложно. А остаться собой — почти невозможно, — сказал Жабаев.

— Может, к пиявкам наймёмся? Там хоть контракт и кровь не пьют, — усмехнулся Гадьюк.

— А совесть?

— А у нас и у вас на неё нет статьи. Пока что.

Так и сидели — герои и враги, бывшие соседи. Статисты спектакля, где занавес не закрывается, а реквизит стреляет.

Глава 9. Финал не по сценарию

В болоте становилось всё труднее понять, кто здесь герой, а кто — враг.

Молодёжь, которая ещё вчера с энтузиазмом впитывала патриотические лекции и маршировала в лагерях, теперь прятала глаза от правды. Она была не в учебниках — она в грязи, в очередях и в звуках разрывающихся катапульт.

Пиявки, те самые «нейтралы», которые умели считать кровь лучше, чем кто-либо, начали сбиваться с курса. Схемы поставок перестали сходиться, деньги капали с перебоями, а спрос на донорский ресурс стал странно переменчив. Все избегали ранений и не отдавали кровь.

В тылу никто больше не верил в великие планы. Громкие лозунги сменялись тихими разговорами у костров. Где ещё не выключили газ, разговаривали на кухнях.

На линии фронта солдат-жаба с перебинтованной лапой прикурил сигарету и сказал врагу-товарищу гадюке:

— Знаешь, вроде воюем, а как будто играем в какую-то безумную игру, где правила постоянно меняют. А выигрыша — нет.

Гадюка покачал головой:

— Им, наверно, и не надо, чтобы кто-то выигрывал. Главное — чтобы никто не уходил.

Вдалеке снова зашумели катапульты, зашелестели дротики, но уже не было в их звуках прежнего пыла. Это был звук уставших машин.

Над болотом тихо разливалось новое настроение — не крик войны, а тихий стон усталости. Квакающий и шипящий хор, словно болото само решило: «Победить? Нет. Просто жить — вот настоящая задача».

Вода медленно успокаивалась. Болото, уставшее от бесконечной игры в войну, наконец дышало глубже.

Пиявки тихо сворачивали свои бочки. Дуремар допивал свой самогон, задумчиво глядя на закат.

Жабы и гадюки, уставшие и потерявшие иллюзии, начали учиться слышать друг друга не через выстрелы и лозунги, а через простые слова. Не через приказ, а через разговор.

Головастики, наконец, играли в прятки не от мобилизационных комиссий, а просто ради забавы. Мелкие гады не отставали. Тритонки флиртовали напропалую.

И хотя болото всё ещё было болотом — с тиной, комарами и вечной сыростью — оно стало чем-то большим. Местом, где можно не только выживать, но и жить.

Президенты и генералы... А зачем они теперь? Пусть идут к детям.

***

От автора.

Этот рассказ переделан из антивоенной сценки "Не победить любой ценой"

https://author.today/work/432513