Богомол

Богомол

Глава I

Сова

"Мужчина, теряя любимую женщину, больше не может любить".

Ная

Слова вертелись в голове, как стекляшки калейдоскопа из маленького детского чуда. И как бы не ложился их порядок, глубина не меняла значение, обретая оттенки обреченности. Сказанные не со зла, без поучительной интонации предупредительности, а выпавшие закладкой из старой книги, они врезались в сознание и каждый день пускали корни.

Когда Ная нервничала, спасалась старой привычкой, ставшей не делом, а воспоминанием, якорем спокойствия. Так советовала ее подруга, практикующий психотерапевт. Привычка точить карандаши родилась случайно. Однажды, после напряженного конфликта на работе, когда опять начали трястись руки, а голос — дрожал и вибрировал, как в летящем автобусе, взгляд зацепился за коробку цветных карандашей и точилку в виде совы. Она купила ее не для карандашей, а потому, что любила сов. На пятом карандаше, обновившем конус грифеля свежей деревянной стружкой, посвежевшем, готовом к эскизам или ретуши, что-то изменилось вокруг. Неожиданное внутреннее чувство, похожее на усталость, но ту приятную, когда что-то долго не мог сделать, и вдруг, собрался и сделал, растворила и дрожь, и внутреннее напряжение.

Потом, когда рассказала подруге, узнала, почему это сработало. Но знание уныло окрасило событие в цвет обыденности и тоски, привычного алгоритма событий, магия чуда исчезла, и Ная решила найти свое объяснение, чтобы перебить чужое влияние. Придумав две-три версии "по приколу", она забыла подводку психолога, и, глядя на карандаши, загадала цвет третьего: если не обманется, ее вызовут. Цвета не совпали, но приглашение на съемки пришло через три недели. Так спектры ее мира и того, кто однажды ее пожалел, а не полюбил, разошлись. Собираясь в дорогу, она знала, что уезжает не работать. Она просто уезжает навсегда.

Тиль

Пыль устилала подоконник преданностью утренней собаки перед прогулкой. Похожий на полку, он напоминал склад забытых вещей. Они лежали без признаков системного порядка, любовно оставленные, чтобы покрываться пылью. Ему нравилось смотреть на них, не касаясь. Сизоватый слой в ясную погоду поблескивал вкраплениями серебрянки, в хмурые утренние часы казался сероватой пленкой, в которую он иногда упаковывал старые клавиатуры, залитые кофе. Механическая была дороговата для его упражнений, а вот обычных набралось в коробке уже около десяти. На подоконнике был свой мир, похожий на затонувший город.

В забытых вещах есть невысказанное прощение памяти. Проблемы с ней ощущались все чаще. То слово вылетит птицей сирин, и пока не вернешься к месту рождения мысли, ее не поймаешь, то ошибки вырастали из чужих сознаний. Не помогали уловки: при переходе из одной комнаты в другую он терял мысль. И тогда замирал у окна, глядя на блошиный рынок иллюзий, не ставших теплом вечернего молчания. Прошлое превратилось в листы нескончаемого дневника, набиваемого в перерывах между работой. Диссертация по Гоголю уже давно стала не исследованием, затяжным прыжком с тарзанки. Заполнение пустоты чужой близкой жизнью. Он боялся женщин. И это их роднило с автором сожженного романа и отдаляло от издавшего первый том.

У него была своя теория любви, пришедшая из чужих прочитанных историй, знакомых судеб и искусства. Чувство напоминало рождение, скорее, зачатие. Где ради встречи, или во время ее: одного и одной, — погибали миллионы. Миллионы шансов стать жизнью умирали. Так и в любви, встреча настоящая вероятна только с одной, остальное — фантомность, тех погибших при зарождении жизни. Это многое объясняло: и маньяков, и войны, и искусство. И ребенка он рассматривал как обычную формализацию любви, даже если он рожден после насильника. Это она, устав от всхлипов, вытесненная с поля битв и скандалов, прорывалась в реал, используя любую возможность быть негативом.

Но были пары, которые не спешили с детьми и не хотели их. Они делали ее искусством, работой, поездками и общим домом, не каменным, конечно, но живым и верным, как старые вещи. В этой теории ему хотелось стать не исследователем, а игроком. Свою историю он разбирал на сотни кварков возможностей, пробуя понять, это была любовь, та, единственная, или он сыграл роль одного из тех фантомов, погибших во время его зачатия. И кто из них оказался искусственным, он или чувство. Хотелось быть единицей без всяких условий и версий, не разницей формулы "a-b=1".

В этой теории женщина никогда не могла оказаться "не той". Это мужчина мог быть фантомом, а любовь — иллюзией. Но если это был мужчина и была любовь, образ женщины не имел значения: королева или продавщица, мечтающая о короне, красавица или уродина, кроткая или стерва. И такая любовь — ключ ко всем дверям. Ее искал автор "Пиковой дамы", устроив вояж по спальням замужних женщин. Ее боялся Гоголь, предупредительно создавая меловой круг возле себя, видя почти в каждой женщине панночку.

В дверь позвонили, привезли воду, которую он заказывал еще вчера. Мелочь звякнула в кармане подобием приглушенного звука сериала во время батальных сцен. Курьер, силясь натянутым луком улыбки не уронить имидж фирмы, поменял емкости, забрав с пустотой обрывки чужих размышлений о любви. Он работал всего третий день и взбираться на пятый этаж с баллонами еще не привык. Преодолев этажность, на минуту замер у двери, разглядывая слетевший номерок квартиры, державшийся на одном гвозде. Поставив бутыли, позвонил и притих, вспоминая про улыбку. За дверью не отзывались. Отжав звонок четвертый раз, он уже полез за соткой, но за дверью послышалось приближающееся шарканье.

Возвратившись к дневнику, Тиль поставил число и закрыл файл. Нашел папку с лекциями, распечатал последнюю, новую, с цитатами и воспоминаниями о Гоголе и в теплых еще листах, на последнем абзаце, увидел лишнюю запятую. Корректором исправив оплошность. Подумал, что работа почасовиком без нудного контроля коллег по кафедре намного приятнее, коллективного балагана. Гоголь был ему понятен, близок по натуре и отношению к слову. Почти маниакальному уважению к фикции, которую зовут речью. Часто ли это мы говорим или кто-то говорит нами, как в озвучке очередной роли. А уж с появлением кнопочной речи и вовсе не понять, кто стучит по клавишам: оскорбивший на форуме чужак или соседка, одолжившая пару тысяч на неделю несколько лет назад.

Лекция начиналась через полтора часа, и он неспешно пошел выбирать рубашку и галстук, забывая обо всем, что тревожило его в дневниковых записях. Это выныривание из себя не смиряло его с пространством, но помогало реже падать и в прямом, и в переносном смысле. Страх гололеда и боязнь новых отношений были равны, почти всегда. В его отсутствие должна прийти помощница по хозяйству. Он не любил чужих в своем доме, но больше этого — убираться и пылесосить, возиться с пылью, там, где это было нужно. Помощница приходила со своими ключами в те окна, когда их не было в его расписании. Это устраивало обоих. Союз необходимости и удобства длился несколько лет и не обременял, поэтому был не только выгоден, но и безопасен. Никаких отношений, работа и деньги, и — все.

Москва

Проклятая автором культового романа Москва, искала выход из фантомного плена наркотиков. Долго искала, пока не пришло время цифры. И ей помогли чужие гости, заморские умники, придумавшие игру с образами, назвав ее коротко и просто "Life". И рассуждая об этой полярности искусства и жизни, он подумал, раз уж двери моего дома фантомные, подойдет и такое же чувство, ставшее ключом. Но чтобы его создать, нужен первоисточник, любовь и мужчина, его история, если впишется в придуманную им теорию.

Ная пришла к нему сама, он не ждал и не звал ее. Подрабатывая корректором у одного сценариста, иногда печатая ему, вместо уехавшей машинистки, даже не думал, что мир кино ледоколом расколет его дом, прошлое, жизнь. Не увидел ее, услышал, отобрав вместе с ошибками сценария у прежнего владельца. Голос имеет большую власть над сознанием, особенно, если падает в то самое пространство, которое до него было не просто пусто, а имело отрицательное значение. К выражению "тянет" он никогда не относился пренебрежительно, доверяя словам больше, чем себе. Его не просто тянуло, влекло, в этом был микс страха и желание ключа, как две взаимоисключающие ноты. Отказ от них — добровольная сдача шанса, выйти из круга, когда-то нарисованного гоголевским дьячком.

Полгода — небольшой срок, чтобы привыкнуть, но достаточный, чтобы привязаться. Американский контракт разрезал пуповину разлукой и внутренним пониманием, это — навсегда. Стопка общих тетрадей со стихами и дневником, позднее оцифрованная, была обложкой ее жизни в оставленной Москве. Он разговаривал с ней безответно, годами, следил за ролями, отдавая их своим фантомам, давно сгинувшим в канализации оживающей Москвы. Иногда он так отчетливо чувствовал ее настроение, что приходилось перебивать его виски, чтобы не околеть в холоде своей кунцевской двушки. Он помнил ее страхи, обычные женские страхи, которые вытесняют мысли о ребенке в пользу искусства.

О том, что это она, он решил проверить, ввязавшись в игру, и сделав ее подобием жизни. Удав любви издалека может командовать не только людьми, но и событиями, и расстояния не имеют никакого значения. Спеленутое спутниками небо процесс только облегчало. Когда реальность прогнулась первый раз, он немного испугался. Но мысль о ключе быстро привела его в обычное депрессивно-меланхоличное состояние. Теперь можно было переходить к неорганике.

Тина

Убирая чужие квартиры, Тина редко задумывалась, почему хозяева не делают этого сами. Клиентов, которые были надежны и постоянны, без всяких посредников и агентств, у нее было немного. Она дорожила ими и боялась потерять. Учитель был удобен: не обременял общением и требованиями, неплохо платил, иногда делал трогательные, но бесполезные подарки.

Сегодня она торопилась, появился неожиданный выгодный заказ на пару часов, но он не очень вписывался в ее расписание, связанное с учителем. Поэтому уборка была формальной, а все мысли там, где может быть, удастся упасть всерьез и надолго, не думая об ипотеке и коллекторах. В его комнате она занималась только полами: пылесос, половая тряпка под старым книжным шкафом, и все. Рассеянно проходя мимо рабочего стола, рукой задела статуэтку балерины коллекции Сваровски, но успела подхватить. Молния страха прошила сознание и мелкий вздрог заставил сердце ускорить свой внутренний бег.

Она, еще в каком-то затуманенном состоянии, подошла к подоконнику, оперлась о него обеими руками и долго долго смотрела на голые ветки клена за окном. Сорвавшись от порыва ветра, петушок полетел вниз. Сначала он просто падал, а потом, срезавшись на воздушном потоке, закружился и, медленно паря, опускался на снег. Это, с детства знакомое ощущение, вернуло ее к обычным мыслям. Но страх не отпускал. Во внутреннем море что-то шевельнулось: легко и почти неуловимо. Ей не с чем было сравнивать, но она улыбнулась, походила по комнате, посмотрела на органайзер. С первым поворотом карандаша в точилке ей стало легче. Потревоженная сова больше никогда не покрывалась пылью.

Детей он тоже боялся...

Глава II

Аниматор и дорога

Сегодня дорога не ждала его. Это чувствовалось по агрессивной пружине шага и застарелому скрипу чужого холодного снега. Он не топил шаг и не обволакивал движение мерным погружением в себя, а как-будто выталкивал упругостью батута с одного места на другое. Приручать дорогу было некогда и незачем. Это только люди могут уходить навсегда. Отношения с дорогой напоминали старинный роман, где участники не только привыкли к своим ролям, но и научились их транслировать на спектр других отношений. По звуку собственных шагов на утреннем выгуле собаки он мог определить: как пройдет день, что может помешать планам, почему мороз держится дольше обычного, когда ждать письма.

Дорога, слушая шаги, оставляла звук, но отпускала след, контур, напоминающий семена диких кленов, если это было летом после дождя. Но сегодня стояла зима, и почти скрежет стоптанного до каменной плиты белого наполнителя холода злобно молчал и щерился фантомами чужих агрессивных собак. Когда роман с дорогой начинался, он прогуливал алабая: огромное белое облако с грозным видом и легкомысленным нравом. Холерический темперамент зверя помогал хозяину выскакивать из мыслей, как из одежды. Года через два он выгуливал коллекцию пляжей, потом — кортеж машин, авиасалон, а сейчас, даже не пробовал понимать, кто тащит тело на поводке.

Дорога не всегда бывала такой. Зиму, в отличие от нее, он любил за простоту холода и неизбежность правды. Дорога же, меняясь под настилом осадков, принимая сотни чужих, остающихся в ней отпечатков и следов, вынуждена была каждый день меняться, забывая себя настоящую. И это делало ее нервной и озлобленной. Уронив пару прохожих, уложив их в снег, она могла на какое-то время вернуть себе свой мир, но снегопад перегружал эту память за полчаса. Летом все было иначе.

Тиль вспоминал жестокие игры детства. Кавер дразнилки "Тиля-тиля теста, ты — пустое место" и выбитый стул выжали из влаги обиды кристаллы судьбы. Падая под общий смех, он чуть не сломал руку, больно ударившись о соседнюю парту. Травля стала уроком и дорогой. Роль из школьного спектакля, где он однажды читал реплики за Тиля Уленшпигеля, но не подошел из-за полного отсутствия артистизма и неумения сочно интонировать текст, приклеилась к нему кличкой и осталась. Слова похожи на ненужные вещи, не занимая пространство мысли, лежат годами в тумбочках, шкафах и на полках. Ждут ли они обращения к ним, спят ли, или просто впитывают время, никто не знает. А может быть, они стерегут пустоту для чего-то важного. С того школьного розыгрыша он приобрел два опыта: инициацию неудачника и глубину темы, знакомство с которой сделало его аскетом.

Новая реальность позволяла быть ролью, он и стал ей. Ник "til" и тема пустоты заполняли время годами. Воспринимая жизнь, как организованный транзит пустоты, он вспоминал ощущение от падения, когда терял ее в мареве неизбежных и болезненных контактов. Тонкая натура не позволяла стать участником праздничного стола бесконечного новогодья. Было интересно оставаться, особенно там, где не нравилось, не получалось, было чуждым. Он воспринимал это, как вызов времени и часто шел мимо желаний к испытаниям отстраненностью, холодом, одиночеством, пустотой.

Он видел в неразделенности массу возможностей, которых не давала реальность. Когда события впервые прогнулись под его пустоту, начал подумывать о том, что нужен аниматор. Человек, который сможет делать то, о чем он знает и пишет. Литературу он не любил, еще со школы, поэтому пошел на филфак. Вожжи слова и их влияние на людей были загадкой, которую можно было разгадывать всю жизнь, не вступая в отношения, а просто наблюдая со стороны. Обретение смысла помогло не рассыпаться на мелочи чувств.

Мысль об аниматоре подвела его к музею Ее вещей и он увидел, что на подоконнике изменилась картинка. Даже не увидел, почувствовал. Присмотревшись внимательнее к деталям, понял, еще один щелчок реальности прозвучал в его пустоте. Грязно-розовая бахрома древесины и пыльца грифеля были почти незаметны под точилкой совы. Маленький фрагмент чужого участия. Чужого, но не чуждого. Разница между оттенками изживалась несколько лет. Он смотрел на сову и пробовал понять, кто брал ее в руки: помощница или...

Мысль об аниматоре застыла отражением лица в драпировке ночного окна.

Глава III

Байки алабая

Угол согревался сонным собачьим дыханием, но был ли это угол, как казалось со стороны. Тиль посмотрел, как дергаются лапы бегущего в чужие сны пса и вспомнил о маскараде. Хотя, сказать — вспомнил, наверное, нельзя. Он о нем больше не забывал. Зная, что стены рассыпаны в пыль, трудно согреться даже у настоящего камина.

Тогда, в начале его проницания в новое, "Рекс" после встречи с весенней погодой два дня был сам не свой. Прирученная поколениями родословной псина стала неуправляема. Играющие гормоны периода собачьих свадеб и негласной переписки на деревьях непоправимо изменили его. Но это случилось не из-за собак и сезона вязок. Тиль и раньше догадывался, по раздвоению событий на реальные и мнимые, что существует какой-то уровень времени, который предполагает вмешательство чужих. Очень сильное, скрытное, почти фатальное. Умение слышать слова мимо экстралингвистики, тонким оттенком просодики, подарили разгадку и этих собачьих ломок, и странного уровня управления людьми и событиями.

Тусовка на форумах и сайтах с уклоном в созидательность, пара месяцев внимательного чтения переписок и внедрение в одну из групп дали уровень понимания, который перевернул восприятие прошлого. Оттуда все события стали казаться реальностью отражений, проекций, но не самих фактов. Рабочий флирт на одном из поэтических сайтов привел к заветной просьбе в письме ничего не подозревавшей визави. Желание ментальной близости было с сожалением упущено стыдливым признанием в отсутствии опыта такого рода ухаживаний. Девушка, воодушевленная месяцем буриме и проникновенных рецензий, сказала, что поможет.

Тиля познакомили с создателем сайта. В обмен на критическое рабство в течение полугода он узнал, как с помощью простого алгоритма можно заполучить почти любое приключение, любовное, бытовое и даже — деловое. В качестве подарка после окончания его литературного оброка, он получил адрес почтового ящика с реквизитами сайта, открытого для него. С партнершей пришлось расстаться, придумав обстоятельный и правдоподобный повод: встретил другую. Виртуальный флирт не привлекал как способ взаимообмена, но то, что он узнал, научило жить в крепости маленькой столичной квартиры. Хотя, если посмотреть на нее с точки сборки реальности, это давно были руины: без углов, стен, окон, дверей и порога.

Но теперь он знал, как спасти пса от слов. Одноклассница-кинолог помогла устроить что-то наподобие карусели, совместив это с выборами в очередную Дуру. В рулетке собачьей стаи было около тридцати семантических актантов словосочетания "любить собаку", которые поменялись жильем, хозяевами, кличками и породами. Маскарад развернулся в волшебной будке подаренного почтового ящика и фонетическом блокчейне критической опричнины. Пес нервно вздрогнул, почувствовав взгляд, и проснулся. Он спал тем маленьким щенком, который однажды выбрал его в хозяева, а проснулся нетипичным и огромным алабаем. Кем он был на самом деле, знал только Тиль.

Ная уехала до всего этого. Успела. И если бы не чувство одичалой тоски по ней и холод оставленности, он бы искренне порадовался этому совпадению, удаче. Еще одно открытие пришло с этим опытом: слова никогда не предают тех, кто их произнес, написал, услышал по-настоящему, искренне, хоть и графомански неумело. В гонке игрового флирта все происходило иначе. "Облако в штанах" окончательно проснулось, и увидев в щенячьих глазах кривое зеркало своей фигуры, Тиль вспомнил, что кончился корм и придется идти в магазин. Флер тайны мигом рассеялся, превратив его в обычного неопрятного брюзгу, шаркающего стоптанными шлепанцами. Иногда он оставлял и такой образ.

Свет погас во всей квартире. Он чертыхнулся, вспомнив, что последний файл дневника не сохранен. Трудно было привыкать к тому, что думать нужно осторожно. Рубильники мыслей давно проворачивали такие штуки, оставляя фазу целого района без его нуля. Человека, поверившего в слово сильнее, чем в цифру. Тиль пожалел, что не мог писать на бумаге. Этому тоже было свое необычное объяснение. Tabula rasa, утрачивая белизну нетронутости по пустякам, устала терпеть и возвращала накопленную веками кинетику странными событиями и людьми. Летом — пожарами лесов, зимой — аномальным холодом молочного снега, горящего уже не на коже лица и рук, а изнутри.

Свет в прихожей загорелся, и Тиль пошел одеваться, продумывая дресс-код прогулки до магазина. В комнате лежала стопка глянцевых журналов, почитывая которые, он случайно тасовал ее, вроде карточной колоды. Такие стопки любят раскладывать гостеприимные хозяева в офисах мобильных операторов.

В спальне послышался звук упавшего на пол карандаша. "Сова шалит", — улыбнулся Тиль и щелкнул замком. У него было полчаса свободы от проекций.

Глава IV

Гжель

Лестничный марш с узкими проходами, не был рассчитан ни на мебельную роскошь, ни на габариты разговевшихся от продуктового изобилия граждан. Стены, в местах потертости краски, имели свежий вид, лишенный налета пыли и крапа потеков. Иногда, проходя по этим зубчатым скатам, совсем не похожим на детские ледовые горки, он ощущал себя мясным фаршем, который выдавливают из пленочного туба на улицу. Это ощущение, наверное, отдаленно напоминало процесс рождения: выход извне с массой возможностей, но и еще большим числом запретов. Свет уличный, отягощенный отражениями снежной простыни, слепил после темного подъездного прохода. Через пару минут глаза привыкли, сменив хитрость монголоидного взгляда на обычную славянскую расхристанность. Морщины расправились, разгладив рефлекторную мимику прищура до уровня легкого удивления: жизнь кипит. Машины летели и иногда напоминали размытость акварельного следа от кисточки на белой бумаге, где роль воды играл расфокусированный близорукий взгляд.

Блошиный маркет без всяких претензий на элитарность, с самым необходимым набором товаров, продуктов и даже подарков, проглотил Тиля. Так банкомат съедает картонную полоску с серебрянкой защиты и латунью чипа, слегка поскрипывая при движении. Почти с закрытыми глазами он мог найти необходимое, но всякий раз, не шмыгал мимо полок, а замечал перемены, в сортаменте, раскладке товара, положении муляжей. Это помогало сохранить зрительную память на бытовом уровне, внимательность к вещам, окружению. Чуткость к вещам и пространству перерастала за монитором экрана в такое же отношение к слову.

Жизнь за стеклом он уже давно воспринимал не как нечто за гранью, а неожиданное продолжение света дневного. Свет из окон Тиль не любил, старался прятать его в темные тяжелые шторы, напоминающие театральный занавес. Темнота реже била, чаще топила его депрессивные рефлексии и берегла от чужих звуков. На магазинной полке с открытками, которая иногда обновлялась сувенирами и праздничными коробочками во время приближающихся дат, взгляд упал и разбился на маленькой фигурке из гжели. Там на подоконнике, недалеко от совы, страница его глупого бодания с цифрой: маленький носорог из гжели. Такой же когда-то он дарил Нае, оберег от злого яблока Джобса.

Некоторые знания о придуманной системе НЛП, понимание процесса пересоздания людей системой цифровых транзитов, отбор неба спутниками, — все это однажды сложилось в один пазл, и он понял, почему развалы гималайской соли имеют насыщенный розовый. Светильники и подсвечники из нее — соленая кровь поколений, стали предметом торга и декора. Догадался, почему существуют соляные копи этого страшного, совместившего цвет и запах цветка, почему-то выбранного на роль палача и спасителя от флоры. Черная роза диафрагмы чьей-то мыльницы все время щелкала внутри, где-то глубоко, там, где еще были старые фотоаппараты: "Зениты" и "Фэды", сужая пространство мира до точки перед глазами. Она плавала вместе со взглядом, мушка, похожая на стрельца или размытая до многоточия, напоминающего плеяду звезд.

Гжель не нравилась кичливой навязчивостью двух цветов, повторяемостью и узнаваемостью ремесла, ставшего обычным производством, а не искусством. Это царственное сочетание глубокой синевы и белого, бликующего глянцем обжига, казалось ему холоднее снега и страшнее кипятка. Не всегда понимаешь реакции психики на вещи, не связанные с событиями. Тилю захотелось понять, почему он так резонирует. Начитавшись об истории и особенностях производства, он узнал, что в процессе волшебного перехода глины в сувенир есть скрытая фаза, о которой почти никто не знает. Белый цвет прячет трещины, он вообще не любит темного и любой дискомфорт.

Чтобы найти эти провалы текстуры, болванку окунают в купель с фуксином, делящим черепки на хорошие и бракованные. Там они розовеют, если не выдержали испытание огнем, становясь браком. Эта странная параллель не давала ему покоя. Он искал и находил точки пересечения жизни обычной и внутренней, в этом розовом, не ставшем, белым. Видимо, не все браки можно списать на небеса. Выдержавшие испытание чаши приобретают цвет снега, молока, соли, чистого листа. Этот "розовый" упал в ту же лузу, что и гималайская соль, став еще одним пазлом его понимания жизни и смерти. И еще одним поводом ненавидеть персики — логотип одной компании по производству элитарной цифровой техники и гарнитуры.

Персы, гордящиеся собой, как сливками общества, неплохо научились загребать жар каштанов чужими руками. Они возникли благодаря тому, что была до этого система приручения цифры через огромные, называемые пеньками, шкафы системников. Именно они, как танковая рота прошли по цифровым и лексическим массивам, подготовив базы для нового. Персы изобретали свой ламаистский рай, изолировавшись, как Ватикан от мира или метастаза от тела, не вместе, а за счет других. Танковый десант первопроходцев паутины укатал волну первых программеров и пользователей. Одни легли под цифру пациентами сумасшедших домов, хранителями ВИЧ, эболы, другие —суицидальными бросками в окна и зеркалами короны.

Система передачи информации персов отличалась изолированностью, высокомерием и позиционированием себя тайным обществом высшей расы цифрового порядка. Элитарность создавалась производством, рванувшим за многолюдием в Китайские рисовые долины. Только создатели забывали, что начало то было общее. Как все дома, их жилища имели два входа: обычный, через двери и аварийный — через окна. Персы, уходя от этих обычностей, заколотили двери и решили пользоваться только окнами, забывая, что эти окна — чужие.

И тогда Тиль придумал, как обойти злой фрукт. Хотя бы для одного человека. Одной. Он переосмыслил метафоры, мифы и явления, связанные с персиком: от сотворения мира до физических законов Ньютона. Он перепрограммировал сознание, связанное с Наей на то, что их телефонная символика, это съеденная тень солнца, закрытая толстым боком неуклюжего носорога, а не злой фрукт. Раз уж брак оказался браком. С тем куплен был второй маленький рогатый монстр и помещен на подоконник.

На полке магазина спокойно бледнел жираф, смущая синими пятнами на шее, похожими на синяки. Тиль подумал, что со вкусом у нынешних ремесленников стало еще хуже, расплатился за корм, и слегка прищурившись, выбрался из магазина на улицу. Вспомнил про упавший карандаш и начал перебирать: кто мог его уронить. В кармане что-то дрогнуло, он услышал рингтон "Финской польки". Номер был незнакомым.

Глава V

[CО'НЦЭ]

В иные дни лестница казалась одним из приключений или квестов, который хоть и не преодолевался с резвостью подростка, но не оставлял напоминаний о несостоятельности. Сегодня каждый пролет походил на покорение осыпающегося бархана. Каменный воздух, ступени, впивающиеся в голень, и мышечное бессилие после второго этажа заставили останавливаться почти после каждого пролета. Тиль вспомнил, в детстве он любил бросать вниз камни и смотреть как они летят, ожидая гулкого звука падения. Но это было в других старинных домах, не жмущих ступени к стенам.

Три года назад в его квартире произошло событие, которое он мог бы понять, если бы знал о нем. Интернет хоть и хвалится тем, что на его развалах можно найти все, что пожелаешь, любые документы, источники, данные, но это поверхностное, легкое чтиво, чаще всего. Любой глубокий специалист знает, что нет там всего. И ищет это "все" по старинке, в старых каталогах библиотек. Он не любил уезжать, оставлять свой угол и пса, что-то менять в своей жизни, хоть на короткий срок. Но приходилось. На пару дней он договорился с Тиной о прогулках и кормежке пса.

В дороге хорошо думается, немного хуже вспоминается. Запах солярки, стук колес и пыль в стеклянных углах окошек располагает к медитации уровня легкого забвения себя. Он вспомнил урок по литературе, как поспорил с классной о "Маленьких трагедиях". Эмоциональность подросткового нигилизма, но более всего, какое-то внутреннее ощущение того, что обман можно продавать поколениями, если первый прошел удачно, сделали его необычно разговорчивым, контактным, сверх его обычной замкнутости. И все ему казалось, пока они изучали эту тему, что он стал другим, что-то в нем щелкнуло и пошло по другой колее. Как будто за ночь кто-то проложил второе шоссе за окном, залив тротуар гудроном, выкорчевав деревья и угробив газон. И эта вторая дорога была чужая, и он знал это, но когда находился там, первая не мешала делать шаги в сторону.

Спор вокруг темы "гений и злодейство" был кратким, но очень ярким и эмоциональным, каким-то озлобленным. Траектория обычного школьного расклада про гения "Маленькой ночной серенады" и грязного завистника Сальери не укладывалась в его душе. Он считал, что сюжет этот, слепок души самого автора, как чужая примеренная одежда, необходимая, чтобы прикрыть свою зависть и отношение к гению. Высказанное в форме почти дворового сленга отношение к солнцу русской поэзии навсегда рассорило с классной, но научило не верить художественному слову там, где его оттенки не вписываются в формат второй дороги. Особого, почти звериного чутья в понимании людей. Обрывки воспоминаний и мысли о том, что время не только не лечит, но еще сильнее рвет швы сознаний, рассеивались как утреннее солнце на отдохнувших за ночь вещах, и он задремал.

Сытая, обласканная, нагулявшаяся псина выглядела добродушно и лениво. Тина пошла к холодильнику, забрать купленное домой молоко, которое оставила на время, пока убиралась и гуляла с собакой. Два пакета сиротливо смотрелись в почти пустом белом ящике с полками. Они стояли не внутри, а на дверце. Она не любила чужих гастрономических подробностей и ей казалось, что любопытный шаг в мир клиента может стать для нее не только лишним, но и чужим. Отчуждение приходит случайно, но выгнать его бывает сложно. А ей хотелось относиться к работе нейтрально, без лишних душевных заморочек. Забирая пачки она расфокусированно скользнула по верхней полке и замерла на миг.

Она знала, что хозяин квартиры немного странный человек, но его особенности не были похожи на чудаковатость рассеянных творческих людей. Это было что-то другое, в нем был и смысл, и логика, непонятная и чужая. Но даже это осознание не помогло Тине понять то, что она увидела. На полке, прислоненным к боковой стенке вполне уместно и спокойно стоял второй том Пушкина бардового цвета из советского десятитомника. Она знала это издание по собственному книжному шкафу, когда еще жила с родителями. Размышляя об увиденном, она еще раз проверила, все ли форточки закрыты и начала собираться. Здесь она появится только через неделю, завтра приезжает хозяин и ...

Ключи упали на каменный пол перед дверью, там никогда не было коврика. Наклонившись за ними, Тина взяла их, и рука разжалась, как-то странно, как будто помимо ее воли, так роняешь стаканы и тарелки, неудобно взявшись за край скользкого влажного фарфора. Металлический "звяк" не повторился. Через пять минут она уже не помнила ни о холодильнике, ни о хозяине, приезжавшем завтра.

Жизнь вещей чем-то напоминает мир камней. Нетребовательная свобода от событий. Качества, существующие внутри них, редко ценятся, и может быть, именно поэтому, благодаря свободе от людского сознания, способны прожить долго. Высекая своих галатей, резчик мрамора дарит камню тюрьму человеческого тела, но где-то там, во времени, когда все еще было началом, камень навсегда остается целым, для кого-то, кто не видел слез его мраморной крошки. Хотел ли он стать, кем его сделали. Разве у молчания спросишь. Но пришло такое время, когда молчание стало глубже и важнее слов. Через несколько месяцев Тиль будет долго искать бардовый томик, не залистанный, но и не чужой, со своими закладками, пометками. Конечно, он не догадается искать его там, где его не может и не могло быть. Пройдет еще несколько весен и он сможет объяснить, что случилось тогда, когда он задремал в поезде, а здесь Тина собиралась домой. Но он никогда не узнает об этом. Так вещи и то, чем они кажутся, иногда играют с людьми, выбираясь из статуса рабов на уровень повелителей.

Тиль стоял у кухонного крана и набирал воду в чашу, чтобы она отстоялась до встречи с бойлером. Новая конструкция крана не позволяла, как раньше барашки, регулировать струю плавно. Но он старался, преодолевая скрип педали или рычага, добиться тонкой полоски струи. Странная закономерность по-новому отражалась в привычных событиях. Лет двадцать назад, чтобы успеть куда-то, нужно было торопиться. И он тогда заливал бы воду на самой большой скорости. Сегодня, чтобы поймать время в ловушку, нужно ловить воду маленькой тонкой струной, похожей на луч утреннего солнца в проеме тяжелых штор. Телефон зазвонил, подавая сигнал, что это кто-то чужой. Настойчивость — признак желания, подумал он, решив все-таки ответить.

Звонок был от студента, пробовавшего свои силы в сценарном искусстве. Обращался по рекомендации и после неудачной корректуры по объявлению в интернете. Договорились о встрече, об условиях. Если согласится и пройдет маленький квест "на вшивость", у Тиля будет еще одна интересная работа. Он любил читать чужие сценарии, не как истории, а как отражения авторов. Сам ничего и никогда он сочинить не мог, сюжеты в его понимании всегда прятались в одежды размышлений, и он знал о своем бессилии создать что-то захватывающее. Если завтра стопка бумаги ляжет на его диван, у него будет несколько интересных вечеров с карандашом в руках. Не все соглашались приносить бумажный вариант своих работ. Любители онлайна, отвергающие этот формат, почти никогда не становились его клиентами. И в этом тоже была и маленькая хитрость, и большая глупость человека, знавшего чуть больше себя вчерашнего.

Глава VI

Слова

На экране горел файл с рыбой статьи об особенностях словообразования профессионального сленга трейдеров. На фразе "моржовый коля", после размышлений о холодной эмиссии металла, как семантики намеренного падения в прорубь интроверсии, размышления автора обрывались. Второе окно моника светило прошлым с датой "10 апреля 2010 года". Тиль иногда листал дневник, освежая внутренние связи между машиной, словом и ощущениями. Чтение с экрана долго не становилось комфортной привычкой. Горели глаза, болела спина, почти сводило ступни ног от долгого сидения в позе замороженного эмбриона. Привыкание зарабатывалось не месяцами и даже не годами, десятилетиями. На книжной полке давно не востребованный учебник по русскому так сдружился со своими соседями, что спрессованные страницы склеились и неохотно открывались.

Тиль пошел на кухню за ножом. Возвращаясь с ним и думая о чем-то своем, не заметил порога, слегка споткнулся, и нож полетел на пол. Поднимая его, и жонглируя словами "падающий" и "летящий", Тиль решил, что на этот раз это был все-таки летящий нож. Пробивалось ранее утро, было около шести часов, город спал, за окном слышались редкие звуки машин, рассеянные высотой этажности. Это и давало полную уверенность в правильно подобранном слове. Давно, когда привычка утреннего брожения свежих мыслей еще никак не анализировалась: почему так хорошо и легко думается, когда город спит, — он сочетал это время с кофе, утренним дымом и всякими житейскими глупостями, с которыми любил экспериментировать в пределах разрешенной свободы от остальной семьи. Маленькой, неуютной, часто конфликтной ячейки общества.

Воспоминания о доме детства были пустыми, выхолощенными и почти бесцветными, без карамельного желания туда возвращаться. Не потому, что там было плохо, а потому, что память просела до уровня пыли и воспоминания не грели, не трогали и не волновали. Лежали спокойно, как пыль на оградках или снег на никем не тронутом газоне, пока не растает сам. Падающий нож неплохо вписался в его новое увлечение: словарь трейдеров. Ситуация в торговой сессии означала что-то похожее на игру в монетарную рулетку, очень опасного шанса — уровня безумного Германа, пан или пропал. Он подумал, что "шанс" не может быть опасным и закрыл себе путь к анализу. Захотелось, чтобы был. И пусть будет. Несколько лет назад он с нескрываемым чувством вовлеченного понимания следил, как отчаянно дрались филологи перед выпуском очередного словаря. Конечно же четырехтомного. Томного собрания из четырех кирпичей. Спор вызвало слово "колики".

Адепты лингвистики несколько месяцев не могли договориться о приоритетах его полисемического разложения. Многозначность слов играла людьми, как кости в кружке ожиданиями азартных участников. Нежелание металла переходить из стадии горячей эмиссии в холодную объяснялось капризами фарта. Не каждой игре суждено стать вулканом. Тот спор лингвистов, конечно, окончился тиражом, а смысл его высокого градуса был понятен только некоторым. Слово-изгой теперь существовало в особенной колее, обрамленной диспутом непримиримых позиций. Так на разрыв создаются некоторые произведения искусства, которые настолько срастаются с автором, что попадая в чужой мир читателя, становятся раздражителями, а не словесной медитацией.

Тиля удивляли люди, требующие почти вожделений от связи с чужим словом, фильмом, спектаклем. Искусство никому не обещает ласки. И если она однажды случайным совпадением с миром автора коснулась теплом — это странный повод предъявлять такие же требования к остальным. Из-за этого он больше любил авангардистов, чем классиков.

Нож скользил в запретном теле книги, освобождая страницы друг от друга. Тиль заметил, что их союз не прошел бесследно. Типографская краска решила объединить листы, оставляя размытые следы неясных букв, странным смешением шрифта и случайного оттиска. Обычный текст разбирался легко, но грязь и оттиски соседней страницы делали его неубедительным, почти черновым. В разделе "Лексикология" в теме антонимов теперь было месиво свинца, прошлых знаний и его нового отношения к слову, как к звуку падающего ножа.

Глава VII

Тишина

У каждого своя тишина. Больной ребенок молчит из необходимости. Разлука закрывает общение гулко, с раскатами эха по воспоминаниям, добрыми, если это необходимость, обозленными, если — разрыв. Книга, годами стоящая на полке, молчит незаметно и содержательно, впитывая и оглушая звучащие рядом шумы и голоса. Взятая в руки, говорит не сразу и нехотя. Это из тех необременительных молчаний, в которых можно жить и пропадать, как в снятой по случаю квартире на время, убегая от себя и от прошлого. Молчание вещей впитывает события повседневности. Иногда, касаясь их даже мельком, не замечаешь, как флюиды памяти где-то щелкают и льют тепло отдалившихся навсегда голосов. Там тишина царственна, как черный бархат в советском магазине "Ткани".

Тиль скучал, листая новости и рецензии на последний фильм Каурова. Режиссера сложного психоделического стиля, умеющего в эпизоде вывести характер, пугающий глубиной и стесняющий своим натурализмом. Клиент, пообещавший текст на редактуру, срывался, прошло больше часа от времени, на которое была договоренность. Перезванивать не хотелось, да и зачем. Гора ходит не ко всем Магомедам. Тишина ожиданий отличается от простого безмолвия рассыпанной в мелочах дробных движений эмоцией раздражения. Ожидание — тяжелая работа, бессмысленная и жестокая, особенно, когда знаешь, что и ее бонусы заберут. Стоит провалиться в этот волшебный фонарь новостей и событий, фильмов и форумов.

Он вспомнил, как впервые услышал в тишине ее голос. Когда долго о чем-то думаешь, обязательно упрешься рогом в стену чуждой пустоты, не чужой, конечно. Так в картинках, рассыпанных в хлебном мякише, можно увидеть целую галерею человеческих профилей, а в глади вечернего озера — контуры лиц, мерно качающихся параллельно небу. Из хвороста, лежащего на дороге можно сложить любимый афоризм. Иногда он так развлекался на прогулках. Приручение мира может происходить не только с картинками и видимыми образами. Однажды, слушая шум однообразно капающей воды, он услышал в ней сначала русское панибратское "слышь", потом базарно осуждающее "ишь", потом — змеиный шип. Междометия приходят в речь, когда на слова нет смелости, а эмоция уже подоспела. В его комнатно-стенном существовании звуки чем-то напоминали книги на полке. Звучали однообразно, невостребованно и узнаваемо. И когда он решил внести в эти шумы разнообразие, пришло "это". Необычное ощущение напоминало холод магического хрустального шара внутри грудной клетки. Там оживало прошлое время, а может быть, другая проекция реальности.

Он провожал день в заоконный мир блеклого заката, напоминая креслу, что его польза в уместности и глубине. В этом состоянии полуреальности и трансценденции в шуме проезжающих за окном машин, сначала неявно, потом отчетливее, услышал ее голос. Слово "позвони" гулко билось о стены его теории и отзывалось нежеланием ворошить боль. Так обходишь, чувствуя заранее, неприятный комментарий или не берешь сотку, не зная, но чувствуя, что там будет. Он пересилил себя и попробовал не уходить, а все-таки, прислушаться. Слово билось то обозленной осенней мухой, предчувствовавшей скорую зиму, то золотистой легкой молью, осыпающей пыльцу, то разозлившимся гудом овода, которого согнали с ноги.

Через два дня он нашел через знакомых ее телефон. Обычные цифры, известный оператор, в телефон не вбил, оставил на бумаге. Смотрел, представлял, в каких меню лежит этот цифровой ряд, который вырвал из него тот единственный шанс, способный взломать любую дверь, а не только окно. Прошел день муки возле номера. Игра эха больше не приходила, и он назначил опыту статус "все показалось". Как стихийный психолог, решил не искушаться. Тиль знал о ней больше, чем она сама. Эти тайны были айсбергом того возможного, что позволяла сеть и подводным миром понимания причин, последовательностей, поступков и событий в ее карьере. Она не повторила путь Синдереллы. Но для нее такая дорога и не была интересной. Человек с характером катастрофы редко вписывается в правила хождения вокруг да около гор. Она была из тех неумных, которые не обходили, а шли в гору. Но не покоряя, а ломая ее.

Прошло несколько недель. Он слышал ее голос все явственней. Сначала это были просто одиночные слова, вроде первого услышанного. Потом стали появляться короткие безличные предложения, настолько общие, что ему не всегда удавалось совместить ее и этот банальный бред. Постепенно он включался в диалог и внутренняя речь в ответ звучала от него. Позднее эти коротенькие разговоры уже можно было назвать каким-то внесистемным общением. Где-то через полгода они просто разговаривали. Он говорил себе, что это опыт великого иллюзиониста и имитатор пустоты, но что-то внутри не позволяло ему видеть в этом проявлении обычного двойничества. Рядом почти всегда было то маленькое облачко чувства, которое возникло тогда, впервые, когда он даже голоса ее еще не слышал.

Эти разговоры не стали чем-то обыденно-постоянным. Они могли приходить сериями, по два, три дня подряд. Могли пропасть на несколько месяцев. Иногда он их записывал и когда находил что-то из новостей о ней или общих событий, соединив, понимал, что это не его, или по-крайней мере, не только его фантазии. Эта связь, конфигурация которой принимала причудливые формы после его трансерфинга в сети, не всегда была своевременна и уместна. Но он старался не спугнуть этот опыт, скорее как любитель непонятного, чем как бывший. Бывший муж, друг, собеседник. Сегодня, после трех месяцев молчания, Ная появилась опять. Диалог был недолгим, как и все, что пугает однообразием.

Она сказала, что ее можно поздравить с новым поворотом. Что она понимала под этим: работу или личное, понять было трудно, да Тиль и не старался. И только потом пробилась ее интонация, ломкая шершавая непосредственность человека, нигде не чувствующего себя уютно.

— Мне хорошо. И это такая скука. Помоги, сломай рисунок. Ты умеешь.

Тиль молчал, вспоминая размышления о тишине, и пробуя понять, какой из них замолчать на эти слова. Он мысленно взял ее фотографию и бросил на песчаный пляж. Песок плотоядно просачивался сквозь глянец фотобумаги, делая изображение, похожим на стекло, поймавшее капли дождя прицельно, не вертикалью реальности, а плоскостью, упавшей в горизонталь. Через несколько минут на пляже был только песок. Он вспомнил старую фотографию после очередного американского колумбайна. Шеренгу крестов на песке. Голос пропал. Теперь надолго, подумал Тиль, и в дверь позвонили. Молодой сценарист опаздывал с размахом кокетливой ветреной девушки, сознающей свою привлекательность. Тиль английскую пунктуальность недолюбливал по-своему, поэтому видел в этом не опоздание, а подсказку времени о визитере.

Работа для Тиля была не только источником существования: обычным, бытовым, поскольку его скромный путь не обещал ни завещаний, ни лотерейных счастливых билетов. Он искал в ней точки слабости других и наполнял их избытком своей силы, нерастраченной на инерцию суеты и привычных проекций: семьи, коллектива, карьеры. В сценариях, чужих рассказах и повестях он заполнял пустоты нетерпения. Эти минуты ему были хорошо известны, когда долгожданная написанная вещь лежит в предродовой, и уже не хватает желания, чтобы довести ее до финального блеска. Не в смысле красоты, а глубины и сложности. Красота губит, цветок отпущения, опущения. Да и сама гибнет.

Он находил в тексте шероховатости, играл словами, знаками и видел, как в театре его теней меняется сюжет. Нередко он прятал в героинях и героях свою Наю. Не ту, которая где-то там нашептывает ему разочарования и восторги, а свою, ту, которая никуда не уехала, а рассыпалась в тысячах мелочей чужих взглядов, кляпах обидных слов, утрах похмелий и агрессии собак. Он собирал ее и рядил в героев исправленных текстов. Смотрел, как она менялась, как сдвигала парус эмоций конфликта, сколько глубины добавляла в банальные желания быть успешным, знаменитым и здоровым, разрушая молчанием песок пустых слов. Любовь в знаке минус была страшнее, но интереснее.

Стопка бумаги лежала на диване, как хозяйская кошка: убедительно, уютно и беспрекословно. Тиль гадал на сценариях как китайцы на своей Книге перемен. Но ему для этого не нужно было бросать бамбуковый хворост. Наугад извлеченная страница лишала текст цельности, оберегая его от экспансий чужого мира. Прочитанный эпизод мог стать будущим, а мог напомнить прошлое. Тишина чтения — самое необычное молчание человека, подумал Тиль и вытащил лист.

Глава VIII

Пустые хлопоты

Стеклянная пустота билась неприятным резковатым запахом плоти и зудела заживающим ожогом. Лед, остановивший кровь, постепенно превратился в кипяток, обжигая тонкую кожу. Через пару недель опаленное место начало заживать и беспокоить иначе, напоминая о том, что можно забыть о старых проблемах и как-то ужиться с новыми. Соседи за стеной о чем-то яростно спорили, и из долетавших интонаций Тина поняла, что это — только начало. Так иногда солнечный дождь, не обещающий ливня, из взявшейся быстро и ниоткуда свинцовой глыбы, переходит в стену косого и холодного, неприятного через мокрую одежду ощущения чужого дождя. Соседские интонации, срывающиеся на обращениях, напоминали пузырьки в лужах обещанием долгого ненастья.

Теперь не нужно рысачить по городу, боясь опоздать или заблудиться, выискивать объявления и рассылать свои. Хватит постоянных, проверенных временем и усилиями квартир. Она считала уже не клиентов, а здания, комнаты, дома, все еще помня страхи тесных контактов и обычного общения. К бывшим фобиям, частично разрушенным, мешавшим поиску себя среди людей, а не после них, прибился рыбий косяк внутренней боли. Наверное, щука или сазан, так чувствует себя, когда после подсечки в губы впивается крючок необратимости. У нее таких чувств за последние дни скопилась целая стая.

На тумбочке лежал старый журнал вязания "Валентина" с детскими выкройками, пластиковая корзинка с клубками, оставшимися от прежних работ и связанная спинка детского костюма. Бирюзовый цвет был нейтральным, не требующим гаданий на УЗИ, он нравился ей за броскость, свежие нотки и отдаленное чувство холода, но не отстранения, а оберега. Так не переходишь грань личного пространства, когда эмоции неожиданных созвучий толкают навстречу "своему" человеку. До проймы рукава оставалось еще несколько рядов. Теперь они не нужны, так же как ипотека, депозит и маленький остров будущего, где можно провалиться не в чужие, а в свои хлопоты.

Ряды распускались легко и кудрявая нить была похожа на прядки лапши из бичпакета. Она не хотела выпрямляться, и Тина туго бинтовала ее с каким то внутренним остервенением в клубок, который становился твердым, как яблоко. Его диаметр менялся незаметно, так тает луна каждый день, сдавая небо серпу месяца. Дойдя до резинки, она остановилась. Бросила клубок в корзинку и подошла к телефону. Стационарный, по договоренности с соседями, был у каждого, но пользовались им редко. Она сняла трубку с базы и набрала "Время". В цифрах не было ни нуля, ни единицы. Что-то внутри раскрылось, разжалось и побежало теплой молочной струйкой в сознание. Боль, спрятанная от всех, закрытая, забитая кулаками по подушке, тихо плавила нервы и выходила наружу какими-то обрывками воспоминаний и мыслями, абсолютно бессвязными, не имеющими отношения ни к ожогу внизу живота, ни к цвету бирюзы, ни даже к окрикам, все еще звучавшим за стеной.

Тина подошла к вязанию, достала кольцевые спицы и начала осторожно низать еще не распущенные петушки петель на острие, аккуратно протягивая пойманную за пустоту нить на леску. Эти новые спицы были очень неудобными, часто ломались, чаще чем старые и любимые с трубочками, похожими на коктейльные или от медицинских систем. Детская спинка через полчаса стала полочкой жилета, пряча в узорах жгута внутреннее желание забыться и обжигающую тревогу утраты. Тина представляла себя в нем ходячим памятником по несбывшемуся. Ночью ей приснился томик Пушкина, плавающий в огромной чаше с молоком. Знаменитый сонник Миллера ничего не знал про классика, а без него разгадывать было бессмысленно. Тине почему-то казалось, что главное в этом ночном месседже не чаша и не молоко, а эта злосчастная книга. Время боролось за пустоту со злостью голодного зверя, отвоевывая у жизненных планов свое неприкасаемое место.

Глава IX

Сакура

Сценарий был о мошенниках айтишниках, задумавших перенести шедевры Эрмитажа в Лувр так, чтобы этого не заметили остальные. Цифровые массивы, удачно используемые с ключами искусства, без всяких фей и золушек могли совершать чудеса телепортации. Сюжет чем-то напоминал эклектику знаменитой "Мухи" и советских "Стариков-разбойников". Нечто среднее между цифровым реализмом и харизматичным андеграундом блокчейна чужих идей. Стиль автора и лицо молодого человека, доставившего белоснежную стопку, не вписывались в паттерн Тиля. За строчками виделось совсем другое лицо, более чуткое, глубинное, способное нырять в оттенки переживаний. Так пишут женщины и мужчины, узнавшие многих из них.

Юноша не был похож ни на одно из этих лиц. Потеки на ночном стекле, нарисованные хрустальным дождем, отражали грузное тело, похожее на карикатуру ждуна. Тиль вгляделся в стекло на то, как бежали едва видимые капли, текли и оставляли контуры. В одном из них он увидел сакуру, которую очень любил рисовать простым карандашом. Это было легко и оставалось тем немногим, что ему позволяли. Живопись оставалась в реестре противопоказаний: внутренние образы не хотели доверяться рукам. Только в воображении: ни рисовать, ни музицировать Тиль не умел. Через пару минут сакура расплылась по стеклу, оставив легкую дымку мысли о далекой стране.

Маленькая страна оказалась в океане больших рисков — концентратом цели в молоке цифровых проблем. Глубина истории не смогла вместить всех желающих. Тиль вспомнил жутковатый и чудовищный обряд: снаряжение престарелых родителей на Фудзи. Увиденная почти в детстве экранизация об этой легенде вызвала в сознании самые противоречивые чувства: от осуждения до беспомощной мысли о природных циклах, неотвратимых и не всегда приглядных, которые человек часто прикрывает веером искусства. Но такой придуманный поток воздуха не может надолго стать ветром перемен, только передышки.

Тиль вспоминал, как из газеты делались одноразовые панамки от солнцепека и веера. Без всяких изысков: ручек в стиле нэцке из слоновой кости, без ретуши сакур на шелке разложенного полукруга. Обыденность жизни, не приукрашенная, и скучна, и интересна. Однообразна отсутствием лестниц переходов неестественной психоделики чувств. Близка созвучием простой эгоистичной правды: наши сурки одинаковы при свете дня, и только, забираясь в норы, дают возможность отличаться от кого-то. Жизнь в норе была необходимостью и наказанием.

На заре сетевых трансформаций почти в каждой стране проявились слабые места. Америка, испугами кармической пляски вуду у чертовой дюжины, оставляла дома без 13 этажей и улицы без таких же домов. В цифровом мире символ счета не так нагружен, как словесная оболочка. Он для каждого рожденного — чистый лист без обременений искусством литературы, театра и музыки. Тройки и пятерки, лишенные смысла, были пешками, генералы счета, наполненные всякой коллективной и исторической всячиной, вроде числа зверя, чертовой дюжины, семерки, двенадцати — становились фигурами, имеющими власть слов.

Маленькая страна со своим необычным отношением к смерти и старости, оказалась в плену двоек и четверок. Они по звучанию напоминали это слово. И этот внутренний страх, связанный с неизбежностью, тоже обходили, как могли. А могли обыденно — просто закрывали глаза. Жители маленькой страны так привыкли экономить, что даже их поэзия звуками не сорила. Собирала детские трагические смыслы в маленьких островках пейзажного сходства осенней листвы и жизни. Потом, когда цифра заполонила обычные человеческие роли: стирку, уборку, медицину, библиотеки, кинотеатры, — стало понятно, что выселение "четверки" из мира реального в его проекциях может принести много бед. Смерть — не только уход и окончание, это перезагрузка всех, кто знал человека в тех проекциях, которые были уходящему дороги. Это такой персональный последний черный лебедь, взлетающий падением только один раз. Как листва в осеннем круговороте ухода в зимнюю смерть. Цифра искала выход и нашла его, разрушив атомную электростанцию и сушу веером цунами.

Время в сети, рассыпанное на тысячи песчинок, на них же рассыпает и посетителей. И если в жизни есть сильные взлеты и падения, то песок из них останется с человеком навсегда, не им, а отношением к этим событиям. Отношение, восприятие и оценки стали важнее причин, их вызвавших. Так происходит и во времени семейных деревьев. Новые ветви растут к небу, но иссушают и нагружают корни, и однажды они падают вместе. Тиль вспомнил о маятнике Фуку и четверка рассыпалась на единицы, стоящие, одна за другой. В математике тоже есть синонимы, подумал он, и возможность обозначить четверку имеет гораздо больше вариантов, чем полисемия слова "идти".

Слова как люди, требовали новых браков, новых союзов с другими словами, чтобы обрастать смыслами. Их рабы, поэты и писатели, год за годом создавали свои райские сады и адские порталы, расширяя путь чужим космическим кораблям. Но цифра, цифра — это другое, поле смысла, кирпичик, точка. И пока она есть, она дает шанс словам выжить даже в иссушающей неоновой тюрьме, на которую так похожа была его история. Мертвого нельзя убить дважды, подумал Тиль, глядя на свое отражение в мокром от дождя ночном окне.

В его памяти кружился розовый туман хокку Аимото Хитояси, автора, не переступившего порог цифровой юдоли. Это позволяло остаться в цифре даже в самых сложных передрягах. Он любил сакуру за бездетность и красоту, соединенную в пустоте кокетливых весен, которые воспринимал экспансией флоры на время слов. Высказывание о спасающей мир красоте давно казалось бредом человека, не знакомого с механикой космоса.

Тиль подошел к столу, в его десктопных папках порядка было не больше, чем в голове, и устав искать наобум, набрал в "Поиске" вариант заголовка одного из рассказов, написанных после волнительного знакомства. Конечно, заочного, но чем-то кольнувшего его холодный и нелюдимый характер. Эта была история женщины-режиссера и необычной дружбы, из тех, в которые он никогда не верил.

Глава X

Скорость

Пробежав по первым строкам, почувствовал, что критик уже вцепился сознанием в построение фраз. Выключил его, усмехнулся рефлексу, который часто путали с троллингом, и читал спокойно и отвлеченно, как чужого себя. Рассказ был написан пару лет назад, погулять в сеть вышел однажды, но ненадолго. Пара реплик в отношении написанного касались лабиринтов мыслей, глубоких, но непонятных. Прятать в словах прошлое он научился еще в детстве. Рассказ назывался

"Шумы".

"Каретка "Ятрани" звякнула и резко откатилась назад. Приказ получил свой исходящий номер и секретарша, один экземпляр спрятав в папке, второй оставила лежать на столе. Фильм начинается со сценария, но чтобы его уложить в нежную влагу пленки, нужны бюрократические лестницы, простые и сложные, одна из которых сегодня открыла очередную дверь.

Шумы машинки и снятая с амфитеатра букв крышка напомнили ей аккорды воды, падающей таким же полукругом с дамбы электростанции. И в этих двух шумах, воды и клацающих букв, ей увиделась разгадка, которая томила несколько лет, как женщину, и как художника. Отношения с мужчинами для нее не были легкими. И это не было частью ее характера, скорее внутреннего знания о неизвестных законах, по которым развиваются отношения. Выбор профессии интуитивно пал на то, чем женщине предназначено заниматься от рождения: играть роль. Ее всегда ломало понимание этого предназначения, между двумя почти разнонаправленными процессами. Ей казалось, что женщина, не актриса, а режиссер. Но происходили какие-то события, глубокие и болезненные, которые отбирали командный голос, и она снова превращалась в актрису.

И это клацанье букв с оттисками на снегу бумаги напоминало то, режиссерское, где нужно было работать с материалом, создавать, а не играть его. А шум воды, ласковой и нежной, при всей ее фантастике податливых свойств, таил нечто жадное, скрытное и почти пагубное, почти всегда кроющееся за тактильностью мягкого характера. Это только кажется, что пластилин натуры — проявление слабости. Она это знала, и когда вода, с ее вибрациями волн, прячущих неистовый поток силы, накрывала ее, ей приходилось снова становиться актрисой.

Актер, выбранный на главную роль, человека приходящего в сквозной уют деловой женщины, как капитан дальнего плаванья всего на несколько дней, был изнутри расцвечен необычайной магией харизмы, которая присуща людям знающим, живущим давно и по-разному, в кармах с самым глубоким наполнением. Она это чувствовала и как женщина, и как актриса. Не видел в нем этого только ее режиссер. Так можно прочитать человека, но не поверить ему. Упасть ему под ноги и иногда, в пересменке улыбок на уровень реальности, ухмыляться этому позволению, считать ему, что ты у него в ногах.

Она не любила этих женских игр во флирт, и когда встречала в напарнике отношения, граничащие с игрой ради игры, всегда уходила, не потому, что боялась проиграть, а потому что боялась опять выиграть. Она рассматривала его фотографии кинопроб, прошедшие серебряные превращения негативов в позитивы, и чувствовала за каждой изнанкой белой бумаги другие шумы, другие звуки, никогда не привлекавшие ее: оваций, гортанного рева трибун, беспорядочных выкриков "бис". Ей было понятно, что сегодняшняя ступенька, запустившая производство картины, не ее лестница, а его. И он заберется по ней до самого верха.

Этот шум за стеной фотографий был очень не похож на ее шумы, воды и механических букв. Их объединяло только одно, наличие внутренней силы искусства, как картье, раздающего свои авансы по разные стороны, только бы его не забыли. И это проявление искусства всегда ей претило, поэтому она редко торопилась попасть в то, что называется "успех", "признание", "бомонд". Она всегда работала медленно, так тщательно, как древние мастера над реставрациями осыпающейся картины. И пока она делала свой очередной фильм, мир убегал далеко-далеко вперед, и она оставалась на обочине пониманий со своей тихой правдой о любви и искусстве.

Многие оглядывались и на время вновь обретали понимание настоящего, а не того, суетного спешащего за самим собой мира. Это делало ее фильмы стоянками, а ее хранительницей времени. Такой она и осталась в памяти многих. И всегда рядом с ней была маленькая девочка, которая не хотела расти как вода, а любила механический шум букв, повторяя за каждой, новое значение, выданное не людьми и богом, а разноцветными стеклами витражей, однажды собравшихся, чтобы остаться во время пожара.

Эта маленькая девочка собрала из шума воды и чужих оваций все серебро и превратила его в память, разлив по краскам цифровой кинопленки любимые темы, образы и слова той, которая могла себе позволить не спешить за миром."

Тиль сознавал, что у него уже так не получится, не спешить. И он завидовал тем, кто еще мог себе позволить медлительное, почти незаметное проникновение в жизнь, без спешки. Так мастер, вроде воды на берегу, окатывающей будущий гладыш, ежедневно колдует над слоновой костью, испытывая почти чувственное удовольствие от процесса и иногда от результата. Хотейчики нэцке прятали своих мастеров за лукавой улыбкой удовольствия. Материал Тиля был менее податлив, чем слоновьи останки, и требуя отделки, всегда напоминал о шагрени времени. А его катастрофически не хватало, особенно тогда, когда нечем было занять.

Глава XI

Космос

Чтобы бороздить космос, не обязательно становиться астронавтом. Достаточно закрыть глаза и глубже занырнуть в подсознание, все уже там. В дверь позвонили. Она поддалась нехотя, со скрипом впуская гостя, похожего на курьера или рекламного агента: бэдж с названием фирмы не позволял блуждать в догадках. Мужчина, возраста уверенности и поиска себя, улыбаясь, почти естественно, утвердительно спросил:

- Александр Юрич, — и попробовал протянуть руку. Не дождавшись ответа, смущенно приник к косяку в ожидании, когда заказчик проснется или как-то отреагирует. Тот жестом показал на комнату и пропустил мастера в логово квартиры. Проходя мимо каких-то картонных заграждений, отделявших закуток в прихожей, размером в полтора квадрата, специалист по вопросам сантехники бегло глянул внутрь импровизированного вольера. Там в углу что-то шевельнулось и заскулило. Щенок, подумал про себя Олег.

Кухня была маленькой и давно не видавшей ни ремонта, ни мебельного апгрейда. Новый стеклопакет смотрелся в ее интерьере, как заблудившийся чужак на пригородной станции электрички. В окружении нового окна не было ничего, чтобы хоть как-то гармонировало с тем, что представлялось взору человека, не отягощенного знакомством с евроремонтами и дизайнами жилых помещений. Сифон под раковину, который должен был занять пост раненого бойца канализации, лежал в упаковке на небольшом кухонном столике, сложенном у окна. Провисшая вниз его съемная часть почти касалась пола. Сантехник поставил свой чемоданчик и зачем-то начал листать в телефоне то ли записи, то ли страницы. Затем попросил у хозяина тазик и половую тряпку и начал свое священнодействие, спрятавшись в пространство музыки, доносившейся из наушников.

Олег свою работу недолюбливал за отсутствие перспектив. Он не знал, чего выше, кроме сантехника, можно достичь на этом поприще. Сноровка и навыки достались от отчима, работающего в городском жэке бессменным оператором воды целого квартала. Поскольку других бонусов он дать не мог, опыт стал единственным наследством этих отношений. Покорение столицы не входило в планы Олега, как и растворение в чужих канализациях. Но первое время нужно было продержаться, хотя бы так. Столичные не любят работать руками, на улице и дешево, поэтому эти локации почти всегда свободны. О том, что коллектив из лимиты не окажется добрым и понимающим, он понял с первых месяцев.

Проставляясь после первого выхода, он нехорошо начудил с карнавалом и переодеваниями, чем вызвал неоднозначные смешки со стороны коллег. Шутка не удалась и ему пришлось терпеть мелкий троллинг таких же как он искателей счастья. На восьмое марта ему подарили чемоданчик с инструментами. Три дня он дулся и выдумывал, как не упасть маской в лужу чужой неопрятной агрессии. Два года чемодан стоял без дела, но когда нужда прижала, пришлось использовать и его. Кроме сальной шутки о голубизне в нем не было ничего плохого: инструменты подобраны со знанием дела, опытным обольстителем водопроводных проблем.

Пока Олег возился, извлекая в перчатках заплывший от жира старый прогнивший сифон, мойка, висевшая на шатких кронштейнах, все время норовила свалиться на руки. Пришлось все делать очень аккуратно, чтобы не обрушить конструкцию. Визг и скуление из прихожей иногда так резонировали, что их было слышно даже через "Стену": флойдовский альбом помогал слиться с городской навью и работать, не отвлекаясь на мелочи. Случайно задев шнур руками, и вырвав левый наушник, Олег услышал звуки удара то по картону, то по чему-то ватно-мягкому. Удары чередовались, работая чем-то вроде усилителя громкости, делая собачье возмущение почти непереносимым. Кого или что чем били, Олег рассуждать не стал, вернул наушник на место и продолжил.

Выйдя из душной квартиры, он несколько секунд постоял на площадке, закурил и медленно, чтобы не было слышно шагов, стал спускаться вниз. На улице пахло весной и машины сновали перед глазами как навязчивые продавцы на базаре: каждая по своим делам, но после каждой хотелось помыть руки. Олег открыл чемодан, бросил туда опустевшую пачку, посмотрел, все ли на месте и ругнулся. Катушка с подмоткой осталась там. Подниматься опять в этот душный склеп не хотелось. Алгоритм рачительного и экономного хозяина в нем засыпал по первому щелчку заботливого самолюбия. В воздухе не пахло мимозами, хотя уже было пора уловить эту сирену всеобщего пробуждения. До подземки было метров пятьсот, и всю эту дорогу Олег плыл против течения машин и ни о чем не думал.

Когда работяга эскалатор опускал его вниз, он закрыл глаза и увидел свой самодельный кляссер с вырезанными аппликациями: ребенком вырезал картинки из сигаретных пачек, из которых потом делал свои комиксы. На ракете из "Космоса" он однажды запустил верблюда от "Camel", своровав сюжет у диснеевского мультика. Ему не очень нравилось придумывать к картинкам подписи, все это делалось ради одного момента, освобождения картинок из картона. Какая-то патологическая страсть к вырезанию сидела в нем непонятым до конца крючком, на которые заботливая природа любит ловить доверчивых интровертов, делая их частью наземного космоса.

Глава XII

День фаталиста

Фатализма в жизни Тиля хватало, настоящего, стихийного, а не выстроенного пафосом слов и ожиданий. Он уже не помнил, да и не считал, как в той жизни, которая отличалась от нынешней, его обнимала фортуна. Он не считал, сколько раз он был на пороге, который все не хотел уходить из под ног и превращался то в новую дверь, то в очередной лабиринт. Листая внутренний фотоальбом, он остановился на черно-белой фотографии мужчины в светлой ветровке и джинсах. Это для него он уже был мужчиной, а там, на снимке стоял неуверенный в себе студент с сумкой на длинном ремне среди своих сокурсников.

На заднем плане фотографии контурно вырисовывались арки над входом, похожие формой на проемы в советских беседках, которые ставили в парках. Из фрагмента надписи "Асх.." можно было догадаться, что за здание было за ними. Там, в его далеком "не здесь", все было немного иначе, в манерах, в восприятии, в словах. Чуть меньше вранья, чуть больше молчания и робости, в которых остаются не слова и не эмоции, а так, зарубки на косяке жизни. Ростовые заметки в проеме несуществующей двери. "У тебя сегодня день рождения, — подумал Тиль, представил виртуальную клавиатуру и набил слова, — но Ты этого уже не помнишь".

Инерция быта и однообразие дней сковывали сознание и склеивали ласты возможностей, оставляя скоромный набор привычных действий: экран, прогулка с собакой, чтение, пародия на готовку, еда, и в перерывах, провалы в бездну рационального и эмоционального опыта. Разговоры с несуществующим богом, сбежавшей Наей, немного воспоминаний и чуть-чуть творчества, стихами и реже — прозой. Уход в такой режим жизни был добровольно-принудительным. Пребывание в статусе обреченного на лидерство экстраверта после пятого или шестого порога стало противно, утомительно и неинтересно. Оборвав все нити общения, Тиль зарылся в своей норе, как зимний сурок, понимая, что это всего лишь отсрочка. Но как тому Сухову, в "Белом Солнце...", хотелось еще помучиться. Поразгадывать тайны богов, людей и того несуществующего неба, которое ежедневно стекленеет.

Опасность деградации воспринималась им, как плата за словоблудие и слишком шикарные дары прозрений. Открытия приходили как татарские гости, невостребованные, и поэтому — глубокие и неожиданные. В любом ожидании есть принуждение, крючок на твою волну, салазки труда обращенной на кого-то или что-то поводком мысли. А он не ждал, рылся предположениями, потом отпускал догадку на волю, набродившись, она приходила с ответом. Так он понял, что система эмоций, в которых варится котел человеческой жизни на земле, созданный из искусства, истории, религий и морали не совпадает с космическими проводками, по которым человека милует или убивает фортуна. Привычка плыть в социуме лишает человека его самого, меняя его единицу на сумму чужих сотых, десятых, а чаще, вообще иррациональных чисел с змеиным хвостом бесконечности.

Открыв эту систему, делающую человека игроком теней, а не тела, Тиль больше понимал законы религии, их смысл и значение в этом карнавале иллюзий. Он и раньше догадывался, что богу далеко фиолетово измождение сути до идеала, его интересует не результат, а то же, что и поручика известной серии анекдотов — процесс. И ему скучны ежедневные однообразные старатели морали, которые каждый день по-чуть-чуть титаническими усилиями лепят себя в образы по инструкции книг. Богу больше нравились те, кто умел все и сразу: рывком подняться с колен грешника и стать святым или, наоборот, рухнуть с высоты идеала на самое низкое и подлое коварное дно, преступником или изгоем. Бог любил резонанс больше, чем саму шкалу, выверенную веками, зеркалами и смертями.

Тиль иногда устраивал себе дни фатализма, рандомно определяя число. Когда чувствовал, что болота неона в нем уже больше, чем его самого. В эти дни он все делал не так: если хотелось писать, шел гулять с собакой, была назначена встреча или время сдачи работы, заваливал и ее. Брасс в транзакции "не хочу" он воспринимал как искусственный симулятор лени, ставшей последнее время проблемой даже не психики, а скорее, окружения. Так можно было определять не только температурный фон за окном, но и уровень инерционности.

Но никто почему-то еще не придумал такого измерителя, единицы и прибора. И лень спокойно, как удав, поглощала ни о чем не подозревающих людей, придумавших ей несколько сменных одежд в виде: кризиса среднего возраста, хронической усталости, СПИДа, депрессии. Свою лень Тиль умел растворять в отвлеченности от себя, и такие дни фатализма очень помогали ему отодвигать кризы безделья.

Автор сценария о мошенниках должен был прийти вечером. В сюжете не нашлось ни роли для Наи, ни образа для того, чтобы сделать его частью какой-то большей, чем сам текст, проекции времени. Догадка о том, что автор реальный и молодой человек —разные люди, пробилась еще в нескольких эпизодах, и Тиль, прежде чем отдать отработанный карандашом текст, со сносками и правками, раздумывал: огорошить визитера или пусть считает его лохом. Быть дураком советовало сказочное народное творчество, и было решено не лезть со своей чуткостью в чужой мир. Было просто интересно, зачем это?

Тиль — чужой для него человек, не имеющий отношения ни к его работе, ни к знакомым, зачем было шифроваться перед ним. Псина, услышав звяканье строгача, нервно скульнула и начала "танцевать" у порога. Тиль вспомнил о последнем "гадании" по листу сценария, и пытаясь отыскать в том предсказании совпадения с последними днями, на минуту задумался. Пес, схватив поводок зубами, потянул его к двери, требуя вернуться домой. Дверь захлопнулась и огромное рыжее облако с плетущимся за ним грузным пожилым человеком, устремилось вниз по маршам старой, теряющей форму лестнице.

Глава XIII

Арки

Ная проходила мужчин как арки, оставляя под каждым время, волну и невидимые подарки. Отношения никогда не давались ей легко и сразу. Только однажды это было. Но там она полностью потеряла себя, как теряет солнце свет на закате. Уйти в другого человека безвозвратно, это умереть для этого света, людей, мыслей, своего прошлого. Это больно терять себя так. Но это дорого, помнить об этой боли **************

PS

Файл был оборван неожиданно, как погасший свет, Кто был автором, что случилось с его теорией любви, как Тина стала Наей, а облако-алабай спасало хозяина, узнать не удалось. Рукопись провалялась в издательстве около двух лет. В его планы не входила популяризация подковерных схем современности. Больше интересовали детективы и фэнтези, позволявшие расширять ментальное поле слов, ставших рабами цифр. Последняя глава обрывалась рядом снежинок или звездочек, которыми запикивают маты или отсылают к сноскам. Почему она в таком виде попала к издателю, тоже никто не мог ответить. В коллективе, как в хорошо сработанной группе, уже давно появилась своя феня. Так, по аналогии с глухарями нераскрытых дел, мертвые рукописи назывались богомолами. По ироничному мнению обработчиков новых сюжетов, они пропадали в чреве ненасытной самки — литературы.

Утро стучалось в стекло плазмой монитора, на котором красовалась Красная площадь, почему-то без памятника Минину и Пожарскому. Через два года его действительно уберут на реставрацию с главной проекции Москвы. Редактор потянулся, глотнул кофе и подумал, что архивы нужны только полкам и папкам. Людям правда не нужна. Зазвонил телефон и день рванул по накатанному монорельсу, где люди стали меньше цифр на те слова, в которых давно растворились и жизнь, и время, и небо.

2021