Блокнот в заброшенном доме

Глава 1

Рассказ Идриса Ганна

Наверное, потому сон возымел надо мной такую власть, что по самой природе своей ум мой жил фантазиями с детства, и грёзы нередко были мне дороже так званной реальности.

Впечатление, оставленное странным сном, постепенно переросло во что-то большее — не просто интерес, а некое мистическое притяжение, в котором необъяснимая тревога переплеталась с жаждой прикоснуться к тайне... Всё это вместе невольно отключало меня от реальности, уводя в туманные глубины подсознания, где я пытался восстановить забытые детали того удивительного сна, с которого всё началось.

Так я положил начало продолжительной серии медитативных сеансов, во время которых всплывали новые детали — то ли ранее ускользнувшие от внимания, то ли уже виденные, но забытые.

По мере своего углубления, опыт мой становился всё более удивительным. И вскоре я и не заметил, как увлёкся определённого рода психотехникой.

В ночь на 29 сентября мне приснилась некая непостижимо сложная схема, очень напоминающая, на мой взгляд, буддийскую мандалу — хотя и многократно превосходящую любой её вид своим запредельным великолепием. Рядами укладывались дивные узоры и причудливые орнаменты, символы и многосложные геометрические фигуры в единую эзотерическую печать, как бы наложенную на полотно чистого эфира.

Как только завораживающий узор обрел завершенность, в холодном, мертвенном мерцании многослойных глубин мандалы проявился бледный, трепещущий бутон, покрытый плотной кожистой оболочкой. Он набухал, а затем, словно подчиняясь чудовищному импульсу, разрастался в нечто колоссальное, напоминающее недоразвитый, но настойчиво стремящийся к рождению плод. За тонкой, трупно-бледной пленкой проглядывался черный глаз... Я видел, как свиноподобная морда упиралась в мягкую, шелковистую ткань кокона, пытаясь разрушить сакральную печать, чтобы появиться на свет. Кокон рвался... и на этом мой сон обрывался.

Минул октябрь. С каждым сеансом я встречал всё меньше препятствий на пути освоения скрытых пластов подсознания, достигнув в медитациях удивительнейшего воспроизведения этого сна, визуализируя мельчайшие его детали. Но в какой-то момент моё внимание как будто наталкивалось на непреодолимый барьер, и та же непонятная и пугающая сцена разворачивалась передо мной.

Накануне той ночи, о которой пойдёт речь, меня навестил мой товарищ, Мелекин. Раз или два в неделю он захаживает ко мне и бывает желанным гостем, готовым всегда взбодрить своего меланхоличного друга в тоскливые осенние вечера. Снаружи выл ветер и в ставни дома барабанил дождь. Я налил Мелекину Прайсу стакан виски, зная, что он растянет его на весь вечер. Сам я не составил ему компанию, не желая ничего, кроме травяного чая с мелиссой, который служил мне успокоительным и снотворным.

Мелекин делился последними новостями из Кутхилла, хотя прекрасно знал о моём равнодушии к политике и событиям светского мира. Он принёс с собой свежий номер газеты и что-то зачитывал вслух. Я делал вид, что не меньше его заинтересован освещаемой информацией и с неохотой подхватывал ничего не значащие для меня фразы из озвученных цитат, подыгрывая ему кивком головы. Чтобы не оскорбить открытую натуру моего друга, в этот раз я вынужден был смеяться и говорить о том, что совершенно не представляло для меня интереса. И так продлилось до часов десяти, когда свечи превратились в огарки.

Перед своим уходом, надевая пальто, Мелекин вдруг застыл, устремив свой неизменно живой взгляд на окно в спальне, дверь в которую была открыта настежь. Он долго стоял не шевелясь и не отводя своих сосредоточенных глаз. Я удивился его странному поведению и тоже обратился к фокусу его внимания, спросив при этом, что он там увидел.

— Да дьявол его разберёт, — после некоторой паузы ответил Мелекин и тут же добавил: — Ну и скверная погодка.

Когда он ещё говорил это, мне показалось, что на круглом лице его промелькнула тревожная тень, и чёрные угловатые брови Мелекина сдвинулись. Над его низким лбом нависла прядь, которую он пригладил и сурово посмотрел на меня.

— Ты слишком долго живёшь один, Идрис, — как бы рассуждая с собою вслух, тихо вымолвил он.

Я усмехнулся, но получилось у меня это совсем не весело.

— Ты же меня знаешь, приятель. Я не большой любитель оживлённых мест, и общество затейливых деревенщин мне не по вкусу. В округе, кроме тебя, нет ни одного образованного человека, кто смог бы составить мне достойную компанию. Даже старый сквайр Армитедж… и тот удрал из вашего болота.

Мой гость улыбнулся, нахлобучил шляпу и, крепко пожав мне руку, вышел в тёмную неприветливую ночь.

Шумел дождь и подвывал ветер. Я подбросил чурбан в огонь камина в зале и отправился в спальню, из окна которой в дневное время открывается замечательный вид на восточную часть долины, где в соседстве с глубокими оврагами, к крутому склону высокого холма теснятся приземистые дубы. Сейчас, глядя в окно, по стеклу которого змейками струились капли дождя, я различал только смутный набор слившихся силуэтов под кручей огромного чёрного гребня — хотя луна и пробивалась сквозь бегущие тучи.

Приглушённо гудел огонь в камине, всё мельче и тише стучал прекращающийся дождь. Я стал углубляться в себя.

Закончив свой поздний сеанс медитации, я удивился странной тишине в доме. Даже поленья перестали потрескивать в очаге. Я успел увидеть существо, рвущее кокон… оно хлюпнуло во все стороны брызгами слизи — и я вернулся к явственности, не подозревая, какой сюрприз она готовит мне.

Я почувствовал, как по коже моей пробежали мурашки, а на затылке зашевелились волосы. Причина такому состоянию таилась в этой гнетущей тишине. Я встал с кресла, и скрип, что издало оно, показался мне невыносимо пронзительным. Я сделал шаг, и таким же мучительно резким звуком отозвалась потревоженная половица.

Дом мой словно бы наполнился густой и давящей тишиной. Как будто неведомая сила разлилась в пространстве комнат и воцарилась этим непонятным, но очень ощутимым безмолвием. Я прошёл по коридору, заглянул в гостевые комнаты, осмотрел залу, зачем-то поворошил кочергой поленья в очаге; они прогорели только наполовину, а это значило, что моё отключение от действительности продлилось чуть более четверти часа. Затем я обошёл весь дом. Ничего не изменилось в нём. Очевидно, что ничего…

Если что-то и произошло, пока я находился в спальне, то изменения эти имели точно не физический характер, а скорее какой-то тонкий… я позволю себе использовать это слово… сверхъестественный. Кроме стойкого чувства невидимого присутствия, я пребывал также под смутным впечатлением своего видения, которое открылось мне несколько минут назад.

Мне удалось отметить нечто, не замеченное ранее. В неисчерпаемом наборе символов и арабесок, так поразительно гармонично вплетённых в изумительные узоры мандалы, я заметил знакомые мне фигуры. Никак только не мог я вспомнить, где уже встречал их. Соответствия их с известными религиозными атрибутами пришли мне на память какое-то время спустя.

***

Среди здешних простецов разносятся тёмные небылицы о леприконах, обитающих в оврагах, и гоблинах в горах, о нечистых местах вдали от деревни, где в острых выступах скал вьют свои гнёзда крапивники, и мечется над равнинами серая неясыть. Кажется, не составляет исключения и долина, в которой построен дом моих предков. Здесь, по мнению невежд, издревле облюбовала себе место какая-то дивная нечисть, очень злобная, согласно поверью. А по слову моего прадеда, именно дурная репутация этого тихого пристанища и явилась главной причиной постройки родового гнезда.

Здание очень древнее, третий век стоит оно вдали от всего мира, и шум ближайших сёл не слышен здесь даже в безветренную погоду. Чёрный камень, взятый с этой самой почвы, на которой углублён фундамент, послужил материалом для возведения всего дома. Мрачноватая на вид, — это весьма надёжная и уютная обитель, лучше которой я не встречал и на окраинах Кутхилла.

Не прошло ещё и года, как я стал единственным полноправным хозяином и обитателем одинокого дома на продуваемом ветрами пустыре, заклеймённом страхом суеверий и всеми избегаемом, — за исключением, конечно, моего друга… который, кстати, приходится племянником сквайру Армитеджу, чьи владения охватывают деревню и две тысячи акров окрестных земель, включая хвойный лес в северном предгорье.

Умер мой отец, потомок знатного рода, едва успевший похоронить своего старшего сына и моего брата. С его кончиной зачахло и небольшое хозяйство, восстанавливать которое я не собирался и поныне не имею в том особой нужды. И лишь изредка я посещаю деревню, расположенную в паре миль отсюда, чтобы пополнить запасы продовольствия и виски.

И хотя долги и томительны мои дни, и тоскливы вечера, но прекрасно нераздельное одиночество в своём непоколебимом покое, овеянном суровыми ветрами с гор и шёпотом дремлющих звёзд.

Мне не приходилось удаляться от родного места в поисках увеселений и новых возможностей обогащения, ради того, чтобы только скрасить своё существование. Не приходится и сейчас. Я вполне был доволен сложившимся положением и менять образ жизни не планировал. Однако же перемены нагрянули в моё уютное поместье без приглашения.

Итак, меня не оставляло странное ощущение, что дом мой наполнен сверхъестественной энергией. Но, поскольку здравый смысл упорно восставал против туманной интуитивной догадки, я в какой-то мере успокоился, и страх вскоре почти меня оставил.

Вернувшись в спальню, я посмотрел в ночную темноту, сгустившуюся за окном так плотно, что не было видно уже чёрных очертаний дубов под холмом, ни даже самого холма, нависающего над ними внизу за долиной. Лишь бескрайний кромешный мрак, какой воцаряется ночью над безлюдными пустырями.

Я уселся в кресло и стал вспоминать последнее открытие в своём видении, вникая в его смысл, насколько позволяла мне интуиция. И вот, к чему я пришёл, визуализируя символы, обнаруженные в структуре мандалы в последнем сеансе.

Возлежащий посреди бесконечного океана на огромном змее, бог Вишну пребывал в блаженном трансе. Из его пупка появился прекрасный цветок лотоса, с сидящим в его центре богом Брахмой.

Между богами завязался горячий спор о том, кто могущественнее из них, и кто первым создал вселенную и всех остальных богов. Как вдруг их спор был прерван столбом ослепительного света, возникшего между ними и имеющего вид огромного лингама — символа Шивы. Удивившись, Вишну и Брахма решили узнать, где начинается лингам и где заканчивается.

Брахма принял форму лебедя и взлетел вверх, а Вишну, превратившись в кабана, ринулся вниз. Они встретились только через тысячу лет, так и не достигнув поставленной цели. Однако оба бога признали превосходство над собой силы Шивы.

Ключевыми фигурами в столь подробно приведённом на память сюжете индуистского мифа о сотворении мира являлись: лингам, лебедь и кабан. Я увидел их в кратковременной медитации, когда был в спальне.

И мрачной, тревожно нависающей громадой встал надо мною вопрос: какое значение в этой запутанной для меня оккультной схеме отведено столь грубой форме одного из богов древней легенды? И в эту секунду, когда внимание заострилось на мысли о кабане, страх шевельнулся во мне вновь. Но с лёгким сознанием триумфа, я сделал для себя устную заметку, что интерпретация последнего символа, вполне вероятно, сможет пролить свет на мрачную концовку моего сна.

Однако я не упомянул, как ещё во время моих размышлений расслышал слабый шорох за окном. Вначале я слишком глубоко был поглощён работой ума, в то время как рефлексы мои, судя по всему, были усыплены. И я не сразу придал значение едва уловимому звуку снаружи. Тем более, что я, как обитатель безлюдного края, давно привык к частым посещениям животных. Обыкновенными гостями в окрестностях особняка бывают барсуки, иногда олени и, куда реже, дикие кошки, приходящие сюда с гор. Но вот, удовлетворённый своим небольшим преуспеянием, я покинул комфортное кресло, чтобы без определённой цели, но, скорее, следуя банальной привычке, снова посмотреть в восточное окно, перед тем как выйти из комнаты. Но, думается мне теперь, что не в этом только было дело.

Что я ожидал там рассмотреть, напрашивается сам собою вопрос, в такую тёмную ночь? Вероятно, подсознательный импульс направил меня к окну, хотя в ту минуту я совсем позабыл о слышанном ранее шорохе. Но связь между этими событиями должна была быть… это объяснение кажется мне разумным. Ведь, несмотря на то, что взгляд мой сразу напоролся на непроглядную стену мрака, я не спешил тотчас отходить от окна — и через несколько секунд заметил там какое-то смутное мельтешение.

Дождь прекратился к тому моменту совсем, свечи, после ухода Мелекина, я больше не возжигал, но оставался с тех пор в темноте. Только во время осмотра комнат в доме я использовал канделябр с двумя свечами, которые потушил, вернувшись в спальню.

Было ли это мельтешение знаком того, что снаружи околачивалось какое-то животное, или же явилось следствием отражения в стекле изнутри комнаты, я так и не понял, но невольно насторожился и ещё с минуты три с некоторым напряжением вглядывался в темноту.

Ощущение сверхъестественного присутствия в доме прошло, хотя, возможно, дело было в том, что я всецело сосредоточился на поиске смыслов, стоящих за описанными выше знаками.

Ну и сцена с существом в коконе, не выходила из головы. Брызги амниотической жидкости извергались фонтанами, когда оно пробивало себе путь к свету, источником которого являлись бесчисленные, странно светящиеся узоры и многоугольные фигуры, наложенные друг на друга в многоуровневой структуре мандалы.

До поздней ночи я предавался блужданиям внутреннего взора интуиции во всё менее доступных глубинах сознания, слепнущего взора утомлённого ума… пока, наконец, я не уснул. Уснул, не утратив ясности и способности мыслить, — только так я решаюсь объяснить своё вполне осознанное пребывание во сне.

В сплошь чёрном пространстве, у которого, казалось, отсутствовали все известные человеку измерения, и на которые он так привык полагаться в восприятии объективного мира, горела почти микроскопическая белая точка, излучающая рассеянный свет, как бы окружённая туманным сиянием и заключённая в бледно-лиловый венец. Не звезда, но… откуда мне это было известно?.. некий зародыш, первопричина, каббалистическая Сфирот, блистающий архетип, предвещающий зарождение вселенной.

В какой-то миг она стала пульсировать, набухать и расширяться, обретая форму нескольких взаимопроникающих сфер, так сильно напоминающих мне некоторые из элементов мандалы. Я уже видел их, видел в её загадочном многоуровневом составе.

Ещё мгновение, и сферы эти расцветились тысячей сверкающих лепестков, каждый из которых отбрасывал в пустоту свой луч фиолетового света. Передо мной возник колоссальный цветок.

Лотос, — мгновенно пришло понимание.

Вспыхивая белыми искорками на острых кончиках прекрасных лепестков, холодным блеском побежали струйки животворящего тока с периферии цветка к его утопающему в дивном изумрудном сиянии центру — там они объединились в вихревой поток, свернувшийся сначала кольцом, а затем, словно подчиняясь необходимым космическим силам, в своём неугомонном стремлении к созиданию, замкнулись навечно в восьмёрке — символе неисчерпаемой дифференциации и бесконечного бега от однородности чистого света к неизмеримому многообразию форм проявленного бытия.

Ужас и восторг наполняли меня, возрастая с каждым преображением сияющего цветка. И вот последовал очередной ответ на мой вопрос, возникший как бы сам по себе, без участия моей воли, ибо она была полностью скована невыразимым ужасом перед невероятной мощью Творца всего сущего.

Пребывая в сердце Лотоса, Брахма пробуждается от сна…

Вслед за этим, ум мой невольно порождает образ кабана — и тут же он не замедлил принять зримую форму и предстать предо мной…

Кабан вышел из мрака небытия, куда созидающий свет Лотоса ещё не проник, он явился из тьмы непроявленного. Титанический вепрь с бивнями и волосатым горбом, окружённый кольцом пламенеющего нимба из переливающегося холодными оттенками фиолетового эфира. Чудовище взглянуло на меня… мне показалось, что оно смотрело на меня с неисповедимой злобою, горящей ярким пламенем единственного глаза. И новый, сверхъестественный ужас захлестнул меня оглушающей волной.

Вновь окружила меня обыкновенная физическая темнота моей спальни. Я лежал на кровати, на правом боку, лицом к окну. Морок сна расплывался смутным туманом перед взором. Неясные очертания стола, шифоньера и кресла постепенно стали различимы. Я протёр глаза, подумав, что неплохо было бы поставить чай и осмыслить свой сверхъестественный сон. Не успел я подняться с постели, как в уме моём уже намечались планы на следующий день, мне хотелось скорее поделиться глубокими впечатлениями от своего чрезвычайно живого и совершенно осмысленного сновидения. Но тут же я осёкся… Едва ли Мелекин проявит сочувствие к чрезмерному интересу своего странного друга к расшифровке собственных снов. Снисходительный и холодный взгляд — это всё, на что я мог рассчитывать с его стороны. В лучшем случае, он посчитает, что у меня случилось умственное расстройство из-за замкнутого образа жизни, который он так часто ставил мне в укор.

Было натоплено, тепло. Я решил добавить в огонь большое полено; оно будет медленно прогорать до рассвета. Сонливость почти исчезла.

Я не замечал его, пока не надел тапочки, сидя на краю постели… На фоне сереющей темноты чёрным пятном выделялся странный силуэт. На его слишком большой, чтобы быть человеческой, голове торчали огромные уши. Одних только очертаний оказалось достаточно, чтобы понять, что существо это было безобразным и лопоухим… если бы только я поверил тому, что удалось рассмотреть за короткий миг. Крик мой захлебнулся ещё в горле… такого страху наяву я не испытывал прежде. Хотя и стоял он на двух ногах, и ладонь… Боже правый, это была ладонь настоящего верзилы!.. лежала на стекле. Не то, чтобы я мог соображать в тот момент, но человеком это создание назвать было невозможно. Его голова закрыла собой четверть оконного пространства. Как не ужаснуться такому? Дыхание моё прекратилось. На какое-то время я оцепенел. Но потом вскочил на ноги. В тот же миг существо отшатнулось и исчезло в темноте.

***

После первого же глотка виски сердце моё застучало вновь. В зале было очень жарко. Бездумно ковыряя кочергой горящие поленья, я плеснул последние капли спиртного в огонь, и они вспыхнули оранжевыми искрами. Мне пришлось взять пару минут на то, чтобы успокоиться, насколько это было в моих силах. Но перед этим, я оделся, на случай, если придётся выйти наружу; посетил комнату отца, достал из его сундука старое охотничье ружьё и зарядил картечью. Я не брал его в руки уже очень давно. Охотник из меня, признаться, был никакой. За свою бытность отец не доверял мне ходить даже на мелкую дичь без его сопровождения. Но я не сомневался, что сумею применить оружие, если возникнет необходимость. Постичь произошедшее я даже не пытался, поскольку в тот момент не мог заставить свой мозг адекватно работать.

Комната была озарена пламенем очага. Я сел у столика, положив рядом с собой ружьё, надеясь, что мне не придётся им воспользоваться. Ещё испытывая мандраж и прислушиваясь к тишине, я стал ждать рассвет.

Стоило темноте уступить серым сумеркам, как я подхватил ружьё и осмелился, если это можно было так назвать, выйти за порог. С великой осторожностью, внимательно осматриваясь, я обошёл периметр и остановился у восточной стены дома, где минувшей ночью странное существо показалось в моём окне.

Мандраж мой вдруг усилился, в горле пересохло. Я склонился, чтобы разглядеть странные следы, оставленные ночным гостем на влажной почве. Это не были человеческие следы, на наличие которых я рассчитывал в последнюю очередь. Но определить, какому именно из здешних зверей они могли принадлежать, я тоже не мог.

В грунте, мягком и болотистом после дождя, отпечатались огромные лапы, отчасти похожие на медвежьи… и в то же время напоминающие отпечатки кабаньих копыт. Такое немыслимое сочетание привело меня в безнадёжное замешательство. Не рассчитывая на успех в разгадывании этой угнетающей тайны, я стал удаляться от дома вниз в направлении холма, окружённого коренастыми дубами и высокими кустарниками. Меня повела цепочка таких же следов среди примятой травы на земле.

Обойдя несколько оврагов, я вошёл под свод переплетённых веток и стал спускаться по склону лощины, поросшей лозняком, колючими кустами и пышным вереском. Здесь на границе невысокой травы и ковра из листьев и веток вереница следов прерывалась. Крутой срез холма возвышался над лощиной высокой громадой с проступающими из его толщи острыми, как зубы хищника, жёлто-белыми камнями. По мере моего спуска, сгущался сумрак. Но глубоко заходить в эти непролазные дебри я не собирался, да и не отважился бы, не зная, что может в них таиться. Я держал ружьё наготове, чувствуя, как слабеют мои руки от одной только мысли, что мне придётся стрелять в ответ на любой шорох. Так было бы правильно, подумал я, — для собственной безопасности стрелять нужно без раздумий.

И только я подумал об этом, как треск веток заставил меня развернуться на сто восемьдесят градусов так резко, что я чуть было не упал. Однако устоял на ногах и нацелился в том направлении, откуда спустился. Там, наверху, я оставил за собой не меньше тридцати футов от места, где, склонившись над лощиной, высится каменистый холм. Затаив дыхание, я долго стоял не шевелясь, крепко сжимая ружьё. Оно было заряжено крупной картечью, а это значило, что одним хорошим выстрелом можно было сразить и крупного кабана. Понимание этого придавало уверенности, но сердце моё выдавало сильную тревогу. Я чувствовал, как бешеный его стук с болью отдавался в левом плече.

И вдруг из зарослей, откуда-то со дна лощины, донеслись голоса, такие грубые, что я весь похолодел и больше уже не думал о преимуществах своего оружия, ствол которого теперь смотрел в землю.

Каким немыслимым кошмаром обрушились на меня последствия моего удаления от дома! Покачнулись разлапистые ветки кустарников, зашуршали листья… послышалось отвратительное хихиканье.

Мои ноги подогнулись подо мной, всё закружилось… внезапный ужас сдавил мне грудь. Спотыкаясь в безумной спешке, я покинул лощину, вернувшись по отлогому склону вверх.

Огибая последний овраг на пути к дому, я набрался храбрости, чтобы оглянуться. Две рослые фигуры показались между стволами дубов у холма. Тут я и пустился бегом и уже без оглядки мчался ко входу в свою крепость, ещё не в состоянии постичь происходящее.

Захлопнув за собой дверь, я защёлкнул замок и, попятившись вглубь коридора, наткнулся спиной на приоткрытую дверь гостиной. Встревоженный и испуганный до предела, я отшатнулся от неожиданной преграды и упал, как какой-нибудь растяпа, на пол. В тот же миг послышались голоса, всё такие же, грубые, рычащие, нечеловеческие голоса, раздающиеся за входной дверью. Я поднялся и, зачем-то пригнувшись, осторожно приблизился, чтобы прислушаться к отвратительной мешанине из гортанных звуков, каких-то невнятных слогов, рычаний и как будто… свиного хрюканья.

Очевидно, что существ было больше двух. Я слышал, как только что двое издавали свою дикую тарабарщину, а затем откуда-то издали донёсся голос третьего существа. Создавалось впечатление, что с минуту они спорили между собой. И вдруг резко и все разом стихли.

В этот момент ручка двери задёргалась. В последний раз рычаг её плавно и беззвучно опустился и вернулся на место.

Поскольку их нахальный интерес явно не тянул на разумную осторожность, — если, конечно, твари эти не уверены в своей неуязвимости — я полагаю, что в плане мышления, они немногим превосходят обезьян: ведь они не могли не заметить в руках моих ружья.

Наступила тишина, и я подумал, что существа отправились в поисках другой возможности вломиться в мой дом.

Мне стоило закрыть все внутренние двери на ключ, а, что касалось окон, через которые легко можно проникнуть внутрь, то я решил не тратить на них время. Возможно, я сумею выдержать натиск этих громил, контролируя все входы и выходы из коридора. К тому же я был вооружён, а запас картечи мог бы порадовать любого охотника.

Я набрался решимости действовать по ходу самого дела. Собрав ключи от всех дверей в доме, я стал быстро закрывать их из коридора. Только одна комната осталась не заперта — это была спальня. Там я и расположился, направив дуло ружья на окно, в напряжённом ожидании, когда в нём появится морда лопоухой твари.

***

С того ужасного утра и по настоящее время (спустя двое суток) странная компания уродливых созданий более о себе не заявляла.

Весь день я провёл в почти непрерывном бдении и непередаваемой тревоге. Ни крошки не съев до самой ночи, я только и делал, что пялился в восточное окно и регулярно совершал обход дома, вслушиваясь в тишину за каждой дверью, каждой из комнат. Мои руки затекли от тяжести ружья, голова стала ватной от недосыпаний. Ведь каждый малейший шорох приводил меня почти в ужас.

А вечером следующего дня меня снова навестил Мелекин, как всегда бодрый и уверенный в себе. В руке он держал свежий выпуск "Кутхилл Таймс". Едва пустив гостя за порог, вопреки своей врождённой эмоциональной инертности, я по-дружески его обнял. Он посмотрел на меня с крайним удивлением и рассмеялся.

— Что это с тобой, Идрис? Я тебя не узнаю.

— Знаешь ли ты, мой дорогой друг, — сказал я, — что ты мог бы меня уже здесь не найти?.. — тут мне захотелось сделать драматическую паузу, — ну, или найти только моё бездыханное тело.

Глаза Мелекина Прайса округлились, но улыбку он сохранил.

— Что за загадки? Ты начинаешь меня пугать, Идрис… Что-то произошло с моего последнего визита? — И тут он осёкся. — Святые небеса! Да ты бледен, как… покойник. Говорил я тебе, чаще нужно выходить в люди.

Мы расположились в зале, я разлил виски по стаканам. Мелекин подкинул половину полена в огонь и обратил ко мне свой острый и как будто недоверчивый взгляд.

— Всё играешь в свои сомнамбулические игры? Смотри, как бы не двинуться умом…

— Да причём здесь… — хотел было перебить его я, однако он нахмурился и покрыв своим внушительным тоном мой неуверенный возглас, продолжил:

— Послушай мой совет, Идрис… не первый, как помнится!.. Психика человеческая не терпит постоянного вмешательства, хрупкая, знаешь ли это штука!

Моя неловкая улыбка беспомощно сникла.

Мелекин продолжал:

— У меня богатые связи, ты знаешь… В Кутхилле есть доктор Уилбридж, мой хороший знакомый, лет десять практикующий психиатрию…

Не веря своим ушам, я встал с кресла, поставив стакан на столик.

— Хочешь закрыть меня в клинике для психов, дружище?

Его взор и безмолвная улыбка явно говорили мне: посмотри на себя, ведь ты давно уже свихнулся, Идрис!

Мелекин вылил остаток виски себе в рот, и, взяв со столика газету, которая обещала мне ещё один скучный вечер, неожиданно скомкал её и бросил в огонь. Я с большим удивлением посмотрел на него.

Мелекин Прайс был очень серьёзен. С какой-то мрачной задумчивостью он молча глядел на пламя, пляшущее маленькими оранжевыми и голубыми язычками над обуглившимися чурбанами.

Тот вечер отличался от всех предыдущих. Мы мало говорили, и то лишь на отвлечённые темы. Мелекин ушёл раньше обычного. В бутылке ещё оставалось половина янтарного напитка. Глядя на то, как изумительно красиво в нём переливается яркий отсвет пламени, меня охватила щемящая тоска.

А ведь действительно, что со мной не так? "Психика… хрупкая вещь," — так назидал меня Мелекин. Надеюсь, он на меня не в обиде… Вот чёрт!

Я спохватился, чувствуя, как вскипает во мне гнев. Ему ли обижаться на меня?!

Я налил себе еще… Выпил одним глотком. Это был тяжёлый глоток. Я закашлялся.

Он на самом деле считает меня сумасшедшим! — Возмущению моему не было предела.

А ещё мне было по настоящему жаль, что наше общение пошло под откос. Искренне жаль. На самом деле, поводов поставить мне диагноз насчитывалось не меньше трёх… или больше? Сколько раз он находил меня в состоянии транса, когда сознание моё было… ой, как далеко от этого места.

Мои сны и прочее, всё это началось не вдруг. Где-то я слышал, что от длительного одиночества люди становятся безумными незаметно для себя, но очевидно — для других. Не Мелекин ли являлся автором этого утверждения? — подумал я, усмехнувшись.

Наконец, я расслабился, вытянув перед собой ноги, и даже идти в постель мне не хотелось. Я решил, что попробую уснуть в кресле. "Только бы не растаять от такого жара… — бормотал я себе под нос, — только бы не растаять…"

И снова сверх изумительные орнаменты мандалы, потрясающе сложные, но при этом и непреложно гармоничные, сливаются в единую картину. Фиолетовая аура окружала её, создавая великолепный нимб, тонкими острыми спицами света пронзающий всё вокруг. Неописуемая сакральная красота поражала моё воображение неповторимостью деталей и их восхитительной взаимосвязью друг с другом. Многопластовые структуры из всех существующих священных символов мира… с божественной, непревзойдённо искусной деталировкой арабесок и дивных фигур. Человеческая фантазия не способна на такое, — говорил мне мой опьянённый восторгом разум. Только боги могли изобрести всё это сверхъестественное сочетание идиллических форм.

И вот, в центре мандалы что-то зашевелилось, и свет её перестал быть ровным и мягким… из-за возникших колебаний он уже не идеален. Что-то портит картину богов, скверна проникла в её цельно тканое полотно.

Бледный бутон… взрыв хладного света!

И виден лишь изорванный, истёкший слизью кокон. В нём нет ничего, кроме фосфоресцирующих сгустков эфира.

Мандалы тоже больше нет, свет её угас, оставив одну бесконечную пустоту… — из мрака которой появляется свирепый и могучий кабан с клыками! Тусклое холодное зарево фиолетового огня пылает над ним. Тягучие мерцающие флюиды стекают по его бледной коже как струйки пота.

Я проснулся с рассветом и записал подробности сна, так замечательно сохранившиеся в моей памяти. Дом остыл. Я разжёг в камине огонь и направился в спальню. Мною владели тяжкие чувства, и мрачные мысли обо всём, что происходило последние дни, угнетали меня. Но что самое удивительное, страха не было вовсе. Как будто мой ужасный бег из лощины и та тварь, что заглядывала в окно… всё это мне лишь приснилось.

Рассказ Мелекина Прайса

Теперь я в ловушке. Этот блокнот… я нашёл его на столе в спальне моего старого друга Идриса Ганна.

В эту самую минуту, когда я пишу, за окнами пылает странное фиолетовое пламя, всецело охватившее особняк снаружи. Природа его непостижима, ни жаром, ни холодом не веет от него. Отсветы этого необъяснимого и явно сверхъестественного огня мерцают на стенах комнат, громкий непрекращающийся треск доносится до моего слуха. Подземные толчки повторяются всё чаще.

Сейчас, насколько мог, я успокоился и, заперевшись в зале на сомнительный замок, сел за стол. Не знаю, зачем я пишу, и кому это может принести пользу… но, вероятно, мне больше ничего не остаётся, как только присоединить свой рассказ к не менее странному рассказу бедняги Идриса.

Не уверен, что смогу подробно изложить эту историю, ведь времени у меня не много. Скоро они будут в доме и заберут меня, как забрали моего несчастного друга.

Долина теперь заболочена после недавно прошедшего дождя. Когда мы спускались по её покатому склону, лошадь моя то и дело поскальзывалась на мокрой почве, в то время как я не переставал поражаться необычайной тишине, опустившейся на окрестности особняка Ганнов. Словно погребальным саваном, окутала это место некая тоскливая тень, и сам дом показался мне мрачным склепом.

Оставив лошадь на привязи у обвалившейся изгороди, я с непонятной тревожностью направился к двери. Я постучал трижды, но Идрис не отвечал. Обойдя дом, я увидел друга через окно в его спальне. Выражение лица, с которым он сидел в своём кресле, сразу объяснило его неспособность реагировать на стук. Тогда я постучал в стекло. По-видимому, Идрис пребывал с своём летаргическом сне, которые в последнее время он с удивительной лёгкостью научился вызывать у себя с помощью каких-то там… психотехник. На их счёт я часто предостерегал его. И вот он, плачевный результат!

Снова постучав в стекло и не получив ответа, я решился разбить окно. Я боялся, что этот раз может оказаться для Идриса Ганна последним, поэтому недолго церемонился и вскоре уже влез в комнату.

Я успокоился, когда нащупал на его запястье редкий, но спокойный и ровный пульс. Как я и предполагал, Идрис находился в состоянии глубокого транса. Я легонько его потряс. Но он также не реагировал. В тот же момент, когда я снова встряхнул его за халат, послышался глухой грохот, отозвавшийся дрожью пола. Тихо скрипнув, немного приоткрылась дверь. Решив, что опять случилось землетрясение (27 сентября на острове произошло землетрясение в результате образования тектонического разлома; толчки почувствовали даже жители равнинной местности), я зажал Идрису нос, и через несколько секунд он наконец-то очнулся, инстинктивно сопротивляясь.

Поведение Идриса говорило само за себя. Он был явно болен. Судя по всему, последний сон, из которого я вырвал его, поставил финальную точку в его расстройстве. Думаю, не было ничего удивительного в том, что я сильно засомневался в адекватности друга. Ведь в оправдание моего решительного вывода свидетельствовали и многие предпосылки. С глубоким сожалением я слушал его невнятную речь, показавшуюся мне бессмысленным бредом.

Его вид потряс меня. Глаза, красные, воспалённые и расширенные, были глазами сумасшедшего, а кожа его казалась какой-то бледно-жёлтой… Идрис старался убедить меня, что нам необходимо как можно скорее оставить особняк и бежать из долины. С дрожью в голосе он предупреждал о приходе какого-то божества, по словам его, пробудившегося в толще земли. Он отчаянно пытался до меня донести, что последнее землетрясение не было вызвано образованием тектонического разлома, но совсем наоборот, послужило его причиной. Идрис настаивал на том, что какой-то древний мифический кабан зашевелился в земных недрах. Как же нелепо всё это звучало для меня!

— Он скоро явится, восстав из глубин! — криком сообщил Идрис, — его логовище расположено ниже доисторических пластов, думаю, гораздо глубже, чем кембрийские отложения… И придёт он в сопровождении свиного стада, бесчисленных полчищ мерзких свинорылов…

— Господи, Идрис! — трагично вздохнул я, взяв его под локоть. — Ты увидел бредовый сон… опять. Тебе просто нужно успокоиться, сделай глубокий вдох… я налью тебе выпить.

Но Идрис не мог взять себя в руки, он пребывал в небывалом, просто животном ужасе. В конце концов, после долгих увещеваний с моей стороны, лицо его приняло более вменяемое выражение, и он вздохнул с глубокой досадой от того, что я не принимал его предупреждений всерьёз.

Он опустился на кровать, и я присел рядом. Как внезапно, пол снова вздрогнул, и треснула оконная рама. Идрис вскричал, вскочив с места… Его испуганный взгляд устремился к разбитому окну.

— Проверь входную дверь, Мелекин! — вдруг потребовал он.

Зная, что дверь заперта изнутри, я всё же не стал спорить с человеком, пребывающим в таком болезненном состоянии, и вышел из комнаты. Только лишь я оказался в коридоре, как услышал звон стекла.

Конечно же, Идриса в спальне не оказалось. В следующий миг я услышал отдалённый топот. Кажется, он раздавался внизу долины. Я отодвинул письменный стол и встал у окна, выглядывая наружу. Послышалось глухое рычание… Я не сразу понял, что это рычание, но позже отнёс его к какому-нибудь животному, которыми полнятся здешние края. И вдруг вдали, где возвышался холм, я заметил, как несколько трудно различимых фигур мельтешили среди деревьев. Потом они сгруппировались, и у меня закралось ужасное подозрение. Какое-то время я напряжённо присматривался…

И к тому моменту, когда долину огласил истошный вопль Идриса, я уже разглядел страшное безобразие напавших на него существ. В невыразимом ужасе я отпрянул вглубь комнаты, сопротивляясь навалившемуся на меня затмению. С минуту меня лихорадочно трясло. Когда дыхание моё в какой-то мере выровнялось, я снова выглянул украдкой из-за края окна.

Около пяти отвратительных существ подбиралось, крадучись, к дому.

С трудом верится, что пишу это… Вместо лиц у них были свиные морды, бледные, с глазами-бусинками, явно обращёнными к окну, с торчащими ушами, также натурально свиными! Туловища тварей покрыты бурой шерстью, и они перемещались на двух ногах... Это всё, что я успел рассмотреть. Святые небеса! За что мне всё это?

Я выбежал из спальни, закрыв за собой дверь, затем пододвинул к ней комод из прихожей. Понимая ненадёжность такого решения, я заперся в зале. Здесь, к некоторому успокоению своему, я обнаружил заряженное ружьё и несколько коробок с картечью. Если твари полезут в дом, я попытаюсь дать им отпор.

С каждой минутой земные судороги учащаются. Насколько я могу судить, мощность толчков тоже растёт.

Не знаю, что сейчас происходит снаружи, в долине. Я только вижу стену фиолетового полымя, колышущегося за окнами, и слышу звук, напоминающий треск электрического тока.

Невнятное бормотание отвратительных шамкающих голосов раздаётся за дверью. Кажется, они… каким бы нелепым словом не назвал их Идрис… проникли в дом. И оглушительные раскаты громогласного рёва сотрясают стены моего убежища! Неужели это он… восставший из мрака подземных бездн, воскресший хтонический ужас, о котором взахлёб твердил мне Идрис?

Слышу… они скребутся за окном, шуршат за тонкой дверью. И их поросячий визг и чавканье.